# Жажда

Трейси Вульф

Мой мир изменился, когда я прибыла в элитную школу Кэтмир, скрытую ото всех среди снегов Аляски. Вот она я, простая девушка, месяц назад трагически потерявшая родителей. Кэтмир – это враждебное место, полное древних тайн, и теперь это мой дом. Новеньких здесь не любят. Особенно агрессивно ведет себя Джексон Вега, глава загадочного Ордена и самый популярный парень школы. Но что-то тянет меня к нему, что-то необъяснимое. Может, он поможет мне понять, как жить дальше, или… погубит?

> Моим мальчикам, которые всегда верили в меня, и Стефани, которая помогла мне поверить в себя снова

CRAVE

Tracy Wolff


Copyright © 2020 by Tracy Deebs. All rights reserved, including the right to reproduce, distribute, or transmit in any form or by any means. For information regarding subsidiary rights, please contact the Publisher.


© Татищева Е., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

## Глава 1. Если ты не ходишь по краю, ты занимаешь слишком много места

Я стою на краю летного поля, глядя на самолетик, на который собираюсь сесть, и изо всех сил стараюсь не психовать.

Легко сказать.

И дело не только в том, что я вот-вот оставлю позади все, что знаю, хотя еще две минуты назад именно это и тревожило меня больше всего. Но теперь, когда я гляжу на этот самолет, который, вполне возможно, даже недостоин называться самолетом, моя паника выходит на новый уровень.

– Итак, Грейс. – Мужчина, которого прислал за мной мой дядя Финн, смотрит на меня сверху вниз со снисходительной улыбкой на лице. Кажется, он сказал, что его зовут Филип, но я не совсем в этом уверена. Мне трудно было расслышать то, что он говорил, из-за гулкого биения моего сердца. – Ты готова пережить приключение?

Нет, нет, я совершенно не готова – ни к приключению, ни вообще к чему бы то ни было из того, что ждет меня впереди.

Если бы месяц назад вы сказали мне, что я буду стоять в аэропорту Фербенкса, Аляска, я бы ответила, что вас информировали неверно. А скажи вы мне, что в Фербенкс я прилечу только затем, чтобы сесть на самый что ни на есть крохотный «кукурузник» и полететь на край света, – а точнее, в маленький городок на склоне Денали, самой высокой горы в Северной Америке, – я бы сказала, что вы обкурились дури.

Но за тридцать дней многое может измениться. И еще больше у тебя могут отнять.

В эти последние несколько недель я точно знала только одно – как бы плохо ни обстояли дела, они всегда могут стать еще хуже.

## Глава 2. Приземлиться – это значит просто опуститься на землю, надеясь, что ты не промахнешься мимо полосы

– Вон он, – говорит Филип, пролетев над несколькими горными вершинами и одной рукой, поднятой со штурвала, показывая на горстку зданий, виднеющихся вдалеке. – Хили, Аляска. Дом, милый дом.

– Надо же. Он такой… – Крошечный, хочется сказать мне. Он и правда совсем крошечный. Намного, намного меньше даже моего района в Сан-Диего, не говоря уже обо всем городе.

Впрочем, отсюда много не разглядишь. И не из-за гор, громады которых возвышаются над округой, словно давно забытые чудовища, а из-за странной мглы – Филип называет ее «гражданскими сумерками», хотя сейчас еще нет и пяти часов. Но я все равно могу разглядеть, что так называемый город, на который он показывает рукой, полон разномастных зданий, выстроенных вразнобой.

– Интересно, – говорю я наконец. – Он смотрится… интересно.

Это отнюдь не первое, что пришло мне в голову, поначалу я подумала, что этот городок напоминает замерзший ад, – но это самая вежливая из возможных формулировок. Филип начинает снижаться, готовясь к еще одному ужасному эпизоду, очередному в серии ужасных эпизодов, которые преследуют меня с тех самых пор, как десять часов назад я села на первый из трех самолетов.

И действительно, я только сейчас замечаю то, что в этом городишке с населением в тысячу человек считается аэропортом (спасибо тебе, Гугл), и тут Филип говорит:

– Держись, Грейс. Взлетная полоса здесь короткая, потому что длинную было бы слишком долго и трудно очищать от снега и льда. Так что посадка будет быстрой.

Я понятия не имею, что значит «посадка будет быстрой», но, по-моему, ничего хорошего это не сулит. А посему я хватаюсь за металлический стержень на двери кабины, который наверняка предназначен именно для таких целей, и крепко держусь за него, пока мы спускаемся все ниже и ниже.

– Ну, девочка, была не была, – говорит мне Филип. Это определенно совсем не то, что пассажирам хочется услышать от пилота, когда самолет еще находится в воздухе.

Приближается земля, белая и жесткая, и я зажмуриваю глаза.

Несколько секунд спустя я чувствую, что шасси самолета касается земли. Филип бьет по тормозам, и меня так резко бросает вперед, что от удара головой о приборную доску меня спасает только ремень безопасности. Самолет воет; не знаю, какая из его частей производит этот ужасающий звук, – быть может, этот вой, предвещающий наш близкий конец, издает он весь. А потому я стараюсь не сосредоточиваться на этой жути.

Особенно когда нас начинает заносить влево.

Я закусываю губу и жмурюсь, а мое сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Если это и вправду конец, мне ни к чему за ним наблюдать.

Эта мысль несколько отвлекает меня, и я гадаю, что чувствовали перед смертью мои мать и отец, а когда заставляю себя выкинуть из головы и это, наш маленький самолет, трясясь и вибрируя, начинает катиться все медленнее и наконец замирает на месте.

Я знаю, каково это – ждать конца, и сейчас меня трясет так, что дрожат даже пальцы на ногах.

Я медленно разлепляю глаза, борясь с позывом ощупать себя, дабы убедиться, что все части моего тела на месте. Но Филип только смеется и заключает:

– Хрестоматийный образец посадки.

Возможно, эта его хрестоматия являет собой роман ужасов. Или же он читал ее задом наперед.

Однако вслух я не говорю ничего. Просто улыбаюсь ему самой лучезарной моей улыбкой и достаю рюкзак, весь полет простоявший у меня в ногах. Вынимаю из него перчатки, которые мне прислал дядя Финн, и надеваю их. Затем открываю дверь кабины и спрыгиваю на летное поле, молясь, чтобы у меня не подогнулись ноги.

Они подгибаются, но только чуть-чуть.

Подождав несколько секунд, чтобы удостовериться, что у меня не случится нервный срыв, – и чтобы плотнее запахнуться в мою новенькую куртку, поскольку здесь всего восемь градусов[1], – я иду к хвосту самолета, чтобы выгрузить оттуда три чемодана, вмещающих в себя то, что еще осталось от моей жизни.

При взгляде на них меня пронзает душевная боль, но я не даю себе зациклиться ни на том, что мне пришлось оставить, ни на мысли о том, что в доме, где я выросла, теперь живут чужаки. Ведь стоит ли думать о покинутом доме и оставленных в нем принадлежностях для занятий живописью и наборе ударных инструментов, если я потеряла намного, намного больше?

И я просто хватаю один тяжелый чемодан из крошечного багажного отсека и опускаю его на землю. Прежде чем я успеваю потянуться за вторым, Филип выгружает оба остальных чемодана с такой легкостью, будто в них лежат подушки, а не все достояние, оставшееся у меня в этом мире.

– Поторопись, Грейс. Идем, пока ты не посинела от холода. – Он показывает кивком в сторону парковки – это даже не здание, а всего-навсего открытая стоянка для машин, которая находится от нас ярдах в двухстах, и мне хочется застонать. Здесь так холодно, что теперь меня трясет, но уже по другой причине. Как же можно жить в такой холодине? Это кажется мне чем-то нереальным, особенно если учесть, что, когда я проснулась сегодня утром, на градуснике было семьдесят градусов[2].

Мне остается только молча кивнуть, что я и делаю. Затем хватаю чемодан и качу его к маленькой залитой бетоном площадке, которая, судя по всему, служит Хили аэропортом. Как же это не похоже на многолюдные терминалы воздушной гавани Сан-Диего.

Филип с легкостью догоняет меня, неся в каждой руке по большому чемодану. Я хочу сказать ему, что он может просто-напросто вытянуть из них ручки и катить их на колесиках, но, как только моя нога ступает с взлетной полосы на белеющий вокруг нее снег, до меня доходит, почему он их несет – катить тяжелый чемодан по снегу практически невозможно.

Несмотря на мою теплую куртку и перчатки на синтетическом меху, я чувствую, что уже почти совсем заледенела, когда до парковки (к счастью, очищенной от снега) остается идти еще полпути. Что делать теперь, как добираться до школы-пансиона, в которой мой дядя работает директором, я не знаю и потому поворачиваюсь к Филипу, чтобы спросить, есть ли здесь такси «Убер». Но не успеваю я произнести хоть слово, как кто-то выходит из-за одного из стоящих на парковке пикапов и прямиком бросается ко мне.

Наверное, это моя двоюродная сестра Мэйси, думаю я, но так это или не так, сказать нельзя, поскольку вся она с головы до пят упакована в теплые зимние одежки.

– Наконец-то ты здесь! – говорит груда, состоящая из шапки, шарфа, куртки и зимнего полукомбинезона, и я вижу, что не ошиблась – это и впрямь Мэйси.

– Да, здесь, – сухо отвечаю я, гадая, не поздно ли отказаться от проживания с дядей Финном здесь, в Хили. Ведь любая жизнь в Сан-Диего наверняка лучше, чем прозябание в городке, аэропорт которого состоит из одной-единственной взлетной полосы и открытой парковки. Получив мое текстовое сообщение, Хезер просто умрет.

– Наконец-то! – повторяет Мэйси, обняв меня. Это у нее получается немного неуклюже, отчасти из-за ее зимней экипировки, отчасти из-за того, что, несмотря на разницу в возрасте – в свои семнадцать лет я на год старше нее, – она возвышается надо мной на целых восемь дюймов. – Я жду тебя уже больше часа.

Я обнимаю ее в ответ, но быстро отпускаю, сказав:

– Извини, мой самолет из Сиэтла опоздал. Не мог вылететь из-за грозы.

– Да, мы много чего слышали о тамошней погоде, – скорчив гримасу, отвечает Мэйси. – Уверена, что там она еще хуже, чем у нас.

Мне хочется возразить – многие мили снега и такое немыслимое количество теплой одежды, что это, пожалуй, будет почище скафандров, которые надевают астронавты для выхода в открытый космос, кажутся мне чем-то совершенно жутким. Но, хотя мы с Мэйси и приходимся друг другу двоюродными сестрами, я не очень-то хорошо ее знаю, и мне совсем не хочется ненароком обидеть ее. Если не считать дяди Финна, а теперь еще и Филипа, она единственный человек в этом городке, который мне знаком.

Не говоря уже о том, что они с дядей Финном – это все, что осталось от моей семьи.

А потому я просто молча пожимаю плечами.

Должно быть, это хороший ответ, поскольку Мэйси улыбается, затем поворачивается к Филипу, который по-прежнему держит в руках мои чемоданы:

– Огромное спасибо за то, что вы привезли ее к нам, дядя Филип. Папа говорит, что должен вам за это ящик пива.

– Не за что, Мэйс. Ведь у меня в Фербенксе все равно было несколько дел. – Он бросает это так небрежно, словно пролететь на самолете двести миль туда и двести обратно – это сущие пустяки. Впрочем, возможно, в здешних краях, где нет ничего, кроме снега и гор, так оно и есть. Ведь, если верить Википедии, в Хили и из него ведет только одна настоящая дорога, к тому же зимой иногда бывает закрыта и она.

Весь последний месяц я провела, пытаясь представить себе, каково это – жить здесь.

И теперь я это узнаю.

– Он говорит, что пиво будет у него в пятницу, так что вы сможете посмотреть игру по телевизору, как и полагается двум лучшим друзьям. – Она поворачивается ко мне: – Отец очень расстроился из-за того, что ему не удалось съездить за тобой самому, Грейс. В школе возникла нештатная ситуация, справиться с которой мог только он. Но папа велел мне позвать его, как только я привезу тебя домой.

– Пустяки, – говорю я. Что еще я могу сказать? Если я что-то и поняла за месяц, прошедший со дня гибели моих родителей, то это то, как мало значит большая часть вещей, составляющих твою жизнь.

Не все ли равно, кто подвезет меня, если в конце концов я все-таки окажусь в школе?

Не все ли равно, где я буду жить, если рядом не будет моих матери и отца?

Филип доходит до края расчищенной парковки и наконец ставит мои чемоданы на землю. Прощаясь, Мэйси быстро обнимает его, а я жму ему руку.

– Спасибо, что доставили меня в Хили.

– Обращайся. Если тебе понадобится куда-то полететь, я к твоим услугам. – Он подмигивает мне и, повернувшись, идет обратно к взлетной полосе, чтобы заняться своим самолетом.

Мы пару секунд смотрим ему вслед, затем Мэйси хватает выдвижные ручки двух чемоданов и начинает катить их к другому краю крошечной парковки. Она дает мне знак сделать то же самое с третьим моим чемоданом, и я так и поступаю, хотя сейчас мне больше всего хочется побежать за Филипом, снова забраться в его самолетик и попросить доставить меня обратно в Фербенкс. А еще лучше домой, в Сан-Диего.

Это желание становится еще острее, когда Мэйси говорит:

– Ты не хочешь по-маленькому? Отсюда до школы ехать добрых полтора часа.

Полтора часа? Как это может быть, если через весь город, похоже, можно проехать за пятнадцать, самое большее, за двадцать минут? Правда, когда мы подлетели к нему, я не увидела в нем ни одного здания, достаточно большого для того, чтобы в нем могли разместиться четыре сотни подростков, так что, возможно, школа-пансион находится вовсе не в Хили.

Я невольно начинаю думать о бесконечных реках и горах, окружающих этот городок со всех сторон, и гадать, где же я окажусь до того, как закончится сегодняшний день. А также о том, где именно я могла бы тут сходить по-маленькому.

– Нет, не хочу, – отвечаю я по прошествии минуты, хотя от нервов у меня крутит живот.

Я добиралась сюда целый день, и мне худо уже от одного этого, но, пока мы катим мои чемоданы сквозь сгущающиеся сумерки и морозный воздух, все очень быстро становится вообще каким-то сюром. Особенно когда Мэйси, пересекши парковку, доходит до снегохода, стоящего на самой кромке бетонной мостовой.

Поначалу я думаю, что это какая-то шутка, но тут она начинает грузить мои чемоданы на прицепные сани, и до меня доходит, что все это происходит на самом деле. Если приложению на моем смартфоне можно верить, я действительно сейчас поеду в сумерках на снегоходе по Аляске, причем в сильный мороз.

Не хватает только одного – злой ведьмы, которая, как в книге про страну Оз, будет смеяться, полагая, что она погубила и меня, и моего песика. Впрочем, теперь это, наверное, было бы уже излишним.

Я в оцепенении смотрю, как Мэйси пристегивает мои чемоданы к саням. Наверное, мне следовало бы ей помочь, но я понятия не имею, как это вообще можно сделать. И поскольку мне совсем не хочется, чтобы остатки моих пожитков оказались разбросаны по склону горы, я решаю, что лучше предоставить их транспортировку той, кто знает, как этого избежать.

– Вот, это наверняка тебе пригодится, – говорит моя кузина, открыв небольшую сумку, которая была уже приторочена к саням. Порывшись в ней, она достает зимний полукомбинезон и толстый шерстяной шарф. И то и другое окрашено в ярко-розовый цвет, который в детстве был моим любимым, но теперь нравится мне куда меньше. Судя по всему, Мэйси запомнила, что прежде я любила ярко-розовое, и я чувствую себя тронутой, когда она протягивает мне полукомбинезон и шарф.

– Спасибо, – говорю я и стараюсь выдавить из себя подобие улыбки.

После нескольких попыток мне наконец удается натянуть полукомбинезон поверх термобелья и флисовых пижамных штанов со смайликами (у меня есть только такие), которые я надела в Сиэтле по настоянию моего дяди. Затем смотрю на то, каким образом похожий на радугу шарф Мэйси обмотан вокруг ее шеи и лица и делаю то же самое с моим.

Это сложно, ведь мне нужно намотать его так, чтобы он не съехал с моего носа, едва только я пошевелюсь.

В конце концов я справляюсь, и тут Мэйси протягивает мне один из двух шлемов, которые были надеты на ручки руля снегохода.

– Это изотермический шлем, в нем тепло, а кроме того, он защитит твою голову в случае аварии, – объясняет она. – К тому же он будет предохранять твои глаза от холодного воздуха.

– У меня могут замерзнуть глаза? – спрашиваю я, беря у нее шлем и начиная психовать при мысли о том, как тяжело мне будет дышать теперь, когда я замотала шарфом нос.

– Нет, глаза не мерзнут, – отвечает Мэйси, не в силах удержаться от смеха. – Но благодаря щитку шлема они не будут слезиться и тебе станет комфортнее.

– А, ну да. – Я опускаю голову, чувствуя жар в щеках. – Я просто идиотка.

– Вовсе нет. – Мэйси обвивает рукой мои плечи и крепко прижимает меня к себе. – Аляска – это тебе не шутки. Приезжие осваиваются здесь не сразу. Но скоро ты привыкнешь.

Я на это даже не надеюсь – не могу представить себе, что эти холодные чужие места когда-нибудь покажутся мне привычными, но вслух ничего не говорю. Ведь Мэйси уже столько всего сделала, чтобы я почувствовала, что здесь мой дом.

– Мне так жаль, что тебе пришлось приехать сюда, Грейс, – продолжает она. – То есть я, конечно, рада тебя видеть, просто я сожалею, что… – Она осекается, не закончив фразы, но сейчас я уже к этому привыкла. После того как мои друзья и учителя целый месяц обходили эту тему, я поняла, что никто не хочет вслух говорить о том, что мои родители погибли.

Но я слишком устала, чтобы что-то уточнять, и вместо этого просто надеваю на голову шлем и застегиваю его, как мне показала Мэйси.

– Готова? – спрашивает она после того, как шлем закрывает от холода и ветра мои голову и лицо.

Я отвечаю так же, как ответила, когда Филип задал мне этот вопрос в Фербенксе:

– Да. Вполне.

Я жду, когда Мэйси оседлает снегоход, и сажусь позади нее.

– Держись за мою талию! – кричит она, заведя мотор, и я держусь. Несколько секунд – и мы уже мчимся сквозь сумрак, заволакивающий все, что находится впереди.

Никогда в жизни мне еще не было так страшно.

## Глава 3. Если ты живешь в башне, это еще не значит, что ты принц

Поездка оказывается совсем не такой ужасной, как я думала.

То есть приятной ее не назовешь, но дело тут скорее в том, что я нахожусь в пути уже целый день и мне просто хочется наконец очутиться в таком месте, где можно задержаться на большее время, чем требуется для пересадки с одного рейса на другой. Даже если это место – всего-навсего сиденье снегохода, на котором мне надо проделать долгий и длинный путь.

А если бы это место оказалось к тому же еще и теплым и откуда-то издалека до меня не доносился бы вой здешних диких зверей, то я бы вообще тащилась от восторга. Но сейчас все мое тело ниже талии полностью онемело.

Я пытаюсь понять, как можно вернуть чувствительность моему заду, когда мы внезапно резко сворачиваем с тропы (да, да, это именно тропа, причем в самом широком смысле этого слова) на нечто вроде плато, расположенное на склоне горы. И только когда мы проезжаем по очередной роще, я наконец вижу, что впереди горят огни.

– Это и есть частная школа Кэтмир? – кричу я.

– Ага. – Мэйси немного снижает скорость, объезжая деревья так, будто наша поездка – это слалом-гигант. – Мы будем на месте минут через пять.

Слава богу. Если бы мне пришлось ехать дольше в такой мороз, я бы, наверное, напрочь отморозила несколько пальцев ног, несмотря на мои двойные шерстяные носки. Конечно, все знают, что на Аляске холодно, но могу сказать, что холод тут вообще несусветный, к тому же я была к нему не готова.

Вдалеке опять слышится вой, но теперь, когда мы выехали из леса на открытое место, все мое внимание приковывает к себе не он, а огромное здание, приближающееся с каждой секундой.

Вернее, не просто здание, а целый замок, поскольку это явно не похоже на современный архитектурный стиль. И совершенно не похоже ни на одну из когда-либо виденных мною школ. До того как отправиться в путь, я пыталась погуглить частную среднюю школу Кэтмир, но, судя по всему, она настолько элитарная, что сведения о ней так и не просочились в Гугл.

Во-первых, она чертовски велика… и занимает чертовски много места. Отсюда кажется, что возведенная перед этим замком кирпичная стена охватывает половину горы.

Во-вторых, она чертовски красива – о подобной архитектуре мне доводилось слышать только на занятиях по искусству. У нее стрельчатые арки, изящные контрфорсы, затейливо украшенные окна.

А в-третьих, когда мы подъезжаем ближе, я начинаю гадать, обман ли это зрения или же я правда вижу горгулий, самых настоящих горгулий, высеченных в верхней части стен. Я понимаю, что это всего лишь мое разыгравшееся воображение, но я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне не пришла в голову мысль о том, что, когда мы наконец прибудем в Кэтмир, там нас будет ждать Квазимодо.

Мэйси останавливается перед громадными воротами и набирает код. Несколько секунд спустя ворота распахиваются и мы едем дальше.

Чем ближе мы подъезжаем к зданию школы, тем более сюрным кажется мне все вокруг. Как будто я попала в фильм ужасов или в картину Сальвадора Дали. Частная школа Кэт-мир выглядит как замок из готического романа, но вокруг нее все-таки нету рва, а вход не охраняет огнедышащий дракон. Перед нами тянется всего-навсего длинная извилистая подъездная дорога, похожая на подъездную дорогу любой закрытой частной школы из тех, что я видела по телевизору – если не считать того, что эту дорогу покрывает снег. Правда, теперь это меня уже не удивляет. В конце дороги виднеются грандиозные и чрезвычайно нарядные двери.

Старинные, антикварные двери замка.

Я трясу головой, чтобы прочистить ее. Ну, в самом деле, что теперь вообще представляет из себя моя жизнь?

– Как я тебе и говорила, в поездке сюда нет абсолютно ничего страшного, – произносит Мэйси, остановив снегоход, полозья которого вздымают облако снежной пыли. – Мы не увидели даже американского северного оленя, не говоря уже о волках.

Она права, так что я просто киваю и пытаюсь сделать вид, будто не потрясена.

Будто у меня не сжимается сердце, а мой мир не перевернулся вверх тормашками – во второй раз за месяц.

Будто со мной все путем.

– Давай отнесем твои чемоданы к тебе в комнату и распакуем их. Это поможет тебе успокоиться и снять напряжение.

Мэйси слезает со снегохода, затем снимает шлем и шапку. Сейчас я впервые вижу ее с непокрытой головой и не могу не улыбнуться при виде ее шевелюры, выкрашенной в радужные цвета. Прическа у нее короткая, с разной длиной волос, и, казалось бы, после трех часов в шлеме эти волосы должны были слипнуться и приклеиться к голове, но нет, они выглядят так, словно она только что вышла из салона красоты.

Что, как я теперь вижу, вполне соответствует остальному ее обличью – ее идеально сочетающиеся друг с другом куртка, сапоги и зимний полукомбинезон смотрятся, словно прикид модели с обложки какого-то модного журнала, издающегося в здешней аляскинской глуши.

А вот я наверняка выгляжу сейчас так, будто пару раундов дралась с рассвирепевшим северным оленем. И проиграла. Причем с разгромным счетом. Во всяком случае, чувствую я себя именно так.

Мэйси быстро сгружает с саней мои чемоданы, и на сей раз я беру два из них. Но успеваю пройти только несколько шагов по очень длинной пешеходной дорожке, ведущей к внушительным парадным дверям, когда начинаю чувствовать, что мне трудно дышать.

– Это из-за высоты, – объясняет Мэйси, беря у меня один чемодан. – Мы поднялись сюда довольно быстро, и, поскольку ты приехала к нам из города, находящегося на уровне моря, тебе понадобится несколько дней, чтобы привыкнуть к здешнему разреженному воздуху.

От мысли о том, что здесь я не смогу нормально дышать, у меня, похоже, начинается паническая атака, которую я сдерживала целый день. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох – настолько глубокий, насколько я вообще могу вдохнуть на такой высоте – и пытаюсь предотвратить ее.

Вдох, пятисекундная задержка дыхания, выдох. Вдох, десятисекундная задержка дыхания, выдох. Так, как меня учила мать Хезер. Доктор Блейк – психотерапевт, и в последнее время она дала мне немало рекомендаций по борьбе с паническими атаками, которые мучают меня с момента гибели моих родителей. Но я отнюдь не уверена, помогут ли мне ее советы теперь.

Однако я не могу стоять здесь вечно, подобно одной из горгулий, глядящих на меня сверху. Тем более что я даже с закрытыми глазами чувствую, как встревожена Мэйси.

Я делаю еще один глубокий вздох, открываю глаза и смотрю на мою двоюродную сестру с улыбкой, хотя мне совсем не весело.

– Играй роль, пока роль не станет тобой, – это все еще актуально, да?

– Все будет хорошо, – говорит она, сочувственно глядя на меня. – Просто постой здесь и отдышись. А я поднесу твои чемоданы к дверям.

– Не надо, я вполне могу сделать это сама.

– Нет, кроме шуток, мне это нетрудно. Просто постой здесь минутку, успокойся и расслабься. – Она поднимает руку, делая мне знак постоять и подождать. – Нам некуда спешить.

По ее просящему тону я понимаю – лучше не спорить, и не вступаю в спор. Тем более что из-за панической атаки, которую я пытаюсь преодолеть, мне стало еще труднее дышать. А посему я просто киваю и смотрю, как Мэйси по одному переносит мои чемоданы к парадным дверям школы.

И тут мое внимание привлекает красное пятно, мелькнувшее где-то наверху.

Оно появляется и исчезает так быстро, что я совсем не уверена, в самом ли деле оно там было. Однако вот оно мелькает опять. Что-то красное, на миг показавшееся в освещенном окне самой высокой из здешних башен.

Я не знаю, кто это был, не знаю, важно ли это вообще, но продолжаю стоять и смотреть. Гадая, покажется ли этот человек еще раз.

Ждать мне приходится недолго.

Я не могу разглядеть его ясно – до окна далеко, вокруг темно, к тому же картину искажает оконное стекло – но мне кажется, что я вижу волевой подбородок, темные волосы и то ли красную толстовку, то ли красный пиджак на фоне освещенной комнаты.

Это совсем немного, и у меня не было никаких причин обращать на это внимание и тем более сосредоточивать его на этой красной то ли толстовке, то ли пиджаке, однако я вдруг обнаруживаю, что мой взгляд был прикован к окну башни так долго, что за это время Мэйси успела поднять все три моих чемодана на высокое крыльцо.

– Ну как, ты готова попробовать еще раз? – кричит она, стоя у дверей.

– О да, само собой. – Я начинаю подниматься по лестнице, состоящей примерно из тридцати ступенек, стараясь не обращать внимания на головокружение. Горная болезнь – это еще одна штука, о которой мне никогда не приходилось беспокоиться в Сан-Диего.

Фантастика.

Я бросаю на окно башни еще один, последний взгляд, но, как я и ожидала, того, кто смотрел на меня из него, там больше нет. На миг меня пронзает не поддающееся объяснению разочарование. Но оно не имеет смысла, и я отбрасываю его прочь. Сейчас мне надо беспокоиться о куда более важных вещах.

– Потрясное место, – говорю я моей двоюродной сестре. Она открывает одну из дверных створок, и мы заходим внутрь.

И вот так штука – я полагала, что этот замок с его стрельчатыми арками и затейливыми каменными украшениями здорово впечатляет, если смотреть на него снаружи, но теперь, когда я вижу его изнутри… Теперь, когда я вижу его изнутри, у меня возникает такое чувство, будто мне немедля следует сделать реверанс. Или хотя бы расшаркаться. Да, круто. Просто офигеть.

Не знаю, на что мне смотреть в первую очередь – на высокий потолок с его изысканной люстрой из черного хрусталя или на огонь, ревущий в камине, который занимает немалую часть правой стены вестибюля.

– Клево, правда? – с ухмылкой говорит Мэйси, подойдя ко мне сзади.

– Так клево, что нет слов, – соглашаюсь я. – Это просто…

– Знаю, волшебно. – Мэйси поднимает брови. – Хочешь увидеть побольше?

Еще бы. Я все еще не в восторге от перспективы учебы в этой аляскинской школе-пансионе, но это вовсе не значит, что мне не хочется осмотреть замок. Потому что это самый настоящий замок, с каменными стенами и изысканными гобеленами, которыми я хочу полюбоваться, остановившись по дороге в следующее помещение, являющее собой нечто вроде зала отдыха для учеников.

Единственная проблема заключается в том, что чем глубже мы заходим, тем больше учеников попадается на нашем пути. Одни из них стоят маленькими группами, разговаривая и смеясь, в то время как другие сидят за несколькими исцарапанными деревянными столами, склонясь над книгами, смартфонами или экранами ноутбуков. В дальнем углу на красно-золотых диванах, с виду антикварных, сидят шестеро парней, играющих в игровую приставку, соединенную с огромным телевизором, меж тем как еще несколько учеников стоят вокруг и смотрят.

Только когда мы подходим ближе, до меня доходит, что они смотрят вовсе не на видеоигру. И не в свои книги. И даже не на экраны смартфонов. Все они глядят на меня, пока Мэйси ведет меня по центру комнаты – и не просто ведет, а демонстрирует меня им.

У меня сжимается сердце, я опускаю голову, чтобы скрыть смущение. Я понимаю, что все хотят рассмотреть новую ученицу, тем более что она приходится племянницей директору школы, но как бы хорошо я ни понимала их чувства, от этого мне отнюдь не легче переносить изучающие взгляды всех этих чужаков. Особенно если учесть, что мои волосы жутко примяты шлемом.

Мне приходится прикладывать такие большие усилия, чтобы избегать зрительных контактов и продолжать кое-как дышать, что я не могу произнести ни слова, но, когда зал отдыха оказывается позади и мы выходим в длинный извилистый коридор, я наконец говорю Мэйси:

– Поверить не могу, что ты в самом деле учишься здесь.

– Здесь учимся мы обе, – с улыбкой напоминает она.

– Да, но… – Я только что прибыла сюда, и мне никогда еще не приходилось чувствовать себя так некомфортно, как сейчас.

– Но что? – спрашивает она, изогнув брови.

– Все это нелегко переварить. – Я вглядываюсь в великолепные витражи, красующиеся в наружной стене, и в затейливую резьбу по камню, украшающую сводчатый потолок.

– Верно. – Она замедляет шаг, чтобы я смогла ее догнать. – Но здесь наш дом.

– Здесь твой дом, – шепчу я, изо всех силах стараясь не думать о доме, оставшемся в Сан-Диего, где самыми причудливыми вещицами были ветроловки моей матери, подвешенные на парадном крыльце.

– Наш дом, – отвечает она, доставая телефон и отправляя кому-то короткое сообщение. – Вот увидишь. Кстати, папа хочет, чтобы я предоставила тебе выбор относительно твоего размещения.

– Размещения? – переспрашиваю я, оглядывая замок, и в голове моей проносятся мысли о привидениях и оживающих рыцарских доспехах.

– Ну, дело в том, что на этот семестр все комнаты на одного уже распределены. Папа сказал мне, что мы могли бы кое-кого переселить, чтобы все-таки раздобыть для тебя такую комнату, но я очень надеялась, что вместо этого ты, быть может, предпочтешь поселиться вместе со мной. – На секунду на ее лице появляется улыбка, полная надежды, но быстро гаснет, и она продолжает: – Но мне вполне понятно, что тебе, возможно, хочется побыть одной после…

Она замолкает, как и все до нее. Это достает меня, как доставало всякий раз прежде. Обычно я игнорирую такие вещи, но на сей раз я не могу удержаться от вопроса:

– После чего?

Хотя бы на сей раз мне хочется, чтобы эти слова произнес кто-то другой. Возможно, тогда это покажется мне более реальным и менее похожим на ночной кошмар.

Вот только у Мэйси перехватывает дыхание, и она становится белой, как лежащий снаружи снег. Нет, это определенно будет не она. И с моей стороны нечестно ожидать, что это скажет именно моя кузина.

– Прости, – шепчет она, и вид у нее такой, словно она вот-вот заплачет. Нет, туда мы с ней не пойдем. Только не теперь, когда единственное, что не дает мне распасться на куски, – это мой горячий нрав и мое умение отделять важное от второстепенного.

И я ни за что не откажусь ни от первого, ни от второго. Только не здесь, не перед моей кузиной и не в присутствии всех этих учеников. И не теперь, когда их взгляды говорят о том, что в здешнем зоопарке я для них самый новый и интересный зверь.

А потому вместо того, чтобы упасть в объятия Мэйси, чего я отчаянно хочу, вместо того, чтобы позволять себе думать о том, как мне недостает моего дома, моих родителей и моей прежней жизни, я отстраняюсь и изображаю на лице самую лучезарную из моих улыбок.

– Почему бы тебе не проводить меня в нашу комнату?

Тревога в ее глазах нисколько не убывает, но к ней определенно прибавляется радость.

– В нашу комнату? Правда?

Мысленно я глубоко вздыхаю и говорю «прощай» моей мечте об уединении и покое. Это оказывается не так уж трудно, ведь за последний месяц я потеряла куда больше, чем такая штука, как личное пространство.

– Конечно, правда. Жить в одной комнате с тобой – это просто супер.

Один раз я уже расстроила ее, что отнюдь не в моем стиле. Как и изгнание кого-то из учеников из его или ее комнаты. Последнее не только было бы сущим хамством и отдавало бы семейственностью, но и настроило бы всех против меня, что определенно не входит в мои планы.

– Класс! – Мэйси ухмыляется и на миг крепко обнимает меня. Затем смотрит на свой смартфон и картинно закатывает глаза. – Папа все еще не ответил на мое сообщение – он все время забывает проверять свой телефон. Послушай, подожди тут, а я схожу за ним. Я знаю, что он хотел увидеть тебя сразу после нашего прибытия в школу.

– Я могу пойти с тобой…

– Грейс, пожалуйста, просто посиди тут и подожди. – Она показывает на два кресла во французском провинциальном стиле XVII–XVIII веков, которые стоят по краям маленького, изысканно украшенного шахматного столика, поставленного в нише справа от лестницы. – Уверена, что ты вконец измоталась, и я легко разберусь с этим сама, честное слово. Отдохни минутку, пока я буду ходить за папой.

Поскольку она права – у меня болит голова и мне по-прежнему трудно дышать, – я просто молча киваю и плюхаюсь на ближайшее кресло. Я неимоверно устала, и мне хочется одного – откинуться на спинку и на минуту закрыть глаза. Но я боюсь, что если сделаю это, то засну. А я ни за что не стану так рисковать – мне совсем не улыбается стать девушкой, которая пустила на себя слюни, заснув в коридоре в свой самый первый день в школе… или в любой другой.

Скорее не из настоящего любопытства, а для того, чтобы не дать себе задремать, я беру в руку одну из стоящих передо мной шахматных фигур. Она искусно вырезана из мрамора, и, когда до меня доходит, на что именно я смотрю, у меня округляются глаза. Фигура представляет собой великолепное изображение вампира, включающее в себя традиционный черный плащ, грозное лицо и оскаленные клыки. Это настолько хорошо сочетается с атмосферой замка в стиле готических романов, что не может не забавлять. К тому же сделан вампир с необычайным искусством.

Заинтригованная, я протягиваю руку и беру одну из фигур, стоящих на противоположной стороне доски. И едва не разражаюсь смехом, когда понимаю, что это дракон – свирепый, величественный, с огромными крыльями. И невероятно красивый.

Как и весь этот комплект шахматных фигур.

Я ставлю этого дракона обратно на столик и беру другого. Вид у него менее свирепый, но с этими своими полузакрытыми сонными глазами и сложенными крыльями он выглядит еще более изысканно. Я внимательно рассматриваю его, любуясь искусной проработкой всех деталей. Все в нем, начиная с идеально выполненных кончиков крыльев и кончая аккуратно вырезанным изгибом каждого из когтей, свидетельствует о том, с каким тщанием работал тот, кто изготовил эту фигуру. Я никогда не увлекалась шахматами, но, возможно, такой их комплект изменит мое отношение к этой древней игре.

Поставив на столик фигуру дракона, я опять протягиваю руку к другому краю доски и беру с нее королеву вампиров. Она прекрасна, у нее длинные струящиеся волосы и прихотливо украшенный плащ.

– На твоем месте я был бы с ней осторожен. Она умеет больно кусаться. – Кто-то, говорящий низким рокочущим голосом, произносит эти слова так близко, что я чуть не падаю со своего кресла. Вскочив, я со стуком роняю шахматную фигуру, резко поворачиваюсь с неистово бьющимся сердцем – и оказываюсь лицом к лицу с самым потрясающим парнем, которого когда-либо видели мои глаза. И дело не только в том, что он привлекателен… хотя этого у него определенно не отнять.

Однако в нем есть и нечто большее, нечто особенное, мощное, ошеломляющее, хотя я понятия не имею, что это может быть. Ясное дело, это из-за его лица – такие лица любили воспевать поэты XIX века. Оно слишком пронзительно, чтобы его можно было назвать прекрасным, и в то же время так великолепно, что иначе его все-таки не назовешь.

Высоченные скулы.

Полные красные губы.

Острый подбородок.

Гладкая, алебастровая кожа.

А глаза… они похожи на бездонный черный обсидиан и, кажется, могут видеть все, не показывая ничего. К тому же их обрамляют до неприличия длинные и густые ресницы.

И, что еще хуже, взор этих всеведущих глаз сосредоточен сейчас на мне, и мне вдруг становится страшно – а вдруг этот парень может видеть все то, что я так упорно стараюсь скрыть? Я хочу опустить голову, отвести глаза, но не могу, ибо нахожусь в плену его взгляда, зачарованная исходящим от него магнетизмом.

Я с усилием сглатываю, чтобы восстановить дыхание.

Но у меня ничего не выходит.

Он приподнимает один уголок рта в кривой улыбке, которая отдается в каждой клеточке моего тела. Причем эта его самодовольная ухмылка ясно говорит о том, что он отлично понимает, какой эффект производит на меня. И, что еще хуже, наслаждается им.

Меня охватывает раздражение и растапливает лед бесчувствия, который сковывал мое сердце с тех самых пор, как мои родители погибли. Я пробуждаюсь от оцепенения, которое одно только и не давало мне выть белугой весь день от несправедливости того, что произошло. От боли, ужаса и беспомощности, которые целиком заполнили мою жизнь.

Это неприятное чувство. И тот факт, что его пробудил во мне именно этот парень с его самодовольной ухмылкой и холодными глазами, которые упорно держат мои собственные глаза в плену и в то же время требуют, чтобы я не слишком приглядывалась, бесит меня еще больше.

Именно гнев в конце концов дает мне силы оторвать взгляд от этих его глаз. После чего я начинаю лихорадочно искать, на чем бы сосредоточиться теперь.

К сожалению, он стоит прямо передо мной, так близко, что загораживает от меня помещение.

Делая все, чтобы не встречаться с ним глазами, я пытаюсь смотреть куда угодно, только не на его лицо. И вместо лица мой взгляд упирается в его длинное стройное тело. О чем я тут же начинаю жалеть, поскольку черные джинсы и футболка только подчеркивают его плоский живот и твердые, рельефные бицепсы. Не говоря уже о широченных плечах, которые, собственно, и не дают мне видеть все остальное.

А если добавить к этому еще и густые черные волосы, пожалуй, чуть длинноватые, так что они падают ему на лицо и ласкают его невероятно красивые скулы, становится ясно, что мне остается только одно – сдаться. И признать, что, несмотря на свою гадкую ухмылку, это парень до жути сексуален.

А еще немного ядовит, на редкость необуздан и невероятно опасен.

Когда все это наконец доходит до меня, из моих легких вылетает даже то небольшое количество кислорода, которое мне удалось закачать в них на этой высоте. Что злит меня еще больше. С каких это пор я превратилась в героиню любовного романа? В новенькую, впавшую в экстаз при виде самого обольстительного и недосягаемого парня в школе?

Ну, нет, обойдется.

Твердо решив подавить всю эту хрень в зародыше, я заставляю себя еще раз посмотреть на его лицо. И на сей раз, когда наши взгляды встречаются, понимаю, что, даже если я вдруг начала вести себя как банальная дура из слезливого романа, это совершенно неважно.

Один взгляд – и мне становится ясно, что этот темноволосый парень с непроницаемыми глазами, явно готовый посылать всех и вся, не может быть героем ничьего романа. И уж подавно героем моего.

БОЛЬНО КУСАТЬСЯ

УМЕЮТ НЕ ТОЛЬКО

КОРОЛЕВЫ ВАМПИРОВ

Твердо решив, что эта дуэль взглядов, немного отдающая демонстрацией его превосходства, должна прекратиться, я пытаюсь отыскать хоть что-то, чтобы разрядить напряжение. И прихожу к выводу, что лучше всего просто-напросто ответить на то, что он мне сейчас сказал.

– Кто умеет больно кусаться?

Он протягивает руку, берет со столика фигурку королевы и показывает ее мне:

– По правде говоря, она далеко не милашка.

Я воззряюсь на него:

– Это же просто шахматная фигура.

Его черные обсидиановые глаза блестят.

– Ну, и что с того?

– А то, что это всего лишь шахматная фигура, вырезанная из мрамора. Она никого не может укусить.

Он склоняет голову, как бы говоря: почем знать?

– Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим.

– На небе и земле, – машинально поправляю его я.

Он вопросительно выгибает одну угольно-черную бровь, и я продолжаю:

– Цитата звучит так: «Есть тьма чудес на небе и земле, Гораций, не снившихся философам твоим»[3].

– В самом деле? – Выражение его лица не изменилось, но в тоне звучит насмешка, как будто ошибку допустила я, а не он. Но я знаю, что не ошиблась, – в прошлом месяце моя группа продвинутой предуниверситетской подготовки закончила проходить «Гамлета», причем наш учитель обсасывал эту цитату целую вечность. – Пожалуй, моя версия нравится мне больше.

– Несмотря на то что она неверна?

– Именно потому, что она неверна.

Я понятия не имею, как следует отвечать на такое, а потому просто качаю головой. И начинаю гадать, очень ли капитально я заплутаю, если прямо сейчас отправлюсь на поиски Мэйси и дяди Финна. Надо полагать, очень, ведь это здание огромно, но, пожалуй, мне все-таки следовало бы рискнуть. Потому что чем дольше я остаюсь здесь, тем яснее понимаю, что этот парень не только полон загадок, но и внушает страх.

Не знаю, что из этого хуже. И с каждой секундой все больше убеждаюсь, что мне совсем не хочется это узнать.

– Мне надо идти. – Я выдавливаю из себя эти слова, только сейчас осознав, что все это время у меня были стиснуты зубы.

– Да, надо. – Он делает шаг назад и кивком показывает на комнату отдыха, которую мы с Мэйси только что миновали: – Дверь вон там.

Я ожидала не такого ответа, и его слова застают меня врасплох.

– То есть ты хочешь сказать мне: скатертью дорога?

Он пожимает плечами:

– Если уедешь и оставишь эту школу, мне плевать, как ты истолкуешь мои слова. Я не раз предупреждал твоего дядю, что тут тебе будет небезопасно, но ты ему, видимо, не очень-то дорога.

Меня обжигает гнев, и в нем сгорают последние остатки оцепенения и бесчувствия, которыми было объято мое сердце.

– Да кто ты вообще такой? Здешний записной недоброжелатель?

– Недоброжелатель? – Тон у него такой же мерзкий, как и его лицо. – Поверь мне, здесь тебе не светит более доброжелательный прием.

– Значит, вот оно, да? – Я поднимаю брови и раскидываю руки. – Это и есть ваше «добро пожаловать на Аляску»?

– Скорее, добро пожаловать в ад. А теперь вали отсюда.

Он рявкает это так свирепо, что меня охватывает страх. Но в то же время я разъяряюсь донельзя.

– Ты ведешь себя как козел, потому что у тебя в жопе застряла палка? – вопрошаю я. – Или же всегда бываешь таким обаяшкой?

Эти слова слетают с моего языка еще до того, как я осознаю, что собираюсь их сказать. Но я о них не жалею, ведь на его лице отражается потрясение и стирает эту его омерзительную самодовольную ухмылку.

Во всяком случае, на минуту. Затем он открывает ответный огонь:

– Если это все, на что ты способна, то здесь тебе не продержаться и часа.

Я знаю, что мне не стоит задавать этот вопрос, но вид у него такой надменный, что я ничего не могу с собой поделать.

– И что же случится потом?

– Тебя сожрут. – Он не говорит: «Это же элементарно», но определенно подразумевает именно это, отчего я свирепею еще больше.

– Да ну? Ты в самом деле так думаешь? – Я картинно закатываю глаза. – Знаешь что? Выкуси!

– Это вряд ли. – Он меряет меня взглядом. – Думаю, из тебя не вышла бы даже закуска.

Подойдя ближе, он наклоняется почти к самому моему уху.

– Но, быть может, вышел бы быстрый перекус. – Его зубы щелкают, громко, резко, я вздрагиваю, и вместе с тем меня пробирает дрожь.

Что мне не нравится… совсем.

Я оглядываюсь, желая узнать, смотрит ли кто-то еще на всю эту жуткую сцену. Но если прежде все пялились на меня во все глаза, то сейчас все до одного лезут из кожи вон, пытаясь вообще не глядеть в мою сторону. Один долговязый парнишка с густой копной рыжих волос идет по залу, так неуклюже отвернув голову, что едва не врезается в другого ученика.

Так что с тем типом, с которым я веду разговор, все ясно.

Твердо решив овладеть ситуацией, а также самой собой, я делаю большой шаг назад. Затем, стараясь не обращать внимания на мое бешено колотящееся сердце и нервную дрожь, говорю:

– Да что с тобой? Чего тебе не хватает? – В самом деле, он ведет себя как взбесившийся белый медведь.

– Не воображаешь ли ты, что у тебя в запасе есть несколько веков жизни? – На его лице снова играет все та же самодовольная ухмылка – он явно гордится тем, что смог меня достать, и на мгновение, всего лишь на мгновение у меня мелькает мысль о том, как приятно было бы всадить кулак в этот его мерзкий рот.

– Послушай, тебе вовсе не обязательно быть таким…

– Не указывай мне, каким я должен быть, а каким не должен. Тем более что ты понятия не имеешь, во что ты ввязалась.

– О, только не это! – Я изображаю испуг. – Это и есть та часть повествования, в которой ты рассказываешь мне про больших и страшных чудовищ, которые обитают в больших и страшных дебрях Аляски?

– Нет, это та часть, в которой я показываю тебе больших и страшных чудовищ, которые обитают прямо здесь, в этом замке. – Он делает шаг вперед, вновь приблизившись ко мне.

И мое сердце снова начинает биться, как бьется пойманная птица.

Мне это не нравится. Совсем.

Мне не нравится, что он взял надо мною верх, не нравится, что, оказавшись рядом с ним, я начинаю испытывать такие чувства, которых никак не должна испытывать к парню, ведущему себя со мной как последняя скотина. И еще больше мне не нравится, что по его глазам я вижу – для него эти мои чувства отнюдь не секрет.

Очень унизительно сознавать, что я так остро реагирую на типа, который явно не питает ко мне ничего, кроме презрения, и я, дрожа, делаю шаг назад. Затем еще шаг. И еще.

Но он идет одновременно со мной, делая шаг вперед при каждом моем шаге назад, пока я не оказываюсь зажатой между ним и шахматным столиком, край которого врезается в заднюю часть моих бедер. И хотя теперь парень стоит ко мне почти вплотную, он склоняется еще ближе к моему лицу, так что теперь я чувствую на щеке его теплое дыхание и прикосновение черных шелковистых волос.

– Что ты… – У меня перехватывает дыхание. – Что ты делаешь? – говорю я, когда он протягивает руку куда-то за мою спину.

Поначалу он молчит, но, когда немного подается назад, я вижу в его руке одну из шахматных фигур, изображающих драконов. Он показывает ее мне, вызывающе изогнув одну бровь, и отвечает:

– Ты сама хотела посмотреть на чудовищ.

Этот дракон выглядит свирепым, глаза его прищурены, одна когтистая лапа поднята, пасть раскрыта, и в ней виднеются острые треугольные зубы. Но это так и так всего лишь шахматная фигура.

– Я не испытываю страха перед трехдюймовым драконом.

– А следовало бы.

– Да ну? – Мой голос звучит сдавленно, потому что, хотя парень и подался немного назад, он по-прежнему остается слишком близко. Так близко, что я опять ощущаю и его дыхание на моей щеке, и жар его тела. Так близко, что стоит мне сделать глубокий вдох, как моя грудь коснется его груди.

От этой мысли меня вновь охватывает трепет. Я не могу отступить, мне просто некуда, но могу немного отклониться назад. Что я и делаю, меж тем как эти его бездонные темные глаза следят за каждым моим движением.

Молчание тянется одну… десять… двадцать пять секунд, прежде чем он наконец прерывает его:

– Если ты не страшишься зловещих ночных тварей, то чего же ты тогда боишься?

Перед моим мысленным взором встает искореженная машина моих родителей, затем я словно наяву вижу их изуродованные тела. В Сан-Диего у них оставался только один родной человек – я. Мэйси и дядя Финн были далеко, поэтому именно мне пришлось ехать в морг и опознавать их останки. Именно мне пришлось увидеть их окровавленными, с раздробленными костями, такими, какими они были до того, как их привел в порядок бальзамировщик в похоронном бюро.

Меня переполняет так хорошо знакомая мне боль, но я опять делаю то, что проделывала все последние недели, – давлю ее в себе. Притворяюсь, что ее нет.

– Мало чего, – отвечаю я так небрежно, как только могу. – Человек мало чего боится, если он уже потерял все, что для него имело значение.

При этих словах он замирает и все его тело так напрягается, что кажется, еще немного – и оно расколется на куски. Даже глаза у него становятся иными – из них вмиг уходит все буйство и остается только оцепенелость.

Оцепенелость и мука, запрятанная так глубоко, что она почти не видна под слоями защитной брони, которыми он ее загородил.

Но я все-таки вижу ее. Более того, я чувствую, как она перекликается с моей собственной болью.

Это чувство ужасно и вместе с тем внушает благоговение. Оно настолько ужасно, что я едва могу вынести его, и внушает такое глубокое благоговение, что я не в силах его подавить.

И я не давлю его в себе. Как не давит его и он.

Вместо этого мы оба стоим, оцепенев. Мы опустошены, и нас объединяют некие узы, которые я чувствую, хотя и не могу постичь их сути, узы, порожденные тем, что пережила я, и тем, что пережил он.

Не знаю, как долго мы стоим так, неотрывно глядя друг другу в глаза, и каждый из нас признает боль другого, потому что не может признаться в своей.

Это продолжается долго, достаточно долго для того, чтобы из меня улетучилась вся моя злость.

Достаточно долго, чтобы я разглядела серебристые искорки в его темных, как полночь, глазах – далекие-далекие звезды, сияющие во мраке, который он даже не пытается скрыть.

И более чем достаточно, чтобы взять под контроль мое неистово колотящееся сердце. Во всяком случае, до того как он нежно берет в руку одну из моих бесчисленных кудряшек.

И у меня снова перехватывает дух.

Он распрямляет кудряшку, и меня пронизывает жар – мне становится тепло впервые после того, как я открыла дверь самолета Филипа в Хили. Это сбивает с толку, ошеломляет, и я совершенно не представляю, что с этим делать.

Всего пять минут назад этот парень вел себя со мной как последнее чмо. Но теперь… теперь я уже вообще ничего не понимаю. И знаю только, что мне нужно хоть какое-то личное пространство. И сон. И возможность несколько минут подышать.

Подумав об этом, я поднимаю руки и нажимаю на его плечи, пытаясь заставить парня немного отодвинуться назад, чтобы дать мне больше места. Но это все равно что толкать гранитную стену. Он не сдвигается с места.

Во всяком случае, до тех пор, пока я не шепчу:

– Пожалуйста.

Он ждет еще секунду, две, три, пока у меня вконец не туманятся мысли, а руки не начинают трястись, потом наконец отпускает мою кудряшку и делает шаг назад.

После чего запускает руку в свои черные волосы. Его длинная челка расходится в стороны, и становится виден извилистый шрам, тянущийся от середины его левой брови до левого уголка губ. Эта отметина белая и тонкая, едва различимая на его бледной коже, но ее все-таки можно заметить, особенно если смотреть на жутковатый белесый клинышек возле конца его черной брови.

По идее, это должно было бы сделать его менее привлекательным, должно было бы свести на нет тот разительный эффект, который производит его обличье, но вместо этого шрам всего лишь придает ему еще более грозный и опасный вид, превращая из просто очередного красавчика с ангельским лицом в намного, намного более неотразимого падшего ангела, этакого плохого парня с мощной энергетикой… силу которой могли бы подтвердить тысячи историй.

В сочетании с душевной мукой, которую я только что разглядела в его глазах, этот шрам делает его… более человечным, что ли. Более располагающим и еще более ошеломительным, несмотря на исходящую от него тьму. Подобный шрам – это наверняка след, оставшийся от ужасающей, невообразимой раны. Сотни и сотни швов, множество операций, восстановление, занявшее не один месяц, а может быть, и не один год. Мне невыносимо думать, что он так страдал, такого я не пожелала бы никому, тем более этому парню, который выводит меня из равновесия, пугает и волнует, причем одновременно.

Он понимает, что я заметила его шрам, – я вижу это по его сощуренным глазам. По тому, как напряглись его плечи, а руки сжались в кулаки. И по тому, как он опускает голову, чтобы волосы опять упали ему на щеку.

Мне не нравится, что он, похоже, считает нужным скрывать то, что должен бы почитать знаком доблести. Ведь требуется огромная душевная сила, чтобы выдержать такое, перенести и не сломаться, и ему следовало бы гордиться этой силой. А не стыдиться отметины, которую она оставила на его лице.

Я безотчетным жестом поднимаю руку и накрываю ладонью его прочерченную шрамом щеку.

Его темные глаза вспыхивают, и на миг мне кажется, что сейчас он оттолкнет меня прочь. Но в конце концов он, похоже, решает этого не делать. Он просто стоит и не мешает мне гладить большим пальцем его щеку – его шрам – несколько долгих мгновений.

– Мне так жаль, – шепчу я, когда мне наконец удается проглотить застрявший в горле ком. – Должно быть, это было ужасно больно.

Он не отвечает, а просто закрывает глаза и прижимается щекой к моей руке.

Затем отстраняется, отходит, впервые по-настоящему отодвинувшись от меня после того, как подкрался ко мне сзади, – теперь возникает такое чувство, будто с тех пор прошла целая жизнь.

– Я совсем тебя не понимаю, – говорит он мне вдруг, и его голос, от которого веет черной магией, звучит так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать эти слова.

– Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим, – отвечаю я, нарочно переиначив цитату так, как в начале нашего разговора это сделал он.

Он мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее туман. Делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает.

– Если ты не уедешь отсюда…

– Я не могу уехать, – перебиваю его я. – Мне просто некуда ехать. Мои родители…

– Погибли. Я знаю. – Он улыбается мрачной улыбкой. – Что ж, ладно. Если ты не намерена уезжать, то тебе надо будет выслушать меня очень-очень внимательно.

– Что ты имеешь в ви…

– Не поднимай головы. Не смотри слишком уж пристально ни на кого и ни на что. – Он подается вперед и, понизив голос до чего-то, похожего на тихий рокот, заключает: – И всегда, всегда будь предельно осторожной.

## Глава 4. Рыцарь на белом коне – это так старомодно

– Грейс! – разносится по коридору голос моего дяди Финна, и я инстинктивно поворачиваюсь к нему. Я улыбаюсь, машу ему рукой, хотя у меня сейчас такое чувство, словно я не смогу сдвинуться с места ни на дюйм, ведь я как-никак только что выслушала то, что до жути походит на предостережение.

Я поворачиваюсь обратно, чтобы снова оказаться лицом к лицу с Высоким Темноволосым И Мрачным Незнакомцем и попытаться выяснить, чего именно мне, по его мнению, следует так уж опасаться, но его здесь уже нет.

Я оглядываюсь по сторонам, желая во что бы то ни стало дознаться, куда он подевался, но прежде, чем мне удается отыскать его глазами, дядя Финн заключает меня в свои медвежьи объятия и поднимает, так что мои ноги отрываются от пола. Вися в воздухе, я чувствую, как меня окутывает исходящий от него умиротворяющий запах леса – точно так же пахло и от моего отца.

– Прости, что я не смог встретить тебя в аэропорту. Пара подростков поранилась, и мне пришлось остаться тут, чтобы уладить проблему.

– Не бери в голову. С ними все в порядке?

– Да. – Он качает головой: – Просто парочка идиотов. Ну, ты сама знаешь, какими бывают мальчишки.

Я хочу сказать ему, что понятия не имею, какими бывают мальчишки, – доказательством тому может служить мое последнее знакомство, – но некий странный инстинкт, сути которого я не понимаю, предостерегает меня, шепча, что мне не следует упоминать о парне, с которым я только недавно говорила. И я не упоминаю. А просто смеюсь и поддакиваю.

– Хватит с нас рассуждений об обязанностях директора школы, – резюмирует он, еще раз обнимает меня, на сей раз более коротко, после чего отстраняется, чтобы посмотреть на мое лицо. – Как ты долетела? И, что куда важнее, как ты сама?

– Путь был долгим, – отвечаю я. – Но все прошло нормально. И со мной все хорошо. – Дежурный ответ.

– Уверен, что «хорошо» – это громко сказано. – Он вздыхает. – Могу себе представить, как тяжело дались тебе последние недели. Жаль, что я не смог побыть с тобой дольше после похорон.

– Не беда. Риэлторское агентство, в которое ты позвонил, позаботилось почти обо всем. А остальное взяли на себя Хезер и ее мать. Честное слово.

Видно, что ему хочется сказать куда больше, но также очевидно, что он не желает ни во что углубляться, пока мы находимся в коридоре. А потому в конце концов просто кивает и говорит:

– Ну, хорошо. Сейчас я тебя оставлю, устраивайся на новом месте по соседству с Мэйси, но завтра утром загляни ко мне, и мы поговорим о расписании твоих занятий. А еще я познакомлю тебя с нашим психологом-консультантом, доктором Уэйнрайт. Думаю, она тебе понравится.

Ну, конечно. Доктор Уэйнрайт. Школьный психолог-консультант, а также психотерапевт – так мне сказала мать Хезер. И не просто психотерапевт, а психотерапевт, который будет заниматься именно мной, так как и она, и мой дядя считают, что я нуждаюсь в психотерапии. Я бы могла поспорить, но раз уж весь последний месяц я каждое утро плачу, принимая душ, наверное, в этом все-таки есть смысл.

– Да, конечно.

– Хочешь поесть? Я велю принести ужин в вашу комнату, раз уж ты его пропустила. И есть еще кое-что, о чем нам точно необходимо поговорить. Хотя… как ты переносишь здешнюю высоту?

– Нормально. Не супер, но в целом нормально.

– Ага. – Он окидывает меня взглядом, затем сочувственно хмыкает и поворачивается к Мэйси: – Когда вы подниметесь к себе в комнату, дай ей две таблетки эдвила. И убедись, что она выпила много воды. Я пришлю ей суп и имбирное пиво. Сегодня вечером тебе, Грейс, лучше ограничиться чем-то легким, а утром посмотрим, как у тебя пойдут дела.

«Что-то легкое» – это как раз то, что нужно, думаю я, поскольку меня тошнит при одной мысли о еде.

– Да, конечно.

– Я рад, что ты здесь, Грейс. И обещаю, что у нас тебе станет легче.

Я киваю, ведь больше мне ничего не остается. Сама я отнюдь не рада, что я здесь, – сейчас Аляска кажется мне чем-то вроде луны, – но, если речь идет о том, чтобы мне стало легче, я обеими руками за. Мне ужасно хочется прожить хотя бы один день, не чувствуя себя так хреново, как все последние недели.

Я надеялась, что такой день наступит уже завтра, но сейчас, после моей встречи с Высоким Темноволосым И Мрачным Незнакомцем, я могу думать только об одном – о том, как он выглядел, когда предложил мне отсюда уехать и оставить Кэтмир. И о том, как сердито он смотрел на меня, когда я отказалась уезжать. Так что… скорее всего, это случится не завтра.

Решив, что моя беседа с дядей окончена, я тянусь к ручке одного из моих чемоданов, но тут дядя Финн говорит:

– Не беспокойся о своих чемоданах. Я попрошу одного из парней… – Он обрывает фразу и кричит, глядя в конец коридора: – Эй, Флинт! Иди сюда и помоги мне, лады?

Мэйси издает звук, похожий на нечто среднее между стоном и предсмертным хрипом, пока ее отец спешит в другой конец коридора, видимо, пытаясь догнать этого самого Флинта.

– Идем, давай уберемся отсюда, пока папа его не догнал. – Она хватает два чемодана и почти что бежит к лестнице.

– А что не так с этим Флинтом? – спрашиваю я, взяв оставшийся чемодан и пытаясь не отстать от нее.

– Ничего. Он классный. Потрясный. И суперсексуальный. Просто ему ни к чему видеть нас в таком виде.

Я вполне понимаю, почему она не хочет, чтобы он видел меня такой. Сейчас я наверняка выгляжу так, что краше в гроб кладут. Но ведь о ней такого не скажешь.

– Ты смотришься так, что прямо отпад.

– Э-э, нет. Не отпад. Идем, идем. Надо убраться отсюда до того…

– Привет, Мэйс. Не беспокойся насчет этих чемоданов. Я их отнесу. – Мы слышим доносящийся снизу низкий раскатистый голос, я оборачиваюсь и вижу парня в рваных джинсах и белой футболке, спешащего к нам. Он высок – почти так же высок, как Высокий Темноволосый И Мрачный Незнакомец, – и так же мускулист. Но на этом их сходство заканчивается, потому что если тот первый парень олицетворял собой тьму и холод, то этот соткан из света и огня.

Ярко-янтарные глаза, словно горящие изнутри.

Кожа теплого коричневого оттенка.

Прическа афро, которая очень ему идет.

И, наверное, самое примечательное – в его глазах видна приветливая улыбка, так же отличающаяся от холодности в глазах того, другого парня, как яркие звезды за окнами отличаются от бесконечной полночной синевы окружающих их небес.

– Ничего, мы отнесем их сами, – говорит Мэйси, но он пропускает ее слова мимо ушей и, перескакивая через ступеньки, несется к нам.

Остановившись рядом со мной, он осторожно вынимает ручку чемодана из моей судорожно стиснутой руки.

– Привет, Новенькая. Как ты?

– Все нормально, только…

– Ей очень худо, Флинт, – кричит снизу дядя Финн. – На нее действует здешняя высота.

– А, ну да. – В его глазах отражается сочувствие. – Это жесть.

– Есть немного.

– Ну, тогда давай, Новенькая, залезай мне на спину. Я донесу тебя до верха.

От мысли о том, чтобы взгромоздиться на него, меня начинает мутить еще больше.

– Э-э… что? Н-нет, не надо. – Я отступаю в сторону. – Я могу идти…

– Да ладно тебе. – Он сгибает колени, чтобы мне было легче ухватиться за его широченные плечи. – До верха еще шесть длиннющих лестничных пролетов.

Пусть мне даже надо преодолеть еще шесть длинных лестничных пролетов, но я все равно ни за что не соглашусь влезть на спину совершеннейшего чужака.

– Наверняка ступеньки покажутся еще длиннее, чем они есть, если ты потащишь меня на себе.

– Не-а. Ты такая маленькая, что я вообще ничего не замечу. Ну что, ты садишься мне на спину или мне сгрести тебя в охапку и перекинуть через плечо?

– Ты этого не сделаешь, – говорю я.

– Что ж, давай проверим, – отвечает он с такой подкупающей улыбкой, что я смеюсь.

Но я все равно не залезу к нему на спину и не позволю этому чертовски привлекательному парню нести себя – будь то на спине или на плече. Ни. Под. Каким. Видом. И неважно, что меня так достает здешняя высота.

– Спасибо за предложение. – Я дарю ему самую лучезарную из тех улыбок, которые еще могу изобразить на лице. – Но думаю, я просто пойду помедленнее. И со мной ничего не случится.

Флинт качает головой:

– Да ты настоящая упрямица. – Но, вопреки моим опасениям, он больше не настаивает на том, чтобы понести меня на себе. А просто спрашивает: – Могу ли я хотя бы помочь тебе подняться? Мне бы очень не хотелось, чтобы ты упала с лестницы в свой самый первый день в нашей школе.

– Но как ты собираешься мне помогать? – Я подозрительно щурюсь.

– Вот так. – Он обвивает рукой мою талию.

От неожиданного прикосновения я напрягаюсь.

– Что ты дел…

– Так ты хотя бы сможешь опираться на меня, если лестница покажется тебе слишком уж крутой. Ладно?

Я хочу ответить категорическим отказом, но, увидев смех в его ярко-янтарных глазах, смотрящих на меня сверху вниз, – он явно ожидает, что я сделаю именно это, – передумываю. Впрочем, дело тут не только в его смеющемся взгляде, но и в том, что ни дядя Финн, ни Мэйси, похоже, не видят в его предложении никакого подвоха.

– Хорошо, лады, – говорю я и вздыхаю, поскольку у меня начинает кружиться голова. – Кстати, меня зовут Грейс.

– Да, знаю. Фостер сказал нам о твоем приезде. – Он идет вперед и тянет меня, обняв за спину. – А я Флинт.

Он останавливается и тянется к моим трем чемоданам.

– О, не надо, – говорит Мэйси куда более высоким голосом, чем обычно. – Я вполне могу их нести.

– Я в этом не сомневаюсь, Мэйс. – Он подмигивает ей. – Но раз уж я готов помочь, почему бы не воспользоваться? – Левой рукой он хватает сразу два чемодана и поднимается дальше.

Мы идем медленно, и слава богу, ведь уже после нескольких ступенек мне становится совсем трудно дышать. Но скоро мы начинаем двигаться быстрее – не потому, что я привыкла к здешней высоте, а потому, что Флинт, обхватив мою талию, по сути, тащит меня на себе.

Я знаю, что он силен, недаром под футболкой у него такие рельефные мышцы, но я не представляла себе, что настолько. Он тащит вверх по лестнице два тяжелых чемодана и в придачу меня, даже не задыхаясь.

В конце концов мы с ним перегоняем Мэйси, которая тяжело дышит, преодолевая последние ступеньки и неся мой третий чемодан.

– Ты уже можешь меня отпустить, – говорю я, пытаясь отстраниться. – Ведь ты фактически все равно нес меня на себе.

– Я просто пытался помочь, – говорит он и так комично шевелит бровями, что я невольно смеюсь, несмотря на все мое смущение.

Он опускает меня, и, когда мои ноги вновь касаются пола, я ожидаю, что сейчас он отпустит мою талию, но он не убирает руки и тащит меня дальше по лестничной площадке.

– Ты уже можешь меня отпустить, – повторяю я. – Со мной все в порядке. – Но тут мои колени начинают подгибаться и на меня накатывает новый приступ головокружения.

Я пытаюсь не подавать виду, но, видимо, это получается у меня скверно, поскольку на лице Флинта смешливое выражение мигом сменяется тревогой. Он качает головой:

– Ну нет, а то ты, чего доброго, вырубишься и опрокинешься через перила. Директор Фостер поручил мне доставить тебя в твою комнату в целости и сохранности, и я это сделаю.

Мне хочется возразить, но я так нетвердо держусь на ногах, что решаю все же не геройствовать и принять его помощь. А потому просто киваю. Он оборачивается и кричит моей двоюродной сестре:

– У тебя все в порядке, Мэйс?

– Просто супер, – задыхаясь, отвечает она, почти что волоча мой чемодан по лестничной площадке.

– Я же говорил тебе, что могу понести и этот чемодан, – напоминает ей Флинт.

– Дело вовсе не в его весе, – язвительно говорит она, – а в том безумном темпе, в котором мне пришлось его тащить.

– Просто у меня длинные ноги. – Флинт оглядывается по сторонам. – Так по какому из коридоров мне ее вести?

– Наша комната находится в северном крыле. – Мэйси показывает на коридор, начинающийся слева. – Идите за мной.

Хотя Мэйси и запыхалась, она почти бежит по лестничной площадке, и мы с Флинтом спешим за ней. Я очень благодарна ему за то, что он продолжает поддерживать меня. Мне казалось, что я нахожусь в неплохой физической форме, но, похоже, тут, на Аляске, это выражение надо понимать совсем по-другому.

Лестничную площадку окружают четыре пары деревянных распашных дверей, массивных и украшенных резьбой, и Мэйси останавливается перед теми из них, на которых написано: «Север». Но еще до того, как она дотрагивается до дверной ручки, двери распахиваются, причем так быстро, что она едва успевает отскочить назад, чтобы не получить створкой по лицу.

– Эй, в чем де… – Она осекается, потому что из дверей выходят четверо парней, идя с таким видом, будто ее тут вообще нет. Все четверо высокие, мрачные и чертовски притягательные, но меня интересует только один из этой четверки.

Тот, с кем я разговаривала в коридоре первого этажа.

Однако я ему, похоже, не интересна – он проходит мимо с каменным лицом и ледяным холодом во взгляде – так, будто я пустое место.

Будто он вообще меня не видит, хотя ему приходится обогнуть меня, чтобы пройти.

Будто совсем недавно он не беседовал со мной целых пятнадцать минут.

Вот только он слегка задевает меня плечом, и меня обдает жар. И хотя логика подсказывает мне, что это прикосновение было случайным, я не могу избавиться от мысли, что он сделал это нарочно. Как не могу удержаться от того, чтобы не повернуть голову и не посмотреть ему вслед.

Это просто потому, что я на него зла, говорю я себе. Просто потому, что мне хочется сказать ему пару ласковых за то, что после нашего разговора он просто-напросто взял и исчез.

Мэйси ничего не говорит ни ему, ни остальным парням, Флинт тоже словно воды в рот набрал. Оба они ждут, когда все четверо освободят дорогу, после чего заходят в коридор, будто ничего не случилось. Хотя их только что унизили, притом самым наглым образом.

Теплая рука Флинта еще крепче сжимает мою талию, и я невольно начинаю гадать – почему прикосновение парня, у которого в жилах течет ледяная кровь, обжигает меня, а от близости того, кто в прямом смысле дарит мне свое тепло, мне ни холодно ни жарко? Похоже, из-за того, что в моей жизни сейчас царит полный бардак, у меня ум заходит за разум.

Мне хочется спросить, кто такие эти четверо, хочется спросить, кто он, чтобы наконец узнать имя этого парня с умопомрачительным телом и красивым лицом, но возникает такое чувство, будто сейчас не время задавать вопросы. А потому я держу рот на замке и оглядываюсь по сторонам вместо того, чтобы зацикливаться на мыслях о парне, который мне даже не нравится.

По обе стороны северного коридора тянутся ряды массивных деревянных дверей, на большей части которых имеются те или иные украшения. На одной красуются засушенные розы, образующие Андреевский крест, на другой подвешена затейливая ветроловка, третья облеплена множеством стикеров с изображениями летучих мышей. Интересно, тот, кто живет за этой дверью, собирается изучать рукокрылых или же он просто фанат Бэтмена?

Как бы то ни было, все эти украшения вызывают у меня живейшее любопытство, особенно ветроловка, поскольку я не могу себе представить, чтобы в находящемся внутри здания коридоре дули ветра, – и меня нисколько не удивляет, когда Мэйси останавливается перед дверью, украшенной наиболее искусно. Она увита большой гирляндой из живых цветов и завешена занавесом из нитей изысканных разноцветных хрустальных бус.

– Вот мы и пришли, – говорит моя двоюродная сестра, энергично распахивая дверь. – Дом, милый дом.

Прежде чем я переступаю порог, мимо нас проходит еще один донельзя привлекательный парень, одетый во все черное. И хотя он игнорирует нас точно так же, как те четверо мрачных парней, которых мы встретили у входа в коридор, я чувствую, как по шее у меня бегут мурашки. Потому что, хотя я уверена, что мне это просто мерещится, у меня вдруг возникает такое чувство, будто за мной следят.

## Глава 5. Между ярко-розовым цветом и Гарри Стайлзом[4] есть кое-что общее

– Где тут ее кровать? – спрашивает Флинт, втащив меня в комнату.

– Та, что справа, – отвечает Мэйси. Ее голос снова звучит странно – на пару октав выше, чем обычно, и я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке.

Она выглядит нормально, но глаза у нее округлились и она все время зыркает то на Флинта, то на все остальное. Я вопросительно смотрю на нее, но она только молча качает головой, что означает: не говори НИЧЕГО. И я не говорю.

Вместо этого я оглядываю комнату, которую мне несколько месяцев предстоит делить с моей двоюродной сестрой. И сразу же понимаю: что бы она там ни говорила насчет того, что я без проблем могу попросить для себя отдельную комнату, она с самого начала планировала поселить меня именно тут.

Начать хотя бы с того, что все ее вещи аккуратно разложены и расставлены только в одной половине комнаты, оформленной в радужных цветах. И еще, незанятая кровать уже застелена – ну конечно, как же иначе? – ярко-розовым бельем и ярко-розовым стеганым пуховым одеялом с рисунком из огромных белых цветов гибискуса.

Этот оттенок розового куда больше напоминает мне куклу Барби в костюме для сёрфинга, чем мой дом, но Мэйси я не скажу этого ни за что. Ведь очевидно, что моя двоюродная сестра была готова разбиться в лепешку, чтобы мне тут было уютно. И я ценю ее старания.

– Спасибо. Это так мило.

– Весьма веселый цвет, – замечает Флинт, помогая мне добраться до кровати. По взгляду, которым он смотрит на меня, я вижу, что сказано это не без иронии, и от этого он начинает нравиться мне еще больше. Тот факт, что он понимает, насколько несуразен выбор Мэйси, но слишком тактичен, чтобы сказать нечто такое, что могло бы задеть ее самолюбие, еще выше поднимает его в моих глазах. Возможно, мне повезло и у меня появился еще один друг, думаю я.

Она ставит мои чемоданы возле изножья кровати, затем отходит в сторону, а я плюхаюсь на матрас, поскольку у меня все еще немного кружится голова.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает он.

– Спасибо, нет, – отвечаю я. – Спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста, Новенькая. – Он дарит мне сияющую улыбку. – Обращайся.

Я почти уверена, что при виде этой улыбки у моей двоюродной сестры вырывается чуть слышный стон, но она ничего не говорит, а просто подходит к двери и, натянуто улыбаясь, ждет, когда он выйдет. На прощание он машет мне, затем, сжав пальцы в кулак, касается им кулака Мэйси.

Как только она закрывает за ним дверь и запирает ее, я говорю:

– Ты запала на Флинта.

– Вовсе нет! – отвечает она, выразительно глядя на дверь, как будто он может слышать наш разговор, несмотря на толстые доски.

– Да ну? Тогда в чем дело?

– В каком смысле? – Ее голос опять стал на пару октав выше, чем обычно.

– Сама знаешь, в каком. – Я ломаю руки, хлопаю ресницами и довольно сносно имитирую те звуки, которые она успела издать с тех пор, как ее отец попросил Флинта помочь.

– Я никогда так не делаю.

– Очень даже делаешь, – говорю я. – Но я что-то не пойму – если он тебе нравится, почему ты не пыталась поговорить с ним подольше? По-моему, это был очень удобный случай.

– И вовсе он мне не нравится! – настаивает она и смеется, когда я устремляю на нее многозначительный взгляд. – Я хочу сказать, что он, конечно, шикарный парень, ужасно милый и чертовски умный, но у меня уже есть бойфренд, который мне очень дорог. Просто Флинт… это Флинт. Ты меня понимаешь? И он был тут, в нашей комнате, и стоял у твоей кровати. – Она вздыхает: – С ума сойти.

– Что, сносит крышу, да? – дразню ее я.

– Да ну тебя. – Она картинно закатывает глаза. – Это не настоящее увлечение, а скорее…

– Что, дело в том мистическом ореоле, который окружает самого популярного парня в школе?

– Да, точно! Именно так. Правда, в списке самых популярных парней Флинт стоит все-таки не настолько высоко. Первые места в нем занимают Джексон и его компания.

– Джексон? – переспрашиваю я, пытаясь говорить небрежно, хотя все мое тело напряжено. Не знаю, как я поняла, что Мэйси говорит о том самом парне, но я уверена, что это именно так. – Кто такой этот Джексон?

– Джексон Вега. – Она всем своим видом изображает дикий экстаз. – Я понятия не имею, как можно объяснить, что представляет из себя Джексон, разве что… О, погоди! Ты же видела его.

– В самом деле? – Я пытаюсь не замечать вновь охвативший меня трепет.

– Да, по дороге в нашу комнату. Он был одним из тех парней, которые чуть было не засадили мне дверью прямо в лицо. Тот, который шел первым и выглядел жутко сексуально.

Я прикидываюсь шлангом, хотя мое сердце вдруг начинает неистово колотиться.

– Ты имеешь в виду тех четверых, которые полностью проигнорировали нас?

– Ага. – Она смеется. – Но не принимай это на свой счет. В этом весь Джексон. Он… устрашающий тип.

Если судить по нашему с ним разговору, в нем есть и много чего другого, думаю я. Но я не стану говорить о том, что случилось с Мэйси у входа в наш коридор, ведь мне пока не понятно даже, что думаю об этом я сама.

И я делаю то единственное, что можно сделать в такой ситуации, – меняю тему беседы:

– Огромное спасибо за то, что ты обустроила комнату, чтобы мне было уютно. Я тебе очень благодарна.

– О, не бери в голову. – Она небрежно машет рукой: – Пустяки.

– Уверена, что это были вовсе не пустяки. Вряд ли найдется много таких компаний, которые готовы доставлять покупки по адресам, находящимся в полутора часах езды от Хили.

Она слегка краснеет и отводит глаза, как будто не хочет, чтобы я знала, каких усилий ей стоило сделать так, чтобы я чувствовала себя тут как дома. Но затем она пожимает плечами и говорит:

– Вообще-то мой отец знает все компании, у которых есть такая доставка. Так что это было нетрудно.

– Все равно ты моя самая любимая двоюродная сестра.

– Я твоя единственная двоюродная сестра.

– Это вовсе не означает, что ты не самая любимая.

– Эту фразу часто повторяет мой отец.

– Говорит, что ты его самая любимая двоюродная сестра? – прикалываюсь я.

– Ты понимаешь, о чем я. – Она досадливо вздыхает: – Ты ведь знаешь, что ты зануда, да?

– Еще бы.

Она смеется, подойдя к маленькому холодильнику, стоящему рядом с ее письменным столом.

– Вот, попей, – говорит она, достав большую бутылку воды и бросив ее мне. – И я покажу тебе все остальное.

– Остальное?

– Ага. Есть еще кое-что. – Она подходит к одному из стенных шкафов и открывает его дверцы. – Я подумала, что твой гардероб не очень-то подходит для Аляски, и немного дополнила его.

– Немного – это слабо сказано, ты не находишь?

В шкафу висят несколько черных юбок и брюк, а также белые и черные блузки, фиолетовые и черные тенниски, два черных блейзера и два черно-красных шарфа из шерстяной шотландки. Кроме того, я вижу здесь несколько хлопчатобумажных толстовок на молнии с подкладкой и капюшонами, кучу толстых свитеров, плотную теплую куртку и еще два зимних полукомбинезона – на сей раз, к счастью, не ярко-розовых. Внизу стоят несколько пар новых туфель и теплых непромокаемых зимних сапог, а также большой ящик, похоже, полный книг и школьных принадлежностей.

– В ящиках твоего комода лежат носки, термобелье и флисовые куртки и штаны. Я подумала, что для тебя переехать сюда и так будет достаточно тяжело, и мне не хотелось, чтобы ты беспокоилась еще и об этом.

И вот так просто она ухитряется пробить брешь в первой линии моей обороны, мои глаза наполняются слезами, и я отвожу взгляд, быстро моргая в попытке скрыть, что я не что иное, как ходячая катастрофа.

Но у меня явно ничего не выходит, потому что Мэйси тихо вскрикивает, вмиг оказывается рядом и заключает меня в объятия, благоухающие кокосом. Здесь, в самом центре Аляски, этот аромат кажется неуместным, но он удивительно хорошо успокаивает.

– Грейс, я знаю, что это ужасно. Все это настоящая жесть, и мне так хочется тебе помочь. Хочется взмахнуть волшебной палочкой и сделать так, чтобы все стало как прежде.

Я только молча киваю, потому что в горле у меня стоит ком. И потому что мне нечего сказать. Разве только что мне хочется того же.

Как же невыносимо осознавать, что последние слова, которыми я обменялась с моими родителями, были произнесены в пылу ссоры, кажущейся мне теперь такой глупой.

Как невыносимо думать, что два часа спустя мой отец не справился с управлением, их машина упала с утеса и, пролетев несколько сотен футов, упала в океан.

Более всего мне хочется вновь ощутить аромат маминых духов и хотя бы один только раз вновь услышать низкий, грудной голос отца.

Я позволяю Мэйси держать меня в объятиях столько, сколько могу терпеть – наверное, всего секунд пять, – после чего отстраняюсь. Мне не очень-то нравятся прикосновения – так было всегда, а после гибели моих родителей это неприятие стало еще острее.

– Спасибо за… – я показываю рукой на кровать и стенной шкаф. – За все.

– Пустяки. И я хочу, чтобы ты знала – если тебе когда-нибудь захочется поговорить или хоть что-то понадобится, то я тут, рядом. Я понимаю, это не то же самое – ведь моя мать уехала, а не умерла. – Она с усилием сглатывает и, прежде чем продолжить, делает глубокий вдох. – Но я знаю, каково это – чувствовать себя одинокой. И умею слушать.

Сейчас она впервые заговорила о смерти. И о том, что случилось с моими родителями. И благодаря этому мне намного, намного легче искренне сказать ей спасибо, хотя сейчас я вспоминаю, что Джексон тоже не стал увиливать от этой темы. Пусть во всех других отношениях он и придурок, но, говоря о гибели моих родителей, он называл вещи своими именами. И не обращался со мной так, будто достаточно одного резкого слова – и я рассыплюсь на куски.

Наверное, поэтому я все еще продолжаю думать о нем, хотя мне следовало бы списать его со счетов.

Мэйси кивает, глядя на меня тревожным взглядом, отчего мне становится еще хуже.

– Наверное, мне надо распаковать вещи. – Я с отвращением смотрю на мои чемоданы. У меня такое чувство, словно я только что их запаковала, и в эту минуту мне совершенно не хочется доставать из них содержимое. Только не теперь, когда меня так манит моя ядовито-розовая постель.

– С этим тебе могу помочь я, – говорит Мэйси и показывает мне на дверь в противоположной стене. – Почему бы тебе не принять душ и не переодеться в пижаму? А я тем временем прослежу за тем, чтобы тебе доставили обещанный моим отцом суп, потом ты поешь, примешь таблетки и ляжешь спать. Будем надеяться, что, проснувшись, ты уже немного привыкнешь к здешней высоте.

– Это было бы… – Я и правда чувствую себя паршиво, и мне очень хочется принять душ. А также заснуть, ведь я так нервничала из-за предстоящего переезда на Аляску, что всю последнюю неделю почти не спала.

– Наверное, ты хочешь сказать, что это было бы чудесно? – подсказывает мне Мэйси.

– Да, именно это я и имела в виду.

– Вот и хорошо. – Она подходит к своему шкафу и достает пару полотенец. – Пока будешь в душе, тебе принесут сюда горячего супа, и надеюсь, что уже через полчаса ты почувствуешь себя куда лучше.

– Спасибо, Мэйси. От всего сердца.

Ее лицо освещает широкая улыбка.

– Всегда пожалуйста.

Пятнадцать минут спустя я уже вышла из душа, надев мою любимую пижаму – концертную футболку с изображением Гарри Стайлза, выпущенную по случаю его первого сольного тура, и синие флисовые штаны с рисунком из белых и желтых маргариток. И обнаруживаю, что Мэйси танцует под песню того же Гарри Стайлза «Watermelon Sugar».

Одно слово – кисмет.

Мэйси охает и ахает по поводу моей эксклюзивной футболки, как я и ожидала, но в остальном оставляет меня в покое. Если не считать ее настоятельного напоминания о том, что мне надо целиком выпить большую бутылку воды и принять таблетки.

На моей тумбочке стоит миска куриного супа с лапшой, но сейчас у меня уже нет сил что-то есть. Я ложусь в кровать и натягиваю на голову ярко-розовую простыню и ярко-розовое одеяло.

Последнее, о чем я думаю перед тем, как погрузиться в сон, – это то, что, несмотря ни на что, сейчас мне впервые со дня гибели моих родителей не пришлось делать над собой усилие, чтобы не расплакаться в ду́ше.

## Глава 6. Мне правда не хочется лепить снеговика

Просыпаюсь я медленно, с туманом в голове и каменной тяжестью в теле. И только через секунду вспоминаю, где я нахожусь – на Аляске, – и понимаю, что наполняющий комнату тихий храп издает Мэйси, а не Хезер, в комнате которой я ночевала последние три недели.

Я сажусь на кровати, пытаясь не замечать доносящиеся до меня непривычные звуки: вой, рык и рев – и даже время от времени истошные звериные вопли. От этих леденящих звуков психанул бы любой, а девушка, выросшая в городе, и подавно, но я успокаиваю себя тем, что между мною и здешними дикими зверями возвышается гигантская каменная стена…

Однако, если честно, мой мозг никак не может угомониться не потому, что здесь, на Аляске, все кажется мне таким чужим. Да, здесь все диковинно, странно, но теперь, когда я заставила себя выкинуть из головы все помыслы о моей прежней жизни, меня разбудило отнюдь не это; я смотрю на часы – 3.23 ночи. И отнюдь не это не дает мне заснуть опять.

Все дело в нем.

В Джексоне Веге.

После того как он проигнорировал меня перед входом в коридор и я почувствовала злость, смятение и такую острую обиду, что мне не хочется признаваться в ней даже себе самой, я смогла узнать о нем только одно – что он самый популярный парень в Кэтмире. И что он устрашающ… кроме шуток. Впрочем, об этом можно было догадаться и не имея хрустального шара.

Но все это не имеет значения, потому что я решила, что больше ничего не желаю о нем знать.

Как не желаю знать и его самого.

Но стоит мне закрыть глаза, и я вижу его так ясно. Его стиснутые зубы. Тонкий шрам, пересекающий лицо. Черный лед его глаз, в которых я на секунду – всего лишь на секунду – смогла увидеть, что о боли он знает не меньше, чем я сама. А может быть, и больше.

И сейчас, сидя в темноте, я в основном думаю именно об этом. Из-за этой его боли я беспокоюсь о нем, хотя мне должно быть все равно.

Интересно, откуда у него этот шрам? Одно ясно – наверняка это было ужасно. Жутко. Мучительно. Невообразимо.

Наверное, поэтому он и был так холоден со мной. Поэтому убеждал меня уехать, а когда я отказалась, в конце концов выдал это свое смехотворное и, должна признаться, немного обескураживающее предостережение.

По словам Мэйси, он устрашающий тип… Значит ли это, что он со всеми ведет себя так, как со мной? А если да, то почему? Просто потому, что он придурок? Или же его боль так велика, что справиться с ней он может, только внушая всем страх, чтобы держать их на расстоянии? Или, увидев шрам и сердитый взгляд, люди сами решают обходить его стороной?

Это ужасная мысль, но мне она абсолютно понятна. Нет, сама я не внушаю людям страх, но хорошо знаю, каково это, когда они предпочитают обходить тебя стороной. После смерти моих родителей почти все мои старые друзья отдалились от меня. Осталась только Хезер. Это потому, объяснила мне ее мать, что гибель моих родителей напоминает им о том, что все мы смертны и что их близкие тоже могут умереть. Как и они сами.

Я понимала, что с точки зрения логики мать Хезер права – они просто-напросто пытались защитить себя единственным известным им путем. Но от этого их отчуждение не становилось менее мучительным. И чувство одиночества тоже.

Взяв с тумбочки телефон, я посылаю Хезер пару коротких сообщений – что мне следовало сделать еще раньше. В них я пишу, что добралась благополучно, и объясняю ей, что у меня горная болезнь.

Затем снова ложусь и пытаюсь заставить себя заснуть опять. Но теперь сна у меня нет ни в одном глазу и в голове неотвязно крутятся мысли об Аляске, школе и Джексоне, сливаясь воедино. Я пытаюсь выкинуть их из головы, но они не уходят.

И внезапно на меня наваливается все разом. Все мысли, которые я гнала от себя, добираясь сюда. О моих родителях, о том, что мне пришлось оставить Сан-Диего и моих друзей, об этом дурацком перелете до Хили. О том, что Мэйси надеется стать моей подругой, о том, как Джексон сначала смотрел на меня, а потом не смотрел, о том, что он мне сказал. О том, сколько одежек мне придется напяливать на себя, чтобы не замерзнуть. О том, что из-за здешних холодов я фактически заперта в этом замке.

Все это сливается в одну большущую карусель страха и сожалений, которая все крутится, крутится в моем мозгу. Ни одну из этих мыслей я не смогла бы сформулировать ясно, ни один из этих образов нельзя отделить от остальных, и моей душой безраздельно владеет сейчас только одно чувство – чувство обреченности, ощущение приближающегося конца.

Когда я так распсиховалась в прошлый раз, мать Хезер сказала мне, что после подобной утраты вполне нормально испытывать эмоции, которые слишком сильны. Стеснение в груди, вихрь мыслей, трясущиеся руки, ощущение, что сейчас на меня обрушится весь мир и погребет меня под собой, – все это совершенно нормально. Мать Хезер психотерапевт, так что кому это знать, как не ей, но сейчас мне кажется, что мои нынешние ощущения все-таки не нормальны.

Они навевают жуть.

Я понимаю, что мне следует оставаться на месте: этот замок огромен и я понятия не имею, где тут что находится, но по опыту я знаю, что если буду и дальше торчать здесь, уставившись в потолок, то в конце концов заработаю полноформатную паническую атаку. Так что я делаю глубокий вдох и с усилием встаю. Надеваю кроссовки, хватаю толстовку с капюшоном и иду к двери.

Когда мне не спалось дома, я обычно выходила на пробежку, даже если на часах было три ночи. Но здесь об этом не может быть и речи. И не только потому, что снаружи стоит лютый холод, но и потому, что один бог знает, какой дикий зверь ждет меня там в этот ночной час. Недаром же все последние полчаса я слышала его вой, рык и рев.

Но замок велик, и в нем длинные коридоры. Пусть я, наверное, и не смогу по ним бегать, но могу хотя бы исследовать Кэтмир. И посмотреть, что мне удастся здесь найти.

Дверь за собой я закрываю осторожно, тихо – мне совсем не хочется разбудить Мэйси, которая была ко мне так добра, и иду по коридору, направляясь к лестнице.

Здесь еще более жутко, чем я ожидала. Я думала, что ночью коридоры будут ярко освещены – протоколы безопасности и все такое, – но это не так, света здесь почти нет. И мне чудится, что рядом движутся какие-то таинственные тени.

У меня мелькает мысль: может быть, лучше все-таки вернуться в комнату и забыть об исследовании замка? Это длится всего секунду, но опять запускает в моем мозгу мысленную карусель, и справиться с ней я не в силах.

Я достаю телефон и включаю его фонарик. Тени исчезают, и теперь этот коридор выглядит как любой другой. Если, конечно, не считать стены из грубо отесанного камня и старомодных гобеленов.

Я понятия не имею, куда иду, знаю только, что мне хочется поскорее покинуть этаж, где живут ученики. Мне тяжело думать даже об общении с Мэйси, а общаться с кем-то другим – для меня это сейчас было бы и вовсе невозможно.

Я без проблем добираюсь до длинной винтовой лестницы и, перешагивая через ступеньки, спускаюсь на первый этаж. После того как я приняла душ, Мэйси вскользь упомянула, что именно там находится кафетерий, а также библиотека и несколько классов. Классы имеются и в других зданиях школы, но большая часть основных предметов преподается внутри замка, и лично меня это только радует. Чем меньше мне придется находиться вне помещения в такой мороз, тем лучше.

Здесь коридоры также увешаны гобеленами, потертыми и выцветшими от времени. Тот, который нравится мне больше всего, тянется во всю стену и полон ярких цветов. В нем переплетены фиолетовые, розовые, желтые, зеленые нити, и поначалу мне кажется, что это какая-то бессмыслица, но тут я освещаю фонариком более широкий участок и вижу, что на гобелене изображено северное сияние.

Мне всегда хотелось посмотреть на этот феномен, но из-за связанных с моим переездом на Аляску тревог я совсем позабыла, что здесь у меня есть отличная возможность понаблюдать его во всей красе.

Эта мысль заряжает меня особой энергией, и я иду к огромным парадным дверям, ведущим в передний двор. Я не так глупа, чтобы бродить по снегу в толстовке и пижамных штанах, но, быть может, я смогу высунуть голову наружу, чтобы поискать глазами северное сияние на ночных небесах.

Возможно, это плохая идея и мне следует вернуться в кровать и полюбоваться этим явлением в какую-нибудь другую ночь, но теперь, когда мысль о нем засела в моем мозгу, я уже не могу ее прогнать. Отец часто рассказывал мне о северном сиянии, и любование им находилось на одном из первых мест в списке моих желаний. И теперь, когда оно, возможно, так близко, я просто не могу не посмотреть на него.

Я пользуюсь фонариком в телефоне, чтобы осветить путь к дверям. Поднимаю его, чтобы отпереть их, но тут обе двери вдруг распахиваются. И в них входят двое парней, одетых только в концертные ретрофутболки, джинсы и ботинки на шнурках. Ни курток, ни свитеров, ни даже толстовок. Только рваные джинсы производства фирм «Мотли Крю» и «Тимберленд». Ничего более дикого я еще не видала, и меня невольно посещает мысль, что, возможно, в этом замке, как в Хогвартсе, обитают привидения. Призраки тех, кто умер на каком-то рок-концерте 80-х годов.

– Нуте-с, нуте-с, нуте-с. Похоже, мы вернулись как раз вовремя, – говорит более высокий из парней. У него медная кожа, темные волосы, стянутые в хвост, а в носовую перегородку вставлено черное кольцо. – Что ты тут делаешь, Грейс? Почему ты не в кровати?

В его голосе есть нечто такое, от чего у меня по коже бегут мурашки.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он смеется:

– Ты же новенькая, не так ли? Тут все знают, как тебя зовут. Грейс. – Он делает шаг, оказывается совсем близко от меня, и я могла бы поклясться, что он втягивает в себя мой запах, что опять-таки совершенно дико. И определенно не похоже на поведение призрака. – А теперь ответь на мой вопрос: что ты тут делаешь? Почему ты не в теплой кровати?

# Примечания

1

8 градусов по Фаренгейту = – 13 градусов по Цельсию. –Здесь и далее примеч. пер.

2

70 градусов по Фаренгейту – около 21 градуса по Цельсию.

3

Уильям Шекспир. «Гамлет», действие 1, сцена 5, слова Гамлета (пер. Ефима Сомина).

4

Гарри Эдвард Стайлз (Harry Styles) – британский певец, автор песен и актер, прославившийся благодаря участию в популярном бойз-бэндеOne Direction, а затем начавший сольную карьеру.