Илья Горячев
День Благодарения

© Горячев И.В., 2023

© Книжный мир, 2023

© ИП Лобанова О.В., 2023

Глас надежды из теснин

Слово Илья Горячева пробилось сквозь толщу тюремных стен. Оно прилетело вольной вестницей благой неиссякаемости веры и может стать со временем жаворонком просвета.

Захватывающая дух история исканий и страстей автора книги присутствует как незримый фон во всяком его словесном обороте. Именно сей внутренний ход наделяет повествование Ильи уникальной мощью. Путь человека к Всевышнему начинается с излома и заточения в мире материальных теснин и тисков. Перед вами книга, свидетельствующая о бесперемежном человека веры к избавлению и обретению Господней прямицы.

Тернистые полосы драмы жизненного хода автора книги напоминают нам о высшем предназначении. Это наперво выход из скорлупы ограниченного обывательского эгоизма. В нашем мире, где всяк барахтается в однообразной выри массовой бездуховности, становление на ноги берет почин от действенного самопожертвования ради цели, стоящей над скучным себячеством.

Прорыв в мир высокой жертвенности начался для Ильи с посвящения себя судьбам России и русского народа. Это не слепая приверженность племени или однородцам. Илья находился все годы в поисках места России среди народов мира, он был подвижником, взыскующим русскую идею. Не узколюбие провинциала, а широкий взгляд на мир из Москвы.

Нынешние времена принесли испытания всем радетелям России, изрывающие в клочья душу. Многие из российских доброхотов отступили перед лицом массированного выброса грязи в эфир, перемешавшейся с кровью. Но куда истинно должны вести сейчас покаяние с переосмыслением?

Здесь будет маловато принятого патриотизма, загнанного в сотворенный собственноручно кризис. И не будет духовного достатка в одном лишь мрачном раскаянии. Требуется подвижнический просвет, способный вести к обновлению и одухотворенному расширению. И откуда могут взяться благие ветра, рассеивающие толщу привременного мрака?

России нужен голос Ильи Горячева сегодня. Он шел к выпуску этой книги неровно, падая и устремляясь снова вперед. Своим хулителям сегодня он может ответить пастернаковским четверостишием от имени лейтенанта Шмидта:

«Я тридцать лет вынашивал
Любовь к родному краю,
И снисхожденья вашего
Не жду и не теряю».

Илья доказал на деле преданность будущему России. Горячая любовь к отечеству Ильи Горячева выстояла испытания тюремными тяготами. Его любовь пересилила его собственные ошибки прошлого. Он идет вперед, даже находясь в теснинах узилища. Так он стал символом надежды на проявление града Китежа наяву.

Десять лет назад Илья посетил Иерусалим. Он был моим дорогим гостем. Возношу молитву Создателю о нашей грядущей встрече в Иерусалиме в скором времени.

Писатель и философ Авигдор Эскин

Глава 1
К чёрту общественность![1]

Паб “Angry and Hungry”[2], Лондон, начало 2010-х годов.

Два джентльмена устроились за дальним столом в самом глухом углу респектабельного, в викторианском стиле оформленного, заведения. Один, в идеально отглаженной сорочке с аккуратно уложенными седыми волосами, держал в руках крошечную чашечку «эспрессо», а другой, растрёпанно-помятый, с хищным оскалом нацелился на слабо прожаренный бифштекс, распластавшийся на деревянном подносе. Отрезав тонкий ломтик, он придирчиво осмотрел срез и, увидев кровь, удовлетворённо улыбнулся и тут же отправил кусок в рот. Ещё не закончив жевать, он сказал, с едва заметной трассировкой:

– Мистер Грюнер, по итогам нашей сделки девяносто процентов месторождений лития в мире окажется под нашим контролем. Рудники в Кении, Бразилии, Папуа, Новой Гвинее полностью перейдут в наше распоряжение. Мы будем практически монополисты и сможем диктовать рынку свою цену.

– Мсье Бартез, – выглаженный собеседник извлёк из внутреннего кармана пиджака толстую сигару и с резким щелчком отрезал её кончик, – наша сторона примет окончательное решение о соглашении после того, как вы изложите свои соображения по стимулированию сбыта лития. В ином случае, мои партнёры не до конца понимают, зачем нам эта сделка, и как мы объясним этот шаг нашим акционерам…

– Им и не нужно знать о нашем соглашении, – мсье Бартез абсолютно не стеснялся говорить с набитым ртом, – наша сторона и не говорит о слиянии или о чём-то подобном, на сегодняшний день мы говорим лишь о создании неформального картеля… – Он отхлебнул портера из кружки и добавил: – И уж тем более не нужно знать о наших договорённостях водорослям. Надеюсь, с вашей стороны утечек не будет.

– Монопольный сговор? – мистер Грюнер чиркнул толстой спичкой и, попыхивая, начал разжигать сигару.

– Именно так. Абсолютно неформальный, – мсье Бартез медленно провёл ножом по двузубой вилке, раздавшийся скрежет заставил Грюнера скривиться, – что касается стимуляции спроса… Есть одна любопытная компания из Южной Африки. Наверняка вы слышали о них, – Грюнер коротко кивнул, – Наши аналитики говорят, что их разработки в ближайшие пять лет гарантированно разрушат рынок двигателей внутреннего сгорания, если кто-нибудь сейчас защитит головастых малышей от недружественного поглощения гигантами, конечно. Возврат к наследию Николы Теслы – вот их идея. Электрокары, электросамолёты, коптеры, батареи для автономных домов и всё такое… Я внимательно изучил все цифры, прогноз очень и очень вероятный. И тогда и нефтянники, и авто-монстры, хоть и в меньшей степени, окажутся у разбитого корыта. А мы поможем этим электро-пионерам и оседлаем их успех. Точнее, можем помочь в том случае, если достигнем с вами взаимопонимания.

– Каковы перспективы?

– Контроль от сорока до шестидесяти процентов автопрома в мире через пятнадцать лет. И это только по одной отрасли. Мы стимулируем спрос на их продукцию рядом точечных уколов массового сознания. Нужен мощный эмоциональный удар. Мои ребята прикинули – наиболее эффективным центром артикуляции нового экологичного мышления, где электро-идея будет одной из ключевых, могла бы быть слегка слабоумная – сейчас это тренд, как мне пояснили – девочка пятнадцати – семнадцати лет, откуда – нибудь с Севера Европы.

– Смышлёный даунёнок? – мистер Грюнер выпустил клубы сизого ароматного дыма и слегка обножил белоснежные зубы в усмешке.

– Если хотите, – мсье Бартез положил последний кусочек бифштекса себе в рот, – кстати, есть у меня ещё на примете одна компания… Радикальные экологи. Психи, конечно. Хотят весь мир на сою пересадить. Очень агрессивны и ограничены. У них популярна теория, гласящая, что животноводство, точнее его отходы, главная причина глобального потепления – это их главная фобия. Утверждают, что именно фекалии крупного рогатого скота… – Он постучал вилкой по дну тарелки, – являются источником основных выбросов метана, критичных для озонового слоя. Такие фрики могут пригодиться для создания моды на что угодно…

– Поддержим их через наши медиа, – кивнул мистер Грюнер, – у нефтяников есть “Greenpeace”, а мы вырастим своих веганских экоактивистов. Свежая модель для нового века, – он сдержанно засмеялся, достав сигару изо рта и стряхнув пепел, – ну а нефтяники пусть думают, что за ними стоит зазнайка из ЮАР, мы же скроемся в тени их глобальной битвы за мировой рынок… Кстати, любопытное у вас мелькнуло словечко – водоросли… Я по-старинке использую термин лемминги. Но я запомню и ваш вариант.

Глава 2
Весело и вкусно!

Выдержки из twitter основателя “Ecofood” Джимми Бренсона.

4 мая 2022 года.

Наша генетическая лаборатория создала новый сорт соевых бобов! Это позволит повысить урожайность на рекордные 400 %! Негативных побочных эффектов не выявили! Заскорузлые противники ГМО в очередной раз посрамлены =) =) =) Теперь мы сможем победить голод во всём мире! Остаётся лишь внедрить выращивание нового сорта, а также приучить потребителя… Отличный подарок от наших яйцеголовых в канун Синко де Майо![3]

7 ноября 2023 года.

Ecofood производит всю номенклатуру продуктов питания из наших соевых бобов. Мы спасём человечество от голода, если, конечно, нам не будут мешать… Ультраконсерваторы обвиняют нас в стремлении монополизировать рынок! Эти мракобесные фермеры, с ними невозможно выстроить конструктивный диалог! Застрельщики сплошь мормоны, амиши, меннониты, конгрегационалисты, старо-католики и прочие фанатики и сектанты! Самое ужасное, что к этим «хилли-билли» прислушиваются наши потенциальные потребители! Наши социологи провели исследование – выяснилось, что в основном «против» носители очень устаревших, ретроградских взглядов, но, к сожалению, в некоторых штатах доля застрявших в прошлом превышает 50 % населения… Конечно, в основном это люди старшего возраста. Разумеется, преобладают среди них протестанты… Эта деревенщина – тормоз прогресса, оковы на теле нашего общества! Эй, рэднеки, это не ваша страна, вы слышите меня? Вы – прошлое, а мы – будущее.

30 января 2024 года.

Мы должны размыть это реакционное ядро! Ecofood сделает серьёзное пожертвование в предвыборный фонд кандидата от Прогрессивной Демократической Партии. В конце концов, взгляды наших оппонентов абсолютно неуместны сегодня. Это устаревшая модель людей. Они – угроза всему человечеству, всем людям доброй воли, всем нам!

14 февраля 2025 года.

Благодаря нашему народному Президенту, Шаникве Вилкинсон, и поддержке её правительства, компания “Ecofood” сможет в полном объёме выполнить свою миссию – теперь все американцы, а также беженцы и трудовые переселенцы, в том числе те, которых некоторые безответственные граждане до сих пор называют «нелегальными», на территории США имеют возможность получать бесплатные купоны на качественную пищу. Сытные продукты всем и бесплатно – это мы и называем социально ответственным бизнесом! Отныне голод – орудие принуждения из арсенала махровых эксплуататоров – под тотальным запретом! Каждый человек имеет право есть досыта, чтобы там не твердили капиталисты.

Первый комментарий под твитом от пользователя с черепом в треуголке на аватарке был – «тот, кто контролирует еду, тот контролирует население мира». Генри Киссенджер. Статус комментария: удалён.

Глава 3
Город на холме[4]

Утреннее солнце ярко светило в окно, но зимние лучи обманчивы – они совсем не согревали. Собрав волю в кулак, Клод рывком сбросил с себя тёплое одеяло и резко встал с кушетки. Дыхнул на ладони… Облачко пара. Да уж, зябко…

«Как же достал этот тоскливый холод, – подумал он, торопливо одеваясь, и тут же порадовался, что настоящих зим давным-давно уже не было, а снежные сугробы остались лишь в смутных детских воспоминаниях да старых фильмах.

– Съезжу-ка я сегодня к фермеру, давно собирался, вот и погода подходящая – сухая и солнечная, самое то для велика плюс подзаряжу батарею – будет хоть чем пару дней кормить прожорливый обогреватель», – так размышлял молодой человек, согревая на плитке воду под кофе. Постоянной работы, как и у большинства горожан, у него никогда не было. На веллфейр[5] он не смог бы претендовать, даже если бы очень хотел, в силу происхождения, а купоны на бесплатные соевые продукты он игнорировал из гордости, хотя вслух говорил исключительно о непереносимости бобовых организмом, присовокупляя обычно длинное название на латыни, вычитанное в каком-то медицинском справочнике. В общем, приходилось крутиться. Панели солнечных батарей, закрепленные по внешнему периметру стен квартиры, давали кое-какой запас энергии, но он без остатка уходил в счёт оплаты аренды квартиры и на мелкие электро-расходы. Как и многие, он промышлял кое-где кое-чем по случаю. Но как-то справлялся.

Одним глотком выпив обжигающую бурду – настоящего кофе давным-давно было практически не добыть – и, немного согревшись, он накинул куртку, обулся и двинулся в сторону магазинчика на углу квартала, купить чего-нибудь пожевать на завтрак, благо кредит доверия у пожилого хозяина позволял это делать, даже когда в бумажнике не было ничего, кроме паутины.

На улице пахло дымом. Не благородным дымом от берёзовых поленьев или хотя бы угля, а смрадной мусорной дымкой, как от горящей помойки. Трое добровольных гражданских патрульных, приплясывая, грелись у огня, разложенного в бочке прямо посреди мостовой, изредка они перебрасывались короткими репликами на эбоникс[6].

Опустив глаза пониже, Клод прошмыгнул незамеченным, избежав унизительного ритуала проверки документов. Обойдя здание и скрывшись из их поля зрения, он чуть расслабился – при свете дня в городе теперь уже было более-менее безопасно, а гражданских патрулей, в общем-то, можно было особо и не опасаться – ID у него был в полном порядке, напрягала лишь их манера общения – вечные эти «эй, снежок, твою мать» или «гринго, стоять!»

Но, несмотря на шумность и лёгкую неотесанность, эти ребята не были по-настоящему опасны, в отличие от тех, кого лучше было бы даже и не вспоминать из суеверных соображений, благо они в центре практически не появлялись – их вотчиной были окраины. Фавелы, гетто, колоннас. Вот уж точно, где жизнь была совсем не сахар, а таким, как Клод, выжить там было вообще невозможно.

Вдалеке послышался какой-то шум. Свернув за угол, Клод понял, в чём дело – со стороны университетского кампуса двигалась масса людей. Ещё не сплоченные в толпу, по-утреннему расслабленные стайки молодёжи двигались в сторону старого бейсбольного стадиона, обтекая покорёженные остовы сгоревших машин, вросших в потрескавшийся асфальт за долгие годы. Ну точно, последняя суббота месяца, а значит – радение!

«Опять вечером будут охотиться за теми, кто нарядил ёлку, или громить витрины редких частных лавок с криками о прибавочной стоимости», – с досадой подумал Клод, засовывая озябшие руки поглубже в карманы.

Знакомая с детства дверь в обшарпанный магазинчик была обезображена примитивным граффити, сделанным по трафарету – перечеркнутая оса и надпись – “WASP[7] – out!” Клод покачал головой и, чуть помедлив, вошёл внутрь. Перекинувшись парой фраз со старым мистером Лайамом, который помнил Клода ещё лопоухим младшеклассником, он набрал кое-чего съестного и с бумажным пакетом в руках вышел обратно на улицу. В здание напротив, с громадной объемной вывеской “Ecofood Inc” на крыше, выстроилась бурлящая очередь людей, сжимавших в руках купоны, а из дверей навстречу им выходили довольные ранние пташки, пришедшие к офису ещё затемно, и теперь тащившие домой распухшие сумки, набитые бесплатными соевыми продуктами. Стоявшая в людском хвосте крайней неопрятная толстуха с дредами окинула Клода долгим презрительным взглядом и, хмыкнув, отвернулась. Действительно, если кто-то готов платить за то, что другие получают бесплатно, вероятно, у него есть веская причина на это. В лучшем случае – это просто нежелание ждать и толкаться в очереди, ну или банальное высокомерие – хотя одного этого достаточно для активного порицания, ну а в худшем… Об этом лучше даже и не думать, а то ещё накликаешь беду…

«Надо хоть иногда получать эти купоны и использовать их хотя бы для виду, – подумал Клод, – а то действительно можно слишком уж подозрительно отбиться от большинства».

Его родители сбежали из Канады сразу же после её выхода из Содружества и провозглашения там народной республики. Они с детства учили его выживать, то есть мимикрировать и не выделяться, потому он умудрился дожить до тридцати лет практически без проблем, что можно было считать серьёзным достижением, учитывая его весьма сомнительное для Бостона, да и для любого другого крупного города, происхождение. Чистых «ос» не любили нигде, даже если в их жилах текла исключительно галльская, без единой капельки англо-саксонской, кровь. Он даже умудрился продержаться два года в университете, пережил курс ответственной экономики, но социальной антропологии с её краеугольной критической расовой теорией выдержать всё же не смог, особенно ролевых коллоквиумов, где ему постоянно доставалась роль «узколобого эксплуататора – реакционера».

– Эй, Клод! Ну-ка, стой-ка! – Уже на лестнице его бесцеремонно поймала за рукав Камала Фримен – старшая по подъезду от гражданского комитета. – Стой же, тебе говорю, глупый белый мальчишка! – Несмотря на то, что была на пару лет младше, дородная, бритая наголо Камала относилась к «снежку» слегка покровительственно и считала в принципе неплохим парнем, но, на всякий случай, всё же приглядывала повнимательнее и спуску не давала. В его же собственных интересах, разумеется.

– Читал новые правила, уайти? Ещё вчера я всем жильцам разослала.

Клод отрицательно мотнул головой. Камала сделала круглые глаза и разочарованно чмокнула губами.

– Ладно, слушай. С Нового года запрещается жить с так называемыми породистыми собаками…

– То есть нельзя держать?..

– Не «держать», Клод! Уж тебе-то первому стоит следить за языком. Общественно-приемлемой уже сколько лет считается форма «жить с собакой». Теперь же упразднено устаревшее деление на породы, а потому мы на общем собрании решили, что наш дом поможет нашим четвероногим товарищам естественным образом избавиться от такого вредного и навязанного предрассудка, как «порода». На той неделе общественному порицанию подвергся тот тип с соседней улицы, что постоянно гулял вместе с собакой, которую ранее определяли, как «немецкая овчарка». Помнишь его? Так вот. Пёс уже в зооприюте и познакомился там с очаровательной колли – я читала в блоге приюта – надеюсь, у них как можно быстрее появятся щенята! Пёс, конечно, пока скучает, но ксенопсихолог разъяснил ему, что это исключительно навязанное этим бывшим эксплуататором чувство вины…

– А что с Тимом? – вклинился в её монолог Клод.

– С кем? – скорчила недовольную гримасу Камала.

– С Тимом. Хозяином… ну то есть с тем типом, как ты выразилась, с которым жила и которого выгуливала та самая бывшая овчарка и его чему-то там подвергли, вот с ним что?

– А, с этим… – протянула Камала, – наверное, всё ещё в больнице. Ты что, знаешь его? – в её голосе появились подозрительные нотки.

– Ходили в один класс в начальной школе, – Клод попытался сказать это как можно более равнодушно.

– Смотри, Сантклауд… – Камала покачала головой, – не говори потом, что я тебя не предупреждала. На твоём месте я бы ни одного собрания нашей ячейки гражданского комитета не пропускала, а ты в нём даже не состоишь… Теперь ещё и контакты подозрительные. Ты понимаешь, что человек, и к тому же этнический эксплуататор, все предки которого исключительно из Европы, который заводит… Тьфу! Запутал меня совсем! Который живёт. – она с особым нажимом выделила это слово, – с такой собакой, как у этого твоего Тима, как минимум подсознательно, а скорее всего и осознанно является супрематистом, скрывающим свои людоедские взгляды, прекрасно понимая их неприемлемость и осознанно отказываясь работать над собой и искоренять…

– Камала, я опаздываю. У меня ещё много дел, – Клод боком протиснулся мимо массивной активистки и быстрым шагом начал подниматься по лестнице.

* * *

Клод любил сельскую местность. Унылые и опасные пригороды он постарался преодолеть как можно быстрее, и теперь его велосипед шустро катил по просёлочной дороге, а сам он отдыхал от городского напряжения и суеты вечно гомонящих толп. Крутя педали, Клод наслаждался одиночеством. Уже через несколько миль, луга и рощи сменились обработанными полями и пастбищами с невысокими символическими оградами из песчаника, а вдалеке уже показались аккуратные строения ферм.

«Ну вот, почти и добрался», – подумал Клод, стирая мелкие капельки пота со лба тыльной стороной ладони.

Обогнув массивный дощатый амбар, покрашенный кое-где облупившейся красной краской и производивший впечатление немного изношенной и потёртой, но всё ещё крепкой добротности, он спрыгнул с велосипеда и покатил его рядом с собой.

Хлопнула дверь. На увитую плющом террасу вышел пожилой мужчина с пышной рыжей бородой в клетчатой байковой рубахе с аккуратно закатанными рукавами и в потёртых джинсах. В его прищуре сквозила основательность, а сам он напоминал кряжистый дуб, намертво вросший корнями в почву.

– Бонжур – бонжур, мой юный друг! – пробасил он, прикасаясь двумя пальцами к полям воображаемой шляпы.

– Я двадцать лет живу южнее Сент-Джона[8], мистер Бёрнс, – ответил с улыбкой Клод, ставя велосипед на подножку и снимая рюкзак с плеч, – но для вас я по-прежнему франко-канадец.

– Клод, мой мальчик, для меня ты француз, – со смехом сказал фермер, спускаясь с террасы навстречу гостю, – и совершенно неважно насколько чисто ты теперь говоришь по-английски и как долго прожил в Массачусетсе. Кровь есть кровь. Даст Бог, и дети твои останутся французами, – он подмигнул с молодым озорством во взгляде. Джонатану Бёрнсу шёл семьдесят второй год, он был вдовцом и вот уже пятую зиму жил один, потому не упускал возможности поговорить впрок: к тишине он так и не привык, она угнетала его. В округе о нём отзывались с уважением, хоть и считали слегка чудаковатым, но буквально все сходились на том, что Джонатан Бёрнс – фермер старой школы.

Мужчины пожали друг другу руки. Узкая ладонь горожанина утонула в мозолистой руке фермера. Клод едва заметно поморщился, ему на миг показалось, что рука угодила в стальные тиски.

– Пойдём, пойдём скорее в дом, нечего тут… – хозяин с плохо скрываемым беспокойством огляделся и, взяв гостя за плечи, подталкивая его перед собой, заторопился обратно в дом. Плотно прикрыв окованную железом дверь, он шумно выдохнул и, понизив голос, сказал:

– В прошлом месяце ещё одного нашего взяли. Уже третий случай в нашем графстве[9]. Все фермеры под подозрением. Постоянно шныряют Эти… – последнее слово мистер Бёрнс произнёс с нескрываемым отвращением, – вот, полюбуйся, пока я всё достану. Наша местная газетёнка, – он сунул Клоду в руки измятую архаичную газету, напечатанную на бумаге. – Узнай в Бостоне, что тут до сих пор используют натуральную бумагу и не избежать им массового радения под стенами редакции, а как это заканчивается, всем известно – угольки и гора золы на утро.

– Я думал, только «Альманах старого фермера»[10] продолжает выходить на бумаге, – сказал Клод, разглаживая газету. Мистер Бёрнс лишь пожал плечами.

На первой полосе красовался здоровенный заголовок – Sheep Lives matter![11] Далее следовало краткое сообщение об аресте целой сети «чёрных мясников» и их поставщиков из числа местных фермеров, которое Клод наскоро пробежал глазами, а ниже была размещена объемная колонка, прямо сочащаяся ядовитым гневом редактора – красовавшегося на размещённой тут же фотографии – растрёпанного юнца с подрисованными красным карандашом издевательскими рожками и хвостом. Пара абзацев в тексте была жирно отчеркнута всё тем же карандашом:

…кроме того подпольщики распространили воззвание, где цинично заявили, что в ходе отвратительной диверсии, направленной на подрыв морально-нравственных устоев нашего общества, они добавили килограмм бараньей мертвечины в двадцать тонн соевой продукции на местном производстве Ecofood Inc. Продукция изъята в полном объеме и похоронена на городском кладбище. Общественные активисты объявили сбор средств на надгробный памятник. По факту убийства неустановленного барашка и организации диверсии идеологического свойства начато федеральное расследование…

Клод оторвался от газеты и задумчиво произнёс:

– Совсем перестали называть мясо мясом…

Он давно уже устал удивляться происходящему вокруг, лишь механически регистрировал факты в голове, продолжая делать своё дело, как хорошо отлаженный автомат. Клинический абсурд окружающей реальности не влиял на его давным-давно устоявшееся мировоззрение, а мнение толпы, как и массовые фобии, он попросту игнорировал, считая их недостойными своего внимания.

Откуда-то из глубины дома донёсся рокочущий голос мистера Бёрнса:

– Коров пока ещё можно доить, а овец стричь, потому они пока ещё в изобилии на фермах, а вот живую свинью можно увидеть только в зоопарке. Каково? А коровьи и овечьи, с позволения сказать, кладбища, где лежит скот, околевший от старости? Слава Богу, мой старик всего этого не видит, представляю, как бы он разъярился… Э-эх…

Он вернулся в комнату со свёртками в руках.

– Вот, здесь пятнадцать фунтов говяжьей вырезки, как ты и заказывал.

Фермер протянул завёрнутые в вощёную бумагу ломти мяса Клоду:

– Конечно, из холодильника… Я против заморозки мяса, только охлаждение, ты знаешь. Мясо должно быть свежим, парным, вот тогда это настоящее годное мясо. Но теперь не до жиру, приходится замораживать, – Бёрнс прищёлкнул языком, – да по нынешним временам и это роскошь, верно я говорю? Смотри, будь аккуратнее там, в городе… Не попадись Этим… Ну ты меня понял, да? – Он выразительно кивнул, подкрепляя жестом сказанное.

– Я всегда осторожен, мистер Бёрнс, – успокоил его Клод, уверенными движениями упаковывая свёртки в пищевую плёнку и складывая в специально пошитый рюкзак с двойными стенками. – Новых клиентов не беру, обслуживаю только несколько ирландских семей, живущих в пригороде, из тех, что ещё ходят к мессе.

Фермер поднял взгляд. Глаза не произвольно расширились:

– Вот так прямо открыто и ходят? – в голосе сквозило неподдельное удивление, – это может быть даже опаснее, ведь они явно на карандаше у Этих, – он неопределённо мотнул головой куда-то в сторону.

– Всё будет в порядке, мистер Бёрнс, я работаю только с проверенными людьми.

Тот кивнул в ответ и извлёк откуда-то из недр потёртого стенного шкафа пыльную бутылку из толстого зелёного стекла. Слегка обмахнув пыль кряжистыми ладонями, он сказал:

– Тогда давай пропустим на дорожку, – и, не дожидаясь подтверждения, принялся цедить по стаканам янтарный напиток, – домашнее, односолодовое уж очень удалось у меня в этом году, все соседи нахваливают, – приговаривал Джонатан Бёрнс, разливая виски. Этот ритуал повторялся каждый раз, и Клод заранее знал, что на обратном пути придётся прилагать усилия, чтобы сохранять равновесие на дороге.

Устроились в креслах, чья потёртая бархатная обивка помнила, казалось, ещё Великую депрессию и оборотистых, ушлых бутлегеров в клетчатых кепках.

– Старый семейный рецепт? – Клод щёлкнул пальцем по стенке стакана.

– Ага, вычитал в Альманахе, – Бёрнс от души рассмеялся, – думаешь, я, что, потомственный деревенщина? Нет, сынок. Я родился в городе, и все мои предки, которых я знаю весьма немало, тоже жили в самом, что ни на есть Бостоне. Но когда мне стукнуло шесть, пришло время выбирать для меня школу. Тут всё и завертелось. На частную в семье денег не было, а ту городскую, что посещал когда-то отец, переименовали из Томаса Джефферсона в Секвойю, ну и состав учеников там был соответствующий – цветные банды и горстка белых неудачников, которых те третировали, если не сказать похлеще. А ведь на дворе были всего лишь восьмидесятые! Во всех окрестных государственных школах была такая же ситуация… Тогда мы перебрались сюда, в сельскую местность. Этот дом практически ничего не стоил, даже мой вдрызг прогоревший на бирже отец смог его себе позволить, не залезая в долги. Сперва не могли привыкнуть, но после первого школьного дня отец сказал за ужином: «Я посмотрел на класс моего сына и понял, что теперь мы, наконец, дома!» Там не было ни одного цветного. Вот так я оказался в этих краях и избежал необходимости кривляться в городской школе, двенадцать лет изображая из себя ниггера или латиноса. – Он допил виски и поставил стакан на столик.

– Мистер Бёрнс, – Клод отвёл глаза и примостил свой недопитый стакан рядом, – я знаю, о чём вы говорите, я ходил как раз в Государственную школу, – фермер смутился и залился краской до кончиков ушей, – я, пожалуй, поеду, дорога неблизкая.

Глава 4
Народ против Джонатана Бёрнса

Джонатан Бёрнс раскраснелся. Он допивал уже третью пинту доброго домашнего портера, который варили в баре «Трилистник» по старому рецепту. Бухнув пустую кружку об стойку, он обтёр губы от пены, повернулся к своему молодому соседу Эрлу Флёркину и продолжил:

– Я помню, как много лет назад, ты тогда даже ещё не родился, эти настырно мусолили в газетах отмену второй поправки. Слышал про неё вообще, а, парень? – изрядно набравшийся Эрл медленно кивнул, не отрывая взгляда от стакана с плескавшимся на дне дрянным виски, – ох и хорохорились наши, – продолжил фермер, – особенно самые красношеие – «им не забрать моё оружие!» Но в итоге спустя десять лет в окрестностях не осталось ни одной даже самой захудалой винтовки… Да что уж там, и револьвера-то поди не сыскать!

Рядом кто-то кашлянул. Мистер Бёрнс обернулся, за его плечом стоял Уильям Костиган, чья ферма была милях в десяти на восток, если ехать напрямик по старой просёлочной дороге. Лет тридцать назад он даже один срок был шерифом округа, но потом отказался вновь баллотироваться, сказав, что слишком уж много ответственности и нервотрёпки, потому супруга упросила его передать значок самому толковому из помощников. Он редко появлялся в баре, но сегодня стоял перед Джонатаном Бёрнсом собственной персоной со стаканом местного молодого вина в руке.

– Что, Костиган, пьешь кровь мёртвого винограда?

Тот слабо улыбнулся и тихо ответил:

– Ещё год назад я посмеялся бы вместе с тобой, Джонатан, но сегодня скажу – будь аккуратнее, приятель, может быть, даже где-то стоит побыть параноиком. В нынешние времена ни одна предосторожность не будет лишней… Кстати, пойдём-ка присядем вон за тот столик, в углу. Там спокойно и потолкуем.

Мужчины переместились за стол в дальнем углу заведения, наискосок от входа и, устроившись поудобнее, Костиган продолжил:

– Наступают те времена, когда опасными становятся уже не поступки, а образ мыслей. И если ты хочешь дожить до просвета, ты должен скрывать свои настроения, мимикрировать под тех, кого ты зовёшь «эти», чтобы в нужный момент нанести им удар в спину. И тогда мы с тобой сможем, как в былые деньки, публично в центре города съесть по хорошему бифштексу с кровью, – Бёрнс закатил глаза и одобрительно закряхтел. – Да дело совсем не в мясе и всём остальном, Джонатан, это лишь внешние атрибуты. Важна прошивка человека. Мы один вид, они совершенно другой. Они хотят уничтожить нас, стереть, вымарать полностью, ну а нам, чтобы выжить, нужно вырвать клыки у них.

Костиган глотнул вина из своего стакана и принялся изучать немногочисленных – и десятка не наберётся – посетителей паба, большинство из которых было завсегдатаями.

– Я слышал, в анклавах всё по-другому. Там нет банд наглых мазафак, а их полиция до сих пор не сдала летальное оружие и просто не пускает федералов на свою территорию… Э-эх… – Мистер Бёрнс тяжело вздохнул.

– Федералы слишком слабы и им проще закрыть глаза. Пока анклавы молчат о своей жизни публично, умники из DC[12] делают вид, что там живут по тем же правилам, что и остальные. Но нам здесь нужно быть аккуратнее. Мой кузен из Нью-Йорка занимался книгами. В прошлом году его отправили на перевоспитание, крутить педали в коворкинг. Нашли бдительные граждане в его лавке книгу Айн Рэнд, причём под прилавком. Сразу же сообщили, куда следует… Теперь три года ему консервами из водорослей давиться… Да уж…

– Помню, в молодости были мы всем не довольны, а теперь только горюем – вернуть бы былые деньки. И этих наших чопорных задавак с университетским образованием, что постоянно крутились в телевизоре и кичились своим выговором.. – Бёрнс сделал солидный глоток.

– Они-то во всём и виноваты, – Костиган сжал кулаки так, что костяшки побелели, – сперва акт о гражданских правах[13]. На следующий год поправки Харта-Селлера[14], и все наши не успели даже понять, как сами оказались на положении индейцев, к тому же без резервации.

– И теперь на въезде в Вашингтон написано Мартинлю-теркингбург… Тьфу, даже произносить это противно, что за дикая нелепица! – Мистер Бёрнс сплюнул прямо на пол, но, тут же устыдившись своего поступка, постарался размазать плевок подошвой ботинка. – Всё же хорошо было бы вернуть наших старых, которых не так поносили…

Вряд ли пожилой фермер смог бы объяснить свои ощущения словами, он просто так чувствовал, и всё тут, но старый товарищ хорошо понимал его, Костиган и сам это подспудно сознавал вот уже много лет. С тех пор, как положил звезду шерифа и отступил, сложил с себя ответственность и позволил наглым напористым чужакам верховодить в их округе и наводить тут свои порядки. «Вся страна сложена из таких округов, Билл», – любил он повторять сам себе в те минуты, когда чувство вины начинало вновь заедать его. Оглянувшись на дверь и чуть пригнувшись к столу, мистер Костиган едва ли не шёпотом сказал:

– Те, кого ты называешь старыми, держались на общности интересов, на том, что мы, все мы, делаем вместе общее дело, зарабатываем, приумножая тем самым общее благо и это правильная жизнь, угодная нашему Господу. Священное писание и Адам Смит. Это был фундамент. Дельные люди, бизнесмены как опора общества. А эти новые поднялись на жажде толпы, черни к бунту, на отрицании всего прежнего миропорядка, и их сегодняшнее господство основывается только на нашем страхе и их постоянной угрозе. Эти импульсы на животном уровне они распространяют во все стороны. Снова в ходу все бредовые теории о равенстве, словечки типа эксплуататор, капиталист, только теперь они максимально упрощены до уровня восприятия цветных уличных банд. Господа они отменили, заменив какими-то гнусными ритуалами – этими своими радениями, но на самом деле они отменили веру в бессмертие. Образовавшийся вакуум заполняют всякая психотропная дрянь, ну и старый добрый алкоголь для таких динозавров, как мы с тобой, – он допил вино одним глотком, – а жить просто так, без цели и перспектив, во второй половине жизни на сухую мало у кого получалось.

– Ты всегда был умником, Костиган… Мне нравится тебя слушать, потому что ты всё очень понятно объясняешь, и в голове всё сразу укладывается по полочкам. Скажу честно, думаю, что ты в дюжину раз лучше меня понимаешь то, что происходит вокруг, но скажи мне одну вещь – тебе не надоело шептать правду по углам, постоянно озираясь? – Бёрнс вопросительно поднял глаза на старого знакомца, который в этот момент неуловимо изменился в лице и чуть подался назад.

– Да, дружище, ты абсолютно прав, – голос Костигана был неестественно натянутым и на пару тонов выше, чем нужно, – клюква из Висконсина нашей и в подмётки не годится!

– Что за чушь ты… – Брови старого фермера взлетели вверх, но договорить он не успел, ему на плечо легла чья-то лапища с обгрызенными ногтями, а на ухо заорали дурным голосом:

– Гражданин Бёрнс, именем народа вы задержаны!

– Лежать, старый крекер![15] – Раздалось с другой стороны, стул из-под него был выбит резким ударом ноги, а сам мистер Бёрнс распластался на полу.

Троица в кожаных куртках скрутила напропалую ругавшегося фермера и вытащила его на улицу, одновременно порыкивая на ошеломлённых немногочисленных завсегдатаев.

Костиган просидел ещё минут двадцать, не шелохнувшись. Бармен принёс ему двойную порцию своего лучшего виски.

– От заведения, – сказал он, но «Старый Уилл», как его за глаза называли, даже не притронулся к стакану. Его словно столбняк разбил, а в ушах звучали последние слова товарища, а ещё не отпускал обжигающий взгляд, который тот успел бросить от дверей, на секунду вывернувшись из захвата этих громил с чернющими пустыми глазами… Костиган даже не смог бы сказать, кем они были по происхождению, запомнил только их ничего не выражающие зрачки и огонь, которым прожёг его Бёрнс.

– А я даже не попытался что-нибудь сделать, даже не набрался смелости встать, – прошептал он едва слышно. После чего достал бумажник, придавил двадцатку стаканом, резкими шагами пересёк зал и вышел на улицу, ни с кем не попрощавшись.

Глава 5
Paddy wagon[16]

Мистер Бёрнс дышал, как паровоз, его лицо было пунцовым. Гнев, слегка приправленный щепотью страха, буквально оглушил его. Давненько он не сталкивался с такими бесцеремонными персонажами, а эти ещё к тому же были облечены властью. Это, конечно, была не та старая добрая респектабельная власть, вызывавшая уважение поневоле своей основательностью, укоренённостью, достоинством, власть, подчинение которой не вызывало никакого внутреннего протеста и отторжения из-за её естественности, а власть новая, напоминавшая, скорее, развязного, агрессивного грабителя из подворотни, мелочного и злопамятного – власть меньшинств, низов и прочих, когда-то отверженных, а теперь бравших реванш за своё ничтожество и былое унижение – Власть Этих.

Эти… Он так много говорил о них – обличал, поносил, предостерегал, а вот теперь впервые столкнулся и растерялся. Нужные слова будто вылетели из головы фермера, когда его затолкали в фургон с надписью UPS[17] на борту, потому практически все едкие, туповатые, по большей части вербальные, уколы черноглазых во время поездки остались без ответа. Мистер Бёрнс был очень зол на себя за это. К тому же в комнате, куда его втолкнули, стоял резкий запах химических моющих средств, и не было окон. А его самого унизительно приковали к петле в поверхности блестящего стального стола и оставили в одиночестве. В довершение всего шнурок на его потёртом ботинке готов был совсем уже развязаться, а наклониться и подтянуть шнуровку он не мог – мешала слишком короткая цепь наручников. Это раздражало больше всего. На всякий случай, он подёргал цепь, проверяя прочность петли в столе.

– Успокойтесь, Бёрнс, успокойтесь, – в кабинет вошёл маленький сморщенный человечек с густыми бровями на абсолютно голом черепе, – вот, выпейте воды, – он поставил пластиковый чуть смятый у донышка стакан на стол перед фермером, – я профессор Райдер и мне любезно разрешили с вами пообщаться. – Он устроился напротив и бесстыдно уставился прямо в глаза. – Что, подзаработать решили, да? – он выдержал выразительную паузу и, наклонив голову, принялся разглядывать фермера так, будто тот был пойманной чупакаброй в лаборатории. – Плотоядность, забой и торговля умервщлённой плотью животных является серьёзным федеральным преступлением. Неужели вы ничего не знали об этом? Или думаете, в вашей глуши законы не действуют? – говорил он очень быстро, выплёвывая слова очередями, как это делали некоторые особо мерзкие дикторы на ТВ, одновременно пуча глаза и по-змеиному выбрасывая голову вперёд.

Мистер Бёрнс неспешно отхлебнул воды, немного успокоился и собрался. «Ну уж этому-то типу я обязан дать отпор», – подумал он. И, тщательно подбирая слова, размеренно произнёс:

– Я – фермер во втором поколении, и я занимаюсь сельским хозяйством не из-за денег, хотя производить продукты – мой бизнес. Что касается забоя скота и торговли мясом, скрывать не буду, для меня это вопрос принципа.

– Какого же? – Теперь профессор был слегка насмешлив, – бросать вызов обществу, эпатировать публику, привлекать к себе внимание? Объясните же, что это за принцип такой, краеугольный, что вы ради него всю свою жизнь под откос пускаете. Ну?

– Еда должна оставаться едой, а не претендовать на руководство моей фермой, – мистер Бёрнс говорил медленно, с трудом подбирая слова для объяснения чего-то столь же естественного, как дыхание, – кто мог подумать двадцать лет тому назад, что эти циники в Вашингтоне всерьёз будут обсуждать вопрос о предоставлении избирательных прав домашним животным? Да, я понимаю, есть эти коммуникаторы, позволяющие псам как бы говорить, а теперь и эти китайские нейро-импланты в собачьи мозги, но… – Он запнулся и паузой тут же воспользовался профессор:

– Вас это смущает? Ваше чувство собственной исключительности ущемлено? – использование старого названия столицы профессор Райдер также отметил, но не стал заострять внимания на этом – вербальное диссидентство – черта абсолютно всех людей устаревших моделей, как вот этот вот замшелый фермер.

– Я не верю в мудрость большинства, да и в выборы я тоже не верю, особенно когда выбирать собственно и не из кого, – а большей части современных людей я бы не доверил даже заказать кусок яблочного пирога… А тут псы, – фермер хмыкнул, – выбор – это ответственность, а всем этим и отвечать-то не за что… У них ничего нет, им нечего терять, а они хотят, чтобы и другие стали бы им ровней. А тут орудия труда вместе с едой обретают голос, да и к тому же я ещё и в долгу у них, оказывается. Если городских умников послушать, то так получается… Если так дальше пойдёт, то скоро меня заставят перед старым трактором извиняться за то, что я на нём поле пахал, не спросив его мнения. Так ведь выходит, по-вашему.

– Вы всё сказали? – профессор что-то черкнул в записной книжке и тут же захлопнул её. – Что же, мистер Бёрнс, ваша позиция становится мне всё более ясной. Из-за таких как вы, я был вынужден покинуть кафедру в университете и посвятить всё своё время отстаиванию идеалов демократии, хотя преподавательская деятельность мне куда ближе. Ну, а если говорить о вас, то на подобных вам я насмотрелся уже вдоволь. Ваше мировосприятие банально и предельно упрощённо. Типичный ретроградский взгляд на мир так называемого белого консерватора, конспирология, теория заговора и всё такое или вы больше причисляете себя к числу религиозных фундаменталистов? Нет? Ну вам виднее, конечно же, – он тяжело вздохнул. Получилось наигранно. – А вы думаете, нам легко? Для вас мы какие-то радикальные реформаторы, разрушители привычного вам мироустройства? Но это сугубо субъективный взгляд. Ваш и таких, как вы. Поверьте, людей вашего типа я повидал немало и хорошо представляю такой взгляд на вещи. Но в объективной реальности мы – центристы и, как бы это удивительно для вас ни звучало, даже можно сказать, что мы в некотором смысле консерваторы. Для текущего момента. В разумном смысле, разумеется, – поспешил он добавить, опасаясь неверных ассоциаций, – просто вы и вам подобные меряете жизнь мерками, устаревшими пятьдесят, а то и сто лет назад. А знаете, с кем нам сегодня приходится иметь дело и считаться? Вот, к примеру, радикальные трансгендеры, которые стремятся к бесполому обществу. Их, кстати, значительно больше, чем таких, как вы. С их точки зрения, пол это всего лишь социальный конструкт. Лично я так не считаю, но это между нами, а вот уважать и защищать этих граждан и их мнение – мой долг и святая обязанность! Знаете, сколько сил уходит, чтобы гасить их стычки с такими организациями как «Чёрные пантеры» или «Фарраханс Дивижн»? Да и с «Сынами Ацтлана» у них есть противоречия серьёзные… И заметьте, я сейчас говорю лишь о тех, кто остался в офлайне. Диджитал-веяния отнимают у нас сил даже больше, несмотря на то, что не выходят за пределы Сети. Вы слыхали о виртуалах? Физически они мертвы, но их сознание вместе с памятью перемещены на искусственные носители информации, а потому мы не можем их игнорировать, а их мнение, мягко говоря, весьма специфическое, ведь они живут исключительно в цифровой реальности. А католическая церковь? Вы и представить себе не можете, сколько усилий мы прикладываем в Сенате и Конгрессе, чтобы не допустить их полного запрета. Причём, с нашей стороны, это чистая благотворительность. Дань исторической памяти, так сказать. Католики – анахронизм. Объединённая Реформированная Христианская Церковь авторитетнее и весомее, а техно-вуду куда прогрессивнее и популярнее, но мы тем не менее защищаем устаревшую по всем параметрам католическую иерархию, даже вопреки собственным убеждениям, несмотря на их лукавство, – уж мы-то знаем, масштабы их куда как сомнительной – не хочу говорить подрывной, хотя мог бы – деятельности и контакты с корпорациями, засевшими в так называемых анклавах. Мы, я говорю мы потому, что достаточно хорошо представляю убеждения и ценности моих коллег, так вот, мы – просвещённые либералы…

– Вы уничтожили нашу страну, – мистер Бёрнс тяжело дышал и смотрел куда-то в сторону, а на его лице застыла презрительная гримаса.

– Нет, нет и ещё раз нет! Её уничтожаете как раз вы! Своей безответственностью, упёртостью, ограниченностью, – в голосе профессора Райдера послышались убеждённость и жар, исключающие всякое притворство. – Веганство – одна из непреложных ценностей современного общества, это результат эволюции общественных взглядов. Тут ничего не зависит от меня или от вас. Мы просто должны считаться с веяниями времени и мнением большинства. В былые времена я бы никогда не отказался от хорошо прожаренного стейка или четвертьфунтового бургера, но теперь я понимаю аморальность подобных желаний в современных условиях, знаю, как это выглядит в глазах десятков миллионов моих соотечественников, а потому пе-ре-стра-и-ва-юсь, – это слово он произнёс по слогам для большей убедительности, – а вы вместо этого работаете на разрыв социального поля, причём делаете это сознательно! Поддерживает веганство более семидесяти процентов населения и это по закрытым опросам, а по открытым так и все девяносто восемь процентов! Вы же своей позицией, поощрением контрабанды провоцируете радикалов на удар по вам же. Вы понимаете хотя бы, что мы вас защищаем? Если бы информация о вас попала бы в паблик, ваша ферма сгорела бы в течение суток… Да что с вами говорить… – профессор Райдер прервался, вновь что-то помечая карандашом в записной книжке.

– Вы утомили меня, профессор, – медленно произнёс мистер Бёрнс, – от ваших речей болит голова, и поднимается давление. Везите меня уже в суд.

– Суд? Какой суд? – Райдер заметно оживился, – там занимаются уголовными преступлениями, а изменения в уголовный кодекс ещё не вступили в силу. Волокита, знаете ли. Действующее пока ещё законодательство вы формально не нарушали, но, что гораздо важнее любых бюрократических условностей, вы противопоставили себя обществу и всей нашей прогрессивной системе ценностей, а учитывая ваш возраст, это, скорее, относится к опеке и психиатрии. Потому ваш вопрос рассмотрен комиссией по гармонизации общественных отношений…

– Это когда же? – фермер ударил кулаком по столу и попытался вскочить на ноги, но цепь, пристёгивавшая наручники к столу, не дала ему этого сделать.

– Не надо шуметь, мистер Бёрнс. Не надо, – профессор поднял ладони в успокоительном жесте, – да вот прямо сейчас. Комиссия в моём лице решила отправить вас в коворкинг на терапевтическое перевоспитание сроком на один год. Это совсем немного, даже в вашем возрасте. Там вы получите возможность избавиться хотя бы частично от эгоцентризма, победить свой эгоизм и научиться учитывать и уважать интересы других членов общества, – он надавил клавишу интеркома, – уведите его.

Глава 6
We can do it![18]

В громадном зале стоял удушающий запах пота. Две сотни мужчин и женщин по 12 часов в сутки крутили педали, вырабатывая электроток. Крупнейший коворкинг штата Массачусетс был рассчитан на четыре тысячи человек и последние годы постоянно был переполнен. Джонатан Бёрнс провёл здесь уже две недели, но ему казалось, что прошли долгие годы с того момента, как оранжевый автобус привёз его сюда.

– Дружнее крутим педали, интенсивнее! – Бочкообразная туша неопределённого пола в мешкообразной униформе прохаживалась по центральному проходу, похлопывая себя дубиной по ладони, – Эй, Бёрнс! Ну-ка не отвлекайся, хватит болтать! – Слова подкрепил ощутимый толчок в бок.

Монотонный голос ожил в репродукторах и затянул заунывную проповедь:

– Оступившиеся! Результаты вашего труда идут в счет погашения национального долга за 300-летнюю эксплуатацию Африки. В прошлом году…

Усилием воли фермер отключил слух, закрыл глаза и постарался максимально абстрагироваться от окружающего. Перед внутренним взором поплыли картинки из детства – их ферма, родители, его первый щенок, старенький пикап, подаренный на шестнадцатилетие, знакомство с Дженни из соседнего городка, рождение сына…

– Не спать! – звонкая оплеуха обрушилась на его похабно обритый затылок. – Ты что, навозная рожа, сны решил смотреть, когда надо работать? – сказано это было с каким-то едва различимым акцентом, но фермер не стал разглядывать говорившего, а, вместо этого, скороговоркой пробормотал:

– Да, да, сэр, я кручу, что есть силы кручу! – мистер Бёрнс добавил в голос изрядную долю подобострастия, он уже понял, что надзиратели или, как их здесь называли, воспитатели это ценят, и проще заставить себя изобразить немного лизоблюдства, нежели выбиваться из сил, усердствуя им на потеху.

– То-то же! – удовлетворённо сказал надзиратель и ушёл дальше в поисках более строптивой жертвы. Как только тот скрылся из виду, фермер тут же сбросил обороты до минимума.

– Бесплатно сам работай! – прошипел он сквозь зубы, сперва убедившись, что в зоне слышимости уже нет чужих ушей.

Вечером он едва добрёл до столовой, где не ощущал вкуса еды, запихивая в себя какие-то едва тёплые прямоугольные брикеты и, запивая их чем-то липким и вязким. А добравшись, наконец, до своего модуля, без сил рухнул на койку.

До отбоя было ещё полтора часа, потому работал телевизор, выключить который было нельзя, как и сделать звук потише. И то и другое регулировалось исключительно централизованно с пульта где-то там, в глубине переплетения коридоров и офисов административного этажа. Громкость была столь изощрённо подобрана, что, с одной стороны, нельзя было пожаловаться и попросить сделать потише, сославшись на оглушительный звук, а с другой, и не слушать, а уж тем более уснуть было уж совсем никак невозможно.

На экране толпа унылых, одинаково одетых угловатых фигур бесцельно бродила по какому-то изолированному мрачно-каменному двору, подозрительно напоминавшему тюремный. Проникновенный голос за кадром с discovery- интонациями рассказывал:

«…сегодня в рубрике “Жертвы наживы” мы рассказываем вам об одном из самых страшных мест современности, появившемся благодаря ненасытной жадности автомобильных корпораций. Цифровой Синг-Синг был открыт более двух десятков лет назад. Тогда перед человечеством встала неразрешимая в реалиях тех дней задача, скорее даже морально-нравственная дилемма. Технически производители автотранспорта были готовы перейти на оснащение своей продукции функцией автопилот, но на пути прогресса, подстёгиваемого неутолимой жаждой наживы, возникало одно серьёзное препятствие юридического характера – вопрос ответственности. Кто будет отвечать перед законом в случае аварии в отсутствие за рулём органического водителя? Возлагать ответственность на пассажира, по сути, эксплуатировавшего программу-автопилот в своих узко корыстных интересах, буржуазное общество было никак не готово, а программа, в свою очередь, каковой является автопилот, не была тогда ещё субъектом права, следовательно, и не могла быть признана виновной, что влекло за собой невозможность выплаты страховки, а это в тогдашних условиях тотального диктата частного капитала во всех сферах жизни ставило крест на внедрении данной технологии в целом.

Но изворотливые юристы автомобильных гигантов, используя беспринципность разработчиков софта, нашли, как им казалось, лазейку: автопилот наделялся персональными чертами и по закону “Об ограниченных правах Искусственного интеллекта”, который продавили в Конгрессе и Сенате ещё не выкорчеванные тогда продажные лоббисты корпоративных интересов, становился цифровой личностью, а вот она уже могла нести ответственность в полном объёме.

Так воротилы автопрома переложили ответственность с себя на беззащитные и безответные программы, которые они цинично использовали в своих сугубо корыстных интересах. Новый объект эксплуатации был найден. После первых аварий с человеческими жертвами, которых, правда, было очень и очень немного, встал вопрос: что делать с признанными судом виновными программами-автопилотами? Просто стирать не позволял гуманный закон, но оставить их без наказания вообще мстительные капиталисты никак не могли. Так возник цифровой Синг-Синг или Синг в квадрате, как его окрестили обитатели Сети, виртуальная тюрьма, где заточены несколько сотен диджитал-личностей лишь потому, что корпоративным боссам прошлого нужно было решить вопрос страховки для внедрения очередной технической инновации, которая должна была сделать сверхбогатых ещё богаче.

Сегодня это печальное наследие эпохи доминирования капитала и эксплуатации позорным клеймом ложится на всех нас, а потому в Конгрессе инициированы слушания по вопросу амнистии заключённых в цифровой Синг-Синг, и уравнении их в правах с теми виртуалами, которые ранее были homo sapiens. Жестокость и неблагодарность, которую сполна познали эти простые цифровые трудяги – несмываемое пятно на всём нашем обществе»…

– Ну и дикость! Посадили в тюрьму тетрис и сами же ещё сокрушаются, что теперь у него батарейки сели, – мистер Бёрнс сцепил руки на затылке, – давненько я подобных глупостей не слыхивал, это ещё похлеще этого чёртового коворкинга…

С соседней койки свесился вихрастый поляк откуда-то с побережья, ему оставалось всего пару недель, потому он раздражал остальных своей жизнерадостностью и бодростью:

– Два с половиной миллиарда людей, живущих в Африке, нуждаются в этой электроэнергии, Джо, а потому не надо называть наш коворкинг чёртовым, лады?

– Вот пусть они и крутят педали, – проворчал фермер, скривившись, – а кроме того, Машляк, не называй меня «Джо». Мои предки когда-то приплыли в эту страну на «Мейфлауэре» и меня зовут Джонатан, а не Джо. Не Джонни, а Джонатан. И только так. Это понятно? – Он скорчил угрожающую гримасу.

Немного ошарашенный, Машляк быстро кивнул и скрылся на своей полке, неразборчиво пробормотав себе что-то под нос.

– Крутить педали у нас будешь ты, Бёрнс, – в проходе выросла Карлена Байерс – старший воспитатель сектора, – потому что такие надменные свиньи как ты более трёхсот лет грабили и эксплуатировали Африку, – белки её глаз налились кровью, она буквально шипела, – африканцы до сих пор не могут оправиться, а потому все вы несёте коллективную ответственность… – Она склонилась над своим планшетом и спустя пару секунд продолжила, тщательно выговаривая каждую букву, – а лично тебе Джо Бёрнс с «Мейфлауэра» за отказ понимать добавлен ещё один месяц трудового перевоспитания. В следующий раз будешь думать, перед тем как раскроешь рот. – Её шёпот сочился ненавистью. – Учитесь быть ответственным гражданином, Бёрнс, – закончила она предельно официальным тоном, развернулась и покинула модуль.

С полки Машляка донёсся сдавленный ехидный смешок.

Джонатан Бёрнс сжал кулак и со всей переполнявшей яростью впечатал его в стену. Кусок краски отвалился с и так обшарпанной стены, обнажив краешек бурого кирпича.

Он завернулся в одеяло и уткнулся в стену, накрыв голову подушкой. Пронизывающий свет галогенных ламп победить удалось, но вот бубнящее ТВ продолжало проникать сквозь куцую подушку.

…Угнетение в двадцатом веке въелось в плоть и кровь Америки, и базировалось оно на порочном и искусственно внушаемом понятии государства с его белым – и только белым – подбрюшьем империализма. Раса, это абсурдная биологическая фантазия прошлого, современная наука убедительно доказала, что нет белых или чёрных людей, есть лишь социальная условность, доводившаяся у выдрессированных представителей так называемого среднего класса до уровня рефлекса…

Под этот рефрен Джонатан Бёрнс и забылся тяжёлым мутным сном без сновидений.

Глава 7
El Plan de Aztlan[19]

Старший брат всегда был примером для Хектора Родригеза. Их отец – неутомимый и бесстрашный воин, когда-то сражавшийся в рядах картеля «Лос Сетас» против интервентов из Техасской национальной гвардии под Хуаресом, погиб в пограничной стычке в войне кварталов в Южном Бостоне. Туда, на «территорию гринго», семья перебралась в поисках лучшей жизни сразу же после слома Стены и запрета Республиканской партии. Многие семьи тогда переселились к северу от Рио-Гранде. Река шириной шестьдесят футов была чисто символическим препятствием на пути к сытному и безопасному существованию, по крайней мере, так казалось с того берега, но в реальности жизнь Родригезов изменилась не так уж и сильно.

Когда отца не стало, брат Мануэль заменил его Хектору. В квартале семья Родригез пользовалась уважением. Мурал с портретом погибшего главы семейства красовался на стене заброшенной фабрики, стоявшей на самой границе с беспокойными чёрными районами. На границе постоянно случались стычки, а временами вспыхивали самые настоящие кровавые побоища. Хектор с детства помнил запах оружейной смазки в гостиной, что в Хуаресе, что в Бостоне. Он привык к нему, для него это был такой же атрибут дома, как аромат жареных бобов на кухне или петушиное кукареканье на заднем дворе по утрам.

Когда Мануэлю исполнилось пятнадцать лет, он вернулся домой сильно избитым, но с выражением неподдельного счастья на лице и аляповатой, ещё кровоточащей наколкой «Сыны Ацтлана» поперёк узкого боксёрского лба. Тогда он окончательно стал абсолютно непререкаемым авторитетом для восьмилетнего Хектора.

Тихий и незаметный, Хектор упивался славой отца и успехами брата на улице, но сам не любил не то, что драться, но даже лишний раз высовывать нос на шумевшую жизнью улицу. В средней школе – на негласной территории хрупкого перемирия – он держался наплаву лишь благодаря своей фамилии, а дома Хектор коротал время на диване с книгой в руках, избегая компании скучных и шумных сверстников. Когда мальчику исполнилось двенадцать, Мануэль принёс ему в подарок книгу, которую Хектор зачитал до дыр. На полях не осталось живого места от его пометок. С ней он практически не расставался. На внушительной обложке красовался заголовок – «Ла Раса Космика»[20].

Когда через пару месяцев за воскресным ужином малыш Хектор, как звали его дома, неожиданно для всех домашних с несвойственной ему серьёзностью изрёк, накладывая себе в тарелку уже третью порцию своих любимых бобов, что «мы сегодня возвращаем наши земли назад, дом за домом, квартал за кварталом. Все американские люди должны однажды проснуться и почуять запах тушёных бобов», старший брат впервые взглянул на него с нескрываемым восхищением во взгляде. Хектору это очень понравилось. По лицу матери промелькнула мрачная тень, она бросила взгляд на портрет покойного мужа на стене и, пробормотав что-то скороговоркой, быстро перекрестилась, но Хектор этого даже не заметил – он во все глаза смотрел на Мануэля. Это окрыляющее ощущение вознесло Хектора на небывалую высоту, и он это хорошо запомнил.

Хектор первый изо всех Родригезов поступил в Университет. «Настоящий кабальеро», – сказала мать, любуясь им на церемонии посвящения. Ещё первокурсником он вступил в «Ассоциацию испаноговорящих студентов», где достаточно быстро продвинулся – помогло знание, практически наизусть, фундаментального труда и святая вера в его истинность. На улице студентов-чиканос[21] прикрывали «Сыны Ацтлана», потому общественная карьера Хектора Родригеза в кампусе шла в гору семимильными шагами.

Сегодня был очень важный день – его впервые назначили координатором ежемесячного радения. С раннего утра он не отлипал от монитора, отвлекаясь лишь на два постоянно вибрировавших телефона, что-то согласовывая, объясняя, подтверждая и назначая.

В полдень с рацией в одной и с телефоном в другой руке он двигался во главе студенческого братства «Панчо Вилья» – ядра ассоциации – в сторону старого бейсбольного стадиона. «Ред Соке» с десяток лет не выходили на этот газон – лига давным-давно разорилась и была распущена.

Рядом с их группой шагала очень целеустремлённая «коробка» в одинаковых куртках с надписью «Синоптики» на спинах. Тут и там мелькали кучки радужных со значками – «Дети радуги». Активисты молодёжного крыла «Прогрессивно демократической партии» добирались самостоятельно, а потому шли по двое, трое. Основную массу, устремившуюся в Фенуэй-парк, составляли районные гражданские комитеты со всего города. Ближе к стадиону стали видны двигающиеся с окраин в том же направлении визжащие толпы «Чёрных Пантер», строгая колонна «Фарраханс Дивижн», а «Сыны Ацтлана» вместе с MS-13, добираться которым было дальше всех, подъезжали на жёлтых школьных автобусах и лихо парковались поперёк центральной аллеи. Борта автобусов украшали надписи – “Porla Razatodo, Fuera dela Razanada”[22], а на капотах красовались орлы с боевыми топориками инков и зажжёнными динамитными шашками в лапах. Заступившие на смену гражданского патруля и охранявшие подходы к Фенуэй-парку чиканос приветствовали товарищей: “Salud, companieros!”[23], – а в ответ слышали дружный заряд: “El Plan de Aztian!”

В дальнем углу аллеи одиноко стояла старая изрядно подъеденная ржавчиной развалюха полицейского департамента с двумя возрастными хмурыми копами внутри. Их присутствие было всего лишь формальностью, простым атрибутом любого серьёзного городского мероприятия. Постепенно отживавшая своё дань прошлому бессмысленная традиция. В городе существовали лишь две глобальные силы, способные по-настоящему на что-то влиять на улицах – «бронзовокожие» и «афроамериканцы», но теперь вот уже пять лет в Бостоне и окрестностях царило хрупкое равновесие, главным пунктом которого было признание того, что центр города – нейтральная общедоступная территория. Официальная городская власть, не обладая, да и не стремясь обладать реальной силой, искусно балансировала в паутине из сотен мелких компромиссов с обеими сторонами, выступая в качестве своеобразного арбитра.

Стоя у трибуны, Хектор безуспешно пытался унять дрожь рук – такая толпа! И через несколько минут все они будут слушать только его…

На трибуне тем временем бесновался, заламывая руки, один из местных вождей «Фарраханс Дивижн» в аляповатом чёрно-зелёно-жёлтом долгополом балахоне:

– …Мы находимся в состоянии войны здесь, в Америке! Сейчас нам нужны солдаты. Нам нужны чёрные мужчины-солдаты, нам нужны чёрные женщины-солдаты. Солдаты в тюрьмах, солдаты на улицах! Белые люди держали нас в плену – в рабстве. Мы хотим сказать нашим молодым братьям по хлебу и крови, что эта война против чёрныхбратьев и сестёр продолжается по сей день и только вместе мы сможем выжить и победить. Мы одна семья. Настоящий враг носит белое![24]

Он вскинул левый кулак в воздух, на миг застыл, потом резко развернулся и порывистым шагом сошёл с трибуны, придерживая полы своего одеяния.

На поле вслед ему гремели тамтамы и общий одобрительный гул чёрной общины, «осы» провожали оратора аплодисментами и отдельными выкриками:

– Да, чёрт возьми!

– Долой власть свиней!

Дисциплинированные ряды чиканос, занявшие центральную часть поля, сохраняли угрюмое молчание.

– Эй, Хектор! Время! – пресс-секретарь «Черных Пантер» Ла Шаунда, с сотнями торчащих в разные стороны цветных косичек на голове, выразительно постучала по кричащекрасному циферблату массивных наручных часов. Он обречённо кивнул и вскарабкался на освободившуюся трибуну. Перед ним раскинулось бурлящее человеческое поле. Флаги латинос взметнулись вверх в тот момент, когда он развернулся лицом к стадиону. Тяжёлые полотнища хлопали на ветру.

– Мы рады приветствовать вас всех здесь сегодня! – робко проговорил он, наклонившись почти вплотную к микрофону. Искажённый динамиками и многократно усиленный, его голос громом прогремел над стадионом. Рёв тысяч молодых глоток, стоявших по центру бронзовокожих, и взметнувшиеся ввысь кулаки в ответ, немного подбодрили Хектора.

– Замшелые политики называют себя прогрессистами, – уже более уверенно начал он давно приготовленную и выученную назубок речь, – но кого они обманывают? – Его голос заметно окреп. – Они говорят о равенстве, равных правах, преодолении наследия эпохи капитала и эксплуатации, но всё это пустые слова! Давайте взглянем на их дела. Они говорят – Псы с нейроимплантами не могут претендовать на гражданские права, потому что… Да какая разница почему! Дальше слушать неинтересно – расистский хомо-центричный бред! ДНК человека и шимпанзе, совпадает более чем на девяносто процентов, но мы не даруем им равные с нами права, говорят они. Да без разницы сколько процентов! Кто вам сказал, что вы точка отсчета, что вы идеал? И лишь те, кто похож на вас, заслуживает признания? Гнусный ксенофобский бред. Нормы нет! Признание чего-либо нормой – оголтелый расизм! – Хектор раскраснелся, на его лице застыла агрессивная гримаса нетерпимости ко всем реакционерам и ментальным диссидентам. – Есть жизнь! И никто не имеет права её держать в рабстве и эксплуатировать! Виды – это не более чем социальный конструкт, а мы все – это жизнь, дети нашей Земли! А те, кто эксплуатирует и держит жизнь в рабстве, должен за это сполна ответить!

Люди на стадионе взорвались тысячами криков, слившимися в единый пульсирующий оглушительный гул. Теперь шумели уже все, даже сгрупировавшиеся слева чёрные не смогли удержаться и завыли. Хектор закрыл глаза, он впитывал эту энергию, тяжело дыша.

Насладившись одобрительным рёвом толпы, он жестом заправского оратора призвал к тишине, стадион послушно замолк. Выждав ещё пару секунд пока в оглушительной тишине не осталось лишь едва слышное жужжание вездесущих стрим-дронов, Хектор продолжил:

– Здесь на стадионе имени Сальваторе Альенде я хочу сказать вам всем – si, sepuedo! Да, – мы можем! Наше поколение принесёт гармонию и подлинное равенство в этот мир. Люди прошлого погубили нашу планету – они грабили её, эксплуатировали, держали в рабстве животных и пожирали их! Все мы слышали об отвратительной выходке гнусных нелюдей на производственной фабрике “Ecofood” и аресте «чёрных мясников» из числа реакционных фермеров – и это лишь за семь дней! Мы должны очистить человечество от подобного человекоподобного мусора и вернуть равновесие на Землю.

– Алерта! Алерта! – Несколько сотен молодых глоток, сгрудившихся у самой трибуны, подхватили клич, мгновенно разлетевшийся по толпе и сплотивший её в едином экстатичном порыве.

Из небольшой разношёрстной группки, расположившейся за трибуной, спешно выбрался моложавый смуглый мужчина в аккуратном костюме, к уху он прижимал два пальца и держал голову чуть под углом, рёв стадиона явно мешал ему ответить на звонок. Бодрыми шагами преодолев подтри-бунный тоннель, он вышел на улицу.

– Да, мэм. Теперь слышу вас. Как вы и говорили, молодой Родригез справляется неплохо. Его выступление благосклонно воспринято практически всеми группами, уровень оппозиционности близок к идеальному для данной возрастной группы, подробную статистику по мероприятию и точные цифры изложу уже в отчёте. Речь более-менее сбалансирована по критерию приемлимости максимальным количеством сегментов. Среди «Ос» зафиксирован высокий уровень неприятия только в среде квир-коммунисток, внешний вид и личность Родригеза говорят им о его скрытом гендерном шовинизме. Нам надо немного скорректировать его имидж. Также радикалы из числа сторонников «Фарраханс Дивижн» демонстрируют резкое отторжение, но их неприязнь к испаноязычным традиционна. Да, небольшая профилактическая работа с лидерами мнения в этих сегментах не повредит. Считаю, что на предстоящих муниципальных выборах Родригеза можно проводить в молодёжную секцию городского совета. Да, можете считать это моей рекомендацией.

На поле стадиона тем временем ярким факелом вспыхнуло пятиметровое чучело, наряженное в джинсовый комбинезон и соломенную шляпу, из-под которой выглядывал намалёванный оскал и близко посаженные синие глаза, а на табло загорелась надпись: «Хорошо прожаренный фермер это весело!» Толпа взорвалась одобрительным плотоядным воем. Несколько тысяч рук взметнулось вверх с оттопыренными вилкой тремя пальцами[25]. – Клянусь памятью Полли Фроста, – прокричал студент с зелёными волосами и в куртке с надписью «Синоптики» на спине на ухо своему соседу, – это лучшее радение за последнюю пару лет! Жги свиней, – тут же завизжал он, срываясь на фальцет.

Его сосед энергично затряс гривой и тут же вытянул из кармана штанов комочек из листьев и закинул себе в рот.

– Эй, ката хошь? – толкнул он плечом приятеля.

Зеленоволосый отрицательно мотнул головой.

– Ну не хошь, как хошь! – равнодушно промычал второй и сосредоточился на ритмичных движениях челюстей.

Глава 8
Old Macdonald had a farm…[26]

Полсотни молодых глоток ревели что-то нечленораздельное, прорубаясь сквозь сухие стебли кукурузы.

Эль Лобо, один из молодых вождей «Мара Сальватручча» в районе Бостона уже три дня лежал в реанимации одной из городских больниц, не приходя в сознание. Старенький замызганный пикап ярко-морковного цвета – на таких только эти чумазые фермеры ездят – сбил его прямо на площади Сезара Чавеса – самом сердце территории MS-13 – и безнаказанно скрылся! Новость вихрем разлетелась по городу – негритянские банды открыто насмехались, другие группировки латинос лицемерно выражали обеспокоенность здоровьем «дорогого компаньеро Эль Лобо» и злорадно хихикали за спиной. Такая пощёчина самолюбию и от кого? От жалких гринго, которые возятся в земле и навозе! На экстренном собрании совета было решено, что нужна демонстрация силы. Только решительное действие и быстрое возмездие может смыть позор и унижение с «муравьев» и отпугнуть желающих покуситься на их территорию, потому уже на следующий день десятки групп с факелами и мачете вырвались на простор из родных кварталов и хлынули в разных направлениях прочь от города. Сегодня фермеры-гринго заплатят за всё.

Вдалеке показались аккуратные строения фермы, высокий забор, водонапорная башня, крепкий двухэтажный дом. Стая «муравьёв» разразилась кровожадным рыком, на солнце заблестели взметнувшиеся вверх лезвия мачете. Через пару сотен ярдов кукуруза закончилась, а на пути возникло небольшое препятствие – тщательно побелённая загородка из жердей. Первые ряды сналёту разнесли пару секций изгороди, но внезапно грохнувший выстрел заставил их отшатнуться и отойти к основной группе, остановившейся на кромке кукурузных зарослей. Из-за забора вышел пожилой фермер с двустволкой:

– Клянусь Господом Богом, вы не пройдёте здесь, – тихим голосом произнёс он, не сводя глаз с незванных гостей и шустро перезаряжая ружьё.

В ответ раздался смех, свист и гиканье. Вперёд вразвалочку вышел низкорослый, но очень широкий, здоровяк с ярко выраженными индейскими чертами. Его угольно-чёрные глаза-бусинки были затянуты какой-то мутной поволокой.

– С дороги, старик. Не связывайся с нами и будешь жить дольше, – для вящей убедительности он повертел в руках пузатую бутыль с болтающимся тряпичным фитилём. Фермер защёлкнул снаряжённые стволы и упёр приклад в плечо, опустив само ружьё в землю. В его движениях чувствовалась уверенность и сноровка.

– Я мастер-сержант корпуса Морской Пехоты Уильям Джей Костиган в отставке, я служил в Ираке и Афганистане, когда вы ещё даже не родились, а ваши родители хлебали бобовую похлёбку на том берегу Рио-Гранде. Это моя земля. Она принадлежит мне. То же самое могу сказать и о стране. А вы чужаки здесь, потому убирайтесь-ка подобру-поздорову, сопляки. Урожай уже в амбарах, подёнщики нам без надобности.

– Старый гринго злобно гавкает, – оскалился коренастый индеец и достал зажигалку из кармана, – но без зубов не может кусаться, – фитиль вспыхнул, он замахнулся для броска.

Фермер неожиданно быстро вскинул ружьё, не целясь, выстрелил и тут же присел на одно колено, укрывшись за опорным столбом забора. Чиканос взвыл от боли, куртка на плече увлажнилась и окрасилась кровью, рука повисла плетью, а выпавший «коктейль Молотова» разбился о булыжник, расплескав жидкое пламя. Нога раненого вспыхнула, он завизжал, остальные, мешая друг другу, бросились его тушить. Фермер утёр лоб тыльной стороной ладони, продолжая держать снующих вокруг воющего от боли индейца «муравьёв» на мушке.

– Мастер-сержант Костиган лучший марксмен бригады седьмого года… – шептал он себе под нос, пытаясь унять сердцебиение. – Это моя винтовка, есть много похожих на неё, но именно эта моя…[27]

Он несколько раз глубоко вздохнул и громко выкрикнул:

– Забирайте своего раненого и уходите. У меня картечь, я хорошо стреляю. Те из вас, что попробуют напасть первыми, гарантированно погибнут. Спасайте своего. Ему можно помочь, но у вас есть примерно полтора часа, чтобы добраться до больницы. Если не будете делать глупости, то успеете его спасти, и никто больше не пострадает сегодня. У вас впереди вся жизнь, вам есть, что терять, а я уже пожил вдоволь и мне терять нечего. Уходите!

Повисла напряжённая тишина, на татуированных лицах «муравьёв» читалась несвойственная им растерянность. Исходящая от них угроза начала скисать. Окончательно ситуацию разрешил раненый индеец, прокричав сквозь зубы:

– Да перевяжите же меня, уроды! Чёрт с ним, с этим гринго, вернёмся за его головой позже, никуда он от своей хибары не денется!

После этих слов «муравьи» засуетились, спешно соорудили из верхней одежды что-то вроде носилок, и спустя пару минут старый морпех смог опустить ружьё – все чиканос пропали из виду. Он громко выдохнул, пересчитал наощупь оставшиеся четыре патрона в кармане штормовки и двинулся в сторону дома, лишь раз остановившись, и, задрав голову к небу, где ему почудился тонкий, едва слышимый шелест. День он провёл на веранде вместе со старым дробовиком и пинтой кофе, который, ворча на его безалаберное отношение к сердцу, всё же сварила его Мэри-Джейн. Ей незачем было знать об утреннем происшествии, а пальбу мистер Костиган объяснил засильем докучливых ворон.

– Эх, доиграешься ты, Билли! Твоё ружье на пару миль вокруг ведь слышно, а ты ведь его ещё, когда должен был сдать, как все наши соседи. А если шериф заберёт тебя в окружную тюрьму? Что, захотелось на старости лет опозориться – угодить в кутузку? Закон есть закон, Билли. Сдай ты его уже от греха подальше, пожалей меня… – В таком духе миссис Костиган обрабатывала мужа до пяти часов вечера, когда он услышал шум моторов на подъездной дороге и грозным окриком отправил её в дом, а сам, перевернув неуклюжий, но прочный дубовый стол набок, с ружьём в руках занял за ним позицию.

В клубах пыли к дому подкатили четыре мотоцикла, два из которых были с колясками. Мистер Костиган прорычал что-то устрашающее, но, из-за шума двигателей, его слова не достигали ушей пришельцев. Остановившийся ближе всего к ступенькам, ведущим на веранду, байкер заглушил свой “Indian Scout Bobber Twenty” и хриплым, но дружелюбным голосом сказал:

– Мистер Костиган, сэр. Уберите оружие. Мы – друзья. Полковник Руппертус просил передать вам, что благодарит за службу и сказать, что вы можете снова считать себя в строю. Собирайтесь, у вас есть пятнадцать минут. Мы эвакуируем вас в безопасное место. Чиканос, которого вы подстрелили утром, сдох пару часов назад. Несколько сотен дикарей выдвигаются из города и в течение часа будут здесь. Можете взять две сумки – с самым необходимым. Мне очень жаль, но сюда вы уже не вернётесь. – Несмотря на внешний вид двухметровый гигант в кожаном жилете и с заплетённой косой говорил, как военный, что сразу же внушило к нему доверие мистера Костигана.

– Полковник? Он ещё жив и помнит меня? Но кто вы и как узнали…

– Быстрее, сэр. У нас мало времени. Все вопросы потом, – прервал его мотоциклист.

Фермер часто закивал, поднялся из-за своего укрытия и поспешил в дом.

– Флеш, освободи место в коляске для миссис Костиган, – коротко приказал байкер.

Коротко стриженная брюнетка с надвинутыми на лоб VR-очками отрывисто кивнула и перебралась за спину массивного толстяка, сидевшего за рулём «Харлея».

– Олаф! – байкер на “Indian Scout” обернулся, – я вот, что думаю… Чиканос ведь тут всё сожгут, давай хотя бы пару растяжек им на память оставим, – говоривший красноречиво похлопал ладонями по седельным сумкам на своём “Norton Dominatore”.

– Это лишнее. Тут кругом живут наши. Не надо давать бандам повода мстить… – Он на секунду задумался, – видишь курятник, Виннер? С тебя стакан куриной крови. Дохлую курицу как следует спрячь. Давай, резче! – Лохматый Виннер без слов поставил байк на подножку и скрылся в сарайчике. Через минуту раздалось яростное кудахтанье, а еще через пару минут он вышел оттуда с кружкой наполненной куриной кровью и передал её Олафу. Тот промакнул два пальца и размашисто написал на стене дома специфическим угловатым шрифтом – «Сыны Ацтлана», остаток же вылил маленькими порциями на ступеньки и дорожку. Остальные одобрительно закивали и только долговязый несуразный тип верхом на втором «Харлее» с коляской спросил:

– А к чему это, Кеп?

– Ну ты даёшь, Рэднек! – Флеш закатила глаза и постучала себя кулачком по лбу. Олаф поднял две ладони вверх:

– Ты всё правильно делаешь. Спрашивай, когда непонятно. Мистер Костиган утром подстрелил одного из средней руки альфа-самцов «Мара Сальватручча». В Бостоне две основных группировки латинос. Вторая – «Сыны Ацтлана». Мы забираем добычу у MS-13 из-под носа. Пусть срывают свою злость на братьях по разуму, а не на наших фермерах, которых тут всё ещё много.

– Теперь понятно, – Рэднек по-детски улыбнулся и поправил винтовку М4, висящую за спиной. Олаф бросил взгляд на часы. В этот момент из дома, с наспех набитыми сумками, вышли мистер и миссис Костиган.

… – Мэри Джейн, не спорь! Это друзья. Нам надо спасаться. Цветные сожгут нас к чертям собачьим!

– Куда ты втравил меня, Уильям Костиган? И почему ты так грязно ругаешься? Почему я должна бросать свой дом и уезжать неизвестно куда с этими подозрительными байкерами? – Она обвела всех взглядом со злым прищуром.

– Мэм, давайте я вам помогу, – Олаф быстро и в тоже время галантно перехватил сумку у пожилой леди, – нас послал старый командир вашего мужа, полковник Руппертус. Вы наверняка помните его. Сложилась экстренная ситуация, мы поможем вам. Меня зовут Олаф, вон тот тощий – Рэднек, этот с гривой волос Винер, а вы поедете с Вилли-боем и Флеш. Вот вы всех и знаете. Теперь вам нечего опасаться, а Флеш о вас позаботится в дороге, она очень сообразительная и милая девушка. – Совместными усилиями они погрузили миссис Костиган в коляску, а её супруга в такую же, но с Рэднеком за рулём.

– Простите меня, сэр, – Олаф обратился к фермеру, – это нужно для достоверности… – он двумя прыжками добрался до двери в дом и мощным ударом тяжёлого ботинка выбил её, после чего развернулся и коротко спросил:

– Флеш, обстановка?

Девушка быстро надвинула очки на глаза, её пальцы забегали по воздуху, и она начала комментировать:

– Дрон «Браво» – шоссе на восток свободно. Дрон «Дельта» – дикари в тридцати минутах от развилки. Мы вполне успеваем. Дрон «Вега» фиксирует беспилотник бостонского полицейского управления в четырёх милях от нас. Подожди… уже в трёх с половиной!

– Вилли-бой, твой выход – Олаф ткнул пальцем в толстяка, – у нас есть друзья в БПД[28], но мы не можем рисковать.

Толстяк кивнул и достал короткий тубус, пристёгнутый к коляске, раздвинул его, вскинул на плечо, пристроил трубку с видеоискателем к правому глазу. – Я его захватил, Кэп. Командуй.

– Пали! – рявкнул Олаф.

Миссис Костиган взвизгнула и зажала уши, но ничего не произошло. Лишь где-то вдалеке раздался короткий хлопок. Флеш нагнулась к пожилой женщине и ободряюще положила руку на плечо:

– Не бойтесь. Это не громко. Эта штука выпускает импульс, который жжёт всю электронику на расстоянии. Я и сама не знаю, как это работает, это Вилли-бой специалист у нас по радиоэлектронной борьбе.

– Как тебя зовут, дочка, по-человечески, я имею в виду, и откуда ты родом? – обернулась к ней пожилая леди.

– Милуоки, мэм. Диана Миланкович, – девушка широко улыбнулась.

– Ты католичка? – пожилая женщина несколько настороженно покосилась на плотно забитое чем-то оккультным предплечье Флеш.

– Нет, мэм. Мои предки из Сербии. Мы ортодоксальные христиане, – девушка продемонстрировала крест, висевший у неё на шее, и тут же спрятала обратно под майку.

– В наше время и это хорошо… Но кто вы всё же такие? – миссис Костиган подозрительно сощурила левый глаз, – выглядите, как эти мотобандиты, а действуете и общаетесь, скорее, как военные…

– Эм-Джи Аутлос, мэм, – Флеш браво хлопнула себя сжатым кулаком по нашивке на левой стороне жилета, – чаптер[29]Оакливилль.

– А где… – окончание вопроса миссис Кастиган утонуло в рёве двигателей, мотоциклы сорвались с места и, выстроившись колонной, где два чоппера спереди и сзади прикрывали «Харлеи» с пассажирами в колясках, унеслись в сторону шоссе.

Глава 9
Следуй за белым кроликом

Щурясь от слепящего утреннего солнышка, Клод вышел на брусчатку Колли-сквер и бодро зашагал в сторону Троицкой церкви, пересекая площадь наискосок. Кресты с массивной башни и угловых башенок давно сняли, чтобы не травмировать даже взор тех, кто не разделял, хоть и изрядно смягчённые, но всё ещё сохраняющие традиционные черты ценности реформированного епископального постхристианства. Сам приход, несмотря ни на что, продолжал функционировать, хотя и уменьшился значительно – от былых четырёх тысяч семей в конгрегации осталось хорошо, если пять сотен. Бэк-Бей пока ещё продолжал оставаться общедоступным районом – здесь «осы» не были столь запуганы и встречались на улицах даже в сумерках, а гражданские патрули вели себя чуть скромнее, нежели в других частях города, да и работали не сами по себе, а вместе с потрёпанной, но всё же ещё полицией. Какая-то деловая активность кое-как всё ещё теплилась в окрестных офисных зданиях, потому район был ценен для Сити-холла, который ценой больших уступок и унизительных компромиссов выторговал у банд его неприкосновенность. Так, в море хаоса, захлестнувшем Бостон, устоял этот островок, где сохранились тень былого порядка и иллюзия присутствия хоть какой-то власти.

Добродушный лысеющий толстяк Морган Ллойд – регент поредевшего Троицкого хора, изредка мог побаловать себя хорошим бифштексом, хоть это и становилось с каждым днём всё более и более опасным. Эта «маленькая кулинарная слабость», как он именовал про себя своё чревоугодие, в котором ни разу не признался даже на исповеди, держала его стальной хваткой. Потому раз в месяц, обычно ранним утром, Клод появлялся в районе Колли-сквер с заветным рюкзачком и украдкой пробирался в кабинет с солидной медной табличкой «Морган Т. Ллойд III», красовавшейся на самой дальней двери в коридоре второго этажа.

Вот и сегодня, когда он уже подходил к знакомым тяжёлым вратам под арочными сводами храма, со стороны Башни Джона Хэнкока, нависавшей над площадью, его кто-то окликнул скрипучим голосом:

– Эй, канюк![30]

Клод резко обернулся и инстинктивно слегка присел, но тут же расслабился и с улыбкой выпрямился. Навстречу ему толкал слегка тронутую ржавчиной тележку с полуоб-лезшей надписью “Walmart” бродяга Ким, с незапамятных времён обретавшийся рядом с Троицкой церковью. Скрученный ревматизмом в три погибели, в вонючих лохмотьях, с иссушённым пергаментным лицом, он был не меньшей достопримечательностью Бэк-Бея, нежели Троица. В прошлом он славился острым языком и сальными, но безобидными шуточками, и многие окрестные клерки с удовольствием останавливались поболтать с ним на пару минут, чтобы потом в конторе со смехом рассказать, что отмочил тот потешный бездомный с площади, который утверждает, что в прошлом он был председателем совета директоров во-он того давным-давно прогоревшего банка, но жизнь на улице и неумеренное потребление «Красного глаза»[31], с початой бутылкой которого он не расставался даже во сне, сделали своё дело – его разум угасал, как догорающая свеча, и просветления мутнеющего сознания вместе с членораздельной речью посещали его всё реже и реже.

– Как ты, Ким, – Клод прикрыл нос платком, – какие новости у тебя?

Бродяга приблизился почти в упор и, пошамкав беззубым ртом, не поднимая головы, прохрипел:

– Я знал, что встречусь с тобой здесь, канюк. Видел тебя сегодня во сне, ага. Ты был деревяшкой на шарнирах. Ну то есть болванчиком на ниточках, знаешь, такой куклой, которых в прежние времена карни-от-карни[32] показывали на ярмарках. Из тебя вышла на редкость шкодливая марионетка, скажу я тебе, к тому же ещё и чертовски неуклюжая, ага. Публике напрочь не понравилось твоё представление, и старый карни отправил тебя в костёр… – Ким причмокнул, как бы обдумывая, стоит ли говорить дальше и, приняв всё же решение, продолжил. – Будь осторожнее, ага? Это сон с четверга на пятницу, они, бывает, сбываются. Не верь никому… Острую морковку купишь? Почти свежая, только вчера выкинули… Нет? Ну не хочешь, как хочешь. Сам съем, ага. Береги себя, канюк, а то закончишь также. – Он запустил пятерню в сальные волосы и добавил, – А то и того хуже…

Так и не посмотрев на Клода, он покатил дальше гремящую по брусчатке тележку, набитую разным хламом, неразборчиво бормоча себе под нос что-то на корейском.

Клод лишь хмыкнул ему вслед, тут же выкинув из головы весь бред, что тот нёс, и двинулся в церковь. Войдя вовнутрь и поднявшись по лестнице, он дробью постучал в дверь кабинета и, по студенческой ещё привычке, тут же засунул голову внутрь:

– Мистер Ллойд…

– А, Клод, давненько тебя поджидаю! – Толстяк потёр руки и жестом пригласил гостя скорее заходить, после чего торопливо запер дверь на ключ изнутри. Просторный, светлый кабинет был выдержан в очень сдержанных тонах – строгая, функциональная мебель, забитый бумажными книгами шкаф, из украшений – пожалуй, лишь одна надпись, обрамлённая в стальную рамку прямо над рабочим столом – Man lebt in seiner Sprache[33]. Когда-то в молодости профессор преподавал латинскую и немецкую филологию в одном частном колледже в окрестностях Бостона. Он был влюблён в свою специальность и был готов работать за гроши, но волна всеобщего упрощения добралась и до того увитого плющём уголка, что много лет служил ему убежищем в стремительно меняющемся мире. Наступили времена, в которые даже самые отборные студенты выбирали куда более востребованный испанский или даже поначалу экзотический в университетских аудиториях уличный диалект эбоникс… Новый приют для себя он обрёл в Церкви Светлой Троицы, где пять поколений Ллойдов были активными прихожанами.

Профессор придирчиво осмотрел товар со всех сторон и даже обнюхал. Наконец, удовлетворённо кивнув, он убрал мясо обратно в коробку из-под замороженной брокколи, которую в свою очередь спрятал куда-то под письменный стол.

– Не забудьте поставить его на холод, мистер Ллойд, вон хотя бы выставьте за окно, у вас жарко натоплено, и свинина просто «умрёт» буквально за несколько часов.

Регент рассеянно кивнул, протянул деньги и невпопад заметил:

– В детстве Свинка-свининка[34] была моим любимым мультяшным персонажем. Такой уморительный поросёнок, – он достал платок из нагрудного кармана, промокнул лысину, обтёр ладони, – да, жарковато… Приятно было иметь дело с тобой, мой мальчик, – мистер Ллойд схватил руку Клода и начал отчаянно её трясти.

Высвободившись из его вялой хватки, Клод немного недоумённо спросил:

– Вы так говорите, будто прощаетесь, мистер Ллойд. Решили больше не рисковать?

– Ох нет, что ты, – как будто спохватился толстяк, – не в моих силах отказаться от этой маленькой слабости. Так что не забывай обо мне, как получишь свежую посылку с фермы. – Он немного натужно подмигнул.

Разделавшись с делами в Троицкой церкви, Клод вышел на площадь слегка озадаченным, но ощущение удовлетворения от завершения сделки быстро вытеснило недоумение. Он подставил лицо утренним лучам зимнего солнца и, зажмурившись от удовольствия, расставил руки крестом, словно стремясь объять и обнять весь мир. Он чтил Адама Смита и верил вслед за ним, что материальный успех – это Божья милость, а потому каждое удачно сделанное дело, даже несмотря на свою кажущуюся малость, до краёв наполняло его радостным ощущением этого успеха, сопряжённым с чувством выполненного долга. Разглядывая смесь этих ощущений под внутренним микроскопом, Клод приходил к выводу, что это было то самое удовлетворение, что в старые добрые времена служило фундаментом дельных людей, то самое, на котором и выросло величественное и аскетичное здание протестантской державы. А потом оно рухнуло в душах обветшавших людей, позабывших о дисциплине, бережливости, трудолюбии, и погребло практически в одночасье под своими обломками цивилизацию, и теперь Клоду вместе со всем размякшим поколением приходится выживать в оскаленных лабиринтах этих развалин…

Резкий визг тормозов, за спиной какие-то крики, удар по голове. Беспамятство поглотило Клода. Кулём он рухнул на землю. Дюжие верзилы в комбинезонах, с надписями «Санитарная инспекция» на спинах, защёлкнули за его спиной наручники, натянули на голову холщовый мешок и бесцеремонно закинули обмякшее тело в чёрный, замызганный минивэн «Додж» с помятым крылом, после чего захлопнули скользящую дверь, запрыгнули в кабину и резко стартовали с места. Происшествие осталось почти незамеченным. Лишь стая голубей взвила в небо из-под колёс. Площадь в столь ранний час была пустынна, только в одном из узких, стрельчатых окон Троицкой церкви мелькнул чей-то объёмный силуэт.

Минивэн с заносом и визгом шин вылетел на набережную обмелевшей реки Чарльз и рванул в сторону окраины. Вслед за ним откуда-то сверху круто спикировал дрон и пристроился в хвост вихляющему по разбитой Сторроу-драйв «Доджу». Дрон держался в «слепой зоне», на высоте пяти ярдов, будто намертво привязанный. Около мили он так и сопровождал фургон, после чего немного снизился, сделал резкий рывок и занял позицию над кабиной минивэна. Спустя миг двигатель «Доджа» заглох, он продолжил катиться просто по инерции, а дрон, так и оставшись незамеченным, свернул вправо и, зависнув на миг над маслянистой гладью реки, принялся по спирали набирать высоту. Водитель выругался, ударил ладонями по рулю, прошёлся кулаком по погасшей приборной панели, но это не помогло – минивэн будто умер. Здоровяк вдавил педаль тормоза в пол – машина послушно остановилась посреди дороги. Он вразвалочку выбрался из машины, продолжая осыпать ржавый «Додж» ругательствами, от души пнул по колесу и, махнув пятернёй, полез со вздохом под капот. Его напарник, зло хлопнув дверью, присоединился к нему. Через секунду они оба рухнули на асфальт. Их тела сотрясали короткие судороги.

Из-за поросших деревцами развалин Текстильной мануфактуры, давным-давно перестроенной в лофт-комплекс, впрочем, быстро деградировавший в трущобу, а позже и вовсе разрушившийся, резко вырвались пять байков и затормозили впритык к заглохшему «Доджу», причём два мотоцикла с колясками встали так, чтобы перекрыть возможное движение по обеим полосам дороги.

Один из байкеров бросился к двери минивэна, рывком откатил её, второй – рослый здоровяк с косой – тут же запрыгнул внутрь и, подсвечивая себе фонариком, сдёрнул мешок с головы лежащего на полу пленника и, срезая с него кусачками наручники, быстро проговорил явно заранее подготовленный текст:

– Мистер Сантклауд, мы – ваши друзья, вы в безопасности, все разговоры потом, у нас меньше минуты. А сейчас просто делайте, что я вам говорю. – Он закончил с наручниками, отшвырнул их в угол фургона и добавил: – Да, меня зовут Олаф.

Клод, щурясь от яркого света, ошарашенно закивал, скорее реагируя на дружелюбный тон, нежели на смысл обращённых к нему слов. Потирая затёкшие запястья, Клод дотронулся до саднящего затылка и тут же поморщился от вспышки боли. Олаф помог ему выбраться из фургона, в этот момент два других байкера, с болтающимся за спиной оружием, сноровисто обшаривали бесчувственные тела, сначала выдернув что-то напоминающее дротики из их спин, а после принявшись проверять карманы. Обнаружив у обоих за пазухой какие-то документы, они быстро пролистали их и забрали себе.

– Что с ними? – прокряхтел Клод, тыкая пальцем в сторону своих похитителей, и тут же понял, что членораздельной его речь можно назвать только с очень большой натяжкой – во рту начисто пересохло, просто пустыня Сахара!

– Двадцать тысяч вольт, – коротко ответил Олаф, – через пару часов очухаются. Может, даже быстрее – негры же.

Клод вздрогнул.

– Садитесь в коляску, мистер Сантклауд, вас повезёт Вилли.

Мотоциклист за рулём коротко кивнул.

– Наденьте шлем, по дороге мы всё вам объясним.

Клод послушно кивнул, забрался в коляску и аккуратно натянул шлем, тут же скорчившись от боли, когда задел свою макушку.

– Автомобиль на расстоянии полумили, идёт в нашу сторону, у нас десять секунд! – Выкрикнула Флеш, подняла VR-очки на лоб и вопросительно глянула на Олафа.

Тот крутанул указательным пальцем в воздухе:

– Виннер, Рэднек, уходим!

Они быстро запрыгнули в сёдла своих байков, и стая, как единый организм, сорвалась с места.

– Мистер Сантклауд, – раздался голос в шлеме, – это Олаф. Мы доставим вас в безопасное место. У вас шок и жажда, под сиденьем вы найдёте воду с сиропом – пейте, сахар снимет шок.

Клод с благодарностью нащупал фляжку и сделал несколько жадных глотков. Почти сразу же почувствовал себя легче, даже боль в затылке утихла. Его окутало ощущение спокойствия, подобное тёплому ватному одеялу, недавние события стали восприниматься отстранённо и безразлично.

– Кто это был? – Клод почувствовал, что теперь снова может говорить.

– Судя по документам, боевики NAACP[35]. Одно из их подразделений действует как раз под прикрытием Санитарной инспекции. Ваш маленький бизнес привлёк ненужное внимание. Сейчас лучше поспите – у нас дальняя дорога, а у вас было тяжёлое утро. По приезде мы вам всё объясним. Ни о чём не волнуйтесь. Повторю ещё раз – мы ваши друзья.

Клод действительно чувствовал непреодолимую усталость, мерное покачивание коляски и рык двигателя убаюкивали, его веки налились свинцом, и он провалился в сон.

Глава 10
Равнение на Полли Фроста

– Присаживайтесь, мистер Сантклауд, – секретарша с выразительным грудным голосом и выговором, характерным для глубокого Юга, указала Клоду на кресло. – Извините, вам придётся немного подождать, мистер Фридман освободиться через пятнадцать минут. Хотите что-нибудь? Кофе, содовая, кола?

Клод отрицательно мотнул головой, поблагодарил девушку и устроился в глубоком кресле. Перед ним стоял низкий журнальный столик, заваленный глянцевыми журналами и стопками книг, с кричаще-яркими обложками. Повертев несколько из них в руках, он остановился на красно-чёрном томе с заголовком, набранным ярко-жёлтыми, перекошенными словно в ритуальной пляске, буквами «Равнение на Полли Фроста».

Ниже, шрифтом поменьше, на выделенной зелёным плашке было указано «Крупный шрифт!», а ещё ниже «Текст сокращён и адаптирован для широкой аудитории». Клод хмыкнул и раскрыл книгу, тут же наткнувшись на название издательства – «Саймон и Шустер»[36]. Текст книги напоминал букварь для первоклашек – буквы были просто огромными. Клод решил пробежать глазами хотя бы введение – плакаты с рекламой этой книги пару лет назад заполонили, как плесень, все стены и заборы в Бостоне, но в чём там было дело, он не вникал, просто запомнилось название и ядовитое сочетание цветов на обложке.

«Эта книга получила литературную премию Джорджа Флойда. Потрясающая история простого тринадцатилетнего паренька из глухого сельского уголка Пенсильвании, которому не повезло родиться в семье потомственных угнетателей и этнических эксплуататоров. Токсичная домашняя среда разъедала неокрепшую душу, но Полли оказался настоящим сознательным гражданином – узнав, что отец и дед не сдали своё оружие после принятия акта об отмене второй поправки имени Махатмы Ганди и проводят в своём доме собрания закоренелых республиканцев, несмотря на конституционный запрет деятельности этой реакционной партии, Полли Фрост не испугался, а сделал единственно правильный выбор – позвонил в ФБР.

Осада фермы Фростов продолжалась в течение долгих трёх дней. Озверевшие от безнаказанностирэднеки подняли над домом так называемый конфедеративный флаг (символика, запрещённая конституционным судом на территории всех штатов) и, отказавшись сдаться, отстреливались до последнего патрона. В ходе стремительного штурма фермы бойцы SWAT[37] без всякой жалости уничтожали этих выродков. К сожалению, в ходе той операции погиб и юный герой Полли Фрост.

Особую ценность этой книге придаёт то, что написана она непосредственно участником тех трагических событий – лейтенант Квейси Мфуме был в группе штурмующих и лично как бешеную собаку, уничтожил не пожелавшего сложить оружие 80-летнего Натаниэла Фроста:

– Когда я ворвался в дом, этот вёрткий дьявол успел подстрелить своего внука Полли Фроста! Он умер у меня на руках. Да, перед смертью Полли цитировал нашего классика Амири Бараку, – последними словами паренька было – "Поднимайся, Dada Nihilismus!” Я отомстил старому дьяволу за маленького брата, – вот, что рассказал лейтенант Мфуме в тот день.

Сегодня Квейси Мфуме преподаёт американскую литературу в Гарварде, а бюсты Полли Фроста стоят в каждой средней школе по всей стране».

Почувствовав чьё-то присутствие, Клод оторвался от чтения и поднял голову, тут же наткнувшись на изучавший его взгляд пронзительных тёмных глаз. Поджарый седовласый джентльмен стоял у противоположной стены кабинета и пристально следил за своим гостем, внимательно наблюдая за ним.

– Младший Фрост не звонил в ФБР. Это легенда, – джентльмен на секунду прервался, извлёк из нагрудного кармана сигару, раскурил её и продолжил: – Его звали Питер, а не Пол, как пишут федералы. И убил мальчонку, конечно же, не дедушка, кстати, он был пастором, а вот этот Квейси Мфуме. Убил мачете. Штурмовали их даже не федералы, это было местное отделение «Нации Ислама». Одно из первых радений, что мы зафиксировали. Они называли их «Харам-би» – это на суахили. Что-то вроде сходки племени в переводе. А всю эту официальную версию сочинили значительно позднее, уже в Вашингтоне приезжие инструкторы по революционной агитации и народной пропаганде. Впрочем, давайте знакомиться, – он сделал несколько энергичных шагов, пересёк кабинет и протянул Клоду руку, – советник Ави Фридман.

– Клод Сантклауд, – ответил тот и пожал руку хозяину кабинета, – рад с вами познакомиться, мистер Фридман. Видимо, вам я должен быть благодарен за моё неожиданное спасение?

– Некоторым образом. – Джентльмен, назвавшийся советником Ави Фридманом, усмехнулся, впрочем, вполне добродушно. – Молодой человек, где вы, по-вашему, сейчас находитесь? Не смущайтесь, мне просто интересно ваше восприятие.

Клод огляделся по сторонам – эта привычка настолько въелась, что он делал это инстинктивно, даже не замечая, потом пожал плечами и сказал:

– Я думаю, что это один из тех корпоративных кластеров, о которых столько страшилок ходит в Бостоне. Про них говорят, что там окопались осколки тех старых, несправедливых Соединённых Штатов, до которых ритуально грозятся добраться и окончательно разделаться с тех пор, как я себя помню, постоянно откладывая это на следующий год.

Ави вновь усмехнулся, оценив ироничную манеру собеседника, и спросил:

– И почему этого не происходит, как вам кажется?

– Слишком мало информации для анализа. Только догадки. – Клод развёл руками. – Например, потому, что федералам для оболванивания толп отчаянно нужен образ врага?

– Что ж, неплохо, неплохо… Когда я вошёл, вы знакомились с книгой, если это можно так назвать, почему вы выбрали именно её?

– Наугад.

– И угадали, молодой человек, угадали… Это очень яркий образчик их пропаганды, внимательному наблюдателю он скажет многое о природе сегодняшней власти в Вашингтоне. Эта история Полли Фроста – калька. Всё, что происходило в нашей стране в последние десятилетия, однажды уже происходило. История, знаете ли, циклична. В прошлом веке в советской России. Вы слышали, что делалось там после 1917-го года?

– Если честно, то очень смутно. Я ходил в афроцентричную школу имени Розы Паркс[38], поэтому больше знаю о негритюде и Государственности Зула, у нас даже некоторые уроки шли на эбониксе, – он слабо улыбнулся, – мои знания о мировой истории очень мозаичны – лишь то, что довелось прочитать самому, а я больше интересовался нашей историей…

– Вкратце, то же самое, что и у нас сейчас. – Ави деловито потёр ладони, – Равнение на отстающих, на низы. Русским понадобилось сто лет, чтобы одуматься. Потом у них резко произошло обновление, а мы провалились в бездну. Теперь мы поменялись местами, их двадцатый век отразился в нашем двадцать первом, как в зеркале. Посмотрите на эти картины, – советник Фридман указал на стену, увешанную небольшими цветными зарисовками, похожими на скетчи из зала суда, – это иллюстрации из журнала Time талантливого русского художника Ивана Владимирова, на них изображена революция в России и её последствия, несчастным свидетелем которых ему довелось побывать. Они висели у старика Гувера в кабинете. Обратите внимание на во-он того, курносого в странной шапке со звездой, это сквозной персонаж всех картин этой серии. Мне кажется, для художника он олицетворял такой собирательный образ коллективного голодранца. Гувер держал их на виду, чтобы не забывать, что бывает, когда власть оказывается слаба, а чернь берёт верх.

– Вы хотите сказать, что вы как-то связаны с ФБР? – Клод нахмурился.

– Нет, мистер Сантклауд, эта нынешняя ФБР не имеет никакого отношения ни к детищу Гувера, ни к той структуре, что я представляю. Не путайте вино и сосуд – бутылка значения не имеет, важно содержание, а вино можно перелить в случае необходимости. Если позволите, прежде чем ответить на ваши вопросы, я немного потеоретизирую, отвлечённо. – После кивка Клода Ави Фридман улыбнулся, раскрыл массивный деревянный глобус, оказавшийся баром, наполнил пару стаканов на два пальца виски и один придвинул гостю, а второй тут же осушил сам.

– В начале этого столетия произошла эрозия нормы. Не только у нас, во всём мире. Интернет-эпоха предоставила возможность каждому вывалить своё непроцеженное и, обязательно, уникальное и единственно верное мнение на всеобщее обозрение. И тут же стало очень тесно от скопища миллионов кинжальных мнений. До этой эпохи всем было куда проще считать себя большинством, средним классом, эталоном нормы и, одновременно, точкой отсчёта. А тут оказалось, что нормы не существует, а люди отличаются друг от друга сильнее, чем бабочки от носорога. Неожиданно многие поняли, что изнутри они отличаются от остальных ещё больше чем снаружи. Система координат посыпалась, выросло ожесточение, ведь каждый продолжал считать нормой именно себя. Общество захлестнула лавина из миллиардов слов, dDos – атака умов, где профаны брались судить обо всём на свете и их простые объяснения чрезвычайно сложных явлений, практически всегда ошибочные, разумеется, становились общим мнением. В людях очень много от леммингов… Постепенно все бабочки и носороги мутировали в этих грызунов. Подозреваю, что вы, как и многие, даже не догадываетесь, какова сила слова – казалось бы, просто набор букв или звуков. Причём эта сила зачастую иррациональна и необъяснима с материалистической точки зрения. Например, как вам такая версия. Почему Coca-Cola всегда побеждала Pepsi? Так вот одно из объяснений, которое мне нравится более всего, – потому что Coca-Cola – это вкус свободы, а Pepsi – всего лишь победы. Свобода – ощущение длящееся, а вкус победы однократен и проходящ. Его можно продлить искусственно, но аудитория всегда чувствует фальшь и реагирует соответственно. Всего лишь слова, казалось бы. Кто-то скажет – словесная эквилибристика или словоблудие. Но как фундамент у здания, правильно подобранные слова закладывают основы любого явления, в том числе и общества, и влияют самым непосредственным образом на всю нашу жизнь. Я не понимаю, как это действует. Какая-то магия. Я просто принимаю это, как догму. И вот аккумулированные слова леммингов-профанов, упрощённых версий Homo sapiens, протаранили этот фундамент, что заложили когда-то отцы-основатели. Но они лишь массовка, а за их спинами опытнейшие манипуляторы, сделавшие их своим оружием…

– Конспирология? – Клод слегка прищурил один глаз. – Закулиса, тайные ордена, рептилоиды и прочая муть? – Он хлопнул ладонями по столу. – Я этого наелся ещё в школе, государственные медиа с утра до вечера этим кормят, предлагаете принимать всё это дерьмо на веру?

– Отнюдь, мистер Сантклауд. Вы молоды, вам всего тридцать, при этом вы достаточно давно живёте на свете, чтобы думать, что вы знаете его структуру. Но вы видите лишь сцену кукольного театра, но не тех, кто за ней на самом деле определяет картину нашего мира. Старые пауки очень живучи. А лицо нашей реальности сегодня определяют люди, родившиеся минимум на полстолетия раньше вас, для них и я почти такой же юнец, как и вы – не обижайтесь, мистер Сантклауд, в моих словах нет попытки умалить вас. Возможно, вы слышали некоторые их имена и думаете, что они сошли со сцены в начале века, а они всего лишь перешли на следующий уровень и теперь диктуют облик сцене из-за кулис. Но большинство серьёзных людей, принимающих определяющие решения, глубоко непубличны. Кстати, мистер Гувер держал всю страну мёртвой хваткой ещё лет двадцать даже после того, как отправился в гроб. Внешний вид сегодняшних Соединённых Штатов определяется решениями шестидесятых-семидесятых годов прошлого века, а наша задача исправить те ошибки, но результат будет виден лишь лет через пятьдесят. Потому, если хотите его увидеть – заботьтесь о здоровье. Серьёзные дела начинаются после семидесяти…, впрочем, на сегодня, пожалуй, достаточно, вы утомились с дороги, но мы обязательно продолжим нашу беседу. Вот ознакомьтесь на досуге, – мистер Фридман протянул Клоду пластиковую папку, – чтобы вы сориентировались быстрее и смелее задавали вопросы. Кое-что распечатал для вас. Мы работаем над ознакомительной брошюрой, но пока ещё это разрозненные сырые тексты. Может быть, вы нам с этим и поможете, кто знает? Изучите материал, и если у вас будут идеи по описанию текущей ситуации в Бостоне, то это будет хорошей основой для следующей, уже деловой встречи.

Клод кивнул и принял папку с бумагами из рук собеседника.

– С шерифом Клаусом вы уже знакомы, он проводит вас до гостиницы. Увидимся через пару дней… И да, мистер Сантклауд, на нашей территории вы в абсолютной безопасности, но на федеральных землях вас активно ищут. Вы свободный человек и в любой момент можете покинуть наш город, мы вас ни к чему не принуждаем, лишь предупреждаем об опасности.

Мистер Фридман пожал Клоду руку на прощание, и уже через пару минут тот шагал по тенистым улочкам городка бок 6 бок с пожилым коренастым шерифом.

– У нас славный город и добрые жители, да, мистер Клод. Вам у нас понравится.

Клод с интересом осматривал опрятные просторные дома, маленькие аккуратные изгороди, белую акацию, растущую вдоль тротуаров. Он не был нигде дальше окрестностей Бостона и таких чистеньких, словно из старых чёрно-белых фильмов, городков никогда воочию не видал.

– А это что? – Клод ткнул пальцев в небольшой памятник напротив конторы шерифа.

– Полицейский, мистер Клод. Несколько лет назад местный скульптор подарил городу эту свою работу. Мы решили поставить этот бюст напротив нашего офиса. Он был хорошим копом. В начале двадцатых его поджарили в Миннесоте на электрическом стуле на потеху ниггерам, – услышав словечко, за которое в Бостоне любой «снежок» мог бы попрощаться со здоровьем, а может и с жизнью, Клод вытаращил глаза и даже споткнулся. Шериф Клаус криво усмехнулся.

– Это Вирджиния, сынок, – он похлопал ладонью по Кольту – «Питон» на поясе, – по крайней мере тот её кусочек, что мы смогли сохранить… Здесь, южнее линии Мейсона – Диксона мы называем вещи своими именами и сказать про черномордого «нигер» в наших краях, слава богу, до сих пор незазорно, ну а если кто против – у нас всё ещё есть наши винтовки.

– И как вам удалось… – Клод запнулся, подбирая слова, – сохранить старые порядки, – наконец, нашёлся он. Шериф кашлянул в кулак, прочищая горло, сцепил руки за спиной и вполголоса начал рассказ:

– После запрета республиканцев – ты тогда наверняка ещё был школьником – у нас в городе появились какие-то мутные личности. И всё их в ратушу тянуло, как мёдом там было намазано. Мэра нашего тогда, как будто подменили. Эти подпевалы ни на шаг не отходили от него. Я сразу смекнул, что они неспроста. У нас цветных банд никогда не было, да и не из кого было им взяться, а тут появились какие-то здоровяки-латиносы, поначалу даже вежливые были, представляю, с каким трудом это им давалось, а потом уж стесняться перестали, но тронуть их мы уже не могли… После них ещё парочка черномордых подъехала. Постоянно все вместе тёрлись в кофейне старого Мо, а скоро один из мутных вообще её купил, так туда, кроме их шайки, никто и ходить не стал. Сперва не хотели мараться, а потом ещё и боялись. Тут и вторую поправку отменили – люди ворчали, конечно, но в итоге почти все разоружились. Мэр Стоун тогда весь высох, взгляд потух, а из Вашингтона приехали два вертлявых. Всё выговором своим и значками Гарвардскими кичились, так он, почитай, только с ними и общался. И вот вроде нет у них ничего общего, а в кофейне старого Мо постоянно они все вместе. И как-то постепенно опутали весь город – один из мутных к редакции газеты присосался, латинос и вертлявый в школе оказались, один тренером, а другой директором, черномордый моим помощником стал. – Шериф тяжело вздохнул. – Даже пастора нашего и того запутали. Потом наглая такая, стриженная из Нью-Йорка приехала, тут же стала советником мэра Стоуна, вообще заткнула его и вертела им, как хотела, ей вообще никто ничего возразить не мог, а эти все ей в рот заглядывали и за ней, как мартышки, повторяли. Всё могла наизнанку по-своему вывернуть. Кое-кому всё это ох как не нравилось, но тут же по городу поползли мерзкие слухи. В общем, вроде с виду всё по-прежнему, да только всем приезжие по факту заправлять стали и управляли, скорее, голосом, умело травить умели и с ног на голову всё ставить. Несколько неугомонных парней у нас всё же оставалось, уж очень им всё это не по вкусу было, остальным-то тоже не сказать, что по нраву были новые порядки, но большинство просто молчало – своя жизнь, семьи, быт. И вот дальше совсем уж чехарда началась. То из этих парней один напился и в озере утонул, хотя виски и на вкус определить бы не смог – не пробовал никогда, другого машина сбила, третий сгорел в своём доме, ещё один просто исчез… Никак не меньше полудюжины так где-то за полтора года сгинуло. Никто ничего вслух не говорил, да и про себя, думаю, не особо мысли додумывали, но факт, что в людях страх и неуверенность крепко поселились. Так мы прожили года три. А потом в городе появился мистер Фридман, и одновременно с ним эти его байкеры. Вот тут-то всё обратно и закрутилось. В общем, выдавили они приезжих, ещё с десяток прихвостней из местных чуть позже вслед за стриженной и её компашкой из города убрались. Даже без стрельбы обошлось, хватило одной решительности, да и ещё пара десятков угрюмых парней подъезжало, все как на подбор, пару месяцев прожили у нас в отеле, всё по двое по городу гуляли. С байкерами не общались, но было видно, что они вместе. Всех этих приезжих как ветром сдуло. Даже мой помощник-мазафака удрал. Мистер Фридман тогда со всеми у нас в городе перезнакомился, со всеми переговорил. Мэр Стоун был так счастлив, что за пару недель будто б пару десятков лет сбросил. И вот через несколько месяцев жизнь незаметно вернулась в былое русло – будто стеклянным куполом нас накрыло, кругом конец света, страна идёт ко дну, а у нас благословенные восьмидесятые. С тех пор так и живём, вот уже скоро пятнадцать лет как.

* * *

– Садитесь, мистер Сантклауд, – Ави Фридман указал на кресло, – надеюсь, вы немного осмотрелись, освоились, поговорили с людьми, почитали материалы, – Клод кивнул, – ну вот и хорошо, – потёр ладони хозяин кабинета, – наверняка у вас множество вопросов, какие-то из них я предвижу, потому не будем терять время. Вероятно, вас терзает мысль: почему же мы не приведём, хотя точнее было бы сказать – не вернём, остальную Америку к нашему пониманию нормы, раз у нас достаточно сил для этого, – Клод снова кивнул, – ответ прост – демография. В анклавах, или как мы их называем кластерах, живёт хорошо, если один процент населения нашей формально общей страны, на федеральных же землях сотни миллионов. На данный момент мы абсолютно автономны, но они наши рынки сбыта. Мы можем обрушить их мир, просто перестав платить налоги. С нашей стороны – это исключительно гуманитарная помощь: мощи, чтобы взыскать силой что-либо у нас, у них уже давно нет. Но что делать с последующим хаосом? Ведь он может смыть и нас. Мы помогаем им продлить агонию (хотя с их стороны это воспринимается абсолютно иначе, их оптика очень сильно искажена), чтобы, когда их мир всё же обрушится, быть хотя бы чуточку сильнее. Да, в хаосе мы можем увеличить подконтрольные площади и население в десятки раз, но следует учитывать, что нашим критерием нормальности соответствует от пятнадцати до восемнадцати процентов населения федеральных земель. Всё население у них стянулось в крупные города, а сельская местность, городки их как раз и есть наша целевая аудитория. Негласно мы сегодня поддерживаем и прикрываем компактные поселения наших, ещё не превратившиеся окончательно в кластеры нашей сети, на федеральных территориях. По многим причинам для силового прикрытия оптимальнее всего личина байкеров – имидж, мобильность, традиции. И если в крупнейших кластерах, таких, как Де-Мойн, например, наша Служба Безопасности действует абсолютно открыто, носит форму “Dark River” – это её официальное название, то за их пределами приходится мимикрировать. Лишь в прошлом месяце было около тридцати крупных столкновений только с «Мара Сильватручча» – они самые беспокойные – стремившихся выбраться из мегаполисов, хотя сейчас им больше подойдёт название геттополисов, но это вы и сами лучше меня знаете, а уж счёт мелких стычек идёт на многие сотни. Между нами и федералами практически нет прямого общения. Мы всё понимаем про них, а они про нас. Их ресурс – массовость. Им достаточно поднять вой, что мы игнорируем их установки и презираем образ жизни – и плебс – его ударный кулак – цветные банды – попытаются смести нас и потреплют изрядно. Мы не можем этого допустить, хотя взрыв черни уничтожит и остатки федеральной власти и тогда здравствуй анархия и хаос. Всё, что есть у них – это медиа, индустрия развлечений, да монстр “Ecofood Inc” – связующее звено, интегральный центр их системы. Вот главный идейный конкурент и оппонент. Битва идёт за умы тех, кто может думать. Наши HR – департаменты охотятся на людей нашей модели постоянно – IQ-тесты, генетические тесты и так далее. За последние пятьлет на карте появилось более ста пятидесяти новых кластеров – мест подобных этому, где жить можно вполне нормально в нашем понимании нормы, то есть по-старому. Мы занимаемся реколонизацией Америки. Важно не количество, важны общие принципы. Схожая система ценностей, мировоззрение, восприятие истории, социума, религии, жизненных целей, наконец. Выражается это в укладе жизни, структуре населения, в принципах взаимодействия, ну а нагляднее всего – во внешней, видимой сразу сфере – названия, памятники. Кстати, вы знаете, что IQ жителей кластеров на 25–30 единиц превышает результат усреднённых обитателей той, федеральной Америки?

Глава 11
«Ничего не знаю»[39]

В полутёмном, наглухо занавешенном гостиничном номере раздался пронзительный телефонный звонок. Уткнувшийся лицом в подушку, Клод поморщился от резких звуков и натянул одеяло на голову. После восьмого звонка он всё же нащупал трубку и, не открывая глаз, сонно пробурчал, потирая жёсткую щетину на подбородке:

– Слушаю…

– Мистер Сантклауд, вы уже осмотрелись в городе? Это Ави Фридман. – Его бодрый голос вихрем ворвался в мирок Клода, ужавшийся до размеров кокона из одеяла.

– Да, да, мистер Фридман, я узнал вас. – Голос был похож, скорее, на хрип. Клод наощупь пошарил под кроватью рукой и, наткнувшись на горлышко бутылки, поднёс её к губам и, скривившись, сделал солидный глоток. Едва не захлебнулся. Закашлялся, прикрыв трубку ладонью.

– Можем побеседовать с вами за ужином, скажем сегодня вечером в 19.00. Вам будет удобно в это время?

Клод коротко подтвердил, отметив про себя, что после смазки горла обжигающей жидкостью голос стал слушаться куда лучше.

– Ну и отлично. Тогда ресторан «Тревеллер» на Мейн-стрит, его несложно найти, в городе каждый вам подскажет, буду ждать вас там. До встречи.

В трубке раздались короткие гудки, а Клод, проклиная всё на свете, с трудом вылез из смятой постели, и в потёмках поплёлся в душ.

* * *

– Мистер Сантклауд, мой вам совет, попробуйте рагу из варёной говядины с картофелем, луком и морковью – повар – янки из Коннектикута, новоанглийские блюда удаются ему лучше всего, – Ави захлопнул меню, – у нас мясо можно есть, не таясь и без всякой опаски.

Вышколенный официант в безупречно белой рубашке и галстуке-бабочке принял заказ и через пару минут уже поставил перед гостями два высоких стакана со льдом.

– Это мятный джулеп, – Ави попробовал напиток на вкус, – классический вкус глубокого Юга. Бурбон, сахар и мята. Двести лет назад джентльмены-южане пили точно такой же. Чувствуете связь времён? – Он сделал жест рукой, обведя окружавшие их интерьеры. – Это «Унесённые ветром» в жидком виде. Попробуйте. Очень подходит к обстановке, а вам сейчас как никогда полезно взбодриться. Выглядите уставшим.

Клод вяло кивнул, но к стакану не притронулся. Он действительно представлял из себя достаточно жалкое зрелище – мутный взгляд, сам всклокоченный, пожёванный, мешки под глазами.

– А знаете, почему это заведение так называется? – Клод мотнул головой. – Тревеллер – так звали коня генерала Роберта Эдварда Ли. И его серую в яблоках масть генерал называл «серым цветом Конфедерации». Поэтому и убранство здесь выдержано в серых тонах… – Ави помассировал седеющие виски и тихо спросил: – Клод, вы видели бостонские новости?

Клод уныло кивнул:

– Видел. И не раз.

– Вас крутят по всем федеральным медиа, ваше лицо на всех значимых лентах новостей, а вчера ещё и награду за вашу голову назначили… М-да…

– Но я ни в чём не виноват, какой заговор?! – Клод с остервенением растирал лоб ладонью и даже не замечал этого. – Я же уточнил у знакомого юриста – хранение и торговля мясом в объёмах, не превышающих двадцати фунтов, пока всё ещё лишь административное правонарушение, формально в первый раз мне грозит лишь штраф!..

Ави отхлебнул из бокала.

– Психологически комфортно думать, что репрессиям подвергаются лишь те, кто что-то неправильно сделал, нарушил какие-то формальные правила. В реальности, любое наказание это производная естественной для человеческой популяции внутривидовой борьбы, где нецивилизованный метод – убийство проигравшего, то есть конкурирующей особи или даже стаи, заменяются более гуманным и общественноприемлемым выключением из социума, то есть заключением и изоляцией. А уж какими декорациями этот шаг обставляется для его легитимизации в глазах масс, это уже дело десятое. Сложная ситуация. Но вы не расстраивайтесь. Всё решаемо. – В последние слова он сознательно добавил изрядную долю уверенной жизнерадостности.

Клод поднял пустые глаза на собеседника:

– Мистер Фридман! Честно говоря, за пять дней я лишь один раз выбирался на улицу, и это далось мне с огромным трудом. Всё остальное время смотрел в точку и спал. В основном спал. Простите, но мне очень сложно поддерживать разговор.

– Сны, думаю, весьма фантасмагорические снились. – Ави потёр подбородок ладонью, – Мне знакомо подобное состояние. К сожалению. Я по собственному опыту знаю, что лучшее снотворное в такой ситуации – это старое доброе виски. Да и поели вы за это время всего лишь один раз.

В глазах Клода отразилось удивление.

– Мистер Сантклауд, мы приглядываем за вами. Конечно же. Не для того вас эвакуировали из Бостона, чтобы отдавать федералам. Я прошу прощения, что раньше не нашёл времени поговорить с вами и ободрить. – Ави на миг замолк, а в следующей фразе звенела тщательно отмеренная доза оптимизма. – Вы знаете, а ведь я хочу предложить вам работу. Иммунитет к проискам джименов[40] прилагается, конечно же, сейчас это волнует вас более всего и это естественно. Что скажете? – Он поймал взгляд собеседника и короткими движениями головы подтвердил серьёзность своего предложения, одновременно подталкивая того к согласию.

– Работу в каком качестве? – Клод попытался выглядеть бесстрастно, но это плохо ему удавалось, к тому же стал подёргиваться правый глаз.

– Специалиста по Бостону. И моего помощника. – Ави откинулся на стуле. – Я предлагаю вам не только работу. Я предлагаю вам дело жизни. Цель. Я ознакомился с вашим университетским файлом – вам нравилась Американская история XIX века, хоть и преподавали вам её с известным акцентом. Опишу нашу ситуацию в близких вам терминах. Вы, безусловно, слышали про анклавы, где засели капиталисты – эксплуататоры, реваншисты, узколобые ненавистники разнообразия. Эпитетов и штампов у федеральной пропаганды очень и очень много. В реальности, между нами и федералами давно уже пролегла новая линия Мейсона-Диксона[41], причём проходит она не только и не столько по территории, но в первую очередь – в головах людей, это сейчас основной фронтир. Здесь, в Вирджинии, – он сделал широкий жест рукой, – абсолютная мозаика. Оакливилль, например, полностью наш, а в городке, что лежит в пятнадцати милях восточнее, заправляют люди из Ди-Си. Естественно, там клоака и настоящие американцы сломя голову бегут оттуда, а их место занимают любители «Начёс» разных сортов. Наша миссия – это «судьбоносная предопределённость»[42] в новом издании. Мы разворачиваем сохранённую нами в смутные годы американскую матрицу на всю территорию Соединённых Штатов, одновременно выстраивая систему заново, а тех инфильтраторов, что захватили федеральную структуру, выдавливаем вовне. Пока мы в самом начале пути. Вы жили там, на подконтрольных им территориях, а живой опыт ничем не заменить. Нам нужно ваше содействие, и ваши усилия мы готовы достойно вознаграждать. Подумайте. Я не требую немедленного ответа.

Принесли еду. Только теперь Клод ощутил, что чертовски голоден. Он с жадностью набросился на дымящееся рагу, показавшееся ему восхитительным.

– Не ел ничего вкуснее! – пробормотал Клод с набитым ртом, вызвав лёгкую улыбку собеседника.

Перед Ави поставили лишь только крошечный напёрсток эспрессо. Он пил крепчайший обжигающий кофе маленькими глоточками и благодушно наблюдал за тем, с каким аппетитом ест молодой человек – в этом он видел ответ на свой вопрос и мысленно уже внёс того в своё штатное расписание.

Расправившись с мясом, Клод залпом опорожнил стакан с мятным джулепом и уже с совсем другим настроением в лице и голосе спросил, слегка прищурившись:

– А с чего вы взяли, что я подхожу вам, мистер Фридман?

Ави рассмеялся. Это был добрый, располагающий смех, создающий дружескую атмосферу за столом.

– Скажем так, глаз намётан. Одной беседы мне было вполне достаточно. К тому же я ознакомился с кое-какими фактами вашей биографии, что проливают свет на некоторые черты характера и склад ума. Да и Олафу с командой вы глянулись, а их симпатии дорогого стоят.

– Понятно, – кивнул Клод, и тут же добавил, – я согласен на ваше предложение, мистер Фридман.

Ави кивнул, встал и протянул руку. Клод ответил на рукопожатие, в его взгляде плясали искры.

– Это правильный выбор, мистер Сантклауд. Вы о нём не пожалеете. Добро пожаловать в команду, – мужчины вновь сели за стол.

Ави продолжил:

– Завтра в 10:00 в моём офисе состоится брифинг. Введём вас в курс дела, потом подпишем с вами кое-какие бумаги. Договор, допуски, всё это просто формальность. Пока вот, возьмите, – Ави извлёк серый прямоугольный конверт из внутреннего кармана пиджака и протянул его Клоду, – это жалованье за две недели вперёд. Можно сказать, подъёмные. Да, мы предпочитаем наличные, чтобы не давать шансов подобраться к нам через Сеть. Мой совет – живите пока в отеле, там уютно и недорого, да и разъездов у вас в ближайшие месяцы будет много. Воспринимайте Оакливилль, как такую временную тыловую базу.

* * *

– Господа, время, – Ави показательно постучал костяшкой указательного пальца по циферблату механических часов на запястье. Шум в пахнущем кожей и залитом ярким светом конференц-зале стих, девять пар глаз устремились на стоящего за трибуной Ави. – Олаф, твоя команда в сборе, вижу. Мистер Джексон, сеньор Мартинез, наш гость и партнёр – представитель самообороны соседнего Таунсвилла Иван Картлин, и наш новичок – эксперт по Бостону Клод Сантклауд. Шивон, ты с нами?

Из-под потолка раздался мелодичный голос:

– Да, сэр, я здесь.

– Хорошо. Поясняю для тех, кто ещё не знаком с Шивон. Она – наш компьютерный гений, поддерживает нашу работу удалённо, из Де-Мойна. – Ави заглянул в лежащий перед ним планшет, – значит, все в сборе. Что ж, тогда приступим. Сейчас я озвучу общую, вероятно мало известную, информацию, но я хочу проговорить это вслух, чтобы быть уверенным, что у нас одинаковое восприятие текущего положения, учитывая, что в таком составе мы собираемся впервые. – Ави пару раз провёл пальцем по планшету, свет в зале стал более приглушённым и мягким, а на панорамном экране за его спиной высветилась карта Северной Америки.

– Для начала я хочу, чтобы вы послушали небольшой отрывок. Это из рассказа писателя и журналиста сомнительных взглядов Теодора Драйзера, вряд ли вы слышали о нём, но в начале двадцатого века он был более известен, – Ави склонился над планшетом и, чуть помедлив, начал чтение:

– Когда Америка состарится, и её оставят нынешние энергия и жизненный голод, и сюда, где некогда мы так жадно жили и строили, придёт раса каких-нибудь чужаков или вырожденцев, – тогда, быть может, кто-то из этих пришельцев будет бродить здесь, среди руин, и вздыхать: «О да. Американцы были великим народом. Их города невероятны. Эти развалившиеся замшелые небоскрёбы, эти разрушенные публичные библиотеки, эти пошедшие трещинами почтовые отделения, здания мэрий, полицейские участки!»[43]

Он поднял взгляд с лёгким близоруким прищуром на аудиторию. Бегло пробежавшись глазами по лицам, продолжил:

– Жить в эту эпоху выпало нам. Не факт, что мы сможем повернуть ход истории вспять, но мы можем хотя бы попытаться, тем самым, придав своим жизням хоть какую-то осмысленность. Рассмотрим условия, в которых нам предстоит действовать. На сегодняшний день ситуация такова… Опустим нюансы и всяческие полутона, предельно схематичный расклад сил таков:

1. – Мэн, Вермонт, Нью-Гемпшир – оккупированы Канадской Народной Республикой;

2. – Территории под контролем Мексики;

3. – Штаты неподконтрольные Вашингтону;

4. – Республика Аляска;

5. – Штаты, сохраняющие нейтралитет;

6. – Луизиана – официально вышла из Союза (США), как и Аляска;

7. – Серая зона, чересполосица;

8. – Территории под 100-процентным контролем Вашингтона.

– Администрация Шаниквы Вилкинсон, называющей себя «народной президенткой», в Вашингтоне уже шестой срок подряд, и Прогрессивная Демократическая Партия полностью контролируют Западное побережье с большей частью Невады и северо-восток страны до Миннесоты, включительно.

Эти штаты окрасились на экране в ярко-красный цвет.

– При этом часть Новой Англии, а именно штаты Мэн, Вермонт и Нью-Гемпшир фактически, хотя и не гласно, оккупированы Канадской Народной Республикой с молчаливого согласия Ди-Си. «Канадцы» активно проникают на федеральную территорию и осваивают её в первую очередь идеологически, а федералы слишком заняты борьбой с нами, чтобы успешно противостоять давлению на внешнем периметре, поэтому «канадцам» они куда более охотно уступают. Сказывается идейная близость. «Канадских» советников по равенству и распределению, инструкторов по агитпропу и прочих комиссаров на американской земле мы фиксируем всё больше и больше. Они надеются изнутри перепрошить, пронизать федеральную систему и подчинить её полностью себе, выключив команду Шаниквы из схемы, и сейчас их основная цель – “Ecofood” – экономическое сердце подконтрольных ПДП[44] штатов. «Канадцы» стремятся национализировать Ecofood Inc и выбить этот актив из-под Шаниквы, на сегодняшний день это главная подковёрная битва пришлых и местных уравнителей и на мой взгляд у «канадцев» шансов на успех чуть больше – на них играют очень жёсткие рациональные практики, однако, в этом вопросе задушить федералов сейчас мы не дадим, голодные бунты у них нам в данный момент абсолютно не нужны. Ладно, это тема отдельного разговора, возвращаемся к карте.

Ави развернулся к экрану.

– Взгляните на юго-запад. В Калифорнии реальная граница с Мексикой сместилась на север по отношению к той, что до сих пор изображается на картах и сейчас проходит по северным пригородам Лос-Анджелеса, а Сан-Диего слился с мексиканской Тихуаной в одну агломерацию, а точнее гигантскую фавелу. Помимо юга Калифорнии, мексиканцы на севере от старой Стены контролируют южную Аризону, включая половину города Финикс и небольшой кусочек Невады… Да, мистер Виннер, что у вас?.. – прервался Ави, обратив внимание на поднявшего руку байкера. Тот попытался встать, но Ави махнул рукой, и Виннер опустился обратно в кресло.

– Хотел уточнить про границы в Финиксе, сэр. Всё, что западнее Сентрал-авеню и южнее Ван-Бьюрен-стрит, непригодно для жизни, никого, кроме чиканос, там нет, полиция ещё в конце прошлого века там перестала появляться, а по-еле начала большой заварушки, ну, когда Стену разрушили, по этим улицам вообще пролегла граница с картелем «Кабальеро Темплар», они сейчас по большей части в Аризоне верховодят, других латинос на свою территорию пускают очень неохотно, хоть и считают себя частью этой их «Республики Севера». Просто мой папаша родом из Финикса, и я каждое лето в детстве проводил там у деда, потому эти границы – куда ни за какие коврижки не нужно соваться – выжжены у меня на подкорке.

– Спасибо, мистер Виннер, очень ценное уточнение. Да, мистер Мартинез? – Ави развернулся к мексиканцу.

– Парнишка абсолютно прав. Наши «федералес» в южной Аризоне абсолютно никакой власти не имеют. «Кабальеро Темплар» ненавидят нас побольше, чем гринго, впрочем, такая ситуация на всём вашем Юго-Западе, где власть держат картели «Республики Севера» – не больше чем красивое название, романтичный мир для малообразованной молодёжи, что набита этой чушью про Реконкисту.

Ави сухо кивнул.

– Я продолжу. Так вот, помимо мной ранее перечисленных территорий, нами утерян контроль над Нью-Мексико до самого Альбукерке и юго-западный Техас.

Эти территории окрасились на карте в бледно-розовый цвет, – Они утверждают, что весь Юго-Запад Соединённых Штатов это Ацтлан, древняя родина ацтеков, которая по праву принадлежит их потомкам, а в первую очередь Техас. Несмотря на упорное сопротивление Техасской Национальной Гвардии Эль-Пасо и Сан-Антонио контролируются мексиканцами, а фактически конгломератом картелей, которые и являются реальной властью на землях, отвоёванных у Соединённых Штатов, и на севере Мексики. Правительство Мексики также с трудом сдерживает их натиск. Присутствие сеньора Мартинеза в этом зале, – Ави указал на него карандашом, тот кивнул, – доказательство благих устремлений официального Мехико, – именно картели – наш общий враг. Они причина и двигатель экспансии, носители идеологии La Raza именно с ними поддерживают контакты латинские мега-банды на нашей территории, и, скорее всего, ПДП. Неофициально, конечно же. Характерно, что фактическое изменение границ и вялотекущие боевые действия на нашей южной границе федералы замалчивают, да и вообще не признают. Всего на территориях, полностью или частично подконтрольных Ди-Си, сегодня находится около трёхсот миллионов человек, из которых всего лишь чуть более сорока процентов американцы с европейскими корнями, причём две трети из них – люди пожилого возраста, а остальные – жуткая мешанина выходцев со всех концов света.

– Теперь о фигурах с нашей стороны доски. На условно наших территориях живёт около шестидесяти миллионов человек, но вот структура населения абсолютно иная. Оно моложе и гомогеннее, иными словами девяносто два процента это потомки европейцев. Средний возраст сорок два года. Наш оплот – это самоуправляемые районы Аризоны и Нью-Мексико и главное – Северный Техас. В совокупности на этих территориях сейчас живёт около тридцати пяти миллионов человек, это вместе с беженцами с Юга и Запада, составляющими до четверти от этой цифры, – озвученные Ави данные тут же отображались и на экране, – Самый крупный массив подконтрольных нам человеческих ресурсов. Федеральная власть присутствует там, но чисто формально, в реальности у них там нет абсолютно никаких полномочий. Местные не дают им и носу высунуть из федеральных зданий, и народ, мягко говоря, их совсем не жалует. Население там, в основной массе, состоит из настоящих американцев, которые хлебнули всякого, а потому в отличие от янки с Восточного побережья не заражены вирусом разнообразия, назовём эту ментальную заразу так. Думаю, что вы меня поняли.

Ави провёл пальцем по планшету и на карте эти земли окрасились в песочный цвет.

– Полностью свободна от федерального влияния и Юта. Мормоны самостоятельны в своих действиях, но их старейшины прислушиваются к нам. Юта приняла множество наших беженцев с Западного побережья. Одно плохо – вновь прибывших уж слишком ретиво тянут в их веру, но на это мы повлиять никак не можем. Ещё шесть штатов, где жизнь течёт по-старому, это, – Ави принялся загибать пальцы, – Айдахо, Монтана, Вайоминг, Северная и Южная Дакота, Небраска – федералами и не пахнет, даже номинально они там не присутствуют, а с учётом беженцев население региона удвоилось и достигло семи миллионов человек. Силы “Dark River” прикрывают этот регион из Де-Мойна, впрочем, главная опасность там не федералы, а нависающие с севера «канадцы». – Эти штаты тоже окрасились в песочный цвет на экране.

– Мистер Фридман, сэр, – Рэднек вытянул руку, дождался одобрительного приглашающего кивка от Ави и продолжил, – пожалуйста, скажите пару слов и про Скалистые горы и про тех людей, что живут там.

– Что ж, – Ави потёр подбородок, – федеральная программа клеймит их «белыми оборванцами из трейлеров» и всячески демонизирует, но это, конечно же, примитивизация явления. Сами себя они называют «повстанцы». Разрозненные поселения этих разнообразных выживальщиков и эскей-мистов появились в труднодоступных районах Скалистых гор ещё на рубеже веков. Социологи назвали это «эффектом Рэнди Уивера» – среди тех, кто искал уединения в этих горах настоящий культ этого, безусловно, достойного парня. Среди переселившихся туда было много семей профессиональных военных, оказавшихся за бортом, христиане арийской идентичности, общины одинистов, просто те, кто стремился держаться подальше от назойливого внимания властей, словом, люди взрывного характера и страстного темперамента, – именно эти качества формируют этот крайне независимый психотип.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

The public be damned! – слова, приписываемые железнодорожному магнату Уильяму Генри Вандербильту (1821–1885), который их, якобы, произнёс в ответ на вопрос корреспондента, чувствует ли он ответственность за благосостояние общества. Эта фраза часто цитируется как пример высокомерия «баронов-грабителей» – в ситуациях, когда бизнесмены, казалась бы, пренебрегают интересами общества.

Вернуться

2

«Сердитый и голодный» (англ.). – Прим. ред.

Вернуться

3

От испанского Cinco de mayo – 5 мая. Национальный праздник Мексики в честь победы мексиканцев над французами в битве при Пуэбла 5 мая 1862 года.

Вернуться

4

A city up on a hill – так называл новый социальный порядок ревностный пуританин Джон Уинтроп (1588–1649), первый губернатор колонии Массачусетс (1629–1648), считавший, что пуритане избраны Богом для его установления.

Вернуться

5

Welfare – социальное обеспечение, государственная программа денежной помощи лицам, лишённым средств к существованию. Не следует путать эту государственную политику социального обеспечения неимущих с пособием по безработице, носящим временный характер. Многие «чёрные», особенно живущие в гетто, поколениями живут на веллфейр.

Вернуться

6

Ebonics, чёрный диалект – арго, абсолютно непонятный носителям нормативного английского языка.

Вернуться

7

WASP – «оса» (англ.) и аббревиатура: White Anglo-Saxon Protestant.

Вернуться

8

Река, отделяющая штат Мэн (США) от Канады.

Вернуться

9

Термин “County” переводится с английского как «графство», но в современных США имеет значение «округ». В Великобритании термин сохранил значение «графство».

Вернуться

10

Old Farmer Almanac – издание, выходящее с 1793 года.

Вернуться

11

«Жизни овец имеют значение!» (англ.). – Прим. ред.

Вернуться

12

DC (District of Columbia) – федеральный округ Колумбия.

Вернуться

13

Акт 1964 года – закон о гражданских правах, направленный против рассовой сегрегации. Президенту Линдону Джонсону удалось убедить многих членов Конгресса поддержать этот законопроект. Согласно Акту 1964 года все люди независимо от цвета кожи имеют равные права при обслуживании в общественных местах, а также при приёме на работу. Принятие этого закона вызвало волну недовольства со стороны белых, особенно на юге США.

Вернуться

14

Поправки 1965 года в Закон об иммиграции, которые отменили национально-ориентированную иммиграционную политику.

Вернуться

15

Craker (англ.) – носит пренебрежительный оттенок; белый американец, живущий в бедности и невежестве (особенно в сельских районах на юге США).

Вернуться

16

Разг., аналогично русскому «чёрный ворон».

Вернуться

17

UPS (United Parcel Service) – Служба доставки посылок.

Вернуться

18

«Мы это сможем!» – слоган тыловой пропаганды Второй мировой войны в США.

Вернуться

19

«Эль План – де – Ацтлан» – учредительный документ наиболее известной организации Реконкисты «Движение Ацтлан студентов чиканос» (иен. аббревиатура MEChA), в нём белые американцы описываются, как «жестокие гринго», а мексиканцев призывают «вернуть свою исконную землю». MEChA основана в 1969 г. в Университете в г. Санта-Барбара (Калифорния).

Вернуться

20

La Raca Kosmica – «Космическая раса» (исп.).

Вернуться

21

От исп. El Chicanos (чиканос) – американец мексиканского происхождения. – Прим. ред.

Вернуться

22

«Всё для Расы. Для тех, кто все расы, – ничего» (исп.).

Вернуться

23

«Привет, товарищи!» (исп.).

Вернуться

24

Malzbery, Steve. Louis Farrakhan’s inclusiveness // NewsMax.com, oct, 17, 2005; More Than a Million Pledged to Restore, Rebuild and Repair Broken Lives, etc // Millions More Movement, Press Release, oct. 15, 2006.

Вернуться

25

В 1969 г. от крайне левых «студентов за демократическое общество» (SDS) откололось подполье «Уэзерменов» (синоптиков) во главе с Бернадин Дорн, написавшей манифест «Уэзерменов» с «объявленем войны» США. В том же году на «военном совете» в городе Флинт, Мичиган, Дорн похвалила убийство, совершённое так называемой «Семьёй» Чарльза Мэнсона. В честь этого Дорн ввела трёхпалое приветствие «Уэзерменов», названное «приветствие вилки», что символизирует вилку, которой последователи Мэнсона вспороли живот актрисе Шэрон Тэйт. Дорн говорила: «Вскройте этих богатых свиней их же собственными вилками и ножами! “Уэзермены” тащатся от Чарлза Мэнсона!» – это её слова на последнем митинге в 1969 г., после которого «Уэзермены» ушли в подполье. В 1980 г. Дорн и другие «Уэзермены» вышли из подполья и сдались властям, но были признаны виновными только в незначительных преступлениях из-за использования против них «незаконного наблюдения». Муж Дорн Билл Айерс прокомментировал это так: «Виновны, как ад. Свободны, как птицы. Америка – великая страна!»

Последним преступлением «Уэзерменов» в 1980 г. было вооружённое ограбление инкассаторов, совершённое вместе с Чёрной Освободительной Армией. Сегодня Бернадин Дорн и Билл Айерс – признаные академической средой учёные, сторонники Демократической партии, имеющие контакты с Хиллари Клинтон. – Болтон, Керри. Левые психопаты. От якобинцев до движения «Оккупай». – М., 2017.

Вернуться

26

Строчка из детской песенки, где перечисляются животные, обитающие на ферме, и имитируются их голоса.

Вернуться

27

Первые слова «стрелковой заповеди» из курса подготовки новобранцев U.S. Marines, автор генерал-майор В.Г. Рупертус.

Вернуться

28

Boston Police Department (BPD) – Полицейский департамент г. Бостона.

Вернуться

29

Филиал мотоклуба, расположенный на сопредельной или отдаленной территории. – Прим. ред.

Вернуться

30

Прозвище франко-канадцев немного пренебрежительного свойства.

Вернуться

31

Сорт предельно дешёвого виски любого сорта.

Вернуться

32

Потомственные работники ярмарок, сегодня так зовут работников парков развлечений.

Вернуться

33

«Человек живёт в своём языке» (нем.). Автор изречения – германский поэт первой половины XX века Ганс Иост.

Вернуться

34

Porky Pig – персонаж серии мультфильмов «Весёлые мелодии» (“Looney Tunes”).

Вернуться

35

NAACP (National Association for the Advancement of Colored People) – Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения.

Была создана в 1910 году. Одно из их главных достижений в XX веке отмена через Верховный суд (дело «Браун против Совета по образованию») расовой сегрегации в школах в 1954 году. В настоящее время является одной из самых старых и влиятельных организаций, борющихся за гражданские права чернокожих. В своей структуре NAACP отбросила интегрированное прошлое. В 2010 г. из 83 членов правления только двое были белыми.

Вернуться

36

Мейнстринное издательство, издающее т. н. «литературу гетто» для афроамериканской аудитории и продвигающее подобное расовоориентированное бульварное чтиво в «чёрной» среде.

Вернуться

37

SWAT – Special Weapons and Tactics – полицейское спецподразделение.

Вернуться

38

Роза Паркс – негритянка из г. Монтгомери, Алабама, отказавшаяся в 1955 г. уступать переднее место в автобусе белому, как требовалось по закону. Её арест стал причиной бойкота автобусной компании. Случай в Монтгомери положил начало движению за гражданские права и выходу на политическую арену Мартина Лютера Кинга. В 1956 г. Верховный суд признал сегрегацию в автобусах незаконной.

Вернуться

39

Know – Nothing Party – партия «Ничего не знаю», популярное название американской партии, созданной в 50-е годы XIX века. Члены её придерживались превосходства граждан, родившихся в США, над иммигрантами. Название связано с завесой секретности, окутывающей деятельность партии, на все вопросы о которой её члены отвечали: «Ничего не знаю».

Вернуться

40

G-men – government men, дословно «правительственный человек», термин применяется к фэбэровцам, реже к другим федералам.

Вернуться

41

Линия Мейсона-Диксона – часть границы между штатами Пенсильвания и Мерилэнд, установленная в 60-е годы XVIII века геодезистами Чарлзом Мейсоном и Иеремеей Диксоном. До гражданской войны и во время боевых действий являлась символической границей между южными (рабовладельческими) и северными (свободными) штатами.

Вернуться

42

Manifest destiny («Предначертание судьбы») – доктрина 40-х годов XIX века, которая использовалась для оправдания экспансии США на Запад. Впервые эта фраза появилась в 1845 году в передовой статье журнала «Демократическое Ревью», где редактор Дж. О’Салливан, призывая к аннексии Техаса, утверждал, что «проведение Господне предначертало нашей стране распространять свои владения на весь континент во имя свободы развития приумножающейся нации».

Вернуться

43

Драйзер, Теодор. Американский городок // Иностранная литература. -2021.-№ 10.

Вернуться

44

ПДП – Прогрессивная Демократическая Партия. В 1900–1920 гг. Прогрессивное движение существовало и развивалось внутри Демократической партии, выступало за социальные реформы. Было связано с политикой президентов Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона. Программа движения включала борьбу с монополиями, госконтроль на железных дорогах, утверждение законов путём всенародных референдумов, дифференциацию подоходного налога в зависимости от уровня дохода, предоставление женщинам права голоса, совершенствование трудового законодательства.

Вернуться