Виталий Аверьянов
Бесконечный спуск. Роман; Стихи и песни последних лет

© Аверьянов В. В., 2023

© Книжный мир, 2023

© ИП Лобанова О. В., 2023

Аверьянов ад
(О романе «Бесконечный спуск»)

Александр Проханов

Мировой литературе ведом ад. Она изображает его в каждую эру по-своему. Каждый художник знает о существовании ада, но не всякий берется его изобразить. Его изображали Данте, Гоголь, Достоевский, Замятин. Много адского в восхитительном творчестве Платонова. Не всегда этот ад размещается в подземных катакомбах, но гнездится в катакомбах человеческой души.

Свой ад изобразил Виталий Аверьянов. Этим произведением он обогатил адоведение. Конечно, здесь есть обычные для ада страдания, пытки, сварение в кипятке, расплавленное олово, крючья, всевозможные дыбы и петли. Аверьянов ад наполнен обычными мучениями, но есть одно, особенное – мука от сознания безысходности. Не адские муки как таковые, а сознание того, что эти муки бесконечны. Они обыденны, они привычны, – и эта обыденность и есть самая страшная адская мука.

В прежних описаниях ада никто из грешников не пытался его покинуть, напротив, все больше и больше погружался в его глубину, круг за кругом приближаясь к центру, в котором ад обретал свою абсолютную тьму. Грешник, попавший в аверьянов ад, стремится к спасению, ищет пути к спасению, пытается убежать из ада. Если в классической литературе охотно описывается бегство из рая, то в романе «Бесконечный спуск» происходит бегство главного героя из ада.

Аверьянов ад покажется вам знакомым, в нем вы угадаете множество персонажей нашего времени, того что уже завершилось и того что еще продолжает длиться. Вы угадаете общественные движения и коллизии, которые по сути являются адскими движениями и коллизиями. О них Аверьянов, оснащенный этимолог и политолог, знает не понаслышке.

Еще и потому не понаслышке, что, по-видимому, автор романа носит этот ад в себе и стремится убежать из своего ада, избегнуть тьмы, ищет выхода для своего несчастного героя, которым является он сам.

Хотите побывать в аду – милости просим, прочитайте эту книгу. Хотите погрузиться в темные глубины аверьяновской души – читайте эту книгу внимательно. Хотите понять, как Аверьянов стремится вырваться из объятий ада, который носит в себе, как, впрочем, и каждый из нас – тогда читайте и читайте.

Этот роман не только путеводитель по аду, но и учебник того, как можно вырваться из этого ада, навигатор, ведущий пропащего грешника к потаенной дверце, через которую можно вернуться в солнечный мир.

Читайте эту книжку, но прежде хорошенько помолитесь…

Бесконечный спуск

Пожертвовав Собой для смертного, Господь

Великодушней был, чем если б отпущенье

Он даровал ему

Данте «Божественная комедия», Рай, VII[1]

Вместо икон

Станут страшным судом – по себе – нас судить зеркала…

Башлачев «Имя Имен»

Юродивый-маджнун, чтобы разжечь на земле костер, пришел в пылающий ад попросить огня. Правитель ада отказал ему с такими словами: – У меня для тебя нет огня. Каждый сюда приходит со своим собственным огнем…

Суфийская притча

Роковая вылазка

Пригибаясь от вихря вертолета, Комаров смотрел из-под руки, как высаживаются на площадку его подопечные: пять человек, успешных людей, нашедших себя в этой жизни. Еще молодых, если не считать опытного тренера – мастера спорта Овечкина, которому было 65. Комаров со товарищи уже несколько лет время от времени занимался «вылазками» – так между собой называли они дерзкие катания на горных лыжах в девственных местах.

Для этой цели использовался вертолет, – и места подбирались самые живописные: с обрывистыми флангами, с естественными трамплинами, с камнями и поваленными деревьями к концу трассы. То было модное развлечение для самых отчаянных фрирайдеров, любителей диких трасс. Таких еще называли в тусовке «хелискишниками»[2]. Комаров в экстремальных спусках видел часть большого дела и в то же время разрядку для нервов. Многие из его приятелей по этому развлечению становились деловыми партнерами, делились ценными связями.

Вертолет поднялся и ушел к базе, ребята проверили экипировку и сделали разминку. Впереди по целине склона отправились Овечкин, а также один юный спортсмен, серебряный призер известного альпийского чемпионата. Вслед за ними и все остальные благополучно прошли первый участок трассы по первозданному снегу и уже миновали самые крутые обрывы.

Тогда-то сверху, от северо-западной части склона и донесся подозрительный вибрирующий гул. Поначалу он не был похож на шум лавины, но через 20 секунд стало понятно – это она…

«Уходим вправо!» – раздался резкий, пронзительный голос Овечкина. Кажется, его все услышали. Лыжники стали стремительно покидать намеченную линию, один даже улетел куда-то вниз по слишком уж отвесному крутосклону.

Комаров впервые столкнулся с такой бедой, думалось, они с Овечкиным тщательно все предусмотрели, да и сезон лавин еще не наступил… День стоял тихий, солнечный, безветренный… Однако рок уже шел на Комарова широким фронтом, набирая скорость, грозно рокотал и гремел по пятам, дышал в затылок и вскорости настиг. Комаров боролся с натиском налетевшего вала, хотя и пытался действовать по правилам, выныривая на поверхность, гребя руками и ногами, как в речном потоке. Казалось, что в поток вовлечены глыбы льда или камни, или сходили очень твердые, плотные массы снега – Комаров попал буквально в жернова. Снеговая масса налегла, раздавила, размазала – накрыла с головой, вызывая удушье и жар. Момента остановки лавины память не зафиксировала. Стихия все еще продолжала движение в тот момент, когда все тело пронзила стискивающая боль. Как будто какая-то сила протолкнула Комарова в узенькое горлышко, сплющивая в комок, почти в точку, вовлекая в вывинчивающий водоворот, мощный штопор, который засасывал его в глубину.

Очнется Комаров, ощущая отголоски этой боли, высоко в воздухе. Снежная пыль давно осела, рядом барражирует вертолет, спасатели спускаются по веревочной лестнице, откапывают пострадавших. Врач щупает пульс у кого-то из них и безнадежно качает головой.

Чуть позже меж бугристых спрессованных морщин притихшей лавины, гораздо ниже того места, где работают спасатели, Комаров заметит что-то до боли знакомое. В зазоре между наехавшими друг на друга рваными пластинами кристаллического снега он различит свою шапку, приблизится и захочет поднять ее, – но с содроганием обнаружит, что под шапкой голова. Его собственная голова, его лицо.

Министр

Комаров был известен тем, что около пяти лет возглавлял краевое министерство спорта и добился на этом посту серьезных результатов. Его заметили в столице: и в Белом доме, и на Старой площади. Он шел в авангарде и мог претендовать на многое. Коллеги, руководители спорта, заслуженные тренеры, владельцы и директора спортивных магазинов и клубов приезжали в их край, чтобы осваивать передовой опыт. Депутаты партии власти считали за удачу залучить его на свои мероприятия и собрания, где успехи в развитии олимпийских видов спорта провозглашались успехами самой партии.

Дела круто шли в гору. Буквально за два месяца до фатальной лавины на одном из фуршетов крупный московский чиновник, усатый и важный, похожий на жука, с темно-карими ласковыми глазами навыкате, отвел Комарова в сторону. Приподняв бокал искрящегося «золотого брюта», он негромко сообщил:

– У меня для тебя славные новости! Позавчера был на совещании на самом верху. В общем, готовься… Тебя рассматривают на место федерального замминистра. Очень надеюсь на тебя! И буду всячески способствовать…

– Оправдаю доверие, не сомневайтесь! – ответил Комаров, сдвигая свой бокал с его бокалом.

Инвесторы уже выстраивались в очередь, чтобы застолбить свою долю в комаровских проектах, среди которых имелись новые горнолыжные курорты, спортивные центры и физкультурные базы. В рейтинге такого рода проектов, вслед за сочинскими и кавказскими, его, комаровские, всегда оказывались в первой десятке.

Надо сказать, что за последние годы этот передовой опыт действительно начали внедрять по всей стране – так, сеть ФОКов покрывала крупные города, запускались специальные программы для любителей здорового образа жизни и трендовых видов спорта. Комаров создал несколько благотворительных фондов – некоторым клиентам он лично дарил дорогое снаряжение, сертификаты и путевки на посещение фитнес-клубов, горнолыжных трасс. Благотворительность эта вызывала расположение у губернатора и местной верхушки.

Правда, ретивые оппозиционные журналисты не уставали пинать краевое правительство за печальные дела в социальной сфере, отсутствие сколько-нибудь заметной поддержки малоимущих. В этом плане край сильно отставал от Москвы, Чечни или Тюмени.

Но ведь эти вопросы были не в ведомстве Комарова. Тем не менее один из недоброжелателей, имевший репутацию местного правдоруба, посмел напуститься на успешного министра. Он разнюхал неприглядный факт: одному человеку из их края когда-то Комаров лично подарил комплект снаряжения горнолыжника. Однако, когда этот человек, осваивавший сложную трассу, сломал позвоночник, не нашлось никого, – в том числе, не оказалось рядом и самого Комарова, – чтобы отыскать средства на дорогостоящую операцию. Самое печальное, что горе-лыжник после хирургии в краевой больнице окончательно сдал и лежал прикованным к постели. Опытные врачи считали, что теперь и в лучших швейцарских или немецких клиниках восстановиться ему вряд ли удалось бы.

Журналист не унимался и тиражировал эту историю все в новых и новых подробностях. Хотя он и не имел доступа к большим газетам и ТВ, интернет делал свое скверное дело – рейтинг Комарова начал падать, и какие-то затрапезные политаналитики даже упомянули об этом в закрытой рассылке с анализом событий по федеральному округу.

Комаров, как он вспоминал позднее с некоторой са-моиронией, был возмущен этим до глубины души. Он довольно быстро нашел способ заткнуть рот бумагомарателю, сующему палки в колеса делу его жизни. (А Комаров, надо сказать, развил весьма успешный бизнес, смежный с его должностью. Формально второстепенный акционер, через доверенных лиц он владел немалой долей в новейших, построенных им за последние годы спортивных проектах с современнейшей инфраструктурой, а также в сети гостиниц. Были среди этих доверенных лиц, по существующему обыкновению, и дальние родственники, превозносившие министра как самого успешного представителя их рода…)

Поскольку писака был чрезвычайно упрям и не шел на контакт, угомонить его Комарову пришлось настолько жестким способом, что, получив урок в общении с силовиками – приятелями министра, журналист по-настоящему перепугался, даже дом свой выставил на продажу, а сам спешно перебрался в другой регион. Видимо, понял, что в противном случае ему грозят уже запредельные неприятности. Вскоре о журналисте и его происках все позабыли.

Когда Комаров полностью оперился и мог позволить себе пускать пыль в глаза, выяснилось, что он не чужд изящным искусствам. Он раздобыл средства и зазвал на гастроли раскрученный джазовый фестиваль, который стал гвоздем сезона в их городе, довольно большом – можно сказать, миллионнике, если считать все население городского округа. По совету московских друзей он начал способствовать приглашению выставок знаменитых галеристов. Была среди них и нашумевшая австрийская выставка, которая демонстрировала образцы самого современного искусства: экспозиции выпадающих из тел внутренностей людей и животных. Сам Комаров не очень понимал прелести последней, как не всегда были ему по душе и эпатажи московских художественных гуру. Тем не менее, хоть и преодолевая поначалу отвращение, он находил возможным лично открывать ту или иную прогрессивную выставку, флешмоб или спектакль столичного театра, в которых любовь к человечеству и привязанность к просвещенной цивилизации выражались то в садомазохистских, то в гомоэротических тонах.

Так, на одном из вернисажей собралось несколько столичных звезд и целая толпа богемных персонажей из Москвы, Питера и Екатеринбурга, многие из них с серьгами в ушах и напудренными в буквальном смысле слова носами. Но что делать, надо соответствовать, – и мужественный спортивно-молодежный босс, закоренелый любитель женщин и девочек, подавлял свои эмоции. Со временем все эти эмоции почти что сошли на нет, в привычку у Комарова вошел непроницаемый цинизм. А руководители культуры в крае испытывали к нему ревность, поскольку он обскакал их по целому ряду направлений.

Его донимала жена, мать троих его детей, – она, что называется, бесилась с жиру, была ревнивой и подозрительной, не смирялась с ролью домохозяйки при успешном чиновнике, беспокоила совершенно нелепыми, дурацкими, как ему казалось, претензиями, пеняла на бездушие и невнимание к семье. Он ублажал ее, давал много денег, отправлял в дорогие круизы. Но ничего не помогало. В итоге Комаров бросил жену – у него, конечно же, было на примете несколько кандидатур на сожительство. Одну из них, Ларису, он приручил задолго до развода. Комаров не стал отсуживать у жены детей, хотя к младшему, Иннокентию, был сильно привязан. Иннокентий единственный, кто чувствовал и понимал отца, не разделяя взглядов на него матери и старших детей; и он все еще тянулся к нему после развода, на момент которого ему исполнилось 11 лет.

Жениться на Ларисе Комаров не спешил. Хотя она очень хотела ребенка и уговаривала его пойти на это. Но он был крайне аккуратен и промашек в данном пункте не допускал. Лариса любила горные лыжи, и иногда он даже брал ее на «вылазки», хотя это считалось мужским занятием. Но на этот раз Лариса с ним не поехала – и тем, по-видимому, спасла себе жизнь.

Спор с тестем

Первое ощущение после катастрофы – необычайные легкость и свобода. Снег не слепил глаза, несмотря на очень яркое солнце. Организм как будто обновился – старые травмы в ключице и в суставах ног не напоминали о себе… Комаров достаточно быстро привык к новой способности – летать. Хотя и не сразу сообразил, что для обитателей земного мира, включая птиц, он невидим.

Гибель от лавины не укладывалась в голове. Прошлое же, вполне ясное и отчетливое, стало, тем не менее, чем-то таким, что происходило вроде бы уже и не совсем с ним…

Вспомнился разговор с тестем, случившийся незадолго до развода. Тесть, который в первые годы брака принял его дружелюбно, в последнее время нарывался на конфликт, нагнетал обстановку. Чем более могущественным становился зять, тем более озлоблялся тесть, настраивая против него и дочь, и свою жену – тещу Комарова. За глаза, как узнал Комаров от проболтавшихся детей, тесть издевательски называл его «говнолыжником».

– В наше время, – бурчал тесть в тот вечер, – горы были в моде. Но что такое горные лыжи в сравнении с альпинизмом? Вот альпинисты – это люди. Они поднимаются вверх, они покоряют пики… А вы что творите? Сколько денег угробили на эти курорты? Сколько народу сбили с панталыку?..

– В ваше время, – не соглашался с ним Комаров, – тоже были горные лыжи. И альпинисты их тоже ценили. Вспомните те же песни… Там не только альпинизм. Вот, например, «Домбайский вальс»…

В этом пункте тесть, как ни странно, согласился с ним, но только для того, чтобы перейти в еще более яростную атаку:

– Да, и альпинисты могли себе это позволить, когда была такая возможность. Никто не спорит, что это красиво и дух захватывает… Тем более высокое мастерство. Но никому и в голову бы не пришло опутать все склоны подъемниками… Что это за спорт такой, когда только кататься, а саночки за тебя возит целая индустрия? Вот альпинисты… это да, это люди… Они действительно на высоте…

Зять возразил:

– Лыжи – это техника, владение своим телом… Это господство над пространством, полет…

– Полет, но только вниз, а не вверх, – пробурчал тесть. – Спуск… бесконечный…

Они помолчали. Комаров в памяти как наяву видел тестя, налившего рюмку, опрокинувшего ее, причмокивающего.

Через минуту тесть махнул рукой и изрек:

– А все потому, что вам плевать на людей… Вы все обратили в бизнес, все подчинили рекламе. А спорт превратили в стадное занятие для бездельников…

– Надоело слушать это нытье, – сорвался тогда Комаров. – Что вы все носитесь со своими советскими пережитками? Слава богу, что СССР больше нет. Он не давал инициативным людям жить, дышать. Развернуться было нельзя…

– Зато теперь развернулись… Полстраны в нищете… Ну ладно, вы настроили этих курортов, содержите целую армию этих ваших бульдозеров, снежных пушек… Но теперь-то что взбрело тебе на ум? Мало тебе этих канатных дорог, всех этих фуникулеров… Ты теперь вертолеты взял в оборот! Чтобы несколько сраных задниц отвезти на дикий склон проветриться… А?!.. А в советское время самолеты и вертолеты были подчинены делу.

Тесть продолжал яриться, с трудом наматывая на вилку пучок итальянских спагетти:

– И недаром мы их сами производили, а не покупали за бугром, как ваши уроды… И если где-то в Сибири человек нуждался в операции – не жалели горючего и по воздуху переносили его в больницу. Сколько таких случаев! И что ты мне будешь говорить, щенок, про каких-то инициативных людей?! Хозяева жизни!..

При этом тесть присовокупил нецензурное слово. Зять хлопнул дверью, оставив захмелевшего «папашу» наедине с его «маразмом». Забот полно, на носу была краевая спартакиада. Возможно, старикан наткнулся где-то в интернете на историю с калекой, которому не помогли с операцией. Потому так и взбеленился…

Теперь же Комаров понимал, что тесть был по-своему прав: мудрее было бы отказаться от вертолетных высадок…

Летая над земной поверхностью, он начал испытывать на себе какие-то тревожные волны. Ему остро захотелось вернуться в земное тело, испытать запахи дома, пройтись босиком по утепленному полу, поласкать собаку… Но тогда, даже прилети он туда, ему будет нечем обонять знакомые запахи, нечем ходить по полу, а собака, если и почует его присутствие, лишь испугается потусторонней тени.

И все-таки, он перенесся в свой город, чтобы посетить места, к которым был привязан. И вот он видит пышную траурную церемонию, на которую приехали даже высокопоставленные персоны из столицы. Испуг и горе на лице Иннокентия. И то, что его вдова терзается из-за его гибели. Даже тесть с тещей сокрушаются о его судьбе. Уж, во всяком случае, больше, чем Лариса, которая лишь грызет ногти и много курит. На ее лице Комаров как в раскрытой книге прочитал, что думает она только лишь о поломанном сценарии собственной жизни…

(Далее в рукописи – неразборчиво.)

Что же касается родственников, тех самых подставных лиц, на которых оформлены главные активы Комарова, они, несмотря на то, что при жизни всячески ему угождали, – теперь с трудом скрывают свою радость. Они радуются, и еще не знают, что вместе с наследством приобретут и серьезные проблемы с сильными людьми, задумавшими это наследство прибрать к рукам…

Несколько слов про Петра Петровича

(пояснение публикатора)

Здесь мы ненадолго прервем ход повествования.

Чужая душа, говорят в народе, потемки. И человеку ли толковать, кому что прощается, а за что с кого взыскивается? Всегда остается тайна человека, и было бы чересчур дерзновенно пытаться ее разъяснить. Тем не менее, произошло нечто неслыханное: произошел исключительный случай контакта Петра Петровича с погибшим.

Петр Петрович – мой сосед по даче, рассказчик этой истории. Он долго колебался, прежде чем решился изложить эту повесть про Комарова и его «бесконечный спуск». Опасался он и того, что его примут за шизофреника, но не только. Сомнения были большими, ведь изложенные события не слишком вписываются в то, что обычно говорят о посмертном бытии земные религии, философии, не говоря уж об атеистах и скептиках. Однако, посоветовавшись с опытными и глубокомысленными людьми, рассказчик все больше проникался мыслью, что история эта может быть для многих полезна.

Уже спустя много лет после своей глупой гибели покойный министр неведомо как явился моему соседу и очень подробно поведал ему о своей дальнейшей участи. Как он явился, при каких обстоятельствах, Петр Петрович мне не сообщал. Он не просто слушал Комарова, но и каким-то неведомым образом видел картины его воспоминаний. Беседы эти были как яркий сон или фильм, с красками и звуками, чуть ли не с тактильными ощущениями. Этим объясняется некоторая странность самого повествования – в чем-то похожего на пересказ просмотренного фильма.

Петр Петрович, знавший Комарова при жизни, был потрясен этим потусторонним контактом. Очень уж резко, реалистично предстало перед ним все то, о чем он раньше и не догадывался. Обилие подробностей из земной и посмертной жизни бывшего министра, о которых узнал рассказчик, складывалось в целое и многое в комаровской судьбе проясняло. Петр Петрович проверял некоторые из фактов, открывшихся ему, и всем им нашел подтверждение.

Супруга Петра Петровича, женщина немного экзальтированная, была не в восторге от случившегося и настаивала на визите к психиатру. Она предполагала, что рассказчик видит призраков на почве того, что сам когда-то пострадал из-за Комарова…

Однажды в беседе на даче я спросил Петра Петровича, переживает ли он до сих пор по поводу своих прежних неприятностей, связанных с Комаровым. На это он ответил мне, что после их сверхъестественного общения он совсем не держит на покойника зла, напротив, даже стал поминать его в своих молитвах.

В эти годы Петр Петрович изменился, стал более религиозным, часто зажигал в своей комнате лампадку, иногда посещал церковь и ездил однажды в отдаленный монастырь к известному старцу, специализировавшемуся на отчитке одержимых.

В течение полугода Петр Петрович изложил Комаровскую историю. Время от времени в осенние и весенние дни приезжал он на дачу один, чтобы сосредоточиться на рукописи. По мере углубления в работу Петр Петрович увлекся и стал добавлять к этой истории некоторые детали жизни Комарова, которые ему удалось найти из других источников.

Как-то я спросил Петра Петровича, в чем же секрет Комарова, почему ему была явлена такая милость свыше, что он даже оттуда получил возможность беседовать с еще живым человеком. Петр Петрович ничего не отвечал. Вечером он пригласил меня к себе на террасу и под большой лампой с абажуром, вокруг которой трепетали мотыльки, раскрыл толстую Библию синодального перевода. Он медленно и нараспев зачитал мне отрывок из Послания Римлянам, водя пальцем по строкам:

«Что же скажем? Неужели неправда у Бога? Никак.

Ибо Он говорит Моисею: кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею.

Итак помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего.

Ибо Писание говорит фараону: для того самого Я и поставил тебя, чтобы показать над тобою силу Мою и чтобы проповедано было имя Мое по всей земле.

Итак, кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает.

Ты скажешь мне: “за что же еще обвиняет? Ибо кто противостанет воле Его?”

А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?» Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?

Что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество Свое, с великим долготерпением щадил сосуды гнева, готовые к погибели, дабы вместе явить богатство славы Своей над сосудами милосердия, которые Он приготовил к славе?»

Петр Петрович закрыл Библию и глубокомысленно посмотрел на меня.

– Никто из нас не знает последней правды человеческой, – произнес он, легонько постукивая пальцами по Книге книг.

И вот в конец концов текст Петра Петровича, начинавшийся как беспорядочный конспект бесед-видений, принял форму художественного произведения – и не напрасно. Ведь писателям и фантазерам, объяснил мне автор, прощается многое, чего никогда не простят визионерам, увидевшим откровение потустороннего. На мой вкус, Петр Петрович добился весьма гладкого стиля, впрочем, он и в молодости, насколько я знаю, баловался словесными играми, писал какие-то стишки и статейки.

После завершения рукописи рассказчик решил дать ей отлежаться, но при этом сообщил мне о ней и даже зачитал некоторые фрагменты. Не скрою, мы с ним были дружны, а в последние годы еще больше сблизились. Спустя некоторое время Петр Петрович отксерокопировал рукопись и оставил у меня копию.

После этого повесть пролежала так менее года, когда сам рассказчик скоропостижно скончался. На мои расспросы вдова Петра Петровича сообщила мне, что архив его утерян. Она-то не знала, что у меня хранится копия.

В силу этого, выполняя долг литературного душеприказчика, я обнародую его записи, ничего к ним не прибавляя и не убавляя, лишь проведя необходимую корректорскую правку: запятые, кавычки и мелкие ошибки. Кое-где почерк был совершенно неразборчивым, и эти места я сопровождаю соответствующими примечаниями.

Итак, продолжим.

На облаке

Там, где оказался Комаров, в основном все оказалось очень похоже на знакомую ему земную реальность. Душа испытывала жажду и голод, тепло и холод – и в новом для нее мире были и вода, и пища, и источники тепла, хотя от земных они существенно отличались. Была здесь своя тяжесть и легкость, но удельный вес тел и вещей был совсем иным. Комаров легко проходил сквозь твердые земные преграды и препятствия, однако в посмертном мире существовали иные твердые и несокрушимые для него стены, о которых он раньше и не подозревал.

Привязки к прежней жизни, дому, дольней судьбе стремительно ослабевали. Душа готовилась в дорогу. И скоро наступил момент, когда за Комаровым прибыли провожатые. Вот они надевают на него странную зеленоватого оттенка хламиду и, взяв под руки, влекут за собой. Путь их лежит в пространства над Землей.

Они поднимаются все выше и выше и оказываются в области слепого тумана, где их встречает группа существ, светящихся, как головешки. Эти светляки, нечто среднее между землянами и инопланетянами, как их определил для себя Комаров, обустроились на плотном темном облаке так, как будто оно было крепким сооружением, призванным прослужить века. Ведут они себя здесь как хозяева. Кажутся Комарову молодцеватыми и даже лихими, он видит в них что-то себе сродное, ибо привык считать себя удалым человеком.

Правда, в юности Комарова, бывало, терзали сомнения морального свойства, но постепенно он изживал их. Когда его компаньоны впервые вовлекли его как участника в рейдерские захваты чужих предприятий – он поначалу колебался. Но у Комарова был могущественный покровитель в Петербурге, владелец сети ресторанов и казино, с которым они познакомились на почве горных лыж. Когда Комаров спросил этого авторитетного человека, стоит ли играть в подобные игры, тот произнес с полуулыбкой:

– Разбирай людей, с кем можно, а с кем нельзя. Принцип жизни прост: воруй, но не попадайся. Кто не пойман, сам знаешь, тот не вор… А лучший друг прокурора…

И Комаров – разбирал. В наиболее сомнительных и опасных делах он заручался поддержкой влиятельных союзников, с которыми делился очень щедро. «Дающему дастся, от делящегося не убудет», – говорил он сам себе, рассчитывая, что крепкие связи с друзьями окупятся сторицей. Среди друзей такого рода были и адвокаты, и налоговики, и криминальные авторитеты, и силовики самой высокой пробы, способные прикрыть и вывести из-под удара в рискованных обстоятельствах. К примеру, фэсэошники, уверенные в себе и дерзкие, в случае чего кладущие лицом на капот других силовиков, – могли помочь обойти любые препятствия. Они проводили через пограничный контроль даже тех, кто бегал от розыска по заграницам, могли договориться со старшими по званию из других ведомств в случае конфликта интересов. Силовики действовали по своему прейскуранту, при этом для Комарова были хорошие скидки.

Светящиеся существа между тем разговаривали с каким-то иностранцем на немецком языке. Комаров не знал немецкого, но отметил, что они весело что-то обсуждают. Как только немца, похлопав по спине, отпустили, и он вернулся к своим провожатым, Комаров без всяких задержек оказался перед лицом этих же существ. По многим признакам было заметно, что они на службе и выполняют обязанности стражей или контролеров.

Почувствовав, что у них есть вопросы, Комаров немного встревожился. Один из них быстро перешел на родной для Комарова язык и спросил с ухмылкой:

– Так ты русский, что ли? Как там матушка Россия?..

– Да, русский, – ответил Комаров с некоторым облегчением, ему послышался в голосе собеседника оптимизм.

– У нас на небесах любят Святую Русь, – звонко произнес светящийся. – Почти все русские попадают к Нему.

При этих словах крючковатый палец стража был многозначительно поднят вверх.

– Расскажи нам, ты никак делал в жизни много добрых дел? Помогал другим?..

Комаров напряг память. В его биографии имелись поступки, которые, насколько он мог судить, должны были понравиться Богу. Комаров стал лихорадочно рассказывать об антикварных иконах, подаренных им приходскому священнику, о том, как он с другими чиновинками по просьбе архиерея скинулся на отделку нового корпуса в монастыре.

Слева сунулся еще один светящийся персонаж со странным, умильным личиком, в котором было что-то лисье, и ласково сказал:

– А ты не забыл, как жертвовал на детский дом? Больши-и-е деньги отвалил…

Вдохновленный этим фактом, Комаров увлекся и стал рассказывать, как он кому-то помогал, но при этом довольно быстро соскочил на свою любимую тему, а именно: как некоторые люди почти бесплатно получали услуги в его фондах… То, что эта помощь носила рекламный характер, он как будто упустил из виду. Что же касается поддержки современного искусства, об этом он решил на всякий случай пока умолчать…

– Ну вот, – вновь приободрил его светящийся, – я же говорил, русские любят небо… А небо, ей-же-ей, любит русских! Сейчас мы проводим тебя дальше…

Осматриваясь вокруг, с некоторым удивлением Комаров замечал, что облако, на котором они стояли, то здесь, то там усеяно стеклянными бутылочными осколками, использованными шприцами, окурками, другим мусором. Но раздумывать, откуда все это здесь, Комарову не дали. Весьма приветливо и бережно его взяли под руки и повлекли в высоту.

Скоро туман разошелся, и внизу сквозь его клочья как на ладони предстала Земля. Разглядывая очертания материковой линии, Комаров определил, что они находятся где-то над Уралом. Около горизонта подсвечивала городскими огнями Европа, она казалась более низкой, чем Россия, и тем более не шла ни в какое сравнение с хребтами Гималаев, черневшими с другой стороны. На самой дальней оконечности запада поблескивали заливы Атлантики. Комаров вздохнул: он ведь уже присматривал себе там недвижимость, приценивался, даже ездил на просмотры. Но, похоже, от этих планов, которые они лелеяли вместе с Ларисой, в силу новых обстоятельств придется отвлечься.

На него накатила вдруг острая тоска, щемящее чувство утраты… Сейчас бы на Землю – в женские объятия, крепленого вина и сигар… И еще его донимала жгучая жажда…

На астероиде

Следующая остановка держалась не на облаках и не в тумане, а на каком-то сгустке грязи и льда, который можно было принять за крупный астероид. Сопровождающие жестко приземлились и выпустили Комарова на твердую поверхность. Он оторвал от первого попавшегося ледяного камня сосульку и принялся ее грызть.

На этот раз ему пришлось подождать, прежде чем его позвали к большому начальнику, имевшему гораздо более мрачный вид, чем светящиеся в тумане околоземные стражи. К огорчению Комарова, начальник, тяжелый и темноликий, оставлявший после себя в глазах рябое пятно, был не столь любезен. Он заговорил суровым и гнусавым голосом, сильно напоминавшим голос того славившегося жестокостью дознавателя, который помог Комарову смертельно напугать ретивого писаку.

– Ну что, – сказал начальник, – давай вспоминай, что ты натворил…

Комаров не знал, что ему ответить. Он озирался по сторонам в поисках тех, кто забирал его с Земли и вел дальше, но их, как назло, нигде не было. Через недолгое время светляки с облака проявились на некотором расстоянии, они курили папиросы с абсолютно равнодушным видом.

– Можно покурить? – спросил Комаров и вскоре крепко пожалел об этом.

Источавший мрак начальник удивленно поднял рыжие косматые брови, притом что они и так были высоко посажены и разлетались над висками каку рыси.

– Когда прибудешь на место, вот там-то уж будет тебе курево!.. – воскликнул он.

После этого гнусавый смачно высморкался. Спустя минуту он вновь спросил о земных делах, употребив слово «грехи». Комаров вместо грехов стал невнятно повторять то, о чем шла речь в тумане: про свои добрые дела, про пожертвования… «Да, помогал храмам, – бормотал он, – на добрые дела скидывались ради Христа…» Когда он невзначай произнес это имя, начальника передернуло, он мгновенно отвернул свою образину на запад, в сторону Атлантики, которая уже хорошо просматривалась над горизонтом медленно вращающейся Земли. Бискайский залив с островами, Серебряный берег, роскошный Сан-Себастьян – все это продолжало жить там своей жизнью… Без Комарова.

– Заткнись, недоумок! От тебя не дождешься ничего вразумительного… – прорычал страж, выводя Комарова из неуместной задумчивости.

Позвали кого-то из помощников. Принесли обшарпанный, замызганный планшет неизвестной модели. Логотип был из каких-то странных иероглифов, не похожих на китайские или японские. Включили планшет – то, что увидел Комаров, ввергло его в панику. На экране с огромной скоростью проносились то цветные, то черно-белые кадры, причем все они как на подбор живописали все самое постыдное и бессовестное, что он успел нагородить за свою жизнь. Там попадались и такие сцены, снятые скрытой камерой, о которых он уже давно забыл и не все вспомнил бы, даже если бы ему на них прозрачно намекнули. Но сейчас все было как на ладони, осязаемо и достоверно. Изображение двигалось чрезвычайно быстро, мелькало как при ускоренной перемотке, но странным образом все четко воспринималось. Наблюдая сцену собственных утех с несовершеннолетними проститутками, от чего кровь обильно бросилась в голову, Комаров воскликнул:

– Откуда это? Кто шпионил за мной?!

Ему не ответили. Пока он смотрел видео, гнусавый начальник оказался за огромным старомодным письменным столом с выцветшим, практически серым сукном. Он со скучающим видом ковырялся пальцем в ухе, извлекая оттуда серу и рассматривая ее на кончике длинноватого не то ногтя, не то когтя.

– Ну что, достаточно? Теперь помнишь? – утомленно проговорил он и вытер палец о торец письменного стола. Комаров чувствовал себя очень дурно, в висках стучало, его былая самоуверенность напрочь испарилась. Примерно так же он чувствовал себя, когда на заре карьеры попал в крайне неприятную ситуацию, сидел в «предварилке», будучи уличен в нелепейшем мошенничестве… Но тогда ему удалось отделаться взяткой.

Комаров вновь растерянно оглянулся на курящих провожатых. На этот раз все смотрели прямо на него. В глазах их читалось неприкрытое злорадство. Их лица заострились, став звероподобными. А тот светляк, что напоминал лису, вдруг, выплюнув окурок в пыль, взвился вверх и самым омерзительным образом принялся с лающим смехом потешаться над Комаровым:

– Ну что, Святая Русь, допрыгался? Ха-ха-хау! Мы здесь, на небе, любим таких, как ты… И ты теперь никуда не уйдеш-ш-шь!..

Светляки, которые все еще испускали сияние, хотя выглядело оно более слабым, чем в тумане, разом оторвались от тверди и с нестройным визгливым хохотом полетели восвояси. Но один, с кудлатой мордой, чуть задержался. Он подлетел совсем близко и прорычал:

– А я ведь тебя сразу раскусил! Насквозь тебя вижу, вот те крыж! – и протянул в лицо Комарову сложенную из пальцев фигу, большой палец внутри которой поддразнивающее подергивался.

Кто-то из местных зажег и запустил грохочущий фейерверк. Окрестности озарились вспышкой, причем среди огней преобладали багровые, оранжевые и дымчатые. Пахнуло не вполне знакомым запахом, отдаленно напоминающим селитру.

Начальник стражи поставил печать на мятом листке и поднялся. Письменный стол постепенно исчез, растаяв в пространстве. Начальник же с доверительной интонацией произнес:

– Пока еще неясно, куда конкретно ты попадешь…

А потом, сверкнув черными глазами, выкрикнул иронически:

– Но то, что там дадут тебе прикурить, – это я гарантирую!

Тут же он очень скверно выругался и одновременно лягнул Комарова ногой, тяжелой как копыто зубра, – резкая боль пронзила голень бывшего министра спорта. Он потерял равновесие и осел на пыльный грунт астероида. Это было первое его сильное физическое ощущение после расставания с земной жизнью…

Прибытие

До этих пор Комаров помнил все события очень ярко, отчетливо, как будто сфотографировав их. Но далее наступила тяжкая страда – его с побоями и издевательствами таскали по другим инстанциям, где время от времени взвешивали добрые дела, их здесь называли «путевым запасом». Запас этот у Комарова оказался скудным по сравнению с противовесом мерзопакостей, который лежал на другой чаше весов, и достичь хоть какого-то баланса ему не удавалось.

Во время процедуры итогового взвешивания вокруг сильно шумели, шел какой-то скандальный торг, слышались вопли и мольбы, попытки что-то доказать. Все это напоминало оживленный восточный рынок. С ловкостью ушлого торговца местный весовщик, внешностью точно такой, каким Комаров в детстве представлял себе чертей, калькулировал содержимое левой и правой чашек, добавлял и убирал гирьки, так чтобы стрелка весов всякий раз останавливалась посередине. Когда правая чашка опустела, весовщик показал на левую и, весело, по-мошеннически подмигнув Комарову, закричал ему в ухо:

– Видишь, какой у тебя контргруз? Что ты имеешь еще предъявить?

Комаров пал духом. В депрессивном состоянии всех подробностей дальнейших скитаний в подлунном небе он не запоминал.

Наконец, разбирательство, тянувшееся как мутный и хаотический сон, было закончено, и наделенный большими полномочиями чин, которого именовали здесь князем, вынес вердикт. Князь отличался от других стражей тем, что был совершенно голый, – однако при этом покрыт настолько густой лоснящейся шерстью, что смотрелось это как своего рода маскарадный костюм. Все внешнее убранство князя состояло из тяжелой цепи какого-то красноватого сплава, дважды обвивавшей его плечи и грудь, на цепи висела огромная медаль. В приговоре изобиловали непонятные термины, а также топографические названия, описывавшие место, к отбыванию в котором приговаривался Комаров. О сроках же заключения вообще ничего не говорилось.

Два крупных молчаливых стражника в тяжелых бронежилетах повлекли его куда-то в сторону от Солнца и Земли. Летели они с невероятной скоростью и при этом очень долго, без привалов. Попадавшиеся на пути объекты были однообразными и безжизненными. Комаров запомнил только то, что был чрезвычайно изнурен в пути.

Предел их маршрута очерчивала тьма, более черная и сосущая взор, чем даже тьма беззвездного космоса, – беспросветная вихревая брешь в пространстве, в которой и лучи солнца едва ли не утрачивали свою силу. Комаров вместе с провожатыми вращался вокруг той оси, по которой их затягивало в темный омут.

Наступил переломный момент, как будто что-то щелкнуло, и время забилось в ином пульсе. Самое сильное ощущение, которое постигло его сразу по ту сторону, заключалось в том, что в нем стремительно угасала воля, как будто ее что-то подтачивало. Навалилась вялость, более тяжелая, чем после приема успокоительных, она не давала сопротивляться поистине кошмарному и бредовому течению дальнейших событий. Этот морок все длился и длился, уходя в дурную бесконечность…

Память тоже перестала быть цепкой…

Можно было подумать, что наступило какое-то совсем иное время или время иссякло: все события, которых было очень и очень много и которые разворачивались невероятно долго, слиплись в один чрезвычайно плотный многослойный ком. В нем нельзя было различить концы и начала, следствия и причины, а от твоих действий ничего не зависело.

* * *

Комаров оказался внутри очень странного города – чудовищных масштабов многоярусного мегаполиса. Первое, что встречало вновь прибывших, – циклопических размеров атриум, в котором просматривались запутанные линии этажей, секторов и лабиринтов.

Разные сектора и уровни строились как будто в разные эпохи – там были то сегменты, выполненные в псевдоклассическом стиле, то в барокко, то в техно, то что-то из культур то ли инков, то ли ацтеков, то рядом с ними какие-то причудливые незнакомые архитектурные черты, по-своему зловещие. В некоторых местах проступали технические скелеты сооружения: переплетения труб, узкие пожарные лестницы, короба с рубильниками и мигающими лампочками, свисающие из стояков связки проводов, обрывки изоляции, торчащая арматура.

В одном из отдаленных фрагментов этого гигантского сооружения стояли леса высотой под километр – там шли строительные или ремонтные работы, визжали инструменты, летела стружка. Из множества других частей атриума долетали звуки каких-то движков, трущихся шестеренок, тросов, канатов, вскрики и стоны, эхо скрипящих и хлопающих тяжелых дверей.

Первое, что ошеломило Комарова, когда их группу вели мимо холла какого-то грузового лифта, – из раздвинувшегося зева этого лифта высыпало несколько разношерстных существ, скулящих и дрожащих. В глаза бросился один из них, который, несмотря на очень тяжелую, глухо бряцающую обувь, с бешеной скоростью понесся по коридору. Это был тщедушный и горбатый, одетый в рваную робу мужичишка, щека и шея которого были залиты кровью. Он истошно закричал, держась при этом рукой за ухо, откуда и текла кровь. Наткнувшись на кого-то в толпе, он опрокинулся на спину, так что тело его качнулось туда-сюда на его собственном горбе. Рука мужичишки разжалась, и ошеломленный Комаров увидел, что ухо осталось в руке – оно было напрочь отрезано, притом вместе с ним еще прихвачено и изрядное количество кожи с клоком потных свалявшихся волос. Горбун забился в конвульсиях, во рту его что-то забулькало, он хрипел, в его гортани застряло слово – то ли «изверги», то ли «зверюги». Через минуту несколько местных стражей грубо подняли его и принялись опрыскивать из большой канистры. Затем они утащили его в глубину анфилад, обрамлявших тот этаж, на котором стояли вновь прибывшие.

Прошло какое-то время в ожидании регистрации в городских службах, и неожиданно раздался весьма громкий отрывистый сигнал. Очень скоро все шумы прекратились, скрипучие механизмы, тяжелые лифты ухнули и застыли, эхо завибрировало и угасло. Сержант стражи велел вновь прибывшим вести себя тихо. По всему мегаполису наступила неправдоподобная тишина, в которой были слышны только слабые звуки падающих капель и чье-то напряженное надрывистое сопение. Где-то далеко немелодично завывали и урчали с металлическим призвуком канализационные трубы. Затем из глубины анфилад донесся пугающий глас, напоминающий ночное зыканье филина. Комаров пытался найти глазами источник звука, он поднял лицо и стал всматриваться в головокружительную перспективу сотен этажей вверх. В вышине их уже трудно было различить, потому что в воздухе царил смог. Вообще, попахивало здесь скверно: гарью, паленым волосом и еще чем-то тухлым.

Зыканье подхватило нечто вроде хора, сначала нестройного, а затем все более сплоченного, хотя снизу, из невидимого подполья в него вплетался диссонирующий надтреснутый подголосок, пронзительный, свербящий так, что от него болели слуховые перепонки. Сверху многоголосие покрывали тяжелые тягучие басы, в самых низких нотах переходящие в храп. Кто-то пристукивал в барабаны, придавая пению более строгий ритм.

Это была своего рода «месса», постепенно Комаров начал различать в потоке ее звуков слова знакомого ему языка. Хотя – странное дело – не русского и не английского, то есть не тех языков, которыми он пользовался на Земле. Продолжалось все это около 10 минут и по мелодии и смыслу напоминало перекореженную церковную службу, сдобренную изрядной долей камланий, со сладострастными завываниями.

– Яростью и гневом напои меня, Великий Свободный Господин, – пели местные жрецы, – подай мне силу своей гордости, подай мне блеск и мощь своей наготы, поддай жару моей дерзости, веселию, надсмешничеству, борзости, окаянству, дай мне бесконечной сладкой скверны, трепетного греха, блуда, прелюбодейства, малакии, мужеложества, жестокости, пьянства, бесстыдства, во имя святой хулы и проклятия, во имя последней самости. И направи меня в стан избранных своих. И соделай меня быть достойным сыном Мучению, и Геенне, и Мраку. Осени разум мой тьмой своею и наполни душу мою черным огнем своим. И дай лицезреть и лобызать премерзости блудницы, и зверя, и помазанника твоего, и славных аггелов твоих, Великий и Свободный Господь, сын и соитель Погибели!

Так город-лабиринт раскрывал объятия для новых сограждан.

Страна лифтов

Мир, в котором оказался Комаров (вернее, бывший Комаров, которому здесь присвоили кодовый номер), был исполнен разнообразным смрадом, к которому, казалось, не удастся привыкнуть. Вентиляция, правда, функционировала, но она гоняла один и тот же тепловатый воздух. Во всем этом бесконечном закопченном мегаполисе не было видно выхода в открытые пространства, даже краешка какого-либо подобия неба.

Невозможно было понять, находится ли он в недрах какой-то планеты, или под непроницаемым куполом, или он вообще вращается в пустоте сам по себе. Пованивали и сами обитатели. И хотя по земным меркам они были чрезвычайно субтильными, едва ли не бесплотными, все же и здесь у их душ были оплотневшие оболочки. Но, как постепенно догадался Комаров, вонь издавали вовсе не убогие телеса, а сами души. Со временем Комаров по запаху научился определять, кто перед ним: страж града или узник, узник какой категории, какое прегрешение вменялось ему и за что он терпел казни на так называемых правежах.

Первым делом Комарова, как вновь прибывшего, начисто выбрили, лишив даже бровей, одели в робу, а на ноги крепко-накрепко наковали странную тяжелую обувь, которая делала невозможным быстрое и ловкое передвижение. По своему назначению она напоминала колодки острожников. Стражи выкликали узников по номерам, а между собой именовали «номерными».

Способность к полету у местных обитателей отсутствовала вообще, и в этом смысле их мир напоминал мир человеческий. Жители града были в основном похожи на людей. Впрочем, среди носящих робу попадались экземпляры, сравнимые с образами монстров, уродцев, иногда фантастических. Однако это были все-таки бывшие люди, просто облик их по каким-то причинам сильно поменялся. Комаров, который немного приобщился к живописи и которого его знакомые галеристы одаривали альбомами по искусству, – усматривал в некоторых узниках подобие персонажей Иеронима Босха. Но встречались и такие, на фоне которых воспаленная фантазия Босха выглядела сущим ребячеством. Служители отличались от узников формой одежды и свободными движениями, они вели себя развязно и жестоко по отношению к подопечным.

Постепенно Комаров изучал подернутый дымной пеленой город-лабиринт и многое в нем понимал, но поначалу он казался запутанным и совершенно недоступным для ориентации хаотическим нагромождением этажей, секций, переходов, связанных между собой с помощью разветвленной системы лифтов. Всякое движение внутри лабиринта между его ярусами было возможно только на разнообразных лифтах, беспрестанно снующих вверх и вниз. Вся суета так или иначе вращалась вокруг разнообразных по своей геометрии лифтовых холлов, этих узлов сообщения с другими частями сверхгорода. Вход на технические лестницы через люки допускался категорически только для служебного пользования.

Имелось несколько специальных ярусов, в которых помимо вертикальных лифтов работали еще и горизонтальные. Именно с помощью них обитатели города могли попасть, к примеру, из сектора «19» в «58» или обратно. Горизонтальные направления лежали не в одной плоскости, а в нескольких, образуя пять осей или веток внутри города. Это сильно затрудняло во многих случаях понимание порядка нумерации самих отсеков, так что только по прошествии долгого времени эта нумерация становилась чем-то очевидным для узников.

Горизонтальные лифтовые пути были не сквозными, приходилось делать множество пересадок, если кто-то перемещался в отдаленный сектор. Трудность задачи усугублялась тем, что лифты часто не подчинялись командам на приборной панели и останавливались в произвольном порядке. Чтобы совершить пересадку, нередко приходилось долго кататься на одном лифте вверх и вниз, пока методом тыка не окажешься в нужном отсеке. Удача попасть в него с первого захода была сродни выигрышу в рулетку.

Вся эта ситуация, особенно горизонтальные лифты, слегка напомнила Комарову любезные его сердцу горнолыжные подъемники, только не обычные земные, а «взбесившиеся». При перемещении на этих лифтах иногда казалось, что идут они не строго горизонтально, а под уклон. Впрочем, нечто подобное – ощущение какой-то перекошенности направляющих – возникало и в вертикальных лифтах. Некоторые из обитателей города-наваждения явно испытывали нечто вроде «лифтовой болезни»… Но тем не менее и такие беспрестанно ехали куда-то…

В целом вся эта система сильно напоминала по своей сути компьютерные игры – Комаров разительно это ощутил после того, как собственными глазами увидел попытку самоубийства.

Лицо самоубийцы было обезображено клинообразными багровыми рубцами, явно свежими. По этажу, на котором они оказались вместе с Комаровым, он передвигался прихрамывая, издавая время от времени вой, нечеловеческий, впрочем, может быть, и не вой животного, а скорее приводящий на ум крики буйных больных в бедламе. Во вскриках этих слышались непомерное отчаяние, бессильная ненависть… На несчастного накатывало, а потом отпускало, и так продолжалось много раз. Наконец, видимо, доведенный до исступления пытками, бедолага дошел до какой-то внутренней точки – он приблизился к самому краю отсека, к месту, где была отогнута сетка атриума, вцепился в это место и, перебирая по ней ногами и руками, просунулся в образовавшуюся пустоту. Еще мгновение – и он с пронзительным воплем провалился вниз. Комаров вместе с другими свидетелями приник к сетке и разглядел ту кровавую лепешку, в которую был размозжен самоубийца, слетевший с огромной высоты.

Однако скоро Комаров вновь встретил его живым и невредимым – ведь спутать его физиономию было ни с кем невозможно. Оказалось, что, разбившись, подобные самоубийцы потом через некоторое время полностью восстанавливались и вновь являлись в отсеках и лифтах града. И продолжали влачить дальнейшее существование в этом узилище бесконечных подъемов и спусков в никуда.

Меж крайними ярусами

Самой большой загадкой было то, зачем эти огромные массы обитателей, ставших фактически пленниками или заключенными, бесконечно ездят вверх и вниз, выходят на других этажах, чтобы потом вновь покидать их, лишенные сна и какого-либо отдыха, делают пересадки и перемещаются между секторами. Если относительно стражников и начальников еще можно было понимать, что они едут по какой-то надобности, за справками, на совещания, для исполнения проверок, экзекуций и ритуалов, – то движение узников решительно не имело никакого рационального смысла. И на этот вопрос Комаров так и не получил ответа.

Возможно, предполагал он, ответ как раз и заключался в том, что, потеряв большую часть своей воли, заключенные в городе-лабиринте просто не могли сопротивляться воле чужой. А чужая воля диктовала им, что надо идти и ехать, в обязательном порядке и как можно более спешно. Промедление и остановка на месте пугали, рисовались чем-то ужасным. Заключенные напоминали привязанных к жернову мулов, обслуживающих всю эту мельницу мук. С той, впрочем, разницей, что узники не выполняли никакой полезной работы (если не считать беспрестанного излучения страданий). Все двигались как бы по инерции, подобно сомнамбулам. Между собой узники почти не общались, каждый нес свою ношу сам. Общаться с кем-либо, во всяком случае, у Комарова, и не было желания.

Потом, спустя долгое время, Комаров, кажется, понял, в чем дело: бесконечное броуновское движение узников вызвано было чем-то вроде их психической потребности. Движение, перемещение было как бегство, страх же обратился в двигатель. Беглецов гнала и не давала остановиться внутренняя жаркая горечь, червь пустоты, что сидел в каждом из них. Остановка и покой означали бы, что этот червь примется с утроенной силой грызть их, и они очень быстро сгорели бы в этом внутреннем жаре. Движение кое-как остужало душу, уводя ее от безысходности, от кромешной безотрадности существования в долине плача и скрежета. Это можно было уподобить тому, как, прыгая на раскаленных углях, человек пытался бы избежать полной прожарки ног.

Расстояния между этажами и секторами в великом городе были довольно большими, не в пример земным лифтам, – даже скоростные подъемники преодолевали прогоны в один этаж не быстрее чем за 30 секунд. Пугали остановки лифтов, когда они случались в промежутках между этажами, – эти остановки означали либо очередную мессу, действовавшую на номерных угнетающим образом, либо пытки иного рода. Иногда же лифты застревали по техническим причинам, и происходило это не так уж редко.

Вообще, как вскоре понял Комаров, устройство мегаполиса оставляло желать много лучшего и с инженерной точки зрения было достаточно бестолковым, скроенным спустя рукава и в чем-то даже абсурдным. Часто случались самые разные аварии, затопления, возгорания, крушения конструкций, взрывы… Многие кнопки в лифтах западали, и было совершенно непонятно, как добраться в соответствующий отсек. Оставалось неясно, как туда добираются сами стражи и обслуга града, – может быть, через технические люки и пожарные коммуникации?

Наиболее оживленный 50-й ярус включал в себя те самые анфилады, через которые доставляли в город Новосельцев. Оттуда же приезжали гости из внешнего мира. Однако данный ярус работал только на вход, выхода из него не было. На 50-м ярусе располагались кабинеты регистрации, полицейской стражи и прочие специальные службы. Был там и вход в святая святых города лифтов – в ту область, в которой осуществлялись особо изощренные наказания, так называемые правежи. У лифтов скапливались длинные очереди, возникала давка, узники толкались, даже иногда пинали друг друга за возможность набиться в тот или иной лифт.

Совсем другая картина наблюдалась на отдаленных ярусах. Например, выше 120-го яруса, как правило, вообще трудно было встретить кого-либо. То же самое наблюдалось в секторах ниже 8-го яруса. Опускаться же ниже нулевого яруса и подниматься выше 139-го вообще не имелось желающих. И объяснение тому было очень простое: на верхних ярусах царил обжигающий холод, а на нижних – страшный жар.

Случалось, лифт заклинивало, и он уносился слишком высоко, попадавшие туда оказывались в ледяной зоне, у них сводило конечности, их дыхание замирало. Затем, когда лифт спускался вниз сам собой или после ремонта, эти узники прибывали в среднюю зону города мучений в виде застывших, окоченевших душ и очень долго отходили от такого состояния. Их приходилось выносить из лифтов и складывать на 50-х этажах. Через какое-то время, не слишком продолжительное, они приходили в себя, но на лице их и в их сознании оставался все же отпечаток пережитого заледенения.

Однажды Комарова занесло на заклинившем лифте в нижние ярусы, и он испытал на себе, что такое раскаленные этажи города-лабиринта. До того он не спускался ниже 20-го уровня, потому что и там было душно, как в бане. Жарко было и на правежах. Но теперь, когда его занесло в минусовые этажи, он почувствовал себя как будто в жерле извергающегося вулкана. Сама кабина, правда, не расплавилась, но чудовищно нагрелась, и прикосновение к ее стенкам грозило бы ожогами. Комарову мерещилось, что вокруг лифта бушует пламя и языки его хищно кидаются к нему. К счастью, пол лифта был сделан из какого-то толстого материала, выкрашенного под дерево, и он не разогрелся так сильно, как металл.

Ярусы эти было совершенно непригодными для дыхания, задержавшиеся там превращались в иссохшие души. И их тоже складывали как потрескавшиеся обгорелые поленья на средних этажах. В тот раз лифт прекратил движение на минус 4-м ярусе, а затем без остановок пошел вверх. Поэтому нахождение Комарова в раскаленной зоне продолжалось не слишком долго. Но эта пытка оказалась непосильной, на время он потерял сознание, и его вытащили из лифта на одном из средних этажей.

Пытки и казни

Движение по многолюдным отсекам также не было безопасной прогулкой. Обитатели града находились под постоянной угрозой протачивающих душу пыток. Касалось это только узников, но не служителей и не особой редкой категории пассажиров, которых называли странниками или факирами, имевшими права гостей или иностранцев. По всей видимости, эти последние обладали полной свободной волей и ездили по городу по каким-то своим надобностям. Впрочем, факиры были редкими встречными. Стражники же и начальники, как правило, передвигались группами, и когда они занимали лифт, номерных туда чаще всего не допускали, оставляя стоять в очередях.

Пытки на средних ярусах заключались вот в чем.

Время от времени лифт застревал между этажами и попадал в так называемую техническую зону, в которой обретались в основном лифтеры, ремонтники, рабочие и прочая обслуга города. Попасть в эту техническую зону из отсеков или изнутри из лифтов было затруднительно. Да и вряд ли у кого могло возникнуть желание лезть в эти коммуникации с населявшими их крайне жестокими чудовищами-служителями…

В каждом лифте, независимо от его конструкции, были прорезаны достаточно широкие щели. На технических перегонах между этажами, где лифт нередко застревал, было темно. Именно в такие моменты и начиналась та самая пытка. Служители и их добровольные помощники, гнусно хохоча и завывая, просовывали в щели всевозможные инструменты, с тем чтобы колоть, жечь, резать пассажиров, стесывать с них кожу и даже вырывать кусочки плоти. В лапах эти подонки держали щипцы, клещи, длинные иглы, дымящиеся как паяльники проволоки, раскаленные косы и прутья с шипами, пилки, крючки, трезубцы, тесла и прочие приспособления для нанесения увечий. Поначалу у Комарова стыла кровь в жилах при остановках лифта между этажами, но со временем довелось даже к этому привыкнуть, хотя и не вполне.

Иногда увечья были совершенно несовместимыми с жизнью, если смотреть на это земными глазами. Однако здесь никто не умирал, в худшем случае исходил после пыток кровавыми испражнениями и впадал в обморок. Раны и рубцы от пыток затягивались и срастались, даже если речь шла о полностью отрезанной конечности. Обеспечивалось это с помощью необычайного зелья, носившего название «мертвой воды» и специальных заклинаний. Зелье имелось в достаточных количествах и висело в холлах при лифтах в специальных канистрах с распылителями. Покалеченных опрыскивали этой водой, которая была непригодной для питья, при этом люто жгла места ран – но заживление происходило на удивление быстро, все отрезанное и порезанное прирастало и вставало на место, все выломленное тоже вправлялось местными костоправами, хотя иногда и криво. Что уж там говорить о ранах, если даже выбросившиеся с верхних этажей самоубийцы возвращались к отбыванию наказаний в прежнем своем восстановленном облике.

Заклинаниями призывали какого-то духа, одним из имен которого было Эресхигаль, «поедающий свой хвост». Слова заклинателей въелись в память: «Я призываю тебя, Величайший господь, сверкающий в сумерках! Я призываю твои священные имена! Ты еси Великий Змей, идущий во главе духов, приди и собери разбросанное, соедини разодранное!..»

По всей видимости, страдания узников излучали какую-то энергию, которой питался злобный дух, называемый в местных мессах господом, питались ею и служители. Мегаполис больше всего ценил именно страдания, хотя вслух об этом не принято было говорить.

Бывали и другие пытки, к примеру, лифтеры с помощью специальных хитрых приспособлений, похожих на хоботы, закидывали узникам за шиворот змей, сколопендр, волосатых кольчатых червей. Избавиться от этих порождений кошмара было практически невозможно, потому что они очень быстро передвигались под одеждой, вызывая невыносимый зуд, а иногда прокусывали кожу своими жалами и челюстями. Исчезали они только тогда, когда несчастные падали в обморочном состоянии.

Все это испытал и Комаров. Однако своего рода «праздничной песней» города-лабиринта и его живодеров-служителей являлись специальные правежи, на которые созывали узников примерно раз в дюжину дней. Здесь пытки и наказания носили уже не случайный, а адресный характер. К примеру, блудников терзали долгими нестерпимыми актами преомерзительного блуда; извращенцев, насильников, педофилов мучительно и долго насиловали; сребролюбцев наказывали разными способами, к примеру, заставляли жрать плотную бумагу, мелкие предметы вроде пуговиц, и так потчевали до полного исступления; человеконенавистников, жестоких к слабым, раскатывали специальным катком, отчего они превращались на какое-то время в кровавое месиво; гордецов подвергали невероятным казням унижения, настолько непристойным, что, если это описать, никакая бумага не выдержала бы написанного.

«Мальдивы»

Комаров проходил по ведомству нескольких главенствующих грехов – и поэтому успел испытать немало ужасных казней. Блуд и прелюбодеяние, в которых он преуспел на Земле, отрыгнулись ему таким образом, что здесь он не мог не то что смотреть на девиц, но даже и думать о них. В первые правежи он обольщался было сомнительного вида красотками, одетыми в специальные робы, похожие на халаты или сорочки, однако под сорочкой одной из них оказалась бесформенная сочащаяся гноем опухоль огромного размера; другая девица сначала целовала его, а затем показала ему свои «прелести», обрамленные безобразными лапками-щупальцами то ли насекомого, то ли членистоногого; третья демонстрировала открытые внутренности, кишевшие червями; четвертая, будучи по виду совсем юной, почти что подростком, но уже с ярко выраженными сексуальными чертами, вскоре после первых ласк принялась грызть самого Комарова, подобно бешеному волчонку, отрывая куски его плоти. При этом ее миловидное лицо исказилось настолько, что вызвало оторопь. Надо признать, палачи города-лабиринта были наделены богатой фантазией. В итоге даже мысль о блуде вызывала у Комарова нечто вроде кататонического ступора, так что он надолго застывал в скрюченном состоянии. В дальнейшем для успешной блудной пытки достаточно было одного намека.

Другой грех Комарова – тщеславие, страсть к почестям – предполагал разнообразные формы наказания. Его заставляли лизать языком остро отточенную пилу и пить собственную кровь – почему так, было не вполне ясно. Другое наказание было символически прозрачным: его принуждали забираться на высоченный столп и на вершине этого столпа принимать нарочитую позу, напоминающую скульптуру выдающегося лица. Это могло быть нечто вроде роденовского мыслителя или вождя революции, указывающего путь народам, или властителя дум, имеющего очень значительный вид. В такой момент тщеславец смотрелся со стороны как звезда на верхушке новогодней елки. За время одного правежа, бывало, приходилось по нескольку раз забираться на столб тщеславия. Служители правежа долго издевались над казнимым хвастуном и челове-коугодником, требуя от него оттачивать изображение нужной позы, добиваясь максимального правдоподобия и красивой напыщенности. Но затем посредством специального электропривода такого столпника стряхивали вниз, и он жестоко ранился о камни. Либо, как вариант, попадал в яму жидкого навоза, переполненного опарышами. Нередко стражи с их лагерными замашками заставляли других «сограждан» мочиться на рухнувшего со столпа честолюбца, чем восполняли меру поработившей его земной тщеты…

Пространство правежа было неоднородным, оно представляло собой пологий спуск в грандиозном подземелье, границы которого невозможно было определить, поскольку ни его скалистые стены, ни своды полностью не просматривались из-за тумана и обильных испарений. Уклон вел к огромному подземному озеру или даже морю, наполненному не соленой и не пресной, а сернистой водой, разъедающей слизистые.

Самые чудовищные палачества осуществлялись в низменных местах и на островках внутри сернистого моря. Туда попадали далеко не все узники, но только самые отъявленные из них. Стражи города в издевку называли эти казни путевками на Мальдивы. И надо сказать, пространство вокруг подземного моря и на островках действительно напоминало собой пляжи тропического курорта. Там было жарко, припекало, хотя и без солнца. На «пляжах» стояли пыточные лежаки и прочие приспособления, всевозможные павильоны для вивисекций, работали аттракционы, в которых узников подвергали процедурам, подобным тем, о которых рассказывал греческий миф о Прокрусте. Возвышались эстрады, где под тяжелую, совсем не мелодичную музыку шел непрекращающийся дансинг на гвоздях. Вокруг эстрад извивались на колах самые ярые блудодеи. Казнимые, стоя в очереди на аттракцион или в одну из затейливо перекрученных толстых пупырчатых кишок пыточного «аквапарка», посасывали из стаканчиков с трубочками отвратнейшие напитки и выпивали их полностью, ведь отказываться от угощения было здесь не принято. Даром что пляж был весь покрыт лужами рвотной массы.

Некоторые из узников, прошедшие на Земле тюрьмы и лагеря, утверждали, что и там они попадали в сходные ситуации. К примеру, и там и здесь применялись крайне болезненные удары по пяткам. Сам Комаров, который счастливо «не попался» в земной жизни, не мог оценить достоверность этих сравнений. Но в чем он не сомневался – так это в том, что здесь ярым мукам подвергались поголовно все «сидельцы», а на Земле это были чаще всего нарушители лагерных порядков или бунтари.

На подступах к морю вершились казни над закоренелыми корыстолюбцами. Здесь стояли в несколько рядов большие несгораемые шкафы, сейфы помельче, шкафы с сейфовыми ячейками. Из шкафов и ячеек торчали невесть как поместившиеся в них солидные когда-то господа, упитанные банкиры, спекулянты, владельцы и торговцы ценными бумагами, торговцы будущим и прошлым и даже некоторые торговцы якобы вечностью (как они убеждали простофиль на Земле)… Труднее всего приходилось тем, кому полагалось быть засунутым в узкие сейфовые ячейки. Специально обученные знаменитые на весь мегаполис стражи, у которых были клички Свербяк и Буравчик, скручивали и складывали их не в три, а в семь или десять погибелей, прежде чем те хотя бы наполовину оказывались в своем пыточном пристанище.

Свербяк, самый известный из стражей в здешних местах, имел вид редкостного придурка, с белыми навыкате глазами и редкими волосами. Последнее нечасто встречалось среди стражей, как правило, довольно мохнатоволосых, иногда прямо-таки с шерстью на теле. Лицо Свербяка ходило ходуном, дергалось, играло желваками, а рот был всегда приоткрыт, и из него вытекала тягучая слюна. Несмотря на такой вид, он не был идиотом и по-хозяйски передвигался между сейфовыми рядами, заталкивая вглубь наполовину засунутых узников длинной кривой кочергой, бывшей у него орудием нанесения болезненных увечий и унизительных насилий… «Где ваще сокровище, там и ваще сердсе!» – шепеляво блеял этот злобный кат. При этом его обуревал какой-то спазм, то ли нервной болезни, то ли садисткой усмешки.

Буравчик же, коренастый лилипут с чрезвычайно толстыми конечностями, вминал в узкие полочки и ячейки узников так, как будто они были пластилиновыми. При этом он любил беседовать с подвергаемыми пыткам, выведывать разные детали их грешной жизни. У него были свои стремянки и скамеечки, чтобы доставать до верхних ячеек. В процессе беседы он развлекался тем, что загонял несчастным под ногти всевозможные шпильки и иглы. Такого рода измывательства с кочергой или шпильками стражи вытворяли не по регламенту, а по собственной прихоти.

В зоне правежей Комарову часто попадались содомиты всех сортов – с раскуроченными задницами, находящимися не на положенных местах половыми признаками и другими знаками их земного выбора. Некоторые из них бродили по акватории подземного моря выпачканные помадой с блестками, со смазанным макияжем, силиконовыми и ботоксными опухолями на лице и теле. Стражи рисовали на их телах всевозможные издевательские рисунки и символы. Лица их отсвечивали жалкими улыбками – по земной привычке они не переставали делать вид, что им по душе происходящее с ними…

Женщины, на земле бывшие красавицами, здесь меняли свой облик. Из них сквозила черная, ядовитая энергия, а также исходил специфический отталкивающий запах, знамение не мужчины и не женщины, а какого-то инополого существа. Невольно приходила мысль, что они прокляты, став, впрочем, как и местные бывшие мужчины, по своему полу «полыми», пустыми. Тем не менее, исходя из земных своих пороков, которые не отпускали их, они до сих пор продолжали притворяться теми, кем уже перестали быть.

Посреди пляжа стояли большие весы-платформы. Время от времени на них сгоняли толпу узников, оказавшихся на данный момент в данном квадрате. Весы имели действие, обратное земным весам, – чем больше на них стояло «пустополых» узников, тем меньший вес они показывали. Для стражников эта процедура была весьма занятным увеселением. Когда удавалось добиться веса толпы номерных, близкого к нулю, – стражи заходились хохотом и выкрикивали: «Легкие! Легкие! Чистый пух! Прям пушинки и пылинки вражьи!»

Стражи простиравшегося на километры пляжа отличались не просто особой униформой, но и своим видом, напоминавшим злобных тюленей, а их кожа была покрыта своеобразной чешуей, нечувствительной к сернистным водам. Зато узники были к ним весьма чувствительны и люто страдали при падении в море, куда им приходилось нырять с вышек, погружаться с лихо перекрученных горок аквапарков и висящих в тумане гондол, наполненных газом. Комаров, которому несколько раз посчастливилось побывать на Мальдивах, тоже нырял в воду, причем ему неоднократно назначали аттракцион, который назывался «водными лыжами». Удержаться на этих лыжах, тем более не снимая тяжелых колодок, было абсолютно невозможно. Вода в кислотном море выедала глаза, оставляла ожоги, которые долго не заживлялись.

Были еще катания на катерах, новомодные вейкборды и вейксерфы, гонки, водное поло и даже соревнование, кто кого вытолкнет с парома, – с кормлением акул и пираний теми, кого вытолкнули. Местные подводные хищники прекрасно чувствовали себя в этом море и всегда с внезапностью появлялись из мутной непрозрачной воды. Было и много чего другого, и перечислять все это…

(Здесь неразборчиво.)

Садовники

В центре «Мальдив» располагалось несколько островов и прибрежных участков с роскошными виллами и пришвартованными яхтами. Иногда яхты со своими обитателями отправлялись в «круизы», в ходе которых элитарные узники занимались дайвингом в самых опасных акульих местах подземного моря. В области вилл Комаров побывал лишь один раз, да и то мимоходом. По слухам, это были зоны для посмертных каникул вип-персон. Там принимали олигархов из разных стран, там проводили время выдающиеся политики. Три виллы отводились под семейство Рокфеллеров и наиболее крупнокалиберных их сообщников. Помимо теневых воротил и серых кардиналов глобального мира туда же нередко распределяли некоторых знаменитостей из наркомафии, спецслужб, экологических и медицинских фондов, а также немало звезд шоу-бизнеса и монстров рок-н-ролла. Последних здесь очень ценили, стражи даже просили у некоторых из них автографы, после чего и сами оставляли обугленные «автографы» на лицах и телах самих постояльцев.

И хотя народец в городе мук был неразговорчив, однако в данном случае некоторые из узников оживлялись, к ним ненадолго возвращалась память и склонность делиться слухами. На одной из вилл, как они рассказывали, видели Никиту Хрущева и Бориса Ельцина, слышали их голоса, ругательства и истошные крики, на другой, как говорили, – подолгу останавливались Маргарет Тэтчер, Рейган, римский папа Войтыла. У последнего, как передавали, стражи регулярно отслуживали на обнаженном животе черную мессу, используя великого понтифекса в качестве ритуальной ведьмы-девственницы.

Один земляк, узник родом из России, которому Комаров не очень-то верил, утверждал, что он наблюдал на одной из вилл, имевшей вид средневекового замка, Бориса Березовского, лицо и руки которого были в трупных пятнах. При этом тот постоянно разговаривал по мобильному телефону, нервничал по какому-то поводу, спорил с кем-то с искаженной гримасой. Он испытывал, видимо, сильнейший зуд, поскольку беспрестанно чесался в разных местах. Одновременно с разговорами и чесанием Березовский умудрялся заниматься еще одним неотложным делом: тщательно намыливал для себя петли и затем спустя какое-то не слишком продолжительное время обязательно вешался. На его участке стояло несколько прочных виселиц с обрывками веревок. Только судороги повешенного прерывали напряженные деловые переговоры… Но ненадолго: местные служащие, подождав завершения судорог и проверив, все ли кончено, вынимали бедолагу из петли и опрыскивали мертвой водой. После чего тот, подергавшись какое-то время в конвульсиях и придя в себя, вытирал одним и тем же засаленным платком рот, шею, испачканное от рефлекса висельника причинное место и вновь хватался за мобильник, не перестававший все это время звонить. И все начиналось сначала.

Тот случай, когда Комаров оказался рядом с одной из вилл, надолго ему запомнился. Это были пустующие апартаменты, поговаривали, что в них все было приуготовлено для встречи иуды-долгожителя с характерным пятном на лысине. Для предателей и клятвопреступников город-лабиринт измышлял особо невыносимые пытки, которые были поручены специальному подразделению палачей.

Вокруг виллы высился осиновый частокол, осины росли и на самом участке, образуя нечто вроде аллеи, но в одном месте, где проходил Комаров, забора не оказалось, и он увидел в глубине участка сгорбленного серого узника, который выполнял там работы садовника.

Приблизившись, Комаров распознал, хотя и не без труда, знакомое ему из телевизора курносое лицо с одутловатыми ноздрями.

Это был не кто иной, как «совесть перестройки», некогда могущественный Александр Яковлев. Он стоял на четвереньках в неглубоком рве, так что только спина его была хорошо видна. Время от времени он вытирал рукавом пот с затылка, отчего его шея и плечи были вымазаны в глиноземе. Когда бывший Яковлев в очередной раз поднял руку, Комаров разглядел, что от постоянного рытья грунта конечности его изменились и превратились ниже локтей в широкие кротовьи лапы с длинными мозолистыми коготками.

Как завороженный, в изумлении Комаров подошел к траншее еще ближе и уставился на бывшего секретаря ЦК. Крот-Яковлев сплюнул и покосился на незваного гостя.

– Ну что?.. – недовольно спросил Яковлев скрипучим голосом. – Заняться нечем?..

Комаров, однако, никак не отреагировал на это и стоял на месте. Яковлев поманил его к себе и знаком дал понять, чтобы Комаров помог ему вытянуть изо рва мешок, уже наполненный более чем наполовину землей. Комаров сделал это и отправился по указанию партийного босса вываливать землю из мешка в небольшой овраг, расположенный по другую сторону дороги, что шла вдоль вилл. При этом Яковлев, оживившись, начальственно подгонял Комарова: «Давай-давай, аккуратнее, аккуратнее! Вот так!..»

После того как ему вернули мешок, Яковлев тряхнул им и в изнеможении сел.

– Вот видишь… – произнес он с хрипотцой, глядя на Комарова. – На этой вилле мне дано ответственное задание… Копать ров-могилу для СССР… Голыми руками…

Он глубоко вздохнул:

– Беда только в том, что утром эта чертова могила вновь зарастает землей и дерном, даже бурьян пробивается, представляешь?.. И каждое утро я вновь его выкорчевываю и рою, рою проклятый этот ров… Говорят, что если мне удастся до конца дня вырыть его в полтора человеческих роста в глубину, два в длину, задание будет выполнено, и могила тогда не зарастет… Но мне пока не удается…

Яковлев помолчал.

– Надо торопиться… Скоро полуденный час… Просил выделить хоть какой-то инструмент для прополки. Я уж не говорю про лопаты, какой там! Организация здесь ни к черту!

Яковлев махнул кротовьей лапой и вновь принялся с ловкостью скрести глинозем когтями. Причем рыл он не только руками, но и босыми ступнями, которые тоже каким-то образом приспособились для кротовьей работы. Комаров теперь видел лишь его изогнутую спину.

– А как же сюда поместится СССР? – спросил Комаров.

Яковлев с недовольной гримасой высунулся изо рва:

– Ну что ты мешаешь работать? Вон он, СССР! – пробурчал идеолог партии, показывая самым большим когтем на стоявший в отдалении длинный обшитый кумачом гроб. Гроб был заколочен, а на кумаче сверху красовался советский герб.

Отходя от виллы, Комаров встретил следующего садовника, лысого и тоже в очках, работавшего, видимо, по соседству. Его он не узнал. Но и у того во внешности тоже было что-то кротовье, и даже лицо заострилось, как у землеройки…

– Что, видели этого иудушку, агента трех разведок? – спросил Комарова яковлевский сосед с нескрываемым злорадством.

– Видел, – ответил Комаров. – По-моему, работа безнадежная.

Сосед-садовник противно захихикал:

– Еще бы… Такова уж его участь. И это еще далеко не все, что ему здесь полагается… Угли разожженные, банька… Хороша банька! Его в ней часто парят. На правежах он здесь регулярно кормит своим телом акул капитала… А сам-то он… Все ждет не дождется своего друга Меченого. А Меченый все не едет и не едет… Но уж когда нагрянет, вот будет здесь веселье…

Сосед-садовник вновь залился мелко-рассыпчатым смехом и при этом как-то закряхтел. Комаров внимательнее взглянул на него. В глазках садовника, несмотря на частый смех, сквозила через запотевшие очки звериная тоска…

– А вы сами-то за что здесь? – спросил Комаров.

Садовник тут же посерьезнел.

– А тебе что? Не лезь не в свои дела…

Сказал он это с надрывом, изо рта его полетела слюна. Комаров хотел уже уходить, но садовник, прокашлявшись, вдруг добавил:

– Меня здесь держат по воле Врага. Враг хочет таким образом убедить меня, что Он все-таки существует… Но я этого не признаю. И никогда не призна'ю…

– Враг – это Он? – спросил Комаров, показав пальцем вверх.

– Он, Он, – ответил садовник, и тоска в его глазах стала совсем лютой.

– Вы тоже здесь кого-то хороните?

– Экий ты любопытный… – утробным голосом выдавил садовник. – Мы все здесь хороним понемногу… сами себя… А я… я рою здесь бассейн для выдающихся деятелей революции… Грунт здесь похуже. Очень много попадается костей человеческих… Видать, тут какой-то ров расстрельный был… Братская могила, хе-хе…

В подтверждение этого садовник достал из кучи земли человеческий череп без нижней челюсти и потряс им.

Комаров, однако, не унимался, и задал еще один вопрос:

– Если Врага не существует, то как же вы здесь по Его воле?

– Ты от Него, что ли? – зарычал безумец. – Вот еще, пришел здесь, рассуждает… Много ты понимаешь… Не объяснили еще дураку… Ну у тебя все впереди!

С этими словами садовник метнул в Комарова комок земли, внутри которого оказался то ли камень, то ли кость. Комаров попытался увернуться, но комок больно стукнул его в нижнюю часть спины, и он поспешил удалиться.

Карлик-палач

После правежей узники впадали на некоторое время в оцепенение. Это был не сон, а особое состояние, когда они, измордованные, лежали в разных точках пространства правежа и галлюцинировали. Галлюцинации были у каждого свои – но из месяца в месяц, из года в год одни и те же. Вокруг Комарова такие же оцепеневшие страдальцы издавали тяжелые вздохи, вскрики, истошные стоны. Каждый вновь переживал свою вину как безотвязное, намертво вросшее в душу состояние. Некоторые лежали, скорчившись, у иных были заломлены и как будто скованы руки и ноги, неестественно вывернуты шеи.

Галлюцинация Комарова была связана с рейдерскими захватами, которые случались в его биографии. Но не они так сильно тяготили его совесть, ибо все они или почти все так или иначе делались по принципу «вор у вора дубинку украл». Однако в данном конкретном случае пострадал небогатый человек, который вложил все имеющиеся средства в фирму, обанкроченную в ходе захватов Комаровым и его пособниками. Точнее сказать, фирма эта была дочерней по отношению к той, которую они захватили, и она мешала их схеме, хотя и не слишком, и в принципе, можно было бы ее не трогать. Пострадавший, оказавшийся в результате мошеннических действий рейдерской шайки в тяжких долгах, пришел к Комарову просить о пощаде. Но был жестоко выставлен за дверь.

Кончилась эта история тем, что этот страдалец, который заложил все свое имущество, так и не сумел погасить долги и выбросился с крыши 10-этажного дома. Комаров же к тому времени изрядно очерствел и не придал этому слишком большого значения. Хотя в первый момент после известия о суициде слегка оторопел. Пришла мысль, что он напрасно так обездолил человека. Но мысль эту он от себя прогнал. Какое-то время в нем все же шевелились остатки совести, и он думал о вдове и сиротах самоубийцы… Но компаньоны настоятельно просили его никакой помощи им не оказывать, чтобы не «светить» какую-либо связь с покойным и не наводить на след в деле искусственного банкротства. Тем более что делом о самоубийстве занялась следственная группа из Москвы. Теоретически можно было помочь сиротам через третьих лиц, но тут уж Комаров почему-то не проявил смекалки…

В бизнесе так бывает: побеждает сильный, а более слабый не выдерживает напряжения. Казалось, все это в порядке вещей, и нужно оставаться твердым. И все же где-то очень глубоко в Комарове долго шевелилась эта история, не отпускала его.

Теперь вся эта сцена его жизни с мольбой о пощаде и его бестрепетным, непреклонным отказом, как живая, прокручивалась в памяти по многу часов. Но неймоверно мучительно было то, что Комаров доподлинно узрел в ней присутствие пугающего существа. Это был диковинный карлик пронзительно безобразного облика, которого невозможно было бы придумать даже в самой жуткой фантазии, – он был массивным, покрытым жирными складками как гусеница, с головой не просто без шеи, а непосредственно продолжавшей туловище, подобно острому концу яйца. Лик карлика был тупорылым и хищным, как у летучей мыши… Он нависал над галлюцинацией и глумливо подталкивал Комарова к совершаемому действию, фактически к доведению до самоубийства. В конце всякий раз дверь за обиженным посетителем, которого выдворяла охрана, громко захлопывалась, и тогда карлик начинал неистово трястись в душераздирающем гоготе.

Это был не человек, а какое-то предельно злобное существо, неизвестно, реальное или живущее лишь в подвалах комаровской психики. Здесь в городе-лабиринте границы между реальностью и наваждением непоправимо сместились. И вид карлика, и само его раскатистое ржание, его трясущийся живот теперь обратились в какую-то исступленную пытку, которая превосходила все остальные пытки. Как будто Комарова терзали наждаком по оголенным нервам. Почему это было так – непонятно. Если бы кто-то раньше сказал Комарову, что эта ситуация может казаться столь запредельной, – он ни за что не поверил бы, поскольку привык в земной жизни идти напролом.

И ведь нельзя сказать, что безжалостность была его закоренелой чертой. Но иногда он проявлял эту жестокость и равнодушие, как в этот раз, или как в случае с лыжником, сломавшим спину. Теперь же вся квинтэссенция этого внутреннего мрака ощеривалась, обращаясь во внутреннего врага, выедающего из души кусочек за кусочком, кадр за кадром, крупицу за крупицей.

С каждым правежом, с каждым оцепенением Комаров, казалось ему, все больше «отмирал», все более и более превращался в автомат страдания, в какую-то машину для выработки мучения.

Во время этих видений Комаров не чувствовал себя в одиночестве, за ним наблюдали тысячи глаз, не равнодушных, а внимательно-злобных. По мере развития сюжета с карликом они начинали подавать голоса, как будто заклиная Комарова: «Мы не верим тебе!», «Фальшивка!», «Фуфель!», «Тебе нельзя верить!». Кто-то один как будто выкрикивал странную фразу: «Не принимайте за чистую монету то, что он себе думает!»

И вот это уже были не заклинания, а гугнявые, торопливо бубнящие мотивы в три-четыре ноты с бредовыми словами. В них было что-то, что придавало всему этому звучанию, несмотря на примитив самой музыки, необъяснимую внушительность: какие-то протяжные подголоски, гортанные завывания, перерастающие в звуковые ландшафты. Следы этих песнопений потом, как навязчивые мотивчики, еще долго отдавались в голове и теснили другие мысли и воспоминания.

Было в этой пытке одно ошеломляющее, убийственное обстоятельство. Галлюцинация чаще всего начиналась как очень приятный сон. И начиналась она по-разному. Иногда Комаров переносился в раннее детство и там блаженствовал, или видел себя в лучшие моменты своей влюбленности. Нередко приходили на память картины его жизненных успехов, когда он чувствовал себя в силе, на вершине признания и самой высокой оценки со стороны близких. Но всякий раз спустя недолгое время в эти сладкие солнечные сны вдруг вторгалась отвратительная внешняя сила и неумолимо влекла его в тот самый кабинет, где господствовал лютый карлик. И тогда Комаров вдруг оказывался не ребенком, не влюбленным, не счастливцем – а жалким трясущимся рабом собственной жестокости, которая была всучена ему как будто обманом и с которой он ничего поделать не мог. Это смешение лучших воспоминаний с худшими постепенно оскверняло все светлые образы в душе Комарова, вынимая их из положенных им родных гнезд и помещая в чужеродную издевательскую, исковерканную канву галлюцинаций.

Навязчивое видение с карликом изматывало его, и он с ноющим ужасом ждал очередного правежа. Спасало Комарова от полного безумия лишь то, что все-таки мука эта была ограничена во времени. Заканчивалась она всегда одним и тем же: карлик, не выдерживая хохота, который, казалось бы, взрывал его изнутри, начинал буквально кататься по полу от давящего его смеха. Если бы эта пытка продолжалась дольше, Комаров стремительно распался бы как личность. В душе не осталось бы вообще ничего, кроме нетрезво хохочущего, упившегося болью, налитого ею, как клоп, палача.

Точка ступора

Сколько времени отбыл Комаров во граде забвения, определить он не смог бы. Не годы, а, возможно, десятилетия или даже столетия. Время здесь протекало иначе, чем на Земле. Сравнивать его с земными сроками было делом неблагодарным и бессмысленным. Время пульсировало, непонятно по каким критериям, по ощущениям ускорения и замедления можно было сказать, что день начинается и заканчивается, такими же ощущениями отмечались полумесячия, поскольку они были отмериваемы правежами. Но более длительные отрезки времени терялись в густой и беспросветной мгле, в которой не было солнца, луны и звезд, все циклы сливались в неразличимую гущу мрака и то накатывающей, то отпускающей тупой боли. Сам ум был затуманен и недостаточно остер, чтобы отмерять сроки и отслеживать длинные цепочки событий. Только стражи следили здесь за большими временными периодами, и у них были свои часы и свой календарь, были свои юбилеи и праздники.

Весь этот кошмар и безумие, конечно, не могли восприниматься как норма – и, несмотря на наведенное онемение и разлившуюся как желчь скверну внутренней казни, в сознании все же тихонько сквозили воспоминания о земной жизни. До конца они не исчезали, и то была единственная отдушина. Скорбь о том, что недостаточно ценил ту жизнь, не использовал по назначению ее чудесный дар, а бестолково и бессмысленно им распорядился, – хоть как-то оживляла душу.

Иногда Комаров вспоминал, каким лихим и талантливым был он человеком. Ведь талант его проявлялся не только в грехе и способности идти по жизни к успеху, расталкивая остальных, устраняя помехи и конкурентов. Имела место, оказывается, в его жизни и другая сторона.

Как-то вдруг всплыло как въяве: в первый год брака с его теперь уже вдовой, когда они еще крепко любили друг друга, – на последнем сроке беременности возникла угроза жизни и роженице, и первенцу. Врачи, как почувствовал Комаров, были растеряны и слабо реагировали на попытки как-то их мотивировать и расспрашивать. И в этой нежданной беде в Комарове вдруг прорезалась ранее не свойственная ему горячая молитва. Две ночи он простоял на коленях, и не просто просил, не просто умолял, а истекал душой перед Богом, чтобы Он оставил жизнь жене и ребенку.

После долгого ночного моления, дождавшись раннего утреннего часа, когда жену можно было посетить в перинатальном центре, он вдруг испытал потребность срочно видеть ее, вскочил в автомобиль и помчался к ней. Этот родильный центр находился на другом конце города – и произошло настоящее чудо. Все 18 светофоров, отделявших Комарова от рожающей жены, зажигались зеленым светом по мере того, как он приближался к перекресткам. В мгновение ока донесся Комаров до цели, взбежал на этаж нужного ему отделения, чтобы услышать первый крик сына и убедиться, что его прошение удовлетворено.

История со светофорами стала разительным доказательством силы молитвы и связи с высшим миром. Но человек слаб, прошли годы – жена опостылела, первенец вырос и тоже перестал радовать. А история со светофорами уже не поражала воображение, став чем-то вроде причудливого казуса биографии.

* * *

Склонности уноситься в глубины памяти противостояла привычка пребывания в стране дребезжащих лифтов, все больше перераставшая в крайнее опустошение. У граждан города-лабиринта в результате казней отбивалось всякое стремление к фантазии, к проявлениям любопытства, душа как будто ссыхалась в окатыш и засыпала где-то на самом своем дне. Отупение и безразличие были, как казалось, даже к лучшему, ведь воображение, пытливость, внимание к иному или новому не могли привести здесь ни к чему, кроме прискорбнейших тупиков…

Глаза узников, от оцепенения к оцепенению, постепенно стекленели, по этому признаку легко было определить, новички они или уже давно насельничают в городе страданий. Здесь не было зеркальных поверхностей, вода была мутной и не отражала лиц – и Комаров не мог понять, как сам он выглядит со стороны.

Иногда приходила мысль посмотреть на свое отражение в зрачках других узников, но все как один они отводили взгляд, избегая пристальных взоров.

Не сразу, но со временем в душу стало врываться странное, как будто наведенное извне неверие в то, что действительность может быть какой-то другой. Вкрались сомнения: а может быть, вся предыдущая жизнь вообще не имела места – что это лишь приятная иллюзорная дымка, какие-то давние сладкие сны, щекочущие уже омертвелые нервы. И когда это ощущение усугублялось, Комарову чудилось, что время совсем встало или, может быть, с бешеной скоростью вращается близ точки некоего ступора, полностью блокирующего малейшее поползновение к чему-то, чего здесь нет. Другое время, прошлое, будущее или возможное, воображаемое, исключалось и пожиралось этой хищной дырой, обезвреживалось ею. И эта точка-дыра с маниакальной настойчивостью воспроизводилась в уме и приковывала все внимание Комарова к текущему ходу вещей, в котором, если как следует разбираться, было совершенно нечему внимать. В пределе от души должны были остаться два полюса оцепенения – неотступный карлик на правеже как восторжествовавшая параллельная реальность, насмешка над вечностью и столь же навязчивое состояние сонливого, безропотного ступора, безвидного прозябания, в котором удобнее всего было ездить в лифтах, слушать однообразные мессы и предвосхищать следующие пытки.

Как очевидное глумление над узниками – власти часто именовали мегаполис «Свободным градом». А к самим заключенным начальники нередко обращались не иначе как «Счастливые граждане Свободного города». Из официальных речей можно было уяснить, что они имеют в виду: свободным они называют свой смрадный, бардачный и технически запущенный город-государство по той причине, что его «граждане» имеют возможность к беспрепятственному перемещению. Свобода передвижений разительно отличала этот город от земных концлагерей. И никто не ограничивался в этом за исключением нескольких случаев: застревания лифтов, сопровождавшихся пытками; месс, объявление которых напоминало детскую игру «замри»; ну и правежей, куда явиться обязан был каждый. Отсутствие номерного на правеже стало бы сразу заметным на перекличке. Впрочем, иногда Комаров отмечал, что некоторых номерных в их тысяче на перекличке не находили, и тогда страж делал пометки в пухлом журнале.

По правилам, если кто-то нарушал этикет мессы или допускал неявку на правеж – того отправляли в карцер, где подвергали устрашающему даже по здешним меркам обряду клеймления. Также отправлялись туда те, кто нарушал запрет на общение со странниками. Побывавшие в карцере легко распознавались по синему или красному клейму на лбу, сильно напомнившему Комарову те оттиски, которые ветеринары ставили на свиные туши в земном мире. Разница была в том, что здесь буквы клейма сначала выжигали, подобно тавру у лошадей, и сразу же на еще горячий ожог наносили специальным штампом цветную тушь. Эти знаки не брала «мертвая вода», и кислота не сжигала их. От времени они только слегка выцветали.

Кроме издевательского названия «Свободный град», фигурировало и второе имя – Ликополь, или «Волчий город». На 50-м этаже в центральной части атриума по обе стороны от арки-входа в пространство правежа возвышались две огромные скульптуры песьеглавых богов, похожих на древнеегипетских. Один из них олицетворял волка, другой – шакала.

Мормыш

Комарову с каждым годом все реже удавалось отводить внимание от гипнотической точки, все реже и реже уноситься в воспоминания. Конечно, он ловил себя на мысли, что страшное одеревенение души – это безумие, темное забытье. Тьма и слепота сгущались, наступали на душу, обреченную быть пожранной этим лабиринтом, самой превратиться в лабиринт с обитавшим в ней чудовищем. Но сопротивляться было непросто.

Со временем Комаров стал явственно ощущать, что гипнотическая точка не просто сосет его внимание, она еще и жжет его изнутри. Чем она его жжет, каким огнем – было непонятно. Огонь был невидимым, но Комаров уже постоянно ощущал это пламя, которое то разгоралось, то затихало… Особенно сильно жгло оно во время оцепенения и свиданий с карликом-палачом.

Мегаполис всячески способствовал такому зомбированию – казалось, все здесь подчинено единой цели: заставить узников поверить, что злоба дня не просто довлеет, но тотальна и беспробудна. Более того, в лозунгах и рекламных баннерах, висевших повсюду, в часто повторявшихся речах и на правежах подчеркивалось, что жизнь в Свободном городе счастливая и полная радужных перспектив. Здесь якобы всем гарантированы бессмертие, называемое на местном языке «посмертием», здоровье за счет целебной мертвой воды, отсутствие нужды во сне и пище. При этом, правда, в Ликополисе все-таки пили тухловатую маслянистую жидкость, сочившуюся по специальным желобам. Многие узники так привыкли, что уже и не думали, что может быть что-то лучше ее, пили и похваливали. Стражи утверждали, что эта жижа содержит в себе все необходимое для подкрепления сил. Заявлялось также, что наказаниями власти обеспечивают идеальный порядок, мир и безопасность граждан… А терпение мук – своего рода добровольная терапия для психики, поврежденной травмой жизне-смертия, дань лояльности величественному городу. И поэтому его граждан ждет, в конце концов, избавление от страданий.

Еще одним повальным «удовольствием» в Ликополисе было курение. Сигареты, правда, были совершенно тошнотворные. Но при этом они были в большом дефиците, и наиболее несчастные из номерных гонялись за окурками, брошенными стражами, подобно тому, как это делали на Земле беспризорники и лагерные доходяги. Некоторые из узников практиковали самокрутки, добывая для их изготовления гадчайший табачок, чтобы затем смешивать его в разных пропорциях с опилками и стружкой. В лифтах курить было запрещено, но в них тем не менее всегда было накурено. Сигареты и самокрутки были своего рода главной валютой в городе лифтов. Через них шла бойкая меновая торговля на блошином рынке, где в принципе приобрести можно было все что угодно. К своему изумлению Комаров обнаружил обилие на этом рынке таких вещей, нужда в которых в городе лифтов абсолютно отсутствовала. К примеру, среди прочего на рынке выменивались на сигареты какие-то цветочные горшки, ложки-язычки для обуви, фоторамки и прочие бессмысленные и бесполезные вещи. Но и на них иногда находились покупатели. Сие оставалось для Комарова загадкой.

В речах начальства глухо проскальзывала мысль, что существуют какие-то гораздо худшие места и миры – там якобы нет таких свобод и такой безопасности… Изредка говорилось что-то про враждебные городу силы, которые хотят вырвать из него граждан и сделать их несчастными… С врагами этими Ликополис вел вечную войну, несмотря на то, что Враг считался олицетворением ничто. Комарову иногда казалось, что стражи говорят об этом таинственном «ничто» с плохо скрываемым ужасом. Но где нашелся бы смельчак и безумец, у кого хватило бы воли расспрашивать их об этом? Ведь и невинные «лишние разговоры» не поощрялись.

Одним из имен Врага, которое чаще других упоминали стражи, было имя «Вотчим». Когда Комаров слышал это имя, он не мог не вспоминать детство…

После смерти отца года через полтора или два мать привела отчима. Был он, казалось бы, и не злым человеком, но очень скоро меж ним и Комаровым разверзлась какая-то пропасть, быть рядом с ним казалось чрезвычайно тягостным. Отчим стал для маленького Комарова символом отчаяния, несуразности жизни. По сравнению с ушедшим отцом, к которому он был очень привязан, отчим казался абсолютно чужим, в нем было что-то отвращающе холодное, необъяснимо враждебное. И в то же время мальчик боялся вызвать неудовольствие матери, которая была к отчиму слепо привязана и совсем не желала замечать этой беды.

Очень часто в возрасте восьми лет, чтобы не видеть отчима, Комаров надолго убегал из дома, шлялся где-то и не успевал из-за этого доделать уроки. За это ему, конечно, попадало. Иногда отчим применял в таких случаях ремень. После этого пасынок забивался в темную кладовку и подолгу сидел там весь в соленой мокроте и слезах, в ужасе от несчастий своей жизни. В кладовке Комаров прижимал к груди свой любимый танк, довольно натуральную склеиваемую модель КВ-85. Танк все еще сохранял, хотя и слабый, запах отцовского клея, и Комаров, нюхая его, весь содрогаясь, беззвучно рыдал…

Но было и другое время, еще до появления отчима, и оно тоже иногда приходило на память. Жили они с матерью в поселке городского типа, не самом захолустном: имелись в нем и пара магазинов, и обувная фабрика, и даже – чуть в стороне от поселка – ракетная часть, безусловно, секретная, хотя о ней знали все жители.

– Мам, а батя вернется? – несколько раз спрашивал мальчик. Ему все еще опасались говорить о смерти отца, а на время похорон увезли к родственнице. Вместо ответа мать уходила плакать в совмещенный санузел, запираясь там. Комаров через какое-то время перестал задавать этот вопрос. Но ответ на него он получил от другого человека, совершенно неожиданно.

В поселке жил старенький бомжик, которого прозвали Мормыш. Был он, наверное, не такой уж и старенький, но морщинистый, посеревший от жизни, и маленькому мальчику казался он ветхим. Был он крепко поломан жизнью, но не до конца, побывал и в тюрьме, и в психушке, трудился когда-то в артели инвалидов, ночевал при ней в общаге, но и там не прижился. Зимой он обитал где придется, иногда даже спал под горячими трубами теплоцентрали в сооруженном им из брезента, мешковины и матрасов спальном мешке. Весной он оживал, становился активнее.

Комаров приносил ему хлеб, иногда что-то и поинтереснее хлеба, поскольку аппетита у мальчика в ту пору совсем не было. Вскоре и другие дети, которых родители порою перекармливали, последовали его примеру. Мормыш был благодарен Комарову. Вместо «Здравствуй!» или другого приветствия, завидев его, он восклицал всегда: «Ух ты!»

До еды старичок был не жадный, он часто отказывался от приношений, иногда распределял припасенное для него между детьми, если видел, что кто-то из них слишком худосочный. Никто им не брезговал. Все сладкое – конфеты, печенье – он тотчас раздавал обратно. Брал только чуток кускового сахару.

Бывало, его обижали подростки-хулиганы или другие бродяги. Но, несмотря на такую жизнь, Мормыш

не обозлился на всех и вся. Со взрослыми, правда, он практически не общался, а с детьми – другое дело.

Дети, и Комаров среди них, порою проводили по нескольку часов с Мормышем, кормили с ним птиц, ходили по грибы, разводили костер. Один раз он на глазах Комарова умело лечил раненую собаку, промыл водой из ручья рану, присыпал стрептоцидом, который у него, оказывается, всегда был при себе, а потом перевязал тряпицей.

Когда вечерами на костре жарили грибы, хлеб, картошку, Мормыш представал в особом амплуа. Он оказался хоть и несколько косноязычным, приторможенным и неспешным, но при этом щедрым рассказчиком. Из его уст проливались притчи, легенды, сказы о тяжелых временах, войне и голоде, о Сибири с ее лютой таежной мошкой и Севере с чудесным полярным сиянием, знал он и немало стишков. Было интересно, хотя и не всем доставало терпения дослушать его рассказы, тем более что он делал иногда обстоятельные отступления, сворачивая с сюжета. Но Мормыш ни на кого из слушателей не обижался. Иногда дети приставали к нему с вопросами, и он отвечал на них забавно, со своеобразным юмором. Себя он считал сущим дураком и часто приводил поговорку: «Хорошо тому, у кого царь на месте, – при этом показывал кому-нибудь из ребят на голову, а потом, показывая на свою голову, добавлял: – Нехорошо тому, у кого царь в отпуску…»

Некоторые известные притчи, как догадался Комаров позднее, впервые он услыхал именно от бездомного чудака, который перелагал их в живых деталях от первого лица, как, например, такую:

«У меня был братишка-близнец, в детстве мы очень, значит, дружили. Жизь была, будем говорить, трудная, питались впроголодь. Отец будит на работу рано-ет. Иногда очень работать не хотелось, и мы с братом, это самое, как ее, сбегали на цельный день. Была про это даже така поговорка:

Отец с мамкой жать,
А вы – под межой лежать…

Плотвы на речке и в прудах, бывало, хоть рукамя лови, эвона сколько! Мелковата, правда. Косточки мягкие, как-тось проглотишь и не заметишь… Наловим рыбешки, изжарим – и сыты… Напьемся водицы студеной, и жизь хороша! Много ли мальчонке надо!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата в переводе Чюминой. В оригинале Данте: Ché più largo fu Dio a dar sé stesso / Per far l’uom suffi ciente a rilevarsi, / Che s’elli avesse sol da sé dimesso.

Вернуться

2

От английского helicopter skiing – «катание с вертолета».

Вернуться