Галина Ярось
Даниловы тайны

Смерть в подарок

У нее не было глаз.

Спутанные пряди волос накрыли румяное лицо, но провалы были видны. Она лежала на красной ткани в рваном, когда-то белом платье. В грудь глубоко воткнута ржавая кованая игла.

На кой черт я открыл этот ящик?!

Данила присел на корточки рядом со старинным деревянным сундучком, который только что доставил ему курьер. Говорил же дед: «Не открывай, если не знаешь, что внутри». Потрогал защелку-замочек на крышке. Латунная. Погладил ладонью ткань внутренней обивки. Надо же, шелк. Отбросил в сторону обрывки дерюжки. Кукла теперь была видна целиком – от черной макушки до кожаных ботиночек.

Когда-то роскошная и, наверное, очень дорогая. Деланная явно не для детских игр, а для дамских гостиных. Из тех, что выходят окнами на центральные проспекты столиц. Кому пришла в голову идиотская затея прислать ее вот так на ночь глядя в их с дедом дом на окраине Пскова?

Данила взял в руки обрывок дерюги. Холстинка-то домотканая еще. Что общего у нее с шелковой роскошью сундука? Он поймал себя на том, что избегает прикосновения к кукле. «Что человеком сделано, дурным быть не может», – вспомнилась еще одна дедовская мудрость, и Данила решительно вынул куклу из сундука.

– Смело живешь, Данила-мастер, двери не запираешь.

Он вздрогнул и испуганно посмотрел в кукольное лицо. Застывшее, безглазое, фарфоровое. Сзади расхохотались. Звонко, громко, ничуть не заботясь о ночной тишине. Порыв свежего ветра донес до него аромат лаванды и чуть-чуть цитрусовых.

На пороге распахнутой в сад двери стояла Нина.

– Как тебе моя пандора? – Нина кивнула на куклу, проходя в комнату и быстро оглядываясь по пути: диван со смятой постелью, самодельные книжные полки, стол с неубранной посудой. Не нашла, где присесть, осталась стоять. – Возьмешься реставрировать?

Данила наклонился положить куклу обратно в сундук, выигрывая время и заставляя свое сердце биться пореже. Ткнул пальцем в переносицу, поправляя очки:

– Я по фарфору еще не работал.

– Брось, все же знают, что твой дед был лучшим мастером. Наверняка и тебя научил. А мне срочно надо. Выставку открываю в своей галерее. Слыхал?

Ещё бы он не слыхал! Однокурсники уже какую неделю только и обсуждают, что Нинкин батя подарил доченьке в честь защиты ею диплома готовый бизнес – выставочную галерею, да не где-нибудь, а у самого Крома.

– Когда выставка?

Нина обрадованно улыбнулась:

– В том-то и дело, что от тебя будет зависеть, Даня.

Он-то думал, что Нина понятия не имеет, как его зовут, а она, оказывается, и прозвище помнит – Данила-мастер, и имя знает, которым он только близким друзьям позволяет себя называть.

– Я хочу арт-перформанс на открытие сделать, ну ты понимаешь: немного театра, немного интерактива со зрителем, а арт-объектом у меня будет она – пандора. И весь перформанс в виде хоррора, чтобы страшно стало до жути.

Данила глянул на куклу, лежащую у ног. Глаз нет. Иголка эта…

– Кто ее так?

– О! Это жуткая история. Слушай, у тебя есть чего-нибудь выпить? Короче, дело было в конце девятнадцатого века. Здесь у нас, в самой глухомани под Себежем, в одном богатом имении жила дворянская семья. Не то литовцы, не то шляхтичи по фамилии Корсак. Когда их старшей дочери Анеле исполнилось шестнадцать лет, просватал ее отец в жены какому-то русскому князю. Из очень-очень знатного рода. Не знаю уж, почему папаша так торопился. То ли жених старый был, боялись помрет. То ли нуждающийся, боялись, кто другой уведёт ради титула. А может, и любовь была, история это умалчивает.

Данила открыл холодильник. На пустых полках обнаружил старый кусок сыра, недопитую бутылку сухого белого и миску со свежей клубникой, вечером только собирал. Смахнул с обеденного стола грязную посуду и крошки. Достал мамины хрустальные фужеры, разлил вино. Нина, не прерывая рассказа, глотнула, чуть скривилась, зависла пальцами над тарелкой с кусочками подсохшего сыра, не рискнула взять и закинула в рот клубничку.

– Короче, имя князя неизвестно. Но по деревням в тех местах до сих пор рассказывают байку о кукле-убийце, которую он привез в подарок своей невесте. Вот о ней, – Нина ткнула пальцем в сторону сундука. – Анеля так полюбила куклу, из рук не выпускала, а за неделю до свадьбы внезапно заболела чем-то страшным и умерла. Куклу отдали ее младшим сестрам. Через несколько дней и они скончались в ужасных мучениях. Вот тогда-то местная ведьма и заявила, что кукла не простая, а заговоренная на смерть.

Нина умолкла, вглядываясь в безглазое личико, словно пыталась разглядеть на нем след заговора.

– А как она у тебя оказалась? – Данила подкинул фразу в оборвавшуюся беседу, словно полено в костер. Он наслаждался, наблюдая, как двигаются пухлые розовые губы, измазанные ягодным соком, как нетерпеливо Нина отбрасывает в сторону черные прядки, что выбились из косы и лезут в лицо.

– Так та ведьма была моей пра… пра… короче, какой-то там бабкой. Недавно этот сундук в ее деревенском доме нашли, ну я и вспомнила эту историю. Классно же будет открыть выставку старинных кукол настоящей пандорой, да еще и с таким кровавым прошлым?

– А почему ты ее пандорой зовешь?

– А ты что, ящик не видел? – Нина захлопнула крышку сундука и развернула его задней стенкой к свету. В углу была прикреплена медная жестянка с витиеватой гравировкой «Pandora». – Вот. Знаменитый парижский Дом модных кукол.

Данила распахнул окна в сад. Запах лаванды и чуть-чуть цитрусовых стал слабее. Перетащил сундук в мастерскую. Весь дом, по сути, был одной сплошной мастерской. Так еще при деде сложилось. Комната для приема гостей начиналась сразу от входной двери, здесь же спали, ели, а все остальные территории – не для посторонних. Вытащил куклу, усадил на рабочий стол, сам забрался с ногами в продавленное дедовское кресло.

Так, что у нас тут?

Правое ухо утрачено, мизинца на левой руке нет, носки ботиночек погрызены крысами, каблуки в порядке. Невкусные, что ли? «Ну, как чинить думаешь? Осколки есть? Глянь в сундучке», – голос деда привычно появился, как только Данила взялся за работу.

Он с детсада знал, что не такой, как все. Запоминал все быстрее других и навсегда, считал без калькулятора, иностранные языки «вспоминались» легко, как родные. На словечко «аутист», которым его пытались дразнить в школе, не обижался. И поэтому совсем не удивился, когда после смерти воспитавшего его деда однажды услышал в голове родной голос, распекавший за неправильно разведенную мастику. Теперь дед всегда был с ним, стоило только задуматься или приняться за общее любимое дело по починке сломанной вещи.

– Даже пыли фарфоровой не осталось, – сообщил Данила деду, – пусто в сундуке. Думаю, налепить что-то взамен утраченного. Глина полимерная пойдет?

– Допустим. Дня три – не меньше на лепку и просушку заложи. Потом покраска.

– Волосы еще… – Данила встряхнул куклу. Под всклоченными черными кудрями в голове у нее что-то забренчало. Глаза? Скорее всего, наверное, провалились внутрь. Или кто-то специально выдавил? Как их теперь доставать? Туловище мягкое, надо бы платье снять, проверить, но эта игла… Он поискал на полке плоскогубцы.

– Погодь, Данила, с такими вещами не шутят. Вишь, игла не простая. Тут бы знающего человека позвать, кукла-то колдовская.

– Ладно тебе, дед, пугать. – Данила ухватился покрепче за старую железяку, выдернул со второй попытки. Крепко сидела ржавая. После нее осталась глубокая рваная рана в бурых подтеках. Как на трупе.

Ночью Данила проснулся от громкого звука. Что-то случилось в мастерской? Или во сне? Он давно привык первым делом прислушиваться к себе, а потом уже искать причину беспокойства во внешнем мире. В доме стояла абсолютная тишина. Только решил, что звук приснился, как услышал быстрое легкое поцокивание. Когти? Каблучки женских туфель?!

Какие, к черту, женские туфли?! У нее же ботинки… Мысль о кукле почему-то пришла первой. Сел в постели. Звуки шагов смолкли. Нащупал выключатель. Свет залил комнаты. Тихо. Заставил себя подняться и босиком шагнул к дверному проему в мастерскую.

У самого порога валялся любимый дедов деревянный идол, который всегда жил на полке над рабочим столом, – увесистый сосновый чурбан. Дальше, в осколках разбитого фужера и пятнышках крови на полу, лежала кукла с расколотой на две части головой. Ее улыбающееся лицо уставилось на него пустыми глазницами. Скальп отлетел немного в сторону.

За спиной хлопнула створка открытого окна. Данила вздрогнул. Сквозняк? Поежился и опустился на колени.

Черные стеклянные глаза с пушистыми, загнутыми вверх ресницами он увидел сразу под дедовским креслом. Они, к счастью, не разбились. Даже не треснули при падении. Наверное, волосы смягчили удар. Хорошо, теперь проблема с их извлечением отпала, но вот заднюю часть головы, на которую глаза крепились, придется полностью менять. Может, проще будет отлить новую черепушку да расписать? Но это будет как бы уже совсем другая кукла… Понравится ли Нине?

– Ты профессиональный реставратор, – заворчал дед, – не ради коммерции работаешь. Твое дело предмет сохранить таким, каким его мастер сделал. Лицо у куклы ведь живое?

– Живое.

– Ну, так и нечего думать. Затылок соберешь и склеишь, под волосами трещин видно не будет, тут вопросов нет, ухо и пальцы глиной починишь. А кто ее сделал-то? Глянь на задней части черепа, может, мастер клеймо свое оставил.

Мастер клеймо оставил и даже не одно. На фарфоровом черепе была вдавленная в глину надпись «LimogesFrance» и еще две буквы в скобках – I. и L.

– Ага. В Лиможе отливали красавицу, а в скобках это кто? Глянь-ка в гугле. Парижские кукольные мастера покупали головы из Лиможа с условием, что на них будут стоять и их инициалы.

– Нет никого с такими инициалами. Леон Приёр, Жульен Бальруа есть, а на I и L нет.

– А фирма «Пандора» есть?

– Гугл такого бренда не знает. Но зато куклы-пандоры ему хорошо известны. Еще в семнадцатом веке первые появились. Дед, знаешь про такие?

– Впервые слышу. Я же не девочка.

– А это и не для девочек совсем, а для их мам мастера трудились. Вот, слушай: «…куклы-пандоры впервые появились во Франции. Они служили для рекламы модной одежды. Купить их могли позволить себе только королевские семьи и аристократы. Пандорой куклу назвали в честь героини древнегреческой мифологии, которая открыла запретный сундук из-за любопытства и выпустила в этот мир множество несчастий. К куклам прилагался целый гардероб: сундучки с одеждой, духи и аксессуары. В девятнадцатом веке их заменили журналы мод».

– Ну так, значит, и другие мастера, кто одежду шил или обувь, должны были свои отметки на ней оставить.

 Данила достал лупу и приступил к исследованию кукольных нарядов. Так, на одном ботинке есть оттиск какой-то, но невнятный, не разобрать. Платье тоже без лейблов. А вот камея какая интересная! Серебро, а внутрь вставлено что-то жуткое серо-черное, но вырезанное мастерски. Символ какой-то. Вроде, видел такой. На кукольном браслете тот же самый камень и рисунок повторяется.

– Есть, дед, нашел еще одно клеймо на серебряных украшениях – Лавуан.

Сундук внутри сохранился отлично. Не то что сама кукла. Как будто их эти десятилетия хранили отдельно друг от друга. «Тут ремонта особого и не нужно, – не замолкал дед в голове, – так, почистить, подшлифовать снаружи дерево. Ткань проверь, не разошлись ли швы».

Данила чертыхнулся, никогда не любил, когда дед вот так начинал поучать, как маленького. Но пальцы уже побежали ощупывать тонкие швы и складки драпировки. На самом дне наткнулись на неудобный выступ. Дощечка какая-то оторвалась, что ли? Тут же почувствовал прореху в ткани. Большую, как специально сделанную. Свободно входит ладонь. Через нее и вытащил то, что лежало на дне, – небольшую, в кожаном переплете рукописную книжечку. Дневник?

«Богиня моя, если бы я знал, какие испытания готовит мне судьба в России, никогда не покинул бы Париж».

Французские фразы мелкой вязью покрывали пожелтевшие страницы. Данила с трудом разбирал:

«Ты представить себе не можешь, в какой глуши я оказался. Вокруг дремучие леса и озера. Бездорожье полное. Я даже письма не могу тебе отправить. Мой будущий тесть г-н Корсак сказал, что не станет каждый день гонять лошадь в уезд на почту. 

Семейство, с коим я должен породниться, самого простого свойства. Корсак хоть и вписан в Дворянскую книгу, но позволяет себе держать кирпичный заводик. Анеля, с которой мне предстоит встать к венцу, выросла без гувернантки. Никаких манер. Я с ужасом думаю, как привезу ее в парижские салоны. Невеста моя – сущий ребенок, не выпускает из рук куклу, твой презент, а еще носится целый день с красками. Представляешь, любовь моя, она берет уроки живописи у своего дальнего родственника, местного художника г-на Васильчикова, молодого человека, из тех, что носят один сюртук круглый год. Впрочем, картины его совсем недурственны. Он даже начал писать портрет моей Анели в тех самых украшениях, что ты дала мне с собой из Парижа.

Ах, если бы не мое положение, разве оказался бы я здесь в такой роли? Ну почему Господь не устроил так, чтобы приданое жены давалось без самой жены?

Решил писать тебе в эту книжечку, раз письма не могу послать. Вот будет тебе доказательство того, что думаю о тебе постоянно. Преданный тебе, твой N.N.». 

Уже под утро, закончив читать дневник князя – жениха несчастной Анели и борясь с надвигающимся приступом головной боли, вполне ожидаемым после такой-то ночки, Данила послал Нине эсэмэску: «Для куклы нужны новые волосы. Чёрные. Лучше человеческие».

Он закрыл глаза, покорно ожидая сумасшедшего вихря из обрывков мыслей, образов и странных фантазий своего мозга, которые всегда сопровождали боль.

Сначала появилась крыса. Жирная, серая, держащая в лапках ботиночек куклы. Потом возникла башка дедовского деревянного идола, напялившая на себя скальп пандоры, а затем все понеслось на бешеной скорости: Нинина пухлая губа с капелькой клубничного сока, кисть куклы без мизинца, гладь озера с отраженными в темной воде острыми макушками елей, чернильное пятно на жёлтой странице, старинное перо, выводящее «N.N.».  На самой границе сознания, уже готового отключиться, Данила увидел со спины девушку у зеркала, примеряющую на себя серебряные украшения куклы. Камею с вырезанной странной фигурой по черному камню. Что-то похожее на человека, с опущенными руками и головой в виде петли.

– Ну ты и поспать!.. Вставай, лежебока-мастер! – Данила вылез из-под простыни. Соломенные длинные волосы стояли дыбом, заспанные глаза щурились на яркое солнце, худые, обгоревшие на пляже плечи, покрытые розовыми заплатками, ежились от наготы. Он нащупал очки, провёл пятерней по шевелюре, накинул рубаху.

Нина стояла руки в брюки, как всегда, великолепная. Она насмешливо и чуть скептически оглядывала и Данилу, и его пыльную, давно не мытую комнату. Солнце, предатель, ослепительно сияло в распахнутое окно, высвечивая все то безобразие, что вчера не было видно в полумраке.

– Волосы для куклы нужны?

Данила, стараясь не смотреть в лицо девушки, протянул руку.

– Давай.

– Где тут у тебя ножницы? – Нина решительно направилась в сторону мастерской.

Путаясь в простыне и влезая на ходу в шорты, он попытался остановить ее. Но она уже гремела инструментами на дедовском верстаке. Через минуту появилась на пороге, щелкая огромными портняжными лезвиями.

– Эти подойдут. Сколько тебе волос надо?

– С полметра хорошо бы или хотя бы сантиметров тридцать.

Нина перекинула свою знаменитую, свисавшую ниже талии косу и, примерившись, начала резать. Данила с ужасом молча смотрел на это надругательство и без слов принял от нее заплетенный обрезок с локоном на конце. А Нина, коротко и лукаво взглянув на него, быстрыми привычными движениями пальцев расплела оставшуюся часть косы и встряхнула головой.

Волна блестящих черных кудрей окутала ее плечи. Данилу обдало незнакомым пряным запахом женских волос с легким ароматом лаванды и чуть-чуть цитрусовых.  Он стоял ошеломленный происходящим. Нина шагнула ближе, убрала прядку волос с его лба, посмотрела прямо в глаза и, приблизившись, шепнула на ухо, щекотнув теплым дыханием:

– Работай, Мастер. – Развернулась, собрала распущенную копну волос резинкой в хвост, распорядилась: – Платье мне с куклы сними, я новое сделаю.

Данила даже не рассказал ей о своих ночных открытиях. Да и что тут рассказывать? Вот если бы он узнал настоящую причину, от которой умерла Анеля. Не от колдовского же заговора, в самом деле!

– А пятна крови на полу? А разбитая идолом башка? – заворчал дед.

Данила лишь молча отмахнулся.

– Нина, ты знаешь такого художника Васильчикова? Вроде наш, псковский.

– Если местный, найду, – бросила уже на выходе Нина и сбежала по ступенькам в сад.

«Вчера стал свидетелем занятной сценки. Заснул после обеда в садовой беседке и случайно услышал объяснение в любви. Учитель рисования Васильчиков, я писал тебе о нем, оказывается, влюблен в мою невесту. Каково? Он на коленях просил ее убежать с ним. А дурочка Анеля, совсем еще дитя, и смеялась, и плакала, и утешала его. Так мило. Даже жалко стало их».

Файлы картин Васильчикова, вместе с его краткой биографией, пришли от Нины на почту через несколько дней. В основном пейзажи. Художник любил писать закаты в багровых тонах. Несколько портретов помещичьих семейств. Данила лениво листал фотографии, снятые Ниной в какой-то маленькой галерее. Прав князь, неплохой живописец был этот Иван Дмитриевич. Вот эта рыжая девушка в белом очень удачная работа. Нина сняла картину крупно, практически обрезав фон, оставив лишь лицо и часть фигуры. Юная модель, почти девочка, застенчиво улыбалась. На груди камея. Какой-то ярко-красный камень, практически алый, с алмазным блеском, прекрасно оттененный серебром отделки. Данила наехал, увеличивая изображение, и четко увидел тот самый рисунок, что был и на камее куклы, – фигурку с головой-петлей.

Ну конечно! Данила постучал себя по голове. Болван. Это же «Узел Изиды». Как сразу не сообразил.

– Как бы ты сообразил, если увидел его на черном камне? – утешительно буркнул дед. – Ведь этот амулет египтяне делали только из красного камня. А ты бы поскреб чем пандорину-то камею. Сдается мне: не побежалость¹ ли там?

Данила метнулся в мастерскую, схватил первое, что острое под руку попалось, – шило и аккуратно, с самого края начал царапать черный камень. Красная полоска появилась сразу.

– Дед, а ведь это киноварь! Прав ты, оксид ртути за эти годы вполне мог появиться, хранили как попало, похоже, куклу. Украшения у нее из такой же алой киновари сделаны, как и на картине. Ты понимаешь, что это значит? Рыжая девчонка на картине – это Анеля Корсак, та самая невеста князя N.N.

– Князь, а подарил невесте не бриллианты и золото – дешевую киноварь да серебро. Отравить замыслил никак?

– Как ты украшениями отравишься? Киноварь ведь не чистая ртуть. Да и не такая уж она и дешевая.

– Не алмаз, однако. А отравиться можно, если носить не снимая да в жару. Но не до смерти, конечно. А вот еще знающие люди говорят, что киноварь очень любили колдуны для разных там обрядов пользовать. Опять же рисуночек у тебя непростой на камее. На браслете он же повторяется?

– Угу. – Данила тоже не мог понять, зачем ювелиру пришла в голову идея изобразить на украшениях для юной девушки древний египетский символ богини Изиды. Красоты никакой. Разве что как оберег? Но где Древний Египет, а где Париж девятнадцатого века?

– Что там твоя колдунья говорила-то про заговор на смерть? – Дед подсел на магическую тему, теперь так просто его не собьешь.

– Нина не колдунья.

– Так она же потомственная ведьма? Сама хвасталась. А что, версия вполне реальная. В Париже, небось, тоже маги да волшебники водились, алхимики там всякие…

– Если хочешь о реальном поговорить, то чувствую я, что не случайно князь в подарок своей невесте ртуть привез.

Данила прыгал с сайта на сайт, выхватывая нужную информацию: «Киноварь опасна при нагревании, так как выделяет сернистый газ, ртуть и ее пары», «При остром отравлении парами ртути появляется рвота, боли в животе, повышение температуры тела, чувство страха, судороги. Пораженный становится нервным, раздражительным. Если вовремя не начать лечение, летальный исход гарантирован».

«Невеста моя, чем ближе к свадьбе, тем скучнее и дурнее выглядит. Ходит вялая, бледная, с вечными жалобами на нездоровье и в дурном настроении. Силы у нее, похоже, есть только на занятия живописью. Пишет пионы, которые заполонили весь сад, вечно измазана красными красками. Со мной молчит. Дикарка.

Г-н Васильчиков тоже все избегал меня, а намедни встретил, когда я был один на прогулке, и стал умолять, чтобы я расторгнул помолвку. Смешно сказать, обвинял меня в ухудшении здоровья его дорогой Анели. Я посоветовал ему прекратить их бессмысленные уроки живописи, ей они не идут на пользу, и невеста моя, увы… явно не одарена талантами.  Так он, представляешь, дорогая, вызвал меня на дуэль! Какое глупое мальчишество! Я, конечно, поступил благородно, сделал вид, что не расслышал его. Но как же я устал здесь от этих вульгарных манер. Видит бог, какой ценой я должен расплачиваться за грехи своего отца-картежника. Если бы не мое бедственное положение, завтра бы расторгнул эту помолвку».

Данила закончил работу над куклой. Завтра открытие выставки. Новое платье, присланное Ниной накануне, сидит идеально. Расколотый фарфор головы склеил так, что еще сто лет не развалится. И под густыми волосами совсем не видно «шрамов». Очищенные от черной пленки украшения играют алыми капельками на белом шелке. Кукла смотрит на Данилу внимательно, с легкой улыбкой на розовых губах.

Он вспомнил, как удивил и обрадовал Нину своим открытием киновари и тем, что на кукле оказались миниатюрные копии украшений Анели. Правда, его версия смерти невесты от отравления ртутью ее только расстроила. Сказала, что ей плевать, от чего и как сто лет назад кто-то там помер. Заговоренная на смерть настоящая кукла-пандора из Парижа – вот что привлечет внимание публики к ее выставке.

Но Данила уже не мог перестать думать о судьбе Анели, размышлять над причиной ее смерти. Если убрать в сторону магический вариант, то что остается? Неизвестная инфекция или наследственная болезнь? Возможно. Но если бы умер кто-то еще в семье или в окружении, то и легенда про заколдованную куклу не появилась бы. Предание однозначно связывает смерть девочек с куклой.

Что остается? Ртуть. И в дневнике князь жалуется, что Анеля не в духе, усталая. Но дед прав, Анеля не могла до смерти отравиться киноварью, даже если бы носила свои украшения с утра до вечера. И смерть сестренок этим не объяснишь.

А если она умерла, отравившись красками, сделанными из порошка киновари? Они ведь активно использовались художниками в то время. Князь пишет, что Анеля любила рисовать красные пионы. Может, девочка в творческом запале брала кисть в рот. А что? Так многие делают. Стоп, а ее сестры что, тоже любили порисовать красненьким?

Мог Васильчиков быть виновным в их смерти? Наверняка ведь знал, что краска у него ядовитая. Не предупредил? Но он же испытывал нежные чувства к Анели. В отличие от князя. Этому от нее только деньги были нужны. Неужели историю с отравлением киноварью задумал все же он? Подарок ведь его. Почему именно киноварь?

Но князю смерть богатой невесты совсем не выгодна. Денежки-то адью… А если он рассчитывал на то, что она продержится подольше и умрет уже после свадьбы? Чем дольше носить камею с браслетом, тем сильнее можно отравиться ртутью. Но так ведь могло продолжаться годы.

Пискнула почта. Сообщение от Нины: «Лови, как обещала, портрет Анели в большом разрешении». Данила, волнуясь, развернул файл на весь экран монитора.

Анеля стояла в полный рост в гостиной. На заднем плане в раскрытом окне пламенел закат. Рядом с девушкой на круглом высоком столике лежала книга и горела свеча в красном резном подсвечнике из киновари с уже знакомым рисунком – «узлом Изиды».

Вот оно! Подсвечник. Художник писал портрет, а свеча во время долгих сеансов горела, нагревая киноварь, из которой он был сделан. Нет никаких сомнений – Анелю убили пары ртути.

Стоп! А был ли вообще подсвечник? Если художник в горе от смерти любимой, от ненависти к сопернику просто придумал его? Указал через него в своей картине на киноварь как на причину смерти?

Данила кинулся в гугл, ища хоть какие-то следы ювелира по фамилии Лавуан, что мог сотворить смертельный подсвечник вместе с другими украшениями. Фамилия оказалась популярной среди дизайнеров и модельеров. Ювелир был только один – Жан Пьер Лавуан, трагически погибший вместе с женой Мари, отравившись парами ртути, за пятнадцать лет до смерти Анели Корсак!

«Тонкие кружева свадебного платья элегантно оттеняли черный бархат гроба. Легкая фата прекрасно смотрелась на крышке. На мой вкус, так ее применить было чуть-чуть… вульгарно, но соседи нашли, что обряд прошел весьма изысканно. Что взять с помещиков, далее Пскова не бывавших?

А я, мой друг, уже завтра поутру выезжаю в Вильно, оттуда в Кёнигсберг и далее через Краков на Париж. Ждешь ли ты меня, моя богиня? Утешишь ли своего Николя? Только на тебя все мои надежды нынче».

Приступ боли накрыл его неожиданно и необычно сильно. На бешеной скорости, как в карусели, закрутились перед глазами: малиновые пионы, дуэльные пистолеты, скачущая куда-то белая лошадь, фата на фоне черного бархатного гроба, крыса, обгладывающая художественные кисти, – морда не то в крови, не то в краске и свечи, свечи, свечи. Горящие свечи… Из дыма выходит женская фигура, взмахивает руками и торжествующе сцепляет их над головой в какое-то подобие петли. Проваливаясь в бессознательное, Данила понимает – Изида, богиня смерти и магии, празднует победу.

Папа Нины не поскупился – помещение для дочкиной галереи построил в самом центре, как раз там, где основной поток туристов, выходя из ворот Довмонтова города, течет на набережную реки Великой к ресторанам и кафе.

Любители и ценители современного искусства торопились в этот вечер попасть на первую выставку Нины, о которой вот уже целую неделю говорил весь город. На рекламу папа денег тоже не пожалел. Но, надо отдать должное, и обещанная в ней демонстрация таинственной куклы-убийцы сделала свое дело.

Выставочный зал был погружен в полумрак. На полу по его периметру вдоль стен в массивных красных подсвечниках горели живые свечи. Электрический свет прожектора освещал лишь одну композицию: огромную картину на холсте, а у ее подножия – старинный сундук и стоящую рядом куклу.

Полотно Ивана Дмитриевича Данила узнал сразу. Нина напечатала картину, увеличив ее размер. Пандора стояла у самых ног Анели. Впервые он увидел их вместе и впервые понял, что красные с холодным блеском украшения совсем не идут юной невесте, как будто выбирались они для другой женщины, для кого-то, похожей на куклу.

По залу пробежал легкий шум, и толпа стала тесниться, открывая проход. Толстый парень, обвешанный фотоаппаратами, наступил Даниле на ногу и не заметил этого в азарте поиска лучшей точки для кадра. Данила отступил в сторону. Работает человек, не надо мешать.

По проходу шла Нина. Белый шелк платья, такой же, как на кукле, вбирал в себя свет подсвечников и на складках отливал алым. Распущенные блестящие черные волосы на мгновение обдали Данилу знакомым ароматом лаванды и чуть-чуть цитрусовых, заставляя задержать дыхание. Нина прошла к картине. Три фигуры в одинаковом белом. Зал замер.

– Эта история началась более ста лет назад. На картине нашего земляка Ивана Васильчикова … – Нина начала свое представление, а Данила смотрел и думал, что обязательно сделает для нее камею из киновари. Этот камень ей к лицу. Только надо выбрать темно-красный образец минерала, а может, лучше сделать нитку бус? Зачем напоминать ей об Анели? Да, точно, крупные бусины с тонким узором и такой же браслет. Он уже стал рисовать в своем воображении этот узор и не сразу заметил, что Нина читает какую-то старую желтую бумагу:

«Мой любимый Николя! Жизнь без тебя потеряла всякий смысл. Ты не пишешь, и я готова бросить все и лететь к тебе в эти страшные русские леса. Ты забыл меня подле своей невесты? Я надеюсь, ей нравится носить мою камею и зажигать перед сном свечу в моем подсвечнике. Я делала их своими руками, вспоминая уроки моего бедного отца и думая о любви к тебе. Я ревную. Я страдаю. Я жду твоего письма и надеюсь на нашу встречу. Твоя огненная Изида».

– Это любовное письмо я нашла в сундучке с куклой, нераспечатанным, и вскрыла, да простит меня автор. Его написала Исидора Лавуан, основательница модного дома «Пандора». Одна из самых богатых женщин Франции, которая вложила значительный вклад в создание модной индустрии в начале прошлого века.

В голове запульсировала тонкая игла боли. Данила привычно сжал руками виски. Пандора, Изида, Исидора. Ну конечно! Дочь ювелира Лавуана, обученная отцом мастерству резьбы по киновари. На горе ему обученная. Все сложилось. Киноварь, странная смерть от паров ртути супругов Лавуан – родителей Исидоры, такая же смерть Анели.

Нина картинно бросила письмо к ногам.

– Письмо адресовано князю Николаю Александровичу Новицкому, представителю одного из знатнейших родов России, и жениху Анеле Корсак, загадочным образом умершей накануне свадьбы. Виновницей ее смерти и по сей день на Себеже считают вот эту куклу. На ней лежит магическое заклятие. Как знать, может быть, наложенное в Париже…

Она же не знает! Нина ведь ничего не знает про то, что парижские подарки князя были смертельными для его невесты и подсвечник был совсем не случайно изготовлен из киновари…

– Глупости это. –  На Данилу обернулись стоящие рядом. –  Анеля умерла, отравившись парами ртути. – Данила прокашлялся и повторил громче: – Ее убила киноварь, из которой Исидорой Лавуан был сделан подсвечник в подарок невесте князя. – Он схватил один из ближайших к нему красных подсвечников и поднял над головой. – Если бы вот этот тоже был из киновари, вы бы все завтра к вечеру скончались от сильной одышки и острой дыхательной недостаточности.

Кто-то вскрикнул, кто-то рассмеялся. Нина схватила Данилу за руку и потащила вон из зала. Остановилась только где-то в служебном коридоре галереи:

– Ты сорвал мне открытие! Я все на магии куклы выстроила, а ты «ртуть», «киноварь»… Кому на фиг это нужно?!

– Ты не поняла. – Данила осторожно освободил свои пальцы из цепкой и неожиданно сильной ручки Нины. – Исидора Лавуан – убийца. Мы теперь знаем, кто убил Анелю.

– Ну и что? Мне-то какая польза от этого? Кукла, приносящая магическую смерть, – вот что привлекло зрителей на мою выставку. А кто захочет смотреть на куклу, сделанную убийцей?

Данила смотрел на раскрасневшееся лицо Нины. Несколько волосинок выбилось из прически и прилипло к щеке, а одна лезла в рот, и Нина ее постоянно отплевывала. Глаза, густо подведенные черным, в жанре хоррор, смотрели зло и казались пустыми провалами. От запаха лаванды и чуть-чуть цитрусовых ему стало душно. Он осторожно обошёл Нину и пошёл искать выход.

В доме первым делом раскрыл нараспашку все окна и двери. Хотелось свежего воздуха. Забил в поиске генеалогического дворянского сайта «Николай Новицкий» и только собрался пойти поставить чайник, как услышал за спиной знакомое легкое цоканье шагов по каменной плитке ступеней. Точно такое же, как той ночью. Бросило в холодный пот. Медленно обернулся. У порога сидел кот: морда седая, рыжая шерсть клочьями. Взглянул внимательно зелеными глазищами и захромал к Даниле на трех лапах, стуча по полу выпущенными от старости когтями. Передняя – распухшая, на весу.

– Так вот кто мамин хрусталь разбил. Порезался? Давай так, сейчас молоко и спать, а утром к ветеринару.

Кот, игнорируя молоко, тяжело запрыгнул на дедовское кресло и, свернувшись калачиком, расслабленно замурчал.

Данила повернулся к монитору, на белом экране – найденная поиском страничка со скудными строчками биографии князя Николая Александровича Новицкого: «В 1887 году вступил в брак с Исидорой Лавуан».

Тайна керамиды

Глава 1

Строчки старославянской вязи запеклись крупными выпуклыми буквами. Без пробелов между словами они кажутся лишь странным узором, но Данила знает, что гончар выдавил на глиняной плитке: «Убиен бысть лета 7181 в 11 день майе месяце раб божий Иаков Михайлов сын Ногин от магистра Лигоньского».

Что-то в этой фразе его беспокоит. Но во сне он не может сосредоточиться и лишь рассматривает надгробную плиту: зеленые глазурованные луковки над киотцем, лобное место внутри него, под ним отрубленную мужскую голову, рядом восьмиконечный крест, буквы НИКА по сторонам креста, а вокруг затейливый растительный орнамент, из завитков которого выглядывают диковинные животные.

И не просто выглядывают, а начинают выбираться из керамической плитки, спрыгивать со стены на песчаный пол, отряхиваться, принюхиваться. Данила обнаруживает себя в узком подземном коридоре, уходящем в темноту. Ни свечей, ни ламп, но все видно.

Ничего себе ренессанс!

А зеленые твари замечают его, ползут по песку, скалятся. «Надо бежать, спасаться», – думает он, но ноги отказываются подчиняться. Ближайшая животина уже приготовилась к прыжку, но вдруг в конце коридора появляется что-то черное, высокое и стремительно приближается к ним, будто летит. Твари начинают визжать. Этот звук будит Данилу.

Оказывается, он заснул за столом, уткнувшись носом в краски и кисти. А у закрытой двери в сад стоит и возмущенно орет кот. Старый-старый, а голосище – хоть святых выноси. Данила так и не придумал ему имени. Зовет просто – Рыжий. Порезанная лапа уже зажила, и кот редко бывает дома: заходит только поесть, проверить Данилу и выспаться. Вот опять зацокал по камням садовой дорожки, когти наружу, не втягиваются уже.

Данила вслед за Рыжим выходит на теплое, разогретое солнцем крыльцо, наблюдая как удаляются в глубину сада его пушистые рыжие шаровары и гордо поднятый хвост. Но кот вдруг замирает, припадает к земле, раздраженно метет хвостом по траве и через мгновение исчезает в зарослях лопухов.

«Ага, Яшка идет. Сейчас будет просить чего-нибудь перекусить». – И Данила возвращается в дом ставить чайник.

***

Рисунок, над которым он провозился всю ночь, был для Яшки – бывшего одноклассника. Они никогда не дружили в детстве. Яша Ногин – мажор, единственный сын городского прокурора, учился на тройки, все время торчал в компьютерных стрелялках, и ему – Даниле был совершенно не интересен. Поэтому, когда вчера тот вдруг появился на пороге, Данила от неожиданности даже чуть руку не порезал: лезвие ножа соскользнуло с деревянной заготовки – будущей статуэтки Рыжего.

Яша пришел со странной просьбой: сделать цветной рисунок надгробной плиты своего умершего еще в шестнадцатом веке предка и тезки – Якова Михайловича Ногина. Протянул «техзадание» – вырванный листочек из тетрадки в клеточку, на котором было написано имя покойного, дата смерти по древнему славянскому летоисчислению и причина смерти: «Убиен бысть… от магистра Лигоньского». Бумажка была старая, на сгибах местами прорванная, текст размашисто написан чернилами. Даже брызги видны. Фраза из языка, на котором уже давно не говорят, обычная школьная тетрадка и перьевая ручка из прошлого века не сочетались друг с другом.

Причем Яша просил нарисовать не любую надгробную плиту, а конкретную – керамиду. То есть керамическую плитку шестьдесят на сорок сантиметров, зеленого цвета, с традиционным оформлением: крестом, храмом, растительно-животным орнаментом и всем остальным по списку. Наподобие изразца для печи, только побольше. Такие в местах захоронений ставили в единственном месте на всей Руси – Псково-Печерском мужском монастыре. Керамидами закрывали узкие отверстия погребальных ниш, куда помещали гробы с покойными.

– Ты что, родственника решил перезахоронить в святом месте?

Яша вздохнул, удрученно развел полные белые руки, покраснел так, что веснушки на его лице стали незаметны, и промямлил:

– Да не… он там и похоронен, в пещерах. Давно уже. Отцу обещал перед смертью найти могилу нашего пра… деда, поклониться, привести в порядок, если что…

– Там же монахи за погребениями смотрят. Думаю, у них все в полном порядке.

– Отец перед смертью… – Яша запнулся и переступил с ноги на ногу, – просил найти, проверить. Вот бумажку оставил, где написано, как предка звали, как помер. Информация есть, где искать – знаю, но мне бы картинку этой самой керамиды в натуральном виде, чтобы легче было сравнивать. Там, я читал, тысячи покойников. Сделаешь?

Данила вспомнил, что совсем недавно, как раз, когда он работал над куклой-пандорой, встречал в новостях сообщение о смерти прокурора Ногина от продолжительной тяжелой болезни. Сейчас перед ним стоял его сын, желающий выполнить последнюю и более чем странную просьбу отца. Яша тяжело переминался с ноги на ногу, огромный живот беспомощно колыхался под брендовой майкой, розовое лицо потело не то от жары, не то от волнения. Он поминутно снимал круглые очки и протирал их белой замшевой салфеткой.

Данила не смог отказать.

***

– А как ты попадешь в пещеры монастыря? – Данила нарезал хлеб для бутербродов потолще, такими же ломтями и колбасу с сыром. Достал самую большую чашку для Яши, папину, заварил свежий чай. – Что молчишь? Не понравился рисунок?

Яша появился на пороге мастерской.

– Ну ты, блин, мастер! Как будто фотку мне сделал. Натурально так все получилось, даже блики на глазури есть.

– Так как искать могилу будешь? Я слышал, туда туристов не очень-то пускают, только в ближние пещеры, где святые отцы – основатели монастыря лежат, но твой предок вроде не святой?

– Это вряд ли, – Яша хмыкнул, усаживаясь за стол и с удовольствием начиная сооружать сложный бутерброд с маслом, двумя кусками колбасы, двумя сыра и хлебной горбушкой сверху. Откусил, запил чаем и, с аппетитом жуя, ответил: – Я в экспедицию волонтером записался, буду в июле в монастырских пещерах работать.

– Что ты будешь делать?! – Данила закашлялся чаем.

– Говорят, пещеры дальние надо исследовать, описать там все, разобрать.

– Ты же вроде на юриста учишься?

– Так каникулы же.

Данила постарался и не смог представить себе Яшу, бродящего по пещерам с гробами или очищающего археологической кистью от паутины и пыли древние надгробные плиты.

– А хочешь, поехали со мной? – Яша перестал жевать и с надеждой посмотрел на Данилу. – Поможешь могилу предка найти. И вообще, ты ведь уже дипломированный реставратор, тебя в экспедицию с удовольствием возьмут.

Данила задумался. А почему бы и нет? Работы пока никакой не предвидится, а когда еще удастся попасть в закрытые пещеры монастыря? И любопытно посмотреть, что же все-таки Яша будет делать с могилой предка, когда найдет ее.

– Дань, ты бы не ввязывался в эти прокурорские дела, – проснулся дед в голове. – Прокурор Ногин, знающие люди говорили, был тот еще гусь… а его дед вообще бывший энкавэдэшник.

– Ну и что? Яшка-то не прокурор. Дед, вечно ты перестраховываешься. Другое время сейчас. Да и чего такого опасного может быть в поиске могилы шестнадцатого века?

– Хочешь на себе узнать?

Деда, конечно, понять можно. Его как травмировали ребенком еще в тридцать седьмом, так никогда он больше не доверял ни одному представителю органов. Но и Яшка тоже что-то крутит. Врет ведь, что едет передавать поклон от отца. Но на какой подвиг идет мажор волонтером в самый разгар лета, да под землю?! Ведь не просто же так. Интересно…

Глава 2

Голые женские ноги бегут по старому деревянному колесу гончарного круга – толкают его, то разгоняя, то тормозя. Высоко поднятая цветастая юбка щедро открывает солнцу круглые загорелые колени. На вращающемся столе сильные ладони, измазанные голубой глиной, нежно и крепко обнимают нечто, рождающееся из нее. Мастерица спряталась в густую тень под навес, подставив горячему солнцу только свои чуткие руки и быстрые ноги.

Данила замер, чтобы не нарушить внезапным появлением увлеченное действо художницы. Но сзади, тяжело пыхтя, налетел на него Яша:

– Ну что, нашел?

Руки смяли глину в ком, ноги резко остановили бег колеса. Длинная яркая юбка закрыла блестящие колени. Из тени на солнце вышла женщина. Высокая, статная, рыжая. Нет, скорее золотая.

Полчаса назад, заехав в Печоры по Псковскому шоссе, Яша, не доезжая до центра, где раскинул на холмах свои храмы и постройки монастырь, круто повернул внедорожник вправо, на неприметную городскую улочку.

– Ты куда?

– Ну, не в общагу же для паломников ехать. Тут знакомые отца на берегу озера живут в своем доме. Я к ним в детстве на каникулы приезжал. Тебе понравится.

Яша решил появиться у старых знакомых сюрпризом, без звонка. Они вошли во двор, толкнув незапертую калитку. Ни людей, ни собаки. И в открытом доме оказалось пусто. Вышли в сад, заросший лопухами вперемешку с мальвами и золотыми шарами. Почти как у нас с дедом, подумал Данила.

– Надо мастерскую проверить, – Яша махнул рукой в глубину сада, где между деревьями просматривалась серая каменная стена постройки, – ты иди, глянь там, а я в огороде посмотрю.

И не успел Данила ответить, как тот уже скрылся в зарослях сирени.

Мастерская была сложена из огромных камней. Длинное, низкое, старинное строение под замшелой, но совершенно целой черепицей. Данила дошел до него по хорошо натоптанной тропинке, завернул за угол и остановился под деревьями, увидев под навесом работающую на гончарном круге женщину.

– Анника, а мы к тебе в гости! – Яша бросился обнимать хозяйку дома, как кидаются с разбегу на шею любимым взрослым маленькие дети.

– Ой, постой-постой, поросенок, у меня руки в глине, – женщина рассмеялась приятным грудным смехом, – измажу. Пошли к мосткам, сольешь.

Мастерская стояла на самом берегу озера. Берега его, сплошь заросшие кустами и деревьями, из-за которых торчали крыши сараев и бань печорцев, отражались в спокойной глади, делая воду изумрудно-зеленой. К мосткам вдоль всей стены мастерской вела узкая крытая веранда. А на стене, в несколько рядов, – полки с разноцветными гончарными изделиями: кувшинами, тарелками, вазами. Чего там только не было, даже глиняные игрушки. Данила остановился рассмотреть.

Анника подошла к нему, вытирая мокрые руки подолом платья, легко улыбнулась:

– Нравится?

– Это все вы сами сделали?

– Не. Тут и отцовы работы есть, и дедовы еще. А вот эта, – она наклонилась в сторону Данилы, потянулась за чем-то в глубину широкой полки, при этом полная грудь ее мягко и горячо коснулась Данилиного плеча, его обдало запахом яблок, – это еще мой прадед делал. Это Пеко. Наш король Сетумаа.

Она держала в руках керамическую фигурку, отдаленно напоминающую по форме человеческую: голова, торс и нижняя часть для опоры. Типа снежной бабы, подумал Данила. Только в макушке у Пеко было отверстие.

– Это для свечи, – пояснила Анника.

– Что это? Подсвечник?

– Нет. Для христиан идол, а мы его королем Пеко называем. Свечу в нем зажигали во время обрядов. Пеко раньше в амбаре стоял, когда он еще при эстонской власти был у нас. А когда Советы пришли, то амбар сгорел. Прадед его потом в мастерскую к себе и забрал.

– Анника из сету. Слышал про такой народ? – вмешался Яша, хрустя огурцом, только что сорванным на огороде. – Прадед ее известным мастером был до войны. Магазин держал для своих гончарных изделий и целую сеть мастерских по всему сетосскому краю. А в сороковом, когда наши пришли, его лавочку и прикрыли.

– Твой же прадед и прикрыл, – улыбнулась Анника и, тщательно обтерев пыль с керамического идола все тем же краем платья, поставила его на полку поглубже.

– Мой и прикрыл, – рассмеялся Яша. – Но мой и от лагерей, и от депортации его спас. Скажешь нет?

– Спас, спас. Яшин прадед тут перед войной большим начальником был энкавэдэшным. Да вы знаете, наверное, Данила?

– Нет… – Данила кинул взгляд на Яшу. Тот уже, кажется, потерял интерес к разговору, ушел вперед. – А про сету и Пеко дед что-то говорил, но давно. Расскажите, Анника.

– А что тут рассказывать. У нас, у сету, есть король – Пеко. Он сейчас спит в пещере под монастырем, потому что земля наша находится под властью чужого правителя. Но каждый год мы выбираем из наших мужчин наместника короля. Пеко приходит к наместнику во снах и сообщает свою волю, как управлять королевством. Так и живем. – Анника лукаво улыбнулась и легко приобняла Данилу за плечи. – Не ожидал, мальчик, когда сюда ехал, в королевство Сетумаа попасть?

Данила смутился от неожиданной женской близости, и от «мальчика», и от накрывшего его опять аромата яблок. Отшатнулся неловко, поймав мелькнувшую смешинку в глазах Анники, и поторопился сменить тему:

– А вы тоже профессионально керамикой занимаетесь, как и ваши предки?

– Не, я так, балуюсь. От дедули осталась печь гончарная. Попробовала как-то, а теперь отвязаться не могу.

Яша, поджидая их на тропинке к дому, объедал между делом смородину с куста.

– Данила тоже из художников, реставратор.

– Вы с керамикой работаете, Данила?

– Я еще не решил, с чем работать буду. Только что колледж окончил. Решили вот с Яшей поработать пока волонтерами в пещерах вашего монастыря. В исследовательской экспедиции. А там в пещерах и керамические изделия, я знаю, встречаются.

– Вы о керамидах говорите? Дедуля рассказывал, что его отец как-то еще в сорок первом, до войны, тоже попробовал одну керамиду сделать. Заказ был. Керамида ведь в чем-то как средневековая книжка изготавливалась, вы знаете? Прежде чем ее испечь, надо сначала оттиск на глине получить. А для этого специальную форму деревянную разборную сделать с вырезанным рисунком на дне. В нее глину надо плотно набить так, чтобы рисунок отпечатался. Помните еще, как в песочнице куличики делали? – Анника опять с улыбкой взглянула на смутившегося Данилу. – Дедуля говорил, что отец его сам форму эту изготовил и рисунок вырезал точно такой, как в Средние века мастера делали.

– А сохранилась форма?

– Вряд ли. Вам зачем? Хотите керамиду попробовать сделать?

– Нет, хотим найти настоящую. Яша ведь приехал могилу предка разыскивать. – Неожиданный толчок сзади от вроде мирно жующего приятеля остановил совершенно безобидный, на взгляд Данилы, разговор. Он вопросительно оглянулся, но Яша уже опять увлеченно набивал рот ягодами. Да пожалуйста. Могу вообще молчать. На его последнюю фразу про цель их волонтерства Анника, кажется, не обратила внимания, разговор о керамидах на этом и закончился.

Глава 3

Благовест разносился по всем Печорам. Колокол монастырской звонницы звал на утреннюю литургию в Михайловский храм. Его позолоченный купол, увенчанный большим крестом, блестел на летнем солнце и был виден издали.

Данила и Яша опаздывали к началу первой встречи волонтеров. Ее назначили у Святых ворот на десять утра. Яша с трудом нашел для своего джипа свободное место на парковке. Лавируя между неторопливыми туристами, что сплошным потоком шли в Петровские ворота, и обгоняя торопящихся в монастырский храм паломников, они подбежали к стоящему у сувенирных лавок монаху в окружении небольшой группы людей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Побежалость – окраска тонкого поверхностного окисного слоя минерала, резко отличающаяся от цвета остальной его массы.

Вернуться