Владимир Москалев
Добрая фея короля Карла

© Москалев В.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

* * *

Об авторе

Владимир Васильевич Москалев родился 31 января 1952 года в Ростове-на-Дону. Там прошло его детство. В школу пошел, когда переехали с отцом в Москву (нынешний район Печатники), и в 1969 году окончил 10 классов (уже в Кузьминках). К этому времени относятся его первые литературные опыты – следствие увлечения приключенческими романами. Это были рассказы – наивные, неумело написанные. Именно с них и начался творческий путь писателя, и тогда же им овладела мечта написать исторический роман. Вот как он сам вспоминает о том времени: «Мне было в ту пору 17 лет. Впервые я прочитал “Королеву Марго” А. Дюма и понял, что пропал. Захлопнув книгу, сказал сам себе: “Клянусь, напишу такую же! Если Дюма сумел, почему не смогу и я? Отныне – вот цель, которой посвящу свою жизнь”». Над ним смеялись, крутили пальцем у виска, прочили ему другое будущее, но все было напрасно. Мысль стать писателем не оставляла его, а жизнь между тем диктовала свои законы.

Надо было куда-то поступать учиться. «Чтобы писать, ты должен хотеть и уметь это делать», – вычитал Володя у кого-то из классиков. Значит, Литературный институт. Литературу в школе он не любил, историю терпеть не мог. На этих уроках он засыпал: ему было неинтересно, скучно. С остальными предметами, исключая иностранный язык, дело обстояло не лучше. Как следствие – аттестат запестрел тройками. Какой уж тут институт… Но все же попробовал, в один, другой… Результат, как и полагал, – плачевный. Выход один: работа. Без специальности, без навыков… Выручила армия. Окончил автошколу ДОСААФ, получил права. Затем поступил в аэроклуб (тоже от военкомата). Днем работал, вечером учился. Спустя два года – пилот запаса ВВС.

Простившись с аэродромами, Владимир вернулся домой. Работал шофером, освоил специальность сантехника. Вскоре пришел вызов из летного училища, и он уехал в Кременчуг, а оттуда по распределению – на Север, в Коми АССР. К тому времени им было написано около 15 рассказов, но начинающий литератор никуда их не отсылал, понимая, что пока это только рабочий материал, еще не готовый к печати. Отточив перо, Москалев начал писать свой первый роман о Генрихе IV и через год закончил его. Отнес главу в одно из местных издательств, там округлили глаза: «Признайтесь честно, откуда вы это списали? Автор текста – кто-то из зарубежных писателей».

Вернувшись в Москву, Владимир отдал рукопись романа в литконсультацию и получил ответ: «Никуда не годится, совсем не знаете эпоху, хотя и обладаете богатым воображением». И он с головой окунулся в XVI век. Днями не вылезал из библиотек: изучал архитектуру Парижа, одежду дворян, их образ жизни, нравы, речь – и читал, читал, читал… Одновременно писал новые рассказы и в который уже раз переделывал старые, продолжавшие ему не нравиться. Первый роман он забросил и написал три новых. Отнес в издательство. Редактор с любопытством полистал рукопись: «Франция? XVI век? Оригинально… Не каждому по плечу. Что ж, попробуем издать». И издали.

Так сбылась мечта. Ну разве опустишь руки? Владимир продолжает много и плодотворно заниматься литературным творчеством. В его писательском багаже кроме романов есть басни о нашей сегодняшней жизни, о людях – хороших и плохих, есть два сборника рассказов, действие которых происходит в России второй половины XX века. Кроме того, Владимир продолжает свое путешествие в далекое прошлое французской истории и пишет пьесы о франкских королях – Хлодвиге, Хильперике I, Тьерри III. Остальные пьесы (а их пять) продолжают эпопею «ленивых королей».

Избранная библиография В.В. Москалева:

«Великий король» (1978)

«Гугеноты» (1999)

«Екатерина Медичи. Последняя любовь королевы» (2001)

«Варфоломеевская ночь» («Свадьба на крови») (2002)

«Нормандский гость» («Гуго Капет», ч. 1, 2014)

«Король франков» («Гуго Капет», ч. 2, 2014)

«У истоков нации. Франки. Пять королей» (пьесы, 2015)

«Истории о былом» (рассказы, 2015)

«Два Генриха» (2016)

Пролог
1360 г.

Глава 1
Нежданная гостья

Тропинка петляла краем леса и вела неведомо куда. По одну сторону ее тянулись заросли бузины, орешника, ольхи, за ними лес; по другую – расстилалось до лесополосы вытянутое прямоугольником поле. Его не засевали, невспаханная земля щетинилась прошлогодней стерней. Уже который день донимала жара. Сухая земля стонала, покрытая трещинами. Трава по обе стороны тропы частично выгорела.

Женщина неторопливо шла, глядя себе под ноги. Одна – кругом ни души, лишь редкие птицы прятались в ветвях деревьев. Устав, похоже, женщина остановилась, тяжело вздохнула, оглядела поле, за ним – тянувшуюся вдаль темную полосу раскидистых дубов и буков, затем перевела взгляд. Дремучий лес смотрел на нее недружелюбно, темная бездна его таила в себе опасность, была полна тайн. Они прятались в мрачной глубине, сокрытые под высокими разлапистыми елями и ветвистыми дубами, в ольшанике, в зарослях дикой малины и крапивы.

Неожиданно потянуло ветерком. Женщина не двинулась с места. Приятно было после одуряющего зноя постоять, почуяв прохладу. Но вот внезапно упорно стало дуть в спину; вокруг потемнело, словно без перехода спустились сумерки. Бросив пытливый взгляд на посеревшее разом небо, путница повернулась к ветру и, глубоко вздохнув, улыбнулась. У нее были красивые губы, и улыбка ей очень шла; улыбались и глаза – серо-голубые, большие, до этого выражавшие печаль. Она долго стояла так, глубоко дыша посвежевшим воздухом. Никто не сказал бы, что она прекрасна, особенно с минуту назад, но эта минута столь преобразила ее, что она просияла лицом, словно уподобившись Богоматери, в упоении прижимающей к груди младенца Иисуса. Ветер трепал ее стянутые синим матерчатым обручем длинные темно-каштановые волосы, забрасывая их на спину, вздувал на руках и груди серую холщовую рубашку, перехваченную в талии поясом.

Но вдруг смолкли птицы, вмиг скрывшись в таинственной глуби леса, исчезли бабочки и замолчали неугомонные кузнечики. А листва уже заволновалась, затрепетала, словно предупреждая путника, зверя ли, что настает конец зною, на смену ему идет ненастье. Небо потемнело, заклубилось тянувшимися одна за другой темно-серыми рваными тучами; они пока не торопились разродиться ливнем, словно размышляли, стоит ли это делать, не передумать ли. Деревья, предвкушая долгожданный душ, шумели и все ниже клонили вершины, покоряясь ветру, и все выше поднимались, заплетаясь друг за друга, поникшие до этого косматые ветви ив и берез. А на смену меньшим братьям в один миг пришла огромная черная туча; выплыла неведомо откуда и повисла над лесом. Насупившись, она, казалось, чего-то выжидала или крепилась, не желая одарять людей вожделенной влагой за их неотмоленные грехи. Наконец не выдержала, расплакалась поначалу, а потом, ударив громом, плеснула косым ливнем.

Молодая женщина торопливо укрылась под ближайшим деревом. Но крыша, как и следовало ожидать, оказалась ненадежной, и вскоре с листьев закапало, а потом и полило. Спастись можно было только в лесу, под плотной кроной, и путница кинулась в темноту, которая стала еще страшнее, пугая своим шумом и таинственностью. Надо найти укрытие. Но где оно, если отовсюду льет? На память пришел чей-то совет: в таких случаях следует искать старую ель. Попадались с виду подходящие, но с редкими лапами, под которыми не схоронишься. Приходилось метаться – в одну сторону, в другую, потом рывок вперед и опять вправо, теперь влево… А ливень буйствовал, разыгрался не на шутку… Ага, вот она, кажется, огромная густая ель, где можно укрыться. Но она далеко. А надо бежать: небо не шутило, кололось молниями вкривь и вкось, словно Зевс хлестал уснувшие тучи огненными прутьями, заставляя их, сменяя одна другую, выполнять свою работу.

Добежав, женщина приникла к стволу и огляделась. Во взгляде загорелись теплота и надежда: ствол был сухим и земля футов на семь от него – тоже. Попада́ли все же на прошлогоднюю хвою и оголенные корневища капли и даже робкие струйки с развесистых лап, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось за пределами круга, который описывали дурманящие запахом ветви.

Путница, выбрав место, села, прильнув спиной к стволу. Надо ждать: быть может, гроза скоро пройдет. И словно в подтверждение этому, громыхнуло где-то уже вдалеке. Но дождь все лил, и эта его нескончаемая песня навевала дремоту. А тут еще запахи… Уж не дурманом ли и вправду веяло от лежалой рыжей хвои?.. И, сама не заметив как, женщина погрузилась в сон…

Коротким он был, нет ли – неведомо, только, открыв глаза, она ощутила смутное беспокойство. Где она? Как сюда попала?.. Ах да, дождь. Кажется, он уже прошел. Она вышла из-под ели и огляделась кругом. И тут ее охватила тревога; глаза широко раскрылись, на миг замерло сердце: вокруг, куда ни кинь взор, – молчаливый, густеющий сумрак. Деревья стоят застывшие, угрюмые, словно стражи у пасти Левиафана, а за ними пугающая неизвестность, сулящая все, кроме надежды, готовая отнять жизнь, обречь на мучительную смерть. Но самое страшное – она не помнила, с какой стороны подбежала к этому дереву, ведь удобное место у ствола она нашла не сразу. На смену тревоге пришел испуг – факт, сам по себе вызывающий и объясняющий растерянность. В смятении озираясь, женщина пытливо стала вглядываться в тьму: зверь ли, человек ли таится во мраке чащи – кто ответит? И кто выведет из этого обиталища тайн, указав путь к свету, к тому полю, близ которого она совсем недавно шла? Так куда же идти: влево, вправо, вперед?.. Ответа не даст ни один оракул. «Ищи на все ответ в себе самом, молясь Богу и уповая на Его любовь к людям», – сказал однажды монах Гвидо, толковавший ей законы мироздания и суть Промысла Божья. Она попыталась успокоиться и вспомнить путь, которым пришла сюда, но чем больше думала, тем все больше путалась, отбрасывая варианты один за другим. А тьма все сгущалась, не давая времени на раздумья, и женщина, осенив себя крестом, помолилась Господу, прося Его указать дорогу. А помолившись, торопливо, надеясь на чудо, веря, что Бог не оставит ее, направилась в ту сторону, откуда, как она в конце концов решила, она пришла.

Но не было на пути ни одной тропинки, куда ни посмотри. Едва ли не голая, не видевшая солнца земля, увядшие сучья над головой да корневища, как змеи ползущие у ног во всех направлениях, – вот то, что выхватывал взгляд из сумрака, готового вскоре обратиться во тьму. И путница шла по этим корням, по кочкам, минуя изредка попадавшиеся на пути полянки, желтевшие вейником, а в иных местах зеленевшие зарослями земляники, ландыша и других трав. Но таких опушек стало попадаться все меньше, а лес продолжал сгущаться: ели и сосны все теснее прижимались друг к другу, а меж ними – густой молодой ельник вперемешку с орешником. То была воистину непреодолимая преграда, а за ней, в глубине, – пугающая чернота. Впечатление усиливали павшие сучья, гниющие обомшелые стволы, то и дело преграждавшие путь. А тут еще заухали совы, будто накликая беду.

Женщина остановилась, поняв, что окончательно заблудилась. Она знала, что надо идти на запад, туда, куда закатилось солнце. Но где он, этот запад? Она беспомощно завертела головой. Ее окружали молчаливые стражи, каждый тянул к ней руки, словно стараясь не упустить добычу, не дать ей уйти. И куда ни кинь взор – этот угрюмый конвой, а рядом с каждым алебарда – молодой голый ствол, тянущийся вершиной к свету, к солнцу.

Над головой протяжно, зловеще ухнул филин. Женщина вздрогнула и подняла голову. Он сидел на толстом суку ели и выжидающе глядел на нее, весь взбухнув, приготовившись расправить крылья и напасть на незваного гостя, посмевшего вторгнуться в его владения. Надо было уходить. Куда – уже не важно, лишь бы покинуть как можно скорее это место: сердитый филин опасен, страшны его когти и клюв, запросто может выцарапать глаза, а долбанет в голову – свет белый немил станет. Если еще учесть, что на помощь ему придут собратья… И она пошла – через бурелом, в отчаянии раздвигая перед собой ветви, спотыкаясь, проваливаясь в ложбины, падая и вновь вставая.

Кромешная тьма поглотила все кругом. Куда идти дальше и зачем, женщина не знала и не понимала. Она устала, платье на ней изорвалось и висело клочьями, обруч давно слетел с головы, в волосах запутались мелкие обломанные ветки, иголки… Ей показалось вдруг, что слева лес как будто поредел, во всяком случае она увидела небо. И тут – словно Всевышний, видя такие страдания, пришел ей на помощь – из-за тучи выглянула луна. Мрак немного рассеялся. Возблагодарив Господа и возведя перед собой крест, женщина торопливо направилась туда, где появилось внезапно светлое пятно. Может быть, здесь тропка, которая выведет из леса? Похоже, там поляна, куда приходят местные жители за малиной или земляникой… Увы! Ее постигло разочарование: окаймленная зарослями черемухи, поляна эта поросла чередой и крапивой в рост человека. Никаких тропинок тут быть не могло. Оставалось обогнуть это место и идти дальше в темь, но выбирая скупо освещенные луной участки.

Путница почувствовала, как от усталости подгибаются ноги. Усевшись на поваленный бурей ствол, она достала из котомки кусочек сыра величиной чуть больше грецкого ореха и половину черствой лепешки. Это все, что у нее было. Перекусив кое-как, она попила воды из лужицы и снова отправилась в свой нелегкий путь. Страх перед неизвестностью подгонял ее. Ветки хлестали ее по лицу, кололи иголки, но она упорно продолжала идти, сама не зная куда, понимая, что так надо, нельзя стоять на месте; где-то должен быть выход, не вечно же будет тянуться лес.

Она шла, вся во власти невеселых мыслей. Ах, если бы знать, что грянет гроза! Можно было переждать непогоду где-нибудь в городе, в будке у стражника, к примеру. Говорят, есть люди, что могут предсказывать дождь или зной, мороз или оттепель. Как они угадывают? По каким признакам? Что за озарение находит на них свыше, заставляя проникать умом в тайны, неподвластные разуму остальных людей? Однако таким пророкам приходилось нелегко, их в любую минуту могли обвинить в колдовстве и сжечь на костре: дескать, знаешься с нечистой силой, ибо лишь дьявол способен направить человека на путь ведовства, о чем и заключает с ним пожизненный договор.

Но ей это не грозило, во всяком случае сейчас. Вглядываясь в темноту, она думала о диких зверях и наемниках, которых нынче стало очень уж много на землях королевства. Зверь, по сути, не страшен, он сам боится двуногого существа и не нападет первым, если не голоден. К тому же у нее с собой нож. Страшнее наемники – хуже зверей: грабят, убивают, жгут все и вся. Их нанимают как англичане, так и французы. Нынче перемирие, и рутьеры – так их называют – остались без работы, без денег. Пришло время борьбы за существование, а тут не до сантиментов.

Думая об этом, женщина упорно продолжала идти вперед, прислушиваясь к шорохам, возне в кустах, стараясь не обнаружить свое присутствие хрустом валежника под ногами. Да и что ей оставалось делать, как не шагать неведомо куда? Остановиться, упасть – означало обречь себя на гибель.

Вдруг впереди, правее ей будто бы почудился просвет меж деревьями, словно здесь прорубили просеку. Осторожно, хоронясь за стволами елей и сосен, она направилась туда. И чем ближе подходила, тем явственнее становилась прогалина, тем дальше расступались в стороны угрюмые лесные стражи, давая проход.

И тут она внезапно замерла, не решаясь сделать ни шагу дальше. Прямо перед ней стоял сруб избы. Его не видно было издали, к тому же облако закрывало луну. Сейчас оно уплыло, и дом отчетливо предстал перед глазами, молчаливый, таинственный, будто оставшийся здесь со времен короля Артура, и живет здесь сам великий волшебник Мерлин.

Женщина задрожала от страха. Что за видение открылось вдруг ее взору? Откуда оно здесь? Уж не сам ли дьявол обитает в этом жилище, в ее глазах больше похожем на вертеп? Да и кто иной отважился бы жить в такой глуши, где не ступала, похоже, нога смертного? А может, и вправду Мерлин? Но учитель риторики, Жан Перрье, уверял, что добрый волшебник давно уже спит в недрах одной из пещер, усыпленный злой колдуньей Морганой. Стало быть, не он. Однако не видно поблизости людей, не слышно мычания коровы и блеяния овец. Да и собаки нет. Тихо кругом, точно на кладбище, и дом этот – преддверие либо ада, либо склепа, куда ведет ветхая от времени лестница. Быть может, тут никто не живет и изба эта – жилище лесника или отшельника, которого давно уж нет в живых?.. Но живым остался этот таинственный дом. И ей вдруг стало чудиться, что он сейчас шевельнется, поднимется на огромных звериных лапах и двинется прямо на нее, грозя раздавить ее, погрести навечно под собой. Было от чего прийти в ужас. Точно парализованная, она стояла, не сводя взгляда со страшного темного дома, в страхе ожидая, что вот-вот он качнется и пойдет… Но он не качнулся и не пошел. Женщина осенила себя крестом и, отогнав страх, стала разглядывать загадочный дом. Каков он? Так ли уж страшен, как ей показалось? И решила – вовсе нет, ничего в нем не видно необычного. Невысокий, сложен из бревен, с одним окном и стоит тут, видимо, не один десяток лет, так что прямо-таки врос в землю. Крыша покатая, непонятно из чего сложена, с одного боку – что-то похожее на маленькую трубу. Окно закрыто ставнями, слева от него дверь, к ней ведут ступени. Перед окном завалинка, едва приметная из-за высокой травы, к тому же обвитая плющом. У торца дома приземистый сарайчик с двориком, а возле него стожок сена. Вокруг частокол с калиткой. Такой же частокол и напротив дома, шагов десять до него. И – ни малейшего звука. Но на дворе ночь; если есть куры, то спят, корова тоже. Если… Но это лишь догадки. Похоже на то, что жилище и в самом деле давно уже заброшено, потому что некому здесь жить. Да и кому придет охота? Разве что ведьмы… Матерь Божья, а вдруг как и вправду? Там, внутри, колдуньи устраивают свои сборища, а потом выходят, садятся верхом на метлы и летят на бал к сатане. Лучшего места не придумаешь, попробуй-ка разыщи их здесь. Ни один монах не сунет сюда носа.

На память снова пришли рутьеры. Но это игра воображения, не больше; костры, шум, люди, лошади, звон оружия – всего этого нет и в помине.

И вдруг она вспомнила: слух давно идет, что обитает где-то в этих местах старуха по прозвищу Резаная Шея – отшельница, ворожея. Предсказала однажды рыцарю де Равелю, что на днях будет он зарублен в битве, а жену его изнасилуют и повесят. Рыцарь в сердцах полоснул старуху мечом по шее, обозвав ведьмой и старой жабой. С тех пор шрам у нее остался, и голову она теперь поворачивает с трудом, да и то лишь наполовину. Случилось все же так, как она предсказала. В ту пору в Бретани шла война, которую позже назвали войной двух Жанн: одной – де Пантьевр, другой – Фландрской[1]. И через два дня зарубили того рыцаря де Равеля, замок его захватили рутьеры, надругались над женой, а потом повесили ее на воротах в назидание остальным – вот, дескать, что будет с теми, кто не желает по доброй воле отдать себя под власть Жана де Монфора. Резаную Шею с тех пор стали подозревать в сношениях с нечистой силой и пригрозили выдать ее доминиканцам, тайно рыскающим в поисках ведьм, которых с удовольствием и к большой радости людей сжигали на кострах. Сожгли бы и ее, да она вовремя сбежала из-под самого носа святой инквизиции. Где она сейчас, жива, нет ли – никто не знал. Нынче же, едва случалась засуха или беспрерывно лили дожди, – вспоминали о старой колдунье, кляня ее на чем свет стоит: дескать, непогода, громы, в особенности чума – ее рук дело.

Об этом думала сейчас молодая женщина, стоя у темного, угрюмого дома и не зная, на что решиться. Велик был соблазн, забывшись, растянуться на ложе, каким бы неудобным оно ни казалось, но останавливал страх перед общением с пособницей дьявола, его слугой. Что как и вправду колдунья запрет ее в этом узилище, опутает чарами ведовскими и не выпустит до тех пор, пока жертва не станет, подобно ей самой, летать на шабаш и беседовать по душам с князем тьмы? Вот когда пожалеешь, что покинула город, пошла по тропинке и очутилась здесь по воле сил ада. Уж та старуха не очутилась бы – знала, быть дождю или не быть. Вот если бы и ей обладать таким умением…

Однако все это опять-таки домыслы, не иначе. Быть может, дом пуст? А что если?.. Вдруг здесь живут гномы, духи лесов? Ведь есть же горные духи, и живут они в пещерах. Так отчего бы лесным духам не избрать своим жилищем эту заброшенную избу?

Так размышляла она, взвешивая все за и против и все больше склоняясь к мысли, что жилище, к которому ее вывел вовсе не дьявол, а Господь – иначе и быть не может, ведь она молилась, – необитаемо.

Тут она обратила внимание, что вновь все вокруг окутала тьма, заставив вернуться прежние страхи. Значит, скрылась луна. И только подумала было женщина, что, упаси бог, повторится дождь, как он резко, без предупреждения опять бешено захлестал по земле, клоня травы, грозя на этот раз вымочить с ног до головы и без того уже озябшую путницу.

Это и положило конец ее колебаниям. Будь что будет! Попадет в лапы к сатане – умрет. Не к смерти ли шла недавно сама по той тропе близ поля, уходя от жизни, не найдя в ней ни смысла, ни радости? И уже бегом, не заметив под ногами едва видимую тропку, она преодолела расстояние, отделявшее ее либо от мук ада, либо от врат вечности. Остановилась, вперив взор на плотно прикрытую дверь. Попробовала толкнуть ее – дверь не открылась. Потянула за ручку – тщетно. Замка нет, значит, заперта изнутри. Выходит, в доме кто-то есть?.. Ничто не мешало ей подумать, стучать или нет: от дождя защищал козырек из двух замшелых досок, покрытых соломой. Но женщине уже было все равно. Жребий брошен. Безысходность всецело овладела ею, она и заставила решиться и постучать. К тому же дождь, гонимый ветром, вдруг захлестал по спине.

Потом она замерла, прислушиваясь. Никто не отозвался. Она вновь стукнула в дверь. И опять молчание. Казалось, она и в самом деле попала на кладбище и дверь эта ведет в склеп, в глубине которого покоится саркофаг с прахом давно умершего праведника. Тогда она, выказав голосом обреченность, прокричала во тьму, глядя на эту дверь уже с надеждой, будто за ней ожидал заблудшую гостью сам архангел Михаил в ореоле сияющего нимба над головой:

– Да отоприте же во имя Бога милосердного! Именем матери Его прошу!

И тотчас, едва голос утих, заскрипев, растворилась дверь, словно давно уже стоял за ней человек, выжидая.

– Входи.

Голос женский! Путница на мгновение оторопела. В голове вихрем понеслась карусель: ведьмы, черти, сатана, костер… Но другая мысль немедля нанесла удар сопернице: что с того, что женский? Почему обязательно та самая старуха? Мало ли кто еще?

И она решительно вошла, увидев в стороне силуэт лица в профиль.

Дверь закрылась. Открылась другая, та, что вела в помещение.

Путница ступила за порог, огляделась. Мельком, правда. Все внимание – на хозяйку, что стояла справа, внимательно разглядывая гостью. И при свете фитиля, плававшего в миске с маслом, та увидела на шее у старой женщины страшный, косой шрам…

– Резаная Шея!..

И машинально, торопливо – короткое крестное знамение перед собой.

Хозяйка усмехнулась:

– А ты мечтала увидеть архангела Михаила с сонмом слуг?

У путницы округлились глаза, отнялся язык. Как она догадалась?..

Старуха прибавила:

– Что ж молчишь? Назови еще старую Урсулу ведьмой-колдуньей, пособницей сатаны. Ведь так судят обо мне люди? Так начинай бубнить молитвы о спасении души.

И села на табурет у стола. Гостья тем временем быстрым взглядом окинула помещение. Стол без скатерти, сундук у стены, рядом люк в подпол, в углу почти погасший очаг, напротив него кровать, у двери два ведра, стянутые каждое обручами, над столом полки для глиняной посуды. И ни икон, ни распятия – ничего! Она снова повернулась к хозяйке. Теперь ее всю можно было разглядеть – миска с фитилем стояла рядом. Лицо в морщинах, с обвислыми щеками, на голове чепец. Глаза смотрят напряженно, изучающе. Одета в тунику, поверх – темная домотканая накидка, доходящая до бедер; на ногах башмаки на деревянной подошве.

– Садись, коли пришла. – Резаная Шея кивнула на сундук, накрытый конской попоной.

Гостья села, перевела дух. Фитиль горел ярко, освещал ее всю. Но старуха не разглядывала одежду, глаза были прикованы к лицу. Путнице стало не по себе. Она поежилась: рубашка липла к телу, стесняла движения. Она распахнула ворот, на мгновение отведя взгляд, и тут услышала:

– Смерти ищешь?

Что было ответить? Мысли разбегались, не собрать, а непослушный язык, как и платье к телу, прилип к нёбу. Облизнула губы, собираясь начать тяжелый разговор. Да не успела.

– Сама тебя найдет, поживешь еще. Многое увидишь. А пока снимай с себя все. Сейчас подброшу дров: очаг почти загас. Да поживее, не то простуда возьмет. Пока накройся, что найдешь в сундуке; поднимай крышку, он не заперт.

Сказав так, старуха стала хлопотать у очага. Вскоре ярко вспыхнуло пламя, в огонь полетели толстые сучья; стало светло, и с каждой минутой становилось теплее.

Гостья протянула свою одежду. Урсула сноровисто развесила ее для просушки на решетке из прутьев, футах в пяти над очагом.

– Стой тут, грейся. После иди к столу, разделишь со мной трапезу.

Согревшись, ни о чем дурном уже не думая и ничего не боясь, путница спустя некоторое время, завернувшись в длинное мягкое суконное покрывало, заняла прежнее место на сундуке. Перед ней на столе – яичница, хлеб, жареная курица с луком и вода. Хотела было немедля наброситься на все это, да сама себя одернула: негоже так, позволение спросить следует вначале. Да и молитву прочесть перед едой.

Она посмотрела на старуху.

– Ешь, – сказала та, и в глазах ее заплясали веселые огоньки. – А молитва твоя никому не нужна.

Гостья от удивления раскрыла рот.

– Поешь, тогда поговорим.

Она встала и ушла в угол. Там лежала на полу недоплетенная корзина. Рядом – прялка с веретеном, мотки шерсти, ниток. Проводив ее глазами, путница с жадностью накинулась на еду, мысленно поблагодарив хозяйку, что не стала глядеть ей в рот, как порою поступают невоспитанные или недалекие умом люди. И забыты были все страхи вместе с ведьмами и троном Люцифера.

Поев и утерев губы и руки льняным платком, она повернула голову. Старуха, словно забыв о ней, в свете пламени от очага сучила меж пальцев нить. Как ей сказать, ведь не видит, занятая своим делом… Но, едва платок коснулся стола, хозяйка поднялась, убрала остатки пиршества и села напротив, на свой табурет.

– Кто ты?

– Меня зовут Эльза.

– Как ты здесь оказалась?

– Всему виной дождь. Я искала, где укрыться, и заблудилась.

– За чем же шла? Куда держала путь?

– В другой город.

– По делу? Или от нужды?

– От отчаяния.

– Шла из Парижа? – Кивок в ответ. – Чем же город стал плох?

Путница поджала губы: вопрос не простой, ответить – значило вывернуть душу наизнанку. Проще покаяться в грехах. Но в каких?.. И разве перед ней священник? Да и что в этом доме наводит на мысль о духовном? Ни одного распятия, а старуха – так ни словом и не обмолвилась о религии. Не молится, не крестится. Ее снова взяло сомнение, вспомнилась людская молва. Коли человек знается с нечистой силой, значит, он язычник, а потому не верует в Бога. Так стоит ли раскрывать перед ним душу? К чему? Чем поможет ей старая отшельница? Да и нужна ли помощь? С бедами своими справится как-нибудь сама, зачем ей такая помощница?..

– Напрасно ты так обо мне думаешь, – пронизывала взглядом хозяйка гостью. – Я не ведьма, а стало быть, не вожу дружбу с сатаной. Если он, как думают люди, существует, то у него есть для работы особы моложе меня.

Эльза опешила:

– То есть как это… если он существует? Что же, по-вашему, его нет?..

Резаная Шея помедлила.

– Об этом ты узнаешь в свое время. Вначале расскажи о себе. Но я вижу колебание и робость в твоих глазах. Догадываюсь, как тебе нелегко. Уясни же, хотя это и противоречит твоему миропониманию: никаких ведьм нет. Можешь хлопать глазами сколько угодно. Я клянусь тебе в том, что сказала. Ты поймешь это со временем, сейчас я не стану разубеждать тебя. Слушай же дальше. Я долго наблюдала за тобой, стараясь понять, что мучает тебя, гнетет и туманит разум. Я научилась читать в душах людей, поверь, и вот что я прочла, глядя на тебя. Ты – из тех, кого называют изгоями, за тобой погоня, и тебе некуда идти. Волк не упустит добычу, обязательно настигнет. А ведь тебя гонит волк?

Гостья опустила голову.

– Святая правда то, что ты сказала. Мне и в самом деле некуда идти, я никому в целом свете не нужна.

– Ты не похожа на нищенку, стало быть, из обеспеченной семьи. У нищих свой клан, они не возьмут тебя к себе. Да их и уважают: подают милостыню, устраивают приюты. Чем не жизнь? Тебя не пустили на этот путь либо ты сама не пошла. Какова причина? Объяснение может быть одно: выгнали из дома.

Эльза поняла, что должна высказаться, излить свое горе. И ни к чему при этом лгать, юлить. Она почувствовала к тому же, как, сама того не желая, оказалась в чужой власти, как Резаная Шея магнетизмом слов, взгляда, всем своим поведением буквально завораживает, заставляет подчиняться себе. Что ею руководит? Симпатии? Или то ведьмины проделки? Так или иначе, но старуха своей отзывчивостью, добротой ли – кому ведомо? – вызывала к себе расположение. Ведьма – Эльза была уверена – вела бы себя по-иному, например, посмеивалась бы тайком или бормотала что-то на чужом языке, вскидывая глаза к потолку, точно ища там ответа. Да и метлы, на которой летают ведьмы, нигде не видно, и на дворе тоже. А может быть, она просто не заметила?..

– Такой метлы у меня нет, я не летаю в гости к сатане, – услышала она и округлила глаза от ужаса: как можно читать мысли?..

А старуха улыбнулась. И столь обезоруживающей, добродушной, столь безыскусственной была эта улыбка, что Эльза даже выругала себя в душе за подозрения. И… ответила тем же. Да и вправду, бывают ли ведьмы в таком возрасте? Зачем дьяволу этакая наперсница? И это положило конец ее сомнениям, окончательно успокоило ее. Раз так, она доверится. Кому же еще излить душу, поведать о горестях, мытарствах? Священнику на исповеди? Вслед за этим – смерть: из рук своих палачей ей уже не вырваться. А эта старая женщина – сердце говорило – близка ей по духу. И Эльза неторопливо, почти не отрывая взгляда от серого холста, которым хозяйка застелила стол, коротко поведала свою грустную историю:

– Я из семьи торговца, мне двадцать три года. Жили мы в достатке: отец занимался продажей мебели, тканей, столового серебра. Мы даже имели слуг, а иногда вельможи брали у отца заем, правда, отдавали потом неохотно и долго, частями. Мне дали хорошее воспитание и определили в гувернантки к одной знатной даме. И тут вновь вспыхнула чума, в третий раз уже после злополучного сорок восьмого года. Это проклятые мусульмане завезли заразу на земли христиан, так люди говорят…

Был у меня муж. Но не успели мы с ним детей заиметь: выяснилось, что он страдает падучей, словом, припадками. Его родные таили от нас такой недуг, а потом, после венчания, как узнала я… Упадет, бывало, на пол, хрипит, бьется, пена у него изо рта… потом ничего не помнит. Врачи говорили, пройдет. Но не проходило. А люди видели это и стали сторониться нас – его, а потом и меня. Поползли слухи, что муж мой одержим дьяволом: тот, дескать, порчу напускает, поскольку муж перестал посещать шабаши и заниматься колдовством, короче говоря, нарушил заключенный с сатаной договор. К тому времени моих родителей уже не стало: обоих унесла чума. Много тогда умерло людей. Стали мы жить все хуже, все беднее становились. Тут и муж отдал богу душу: пришла я как-то домой, а он лежит в кровати, в комок сжался – и ни звука. Позвала – не отвечает. Тронула за плечо, а он уж холодный и недвижный, будто в камень обратился. Упала я от страха и лишилась чувств…

Переведя дух, Эльза продолжала. Урсула, не перебивая, молча слушала.

– Когда очнулась, не знала, что мне делать, как быть. Хотелось убежать и никогда больше не возвращаться сюда. Но надо было похоронить мужа. А потом… стало и вовсе худо. Священник отказался проводить отпевание покойного: тот был в сношениях с нечистой силой, ибо припадки – зов дьявола, забравшего себе душу. Как и все, я верила этому, и один Бог знает, чего мне стоило касаться руками окостенелого тела, чтобы вытащить его во двор. Я отвезла его к реке и опустила в прорубь. Сена унесла его. А меня с тех пор прозвали дьяволицей и шарахались, как от прокаженной.

– Видишь теперь, как легко возвести хулу на человека и сколь тяжело это опровергнуть, – назидательно промолвила Резаная Шея.

Тяжкий вздох послужил ответом на ее слова.

– Вижу… И ты прости меня, добрая женщина…

По щеке Эльзы поползла слеза. Она смахнула ее пальцем, но за ней устремилась другая. Старуха молча ждала, глядя на нее. Успокоившись, гостья продолжала:

– Ко всем несчастьям сожгли мой дом, и я оказалась на улице, совсем одна, без денег, голодная. Надо было искать работу, с прежней меня прогнали. Но это нелегко в наше время – много желающих; в город толпами идут бедняки. Меня не допускали даже просить милостыню, я не имела такого права. Я завидовала каждому слепому из «пятнадцати двадцаток»[2]: те хоть на королевском обеспечении.

– Хватает, стало быть, в городе нищих и калек? – спросила Резаная Шея, когда рассказчица вновь на некоторое время умолкла.

– Их очень много – их и безработных, жертв войны. Причины хорошо известны: разгром армии при Пуатье, чума, отряды солдат, разорившие все вокруг и перекрывшие торговые пути. Те, кому повезло, получают случайную работу – подневную или почасовую. Отсюда легко скатиться к нищенству, а оттуда – к преступлению.

Меня, как пособницу дьявола и ведьму, обвинили во всех бедах, даже в том, что король проиграл битву и попал в плен. Подозревали в готовности на любое злодеяние, ибо мне нечего терять. Меня стали считать опасной, а однажды едва не выбросили за ворота солдаты эшевенов, угрожая, что сдадут меня инквизиции или сами повесят на площади. Я влачила жизнь самой худшей из нищих: голодала порою целыми днями, пила воду из Сены, а спала в тени у стены богатого дома или близ церкви; зимой – в сточной канаве: там теплее.

Как-то у монастыря мне дали монету, а она оказалась фальшивой. Весть быстро разнеслась по городу. Я испугалась: обвинение в подделке монеты равносильно смертному приговору. Бывшая соседка, добрая душа, сказала, чтобы я бежала из города: завтра меня должны без суда прилюдно сварить в кипятке – таково наказание фальшивомонетчиков. Она дала мне монашеское платье с капюшоном, и, едва забрезжил рассвет, я покинула город в суматохе, царящей вокруг въезжающих в ворота деревенских телег. За весь день я съела только половину лепешки, что дала мне соседка, и маленький кусочек сыра; столько же оставила на утро, дабы совсем не лишиться сил. Ночь я провела на берегу реки под корневищем старого дерева, а утром вышла на тропу, что вела меж лесом и полем. Куда? Почем мне знать? В неизвестность, от которой до небытия один шаг… Только бы подальше от города, от людей… А потом начался ливень. Я кинулась в лес, чтобы не вымокнуть до нитки, бегала от дерева к дереву, все дальше и дальше… И вот оказалась тут.

Помолчав, Эльза прибавила напоследок, переведя взгляд на хозяйку:

– По-видимому, права ты оказалась, добрая женщина… отсюда мне дороги нет. А теперь, когда ты знаешь обо мне все… – Она положила ладонь на руку старухи. – …поступай со мной, как считаешь нужным. Я в твоей власти. Так, видно, угодно Богу.

– Не Богу, а судьбе, – ответила Резаная Шея, накрывая ладонь Эльзы своею. И спросила: – А монашеское одеяние? В узелке? – Она кивнула на котомку, лежавшую у входа.

– Было жарко. В платье легче.

– Хорошо, что ты открылась мне. Теперь я вижу – ты чиста.

– Перед Богом?

– Передо мной.

– Но не перед людьми.

– Люди слепы. Много мути в голове, но мало ума.

– Откуда же муть?

– От Церкви. Нет врага страшнее у человека. От нее – зло, невежество. Но об этом потом. Я раскрою тебе глаза, и ты поймешь, почему здесь в углу нет икон, я не ношу креста и не читаю молитв. Теперь скажи, вправду ли останешься со мной? Не убежишь? Спрашиваю потому, что приглянулась ты мне… уж не знаю чем. Ведь и жить вдвоем будет веселее. Станешь помогать мне…

И замерла старая Урсула в ожидании ответа. Что услышит она от неожиданной гостьи, волею случая оказавшейся у нее в доме? Не откажет ли та? Не замашет ли руками? Не распрощается ли утром и, поблагодарив за приют и прихватив рубашку, уйдет прочь? Если бы знала гостья, как устала она одна, как мечтает, чтобы рядом была помощница, собеседница… быть может даже, приемная дочь!.. Та, словом, кого она посвятит в не ведомый никому мир, обучит наукам, недоступным пониманию людей, не исключая миропомазанных особ. Та, кого она сделает умнее, а возможно, даже и счастливее тех, кто, утонув в пучине церковного мракобесия и порожденного им невежества, отверг ее, хотел даже предать смертной казни.

Она пытливо и с надеждой смотрела Эльзе в глаза, и та увидела и почувствовала в этом взгляде, в движении руки тепло и ласку человека, дождавшегося наконец избавления от одиночества, что равносильно было последнему в его жизни отголоску счастья. Но не просто человека – матери, нашедшей дочь, которую искала и ждала много лет! Да и что оставалось несчастной скиталице? В лучшем случае – нищенское существование, в худшем – печальный конец в сточной канаве или страшная смерть от клыков диких зверей. И она ответила, вселив своими словами тихую радость в душу старой отшельницы:

– Разве у меня есть выбор? Меня оплевали и растоптали, а потом швырнули за борт как ненужную, а скорее как опасную вещь. Добрая женщина пришла мне на помощь в минуту отчаяния, когда жизнь стала уже не мила. Так не долг ли мой в том, чтобы разделить ее одиночество и закрыть ей глаза в последний миг ее пребывания на этой грешной земле? Имею ли я право отказать этой женщине, коли она просит меня остаться? Такого права у меня нет. А мои желания… их похоронил город. Мне осталось стать такой, как та, что меня приютила. Я должна, и я сумею. Такова воля небес, противиться ей – значит впасть в грех. Поэтому я остаюсь… Пройдет год, два, – кто знает, сколько? – и, как знать, не стану ли я называть ту, что дала мне пристанище, своей матерью…

Глаза хозяйки дома увлажнились слезами. Она услышала то, что хотела.

– А пока я для тебя мать Урсула, как в монастыре. Меня это нисколько не обидит. Я научу тебя многому. Ты станешь умнее любого декана университета. Знаешь, например, отчего никнут иные цветы и закрываются одуванчики? Можешь определить по полету птиц или по поведению кур и гусей, какая ожидается погода? Сможешь ли угадать, когда и откуда придет буря или просто поднимется ветер?

– Все во власти Господа, – заученно ответила Эльза, вспоминая уроки учителя-богослова. – Лишь Он один волен либо низвергнуть воду, либо наслать сушь. Он же ведает бурями…

Резаная Шея засмеялась. Наступило молчание.

– Что станешь делать, коли поранишь руку? Вывихнешь ногу? Если заболит живот или голова? Будешь просить Бога помочь?

Усмешка не сходила с губ Урсулы. Гостья растерянно глядела на нее.

– Что же Он не помог одержать победу над англичанами при Креси, Кале и Пуатье, а ведь Его наместник родом из Франции, где и сидит. Или Святой престол снова в Риме?

– Нет, по-прежнему в Авиньоне.

– Почему Он не загасил огонь, когда горел твой дом? Вспомни, тебя собирались сварить заживо. Что же, полагаешь, Бог остудил бы воду или кипящее масло, а потом еще накормил бы тебя и дал денег? Ведь Он знал, что ты невинна. И отчего Он не помогает тем безгрешным, которых заставляют бросаться в реку со связанными за спиной руками? Почему не даст им возможность дышать под водой, доказывая тем самым свою безвинность?

– Он забирает душу у дьявола, ведь если человек всплывет, то это укажет на его виновность, а коли так, он – добыча сатаны.

– Так учат попы? – усмехнулась старуха. – Иной глупости я и не ожидала.

– Но ведь человек и вправду может быть виноват…

– Вся вина его только в том, что он попал в лапы к невежественным, поврежденным в уме фанатикам, именуемым слугами Церкви. Согласна ли ты слушать меня дальше, Эльза? – Резаная Шея помедлила, не сводя глаз с собеседницы. – Догадываюсь, это вызовет в тебе бурю протеста, ведь ты воспитана в святой вере. Отложим этот разговор.

– Полагаю, однако, он неизбежен, мать Урсула, ведь нам теперь жить вместе.

– Уверена, что ты прозреешь, увидишь то, чего Церковь не дозволяет видеть никому. А сейчас… время позднее, на дворе темень. Ты устала, и тебе следует отдохнуть. Мне тоже пора на покой – вставать я привыкла с рассветом. Теперь будем подниматься обе.

– Как скажешь, мать Урсула; ты здесь хозяйка.

– Скоро ею станешь и ты. Понимаю, тебе хотелось бы узнать обо мне, и это справедливо. Расскажу завтра. В прихожей много сена, набросай его близ моей кровати и накрой холстом. Это и будет твоя постель.

Глава 2
Одиссея дочери графа де Донзи

Рано утром – солнце еще спало за рекой, за вершинами холмов – обе вышли во двор. Эльза удивилась: все, что окружало ее вчера и казалось таинственным и зловещим, ныне радовало глаз и вселяло бодрость духа. Над головой сияло ослепительной голубизной безоблачное небо, высокую луговую траву волновал легкий ветерок.

Она стала осматриваться. Против двери – огороженный кольями участок; что внутри – не видно, надо будет спросить. Рядом огород: сквозь щели в ограде зеленеют грядки. Удивительно и красиво, как в деревне, но с той разницей, что сюда никогда не нагрянут сборщики налогов.

Она обернулась. Резаная Шея стояла поблизости и смотрела себе под ноги. Странно, что она там увидела? И вроде бы даже принюхивается. Немедля пришел неутешительный ответ:

– После полудня вновь польет дождь.

Как по команде взметнулись брови у гостьи:

– Но отчего? На небе ни облачка; солнце скоро встанет. Кто сказал об этом?

Старуха ткнула пальцем в землю:

– Сухая трава утром – вестник ненастья. А слышишь, как она пахнет? Трава – не человек, не солжет.

И направилась к калитке, чтобы отпереть засов сарая. Мгновение – и во дворе раздалось кудахтанье и заголосил петух. Удивлению Эльзы не было границ:

– Куры?..

– Откуда же вчера взялась яичница?

– Верно, я и не подумала. А как же хлеб?..

Хозяйка кивнула на частокол:

– Там маленькое поле; колосится рожь. Скоро придет время жатвы, потом обмолота. Перемелется – будет мука, а там и хлеб. Ты выросла в городе и, наверно, ничего этого не знаешь. Дай срок, я научу тебя.

– А рядом? Не огород ли?

– Угадала. Репа, редис, укроп. Соберем урожай – и в подпол; зимой всегда будем сыты.

– А в деревнях люди голодают: королевские солдаты и рутьеры забирают у них едва ли не все. Мало кто выживает. Война. Кто ее только выдумал.

– Ищи виновного в пышных дворцах. Но идем, я покажу тебе родник. Вода – это жизнь. Без еды человек может прожить долго, без воды – всего несколько дней.

Обогнув дом, они вышли на слабо различимую в траве тропу, идущую под откос меж кряжистых дубов, вязов и осин. Свежий воздух бодрил, запахи навевали неуловимые далекие воспоминания. По обе стороны тропы – заросли земляники, чуть дальше – она же, но гораздо крупнее, на высоких, богатых листвой кустиках. Эльза не могла отказать себе в удовольствии полакомиться. Она редко бывала в лесу, а такого изобилия и не видела никогда, только на рынке; а тут – бесплатно, не ленись лишь нагибаться. Она принесла горсть ягод, протянула старухе. Та взяла одну.

– Нам нужно запасти на зиму много еды. Ты умеешь стрелять из лука? Нет? Я научу тебя. Мы насолим мяса, зимой не придется голодать. Нелишней окажется и шкура зверя – зима обещает быть суровой.

– В самом деле? – Ягода застыла на полпути ко рту. – Откуда ты знаешь, мать Урсула?

– Много ягод – верный признак. А совсем недавно мы прошли мимо муравейника. Видела, какой он высокий? К лютой зиме.

Рот так и остался полуоткрытым. Не двигаясь, молча Эльза глядела на старуху, как на существо из другого мира. Кто обучил ее такой науке? Бог? Дьявол? Или для этого надо прожить жизнь?

– А соль? – неожиданно вспомнила она про мясо. – Где мы ее возьмем?

– Разве в городе на рынке нет?

– Она дорогая.

– Наплетем корзин, нашьем теплых рукавиц – обменяем на соль.

– Нашьем рукавиц?..

– Будем прясть из стеблей льна.

– Стало быть, придется идти в город?!

– Одна пойдешь. Острижешь волосы – кто узнает? Сойдешь за студента.

И в самом деле, чего проще? Но страх все же крался в душу.

Взгляд Эльзы упал на кустик с причудливо изрезанными листьями. Рядом – такой же; на том и другом – стебельки с тремя овальными темными ягодками. Близ самой земли росли эти кустики с веточками, раскинувшими свой кружевной узор, расцвеченный багровыми прожилками. Нагнись и любуйся, а хочешь – погладь бархатистые ворсинки или сорви лист. Ну как пройти мимо? Эльза присела, заглядевшись, и протянула руку, собираясь сорвать листок, как вдруг в локоть вцепились пальцы старухи, потащили назад.

– Не трогай. – И, увидев вопросительный взгляд, Урсула пояснила: – Яд.

Гостья отдернула руку, точно не трава перед ней, а змея, готовая ужалить.

– Да не пугайся так уж. Вреда не будет, если погладить или сорвать лист. Но вздумаешь растереть его в пальцах, не надев рукавиц, то…

– То что?..

– Дурнота, рвота, обморок. Коли не принять противоядия, в скором времени наступит смерть. Отваром из такой травы можно устранить недруга: смочи в нем нижнее белье – и он умрет в страшных мучениях. Ягода – та еще страшнее: достаточно одной, чтобы отравить несколько человек.

Нежность мгновенно обратилась в ненависть. Эльза с ужасом глядела на страшный стебелек и листик, который она и вправду собиралась растереть в кашицу.

– А если понюхать? – вся замерев, спросила она.

– Легко – обойдется; глубоко вдыхать станешь, затянув время, – прекращается дыхание, и в скором времени – нет человека.

– Значит, если дать испить такого отвара, то…

– Вначале следует подсластить: настой горчит. Потом – мгновение, не больше. Так убивали королей – тех, кто мешал.

– Святая Дева Мария! А… ведь ты говорила о противоядии. Оно, наверное, тоже растет?

– Но не здесь. Я покажу тебе и научу, как им пользоваться, если по ошибке примешь друга за врага.

И, засмеявшись, старуха зашагала вперед. Вскоре она остановилась: тропинку пересекал ручеек с кристальной водой. Она текла под уклон и исчезала с глаз, прячась в кустах меж павшей хвои, веток и листьев. Сам родник находился в нескольких шагах: два фонтанчика били из-под земли, вихря вокруг себя хоровод мелкого песка. По краям крошечного бассейна кустилась изумрудная трава. Эльза опустилась на корточки, зачерпнула в ладони ледяной воды. Отпив не спеша, восхищенно цокнула языком:

– Слаще, кажется, в жизни не пила.

– Природа щедра. Умей любить ее, понимать, и она не даст умереть ни от голода, ни от жажды. Завтра сходим сюда еще раз, я покажу тебе, как носить ведра на плече, а за поясом – черпак.

– Я видела с набережной, у Шатле. Женщины цепляли ведра на коромысло.

– Вот и хорошо. Но пойдем все же вдвоем: можешь ненароком наступить на змею. Среди них есть безобидные, другие с ядом. Увидишь ту, эту ли – не останавливайся, шагай мимо. Чуть сделаешь неверное движение – и тотчас бросок.

– И тогда?..

– Можно умереть, если не знаешь, как поступить.

– А ты знаешь?

– Едва ли не треть жизни я живу в лесу.

Они отправились обратно. Обернувшись, Урсула проговорила, кивая на землю:

– Чаще гляди под ноги.

– Это я уже поняла.

– Я о травах. Они полезны, можно и нужно даже ходить босиком, но ненароком можешь наступить на ведьмин язык и его сородичей. Будет ломить тело, болеть голова, ляжешь в постель. А пуще бойся незнакомых ягод. Я покажу тебе кусты. Медведь любит лакомиться ими, они его лечат, он знает об этом. Для человека эти ягоды – смерть.

Эльза, не отрывая взгляда от тропы, шла следом. Наставления по пути продолжались:

– Кроме того, есть еще убийцы – с виду безобидные цветы. Одни вызывают рвоту и пену изо рта – так можно указать на бесноватую, которую немедленно потащат на костер. Другие замедляют дыхание, человек перестает двигаться, потом теряет сознание. Но все в конечном счете зависит от дозы яда. Жертва может прожить еще три – пять часов или несколько дней.

Эльзу передернуло. Потом она с уважением поглядела на спутницу. И в самом деле, есть ли кто умнее этой отшельницы? Знает ли хоть один человек на свете то, что известно ей? Ни дать ни взять – кудесница из далекой восточной страны, о которой пишут в сказках. Кого еще напоминала таинственная жительница леса, с кем хотелось ее сравнить? С повелительницей фей из легенды о Лермонте или с зеленой волшебницей Нимуэ; с золотоглазой Вивианой или дочерью самого Мерлина, доброго чародея? И что-то похожее на благоговение перед старой женщиной, неспешно шагавшей впереди, стало зарождаться в душе изгнанницы, в один миг вдруг решившей для себя, что вернее и милее спутника жизни ей не найти.

Подойдя к дому, Резаная Шея опустилась на ступеньку крыльца и долго молчала, неподвижно глядя перед собой на куст репейника. Эльза присела рядом. Старуха медленно, негромко заговорила:

– Я стара, мне уже семьдесят восемь лет… осталось недолго, и я рада, что обрела ученицу и наследницу. Дом, лес, куры – все это будет твоим. Но без знаний тайных сил природы ты не сможешь пользоваться ее дарами. Она даст тебе жизнь, но может и отнять… Я почувствовала себя не одинокой и, может быть даже, счастливой – мне есть кому передать свой опыт, власть над людьми. Узнав тайны моей науки, ты станешь в скором времени сильнее короля, папы римского и даже Бога, которого ты так чтишь. Ты сможешь влюбить в себя – для этого тоже есть трава – или убить любого, тебе стоит только захотеть. Сможешь также превратить человека в раба, покорного твоей воле. Тебе же самой ни один яд не причинит вреда, я позабочусь об этом. Хочешь спросить, своим ли умом я дошла до этого? Если не считать уроков одной старой знахарки, то да. Впоследствии это едва не стоило мне жизни. Что поделаешь, опыт – это учитель, который дорого берет за свои уроки. Поняв это, я прибегла к помощи… кроликов. Их много у меня было. Сейчас их нет. Догадываешься, почему? Но я не хотела… так уж вышло. Теперь остались одни шкурки.

Что касается Бога, то это отдельный разговор и не сейчас нам с тобой его вести. Как ты уже поняла, я не верю в эти сказки с непорочным зачатием, со святыми и прочей чепухой. Обманом объят мир, верой в миф и неверием в себя. Разум – вот единственная вера человека. Церковь его убивает. Постараюсь доказать тебе это, дабы в дальнейшем ты полагалась не на Бога и священника, а лишь на себя. Природа научит тебя пользоваться умом, а не слепой верой в то, чего нет. Сама будешь отвечать на вопросы, которые поставит перед тобой жизнь, и не станешь обращаться за помощью к безумным, больным на голову попам.

Тебе многое еще предстоит узнать. Я научу тебя, как не заблудиться в лесу даже в пасмурный день; ты сможешь определить, где восток, а где запад. Зная, откуда восходит солнце и куда заходит, ты всегда сумеешь выбрать верное направление: путь укажут ветви дерева или муравейник. Ты станешь хозяйкой леса и жизни как своей, так и чужой. Не бойся диких зверей, они не забредают сюда. Но бойся человека: нет опаснее существа на земле. Зверь – коли повстречаешь его – не тронет, умей только разговаривать с ним и делать так, чтобы не вызвать у него злость. Он поймет, что ты умнее и сильнее его. Но не так скоро постигнешь ты сию науку; пройдет не один месяц и не год. Готова ли ты к испытанию? Согласна ли следовать моим наставлениям, дабы иметь власть над душами и умами, над миром, что окружает тебя?

Эльза почувствовала, как ее вновь охватил благоговейный трепет перед этой женщиной, которой отныне она вручала свою душу, свою жизнь. Ей даже нравилось то, что ей предлагали, и что важно – она хотела этого! Ей вдруг стало казаться, что она и рождена для того, чтобы познать тайны природы, уметь общаться с ней, любить ее как родную мать, и другого пути в тяжелой, беспросветной жизни для нее нет, просто быть не может. То, что с ней случилось, предопределено свыше; такова, стало быть, воля небес.

Она крепко сжала старухе руку выше локтя:

– Учи меня своему искусству, святая женщина! Я буду делать все, как ты велишь, ибо, клянусь, нет науки умнее твоей! Может случиться, что я стану мстить своему недругу, но оружием против него я изберу не меч и не стрелу. Я всегда буду помнить о тебе и умру, благословляя твое имя.

И Эльза припала губами к руке будущей наставницы. Отшельница улыбнулась и погладила ее по голове.

– И все же есть некто, кого стоит бояться любому человеку. Он безжалостен и глух к стонам и мольбам, он неподкупен, против него бессильно все. Попав к нему в руки, уже не вырвешься.

– Кто же это? Король? Римский папа? Господь Бог?..

– Палач. Сильнее его нет, помни об этом всегда. Но и у палача есть сердце, которое умеет любить… А теперь слушай мою историю. Ты должна знать, с кем отныне будешь жить под одной крышей и кому закроешь глаза, когда отлетит с ее уст последний вздох. Потом, когда я закончу свою повесть, ты поведаешь, что происходит в королевстве. Несколько лет уже я не имею вестей, и ныне, как знать, не попросит ли нас с тобой Франция об услуге.

Передохнув и помолчав с минуту, собираясь с мыслями, Резаная Шея повела свой рассказ:

– Родилась я в тот год, когда сицилийцы устроили французам вечерню[3]. Отголоски этого события дошли до Франции довольно скоро, ведь Карл Анжуйский – король Сицилии – был братом Людовика Святого. Мой отец – граф де Донзи, родственник герцогов Бургундских, а мать из рода Рено де Вишье, магистра ордена тамплиеров. Она занималась колдовством: варила всевозможные зелья, лепила восковые фигурки. Вдвоем с неким магом из Фландрии они путем ворожбы напускали чары на тех, кого эти фигурки изображали; речь шла либо о смерти, либо о любви. Тогда это еще не преследовалось Церковью. В замке жила еще старая няня; она рассказывала мне занимательные истории из жизни королей и колдунов, а потом учила меня варить травы и собирать корешки, дабы лечить всякую болезнь. Как оказалось, она была дальней родственницей этого магистра. Похоже, все у них в роду занимались ведовством; да ведь и король, когда уничтожал орден, обвинил его членов, помимо других пунктов, в общении с нечистой силой.

В четырнадцать лет меня выдали замуж за сеньора де Шандель из соседнего графства. Однако недолго продолжалась наша семейная жизнь: его арестовали как злоумышленника и отдали под суд, а потом казнили. Против короля Филиппа Четвертого тогда нередко устраивали заговоры его же советники и вассалы, и он жестоко расправлялся с ними. Я вернулась в родной дом. А вскоре участь мужа разделил и мой отец. Потом мать снова нашла мне жениха; им оказался виконт де Бар, младший сын сеньора де Бара, вассала графа Шампанского. Но он погиб во Фландрии. Там в те годы шла война с фламандцами: король пожелал присоединить это графство к Франции. Мне было тогда примерно столько, сколько сейчас тебе.

В то время церковники вели уголовные дела против тех, кто так или иначе им не подчинялся, был неугоден. Король уже не один раз воевал с Римом по поводу духовенства, которое обязывал платить ему на нужды монархии. Папа Бонифаций, конечно, был против этого. Но Филипп Красивый гнул свою политику и заставлял папу подчиниться своим требованиям. Это был волевой, сильный человек, который всегда нуждался в деньгах. Папа отправил к нему легата, дабы тот уладил конфликт, но король арестовал его; мало того, потребовал от Рима отлучить легата от церкви, поскольку тот якобы стал плести против него козни и даже оскорблял его. Папа рвал и метал. Потом вызвал Филиппа к себе на суд. В ответ король созвал на съезд своих баронов и отправил Ногарэ (это его министр) в Рим, чтобы арестовать понтифика. Вообрази, каково! Слышал ли кто о таком? Ох и крутого же нрава был король Филипп.

– Что же Ногарэ? Поехал ли?

– Да еще как! И, представь, влепил Бонифацию пощечину. Верховный пастырь не вынес такого позора и вскоре умер. Утверждали, правда, что Филипп приказал его отравить. Избрали нового папу, уже француза, и он перенес свою резиденцию в Авиньон. Кто знает, почему он так поступил? Потому, наверное, что в жилах его текла франкская кровь. Но говорили еще, будто у Святого престола всегда много врагов в Риме – вот, дескать, причина. Так и вышло, что папа стал для Филиппа вроде как «своим»… Но что это я все не туда… тебе, должно быть, слушать об этом неинтересно.

– Нет, нет, говори, мать Урсула! Кто же расскажет о тех временах, кроме тебя? Думается мне, все это связано и с тобой тоже.

– Верно думаешь. А веду я к тамплиерам. Ведь королю проще простого было уговорить своего земляка устроить против них процесс.

– Зачем же он это сделал? Чем помешали ему рыцари-храмовники?

– Богатыми были, ссужали деньгами многих, и короля в том числе. Так вот, чтобы долг не отдавать, а заодно и присвоить огромные богатства, Филипп Красивый и уничтожил этот орден, с согласия папы, разумеется. Громкое было дело. Чего только ни ставили в вину рыцарям Храма: язычество, содомию, заговоры… Рассказывать долго, как-нибудь потом. Важно то, что под пытками они признались во всем, в чем их обвиняли, называли даже замки, где насылали порчу на короля. Назвали и наш замок… Это правда, храмовники заезжали к нам не раз. Но чтобы заговоры!.. Я бы знала, няня или мать посвятили бы меня в это. И случилось несчастье: слуги короля нагрянули к нам в дом. Я возвращалась с прогулки, и меня предупредили селяне; мне осталось только бежать. Позже я узнала, что мать и няню связали и увезли в Париж на допрос, – дескать, вместе с тамплиерами напускали порчу на короля, изготовляли фигурки, а потом протыкали им сердце иглой. В замке остались королевские слуги, а затем король забрал его себе. Прошел слух, что искали и меня. Я села на лошадь и поскакала в Шампань, там поселилась у своей родни в городке Бар. Дабы остаться неузнанной, – ведь меня могли опознать: мне не раз приходилось бывать на балах в королевском дворце в дни празднеств, – так вот, я остригла волосы и поменяла имя. Меня стали звать Урсулой, и получилось так, что я стала обыкновенной приживалкой. Некоторое время спустя я узнала, что няню повесили, а мать скончалась во время пыток.

Видишь, девочка, история моя схожа с твоей, а потому мы с тобой, можно сказать, родственные души… обе сироты. Только ты из зажиточных горожан, а я – Бернарда де Донзи, баронесса де Шандель, мадам де Бар.

Эльза обняла ее, прильнув к плечу. Помолчав немного с грустной улыбкой, Урсула продолжала:

– Но вот у нового короля Людовика родился ребенок. Мадам сказала, что приглашена на крестины. И тут, веришь ли, нахлынули воспоминания: подумала я, кем была раньше, и захотелось мне вновь побывать среди придворных кавалеров и дам, увидеть молодого короля, его жену. Словом, упросила я хозяйку, чтобы взяла меня с собой.

И вот глубокой осенью стоим мы у крестильной купели, что в часовне в Венсене. Король к тому времени умер – по слухам, болел. Вместо него – его братья, Филипп и Карл. С ними графиня Маго, пэр Франции, троюродная сестра покойного короля Филиппа Красивого. А королева Клеменция была тогда очень больна.

Тем временем младенца распеленали и окунули в купель, потом еще раз и еще. А он как закричит! Слышала бы ты, как он кричал! Поглядеть на него – хилый, прямо крошка, личико желтое, безжизненное, а тут такая ванна! Да он, мне казалось – дунь на него, и помрет сей миг. Помню, я спросила тогда у хозяйки, не холодная ли вода. Та поинтересовалась у аббата. Он ответил: вода только что взята из источника, освящена архиепископом. И тут я не выдержала и закричала на всю часовню:

«Да ведь она холодная! Дитя может умереть!»

Все с удивлением воззрились на меня. Филипп и Карл, гляжу, тоже смотрят. И вдруг я подумала, что им обоим только на руку, если с младенцем случится беда, ведь принц Филипп – следующий после Людовика, и ему быть королем. А за ним – Карл. Они поглядели на епископа. Тот замахал руками, двинулся на меня:

«Это богохульство! Святотатство! Сам Иисус, Господь наш, крестился в водах Иордана».

Я ему в пику:

«Но не в родниковой воде! К тому же он был уже взрослый; отчего не искупаться в жару?»

У епископа глаза полезли на лоб:

«Искупаться?!»

Потянулся за распятием, стал махать им. А графиня Маго Артуа – высокая такая дама, крестная мать младенца Жана, лицом вылитый мужик, – вдруг заулыбалась. Видно, ее устраивала такая постановка вопроса. Позже я поняла, что ей тоже выгодна будет смерть малютки, ведь тогда ее зять Филипп становится королем, а дочь – королевой. Весьма удобный случай свалить вину на церковников – застудили, мол, святоши. Вот и засмеялась она, понравился ей мой крик. Только гляжу, епископ прямо-таки изменился в лице, а сам кому-то за моей спиной знак глазами подает; вслед за этим вытянул палец на меня и взвыл:

«Еретичка! Глас сатаны!..»

Едва он крикнул это, как солдаты схватили меня под руки и потащили из часовни. Конец, думаю, за такие речи – ну, про Христа-то, – на костер пошлют, у них это в два счета. Да спасибо, графиня заступилась. Махнула рукой:

«Оставьте ее! – Потом подошла ближе. – Со мной пока будешь».

Сильная дама, властная. Ни один перечить ей не посмел, даже попы. Сам архиепископ промолчал. Как вышли из часовни, спросила она, кто я такая. Узнав, сказала хозяйке, что забирает меня к себе, ей нужна камеристка. Затем прибавила, что я должна быть благодарной ей: она вырвала меня из когтей смерти.

На другой день крестная мать представила нового короля знатным людям – сама несла его, спеленатого, в сопровождении придворных, из спальни новорожденного. Показала – а он вдруг посинел весь, затрепыхался да и замер навеки минуту спустя. Двор вначале не понял, что произошло, потом в молчании застыл, точно гипсом залитый, – стоит и таращит глаза то на младенца, то на Маго. А та в ответ на эти взгляды с сокрушенным видом протяжно вздохнула и изрекла:

«На все воля Господа».

Я не сдержалась:

«Выходит, Богу угодно, чтобы младенец умер?»

Она пристально посмотрела на меня:

«Воистину так, милая».

– Святая Мария! Да ведь ты правду сказала тогда, в часовне! – воскликнула Эльза. – Это попы виновны! Не будь того, история Франции потекла бы в другое русло. Но вот вопрос: а не подстроено ли это было теми же попами? Что как получили они указания на этот счет?

Урсула молчала. Она и сама не раз думала об этом.

– А что же королева? Как она восприняла весть о смерти сына?

– Также узрела в этом Божью волю. Я расскажу тебе, ты еще узнаешь, что это такое, стоит ли молиться Богу, верить, уповать и вообще упоминать о Нем.

– Что же дальше стало с королевой-матерью? Выздоровела, умерла?

– Победила она болезнь. А дальше… Не знаю, но думаю, ей дали понять, что она никому уже здесь не нужна. История эта, кстати, породила опасные слухи. Поговаривали, будто младенца подменили и настоящий король жив, а того, подмененного, удавила графиня Маго, думая, что он настоящий. Только выдумки все это, на мой взгляд.

– Почему же? Разве ей не выгодна была эта смерть? Вдруг мальчик остался бы жив, несмотря на ледяную купель?

– По закону – если младенец король, то кормилица должна кормить только его одного, и за этим строго следили. О какой же подмене может идти речь? Откуда взялся в спальне второй ребенок? К тому же, представь, какое внимание уделяла эта Маго новорожденному, как это было важно для нее. Да его охраняли день и ночь! Могла ли в таких условиях произойти подмена? А если даже и так, – я повторяю: если, – то неужели графиня не увидела бы подлога, ведь наверняка она тщательным образом рассматривала младенца еще при родах.

– Значит, роды происходили при ком-то из знатных лиц?

– Обязательно. Королева рожала в присутствии как минимум двух пэров королевства. И еще хочу прибавить. В спальне новорожденного принца всегда находились четыре женщины: гувернантка, кормилица, нянька и горничная. Они давали клятву неусыпно следить за младенцем и ни от кого, кроме короля, не принимать никаких подарков. Поэтому подменить одного ребенка другим было просто невозможно. Узнай об этом один из слуг Маго – и всех четверых предали бы казни. Что касается загадочной смерти малютки…

– Да! Как ты думаешь, сам ли он умер или его придушила эта Маго?

– Не думаю, чтобы она отважилась на это, хотя такой высокопоставленной особе вряд ли кто решился бы предъявить обвинение в убийстве. Скорее всего, ребенок умер от простуды. И где только головы у этих святош! Ведь додуматься – окунуть младенца в ключевую воду! Все равно что в колодец. И не возразишь – все по закону, одобрено Церковью. Сколько умерло от этого принцесс и принцев, кто считал? Каждый король имел много детей, да около половины, а то и больше умирали в младенческом или детском возрасте.

– Для чего все же кому-либо вздумалось бы подменить дитя?

Урсула поразмыслила, покачав головой.

– Я уже говорила: королевский отпрыск был чахлым, бледным, прямо на ладан дышал. А у кормилицы, надо думать, был крепкий, здоровый малыш с розовыми щечками – такого и следовало показать вельможам, дабы исключить даже саму мысль о нехороших замыслах в связи с возможной смертью крошки. Человек, задумавший пойти на это, конечно же, не служил бы Маго.

– Мне понятно. И все же, она могла бы убить?

– Могла… Только как бы она это сделала, если за ней, когда она несла ребенка для показа, наблюдало столько глаз? Маловероятно, что она решилась бы в это время, скажем, воткнуть младенцу иголку в затылок или смазать ему губы тряпкой, пропитанной ядом. Но, как бы там ни было, малыш умер, и графиня Артуа сказала мне, чтобы я повсюду, где только можно, трезвонила о том, что малютка скончался от купания в ледяной воде. Сама, дескать, видела, есть свидетели. Потом она дала денег и отпустила меня: больше я ей была не нужна. На прощанье я расспросила ее о матери – где, мол, похоронена? – но она ничего о ней не слышала; но могут знать церковники. Однако она не советовала обращаться к ним: документы по этому делу находятся в церковных архивах, простым смертным доступ туда запрещен. Я понимала, что замок, как и мать, мне уже не вернуть, и все же отправилась туда. Местные жители сказали, что в замке живет придворный, кто-то из родни покойного Филиппа Красивого.

Что мне было делать без средств, без крыши над головой? В городе я увидела жонглеров, они пели и плясали на площади, мололи всякую чепуху, ходили колесом. Мне удалось поговорить с ними. Так я узнала, что неподалеку, в деревне пустуют дома. Я пошла туда и стала жить там; обзавелась хозяйством. Сборщики налогов записали меня в реестр как вилланку по имени Урсула. Таких, как я, немало было – ходили повсюду, искали хорошее место, работу.

Однажды поздним вечером ко мне в дом постучался странник, по виду дворянин. Я пустила его переночевать. Утром он заплатил и ушел; вскоре он вернулся, но уже не один. Его спутник показался мне знакомым, хотя маска и скрывала его лицо. Позже я узнала, что это был сам Карл Валуа, родной брат покойного Филиппа Красивого. Какое-то время они втихомолку совещались, потом ушли, пообещав вернуться. Спросили, не стану ли я возражать, если время от времени они будут устраивать у меня в доме свои собрания. Ну, мне-то что – ради бога, коли платят. Если бы знала я тогда, что это были за собрания! Вскоре все выяснилось. Однажды они, втроем, уселись за стол и подозвали меня. Я удивилась, но подошла. Тогда один из них сказал:

«Капетинги обидели тебя, но их век недолог. Придем мы и отомстим за обиды, вернем тебе замок, да еще и дадим хорошего мужа. Главное – держи язык за зубами».

Я обомлела: откуда им известно?.. Но все же поклялась молчать. На троне тогда сидел Карл Красавчик, последний сын Филиппа Четвертого. Уже позднее стало ясно, что все это время за мной пристально наблюдали люди графини Маго. Она, оказывается, узнала меня еще в часовне, но не подала вида, рассчитывая в дальнейшем каким-либо образом воспользоваться ситуацией. И этот час для нее настал.

После смерти Филиппа Пятого его брат внезапно принял сторону графа Робера, племянника Маго, с которым она вела многолетнюю тяжбу из-за графства Артуа. Этот Робер к тому времени подарил мой замок своему родственнику. И Маго решила отомстить – и Карлу, и Роберу. Хороша же месть старой графини – смена династии! Каким образом она разузнала все обо мне – до сих пор остается для меня загадкой. Непреложно одно: именно мой дом избрали для своих целей заговорщики, ибо в городе им собираться было небезопасно. Их цель ясна: низложение последнего Капетинга, Карла Четвертого. Но он был молод, хоть и слаб здоровьем; когда умрет, кому ведомо? И вскоре заговорщики открыли свои намерения: сказали, что нужен яд, а им известно, что я посвящена в тайны колдовской магии. Они действовали смело: для них я уже была их сообщницей. Отказаться нельзя: по их лицам я видела, что они решатся на убийство – уж очень много я знала. И я выполнила эту просьбу, дав необходимые инструкции. Я умела это делать, меня учила няня; должно быть, она призналась в этом на пытках.

Вскоре король Карл внезапно отдал богу душу. Яд был тому причиной или что иное – об этом знали лишь участники заговора. В тот же год Маго умерла, а ее племянник отбыл в Англию, чтобы уговорить короля начать войну против Франции, против Валуа, которые сели на престол и отняли у него графство Артуа. Ну а обо мне, конечно же, забыли; однако вспомнили через год: освободили от налогов. Я вновь пыталась узнать о матери. Нашли какого-то клирика, тот разыскал документ, где значилось, что мать была сожжена на костре как колдунья и пособница тамплиеров.

– А поместье? Его вернули?

– Если бы! Оказалось, английский король Эдуард объявил эти земли своей собственностью. Проклятый Робер! Это он отобрал у меня замок, и он же, уверена, помог развязать эту войну. Не надумай Маго в своей мести пойти против последнего Капета, возможно, ее племянник и не отплыл бы в Англию, и не началась бы эта бойня народов, которой не видно конца. И что она принесла? Голод, нищету, разруху и поражение французской армии. О, я знаю, как это случилось. Наше хваленое рыцарство оказалось совершенно бессильным перед простыми лучниками. Они побили этих бахвалов, как котят. Рыцарь хорош на турнире, когда показывает себя во всей красе стае самок, а стоило ему отправиться на войну – и вот он повержен, валяется на земле грудой железа, а простолюдины добивают его и делят его доспехи. Так было при Креси и Пуатье; догадываюсь, будет и дальше. Не ведаю только, что у нас сейчас, мир или война. Быть может, перемирие?

– Давно ли не ведаешь, мать Урсула?

– Три года уж не выхожу я из лесу: тяжело стало.

– Что же, так всегда одна и живешь?

– Не всегда… Двое их было; один – палач парижского суда. А до него я жила с вилланом; он рассказывал о Креси.

– Что же с ними обоими стало? Как вышло, что ты жила с одним, потом с другим? Там же, в деревне… или уже здесь?

Опустив голову, старуха долго молчала, вспоминая и, по всему видно, мысленно переживая вновь то, что довелось ей испытать много лет назад. Потом заговорила, мелко кивая в ответ на свои тяжелые, горькие думы:

– Около двадцати лет прошло с тех пор. Давно уже война началась: Креси, Кале, банды наемников. Но близ Парижа они пока не объявлялись, хозяйничали в Бретани и южнее Луары. Все эти годы я, считай, пробыла в лесу – он недалеко от деревни. Собирала ягоды, грибы, познавала тайны природы: наблюдала за растениями, лягушками, муравьями и научилась понимать язык цветов и трав. Я знала, когда ждать дождя, а когда нет, будет ли много снега зимой – к урожаю – либо наступит засуха. Собирала травы, сушила, варила их и умела лечить ту или иную болезнь; вспоминались уроки матери и няни. Люди вначале удивлялись и восхищались, но очень скоро восхищение перешло в подозрение, а оно породило зло и ненависть. Ведь лечить в деревне может лишь слуга Церкви, обращаясь к Богу. Как же он это делает? Очень просто: стоит над телом больного и читает молитвы. Сколько уж так людей умерло? Поняла я, что все это – глупость, по-иному не назвать, обыкновенная человеческая тупость и невежество.

Однажды – это было до чумы – у женщины из нашей деревни заболел ребенок, мальчик лет пяти. Она позвала священника, одарила его луком, яйцами, морковью. Тот стал бубнить молитвы и отгонять бесов. Когда отогнал, ушел. Но ребенку не становилось лучше. Снова пришел поп. Она дала ему полотна, чего-то еще из домашних изделий. А он, как и в прошлый раз, стал читать молитвы, прося Господа и целый сонм святых даровать выздоровление больному. На другой день мы все услышали отчаянный крик матери: ее ребенок умирал. Он уже почти не дышал, на губах и под глазами – синева. Я сразу поняла, что надо делать: принесла настой, дала выпить ему, растерла тело соком дурман-травы, раскрыла окна, дверь и сидела до тех пор, пока лицо у мальчика не порозовело, а сам он прямо на глазах ожил: открыл глаза, заговорил и протянул руки к матери. Вся в слезах, она бросилась к нему, а я потихоньку встала и ушла. Мальчик выздоровел, а женщина захотела отблагодарить меня, принесла свои последние монеты. Но я ничего не взяла – я и без того была рада, что моя наука помогла и ребенок остался жив.

А люди… Сколь же мерзок человек!.. И двух дней не прошло, как обо мне снова начали судачить. Причем как! Собирались кучками, косо поглядывая на мой дом, тыкали пальцами и шипели, что здесь живет ведьма, которая знается с сатаной. Как иначе могла она излечить дитя, ведь это может лишь один Господь Бог, которому надо усердно молиться. Стало быть, я не признаю Бога, и то, что сделала, – дело рук нечистого. Я потому и хожу в лес: там козлорогий искуситель обучает меня всему, что противно Церкви, и за это я продала ему свою душу… Так устроен человек: если он чего-то не понимает, значит, это «что-то» от дьявола. Этому учит Церковь. Всегда полезно иметь под рукой послушный, бессловесный скот, в данном случае – паству. Власть это только приветствует.

Словом, со мной перестали разговаривать, по-прежнему отворачивались, переходили на другую сторону улицы, когда я шла навстречу, а священник, завидев меня, чертил в воздухе крест за крестом. Ну, точно я прокаженная или отлученная от церкви. Стоило мне пройти, как за спиной тотчас слышались шептания, возмущения, даже угрозы в мой адрес. Как-то я сказала людям, чтобы они как можно скорее выходили в поле на сенокос: вот-вот польет дождь. Мне не поверили и обозвали ведьмой. Бог, мол, не позволит погубить их урожай, Он же видит, как им трудно живется. Но прошло совсем немного времени, и низринулся страшный ливень. Все поле полегло. Стали кричать, будто это я виновна, наслала дождь, ибо дьяволу захотелось сделать людям гадость. Меня так и подмывало ответить: «Что же, Бог слабее дьявола? Почему Он не смог помешать ему?..» А как-то я увидела, что люди во дворах развешивают белье. Я знала, что с минуты на минуту грянет буря, и сказала об этом. Они бросились на меня с кулаками, посыпались удары палками. Еле удалось уйти от них, а в спину мне неслось: «Проклятая ведьма! Колдунья! Чтоб ты сдохла, исчадие ада!» Вскоре вслед за этим поднялся сильный ветер, порвал веревки, унес белье. Деревья валил! И опять меня грозились убить: дескать, это я упросила своего приятеля сатану.

Я была в отчаянии. Так дальше продолжаться не могло. И вот однажды… В тот день я почувствовала, что надвигается беда. Откуда – этого я не могла понять, но сильно билось сердце, звало меня куда-то, даже ноги будто бы несли прочь из дома. Я посмотрела на лес; вот он, мой друг, который не обманет, не предаст, а всегда придет на помощь. И чувствую всей душой: туда мне надо, к другу, там я должна жить! Не здесь – там! Лес добрый, дарует жизнь, а тут ждет смерть. Там меня любят – деревья, цветы… а здесь ненавидят люди. Так зачем мне жить среди них? Надо – среди друзей. И снова почувствовала я: пора уходить. Причем немедленно! Беда грозит мне, коли не сделаю так, как подсказывает голос сердца!.. И тут, гляжу, идет ко мне та женщина, ребенка которой я спасла. «Соседка, беги из деревни! – стала она умолять. – Донос на тебя подал кюре. Слуги Церкви идут сюда, под стражу хотят взять. «Ведьма! Колдунья! – кричат люди. – Смерть ей! На костер ведьму!» Скоро они будут здесь. Беги же, и да будет с тобой Господь». И ушла, опасливо озираясь, боясь, что увидят ее.

Я быстро собрала кое-какие пожитки и только вышла было из дому, как поняла, что уже поздно. Вокруг дома – солдаты, а у крыльца стоят монахи со священником. Бросились на меня, заломили руки и хотели уже связать, но тут… и вправду, чувствовала я… Вырвался вдруг со стороны поля отряд всадников с мечами в руках и с криками ринулся на деревню – стали обирать людей, убивать, жечь дома. Я догадалась: наемники. Бич войны! И, судя по крикам, – англичане! Увидели они свиту церковную – и к ним, оружие забрать да поизмываться вволю: скучно им без дела, привыкли грабить, рубить. Началась свалка. Меня бросили, стали разбегаться кто куда, а всадники догоняли и безжалостно убивали всех без разбору. Священнику первому голову снесли, сорвали с него распятие, стали гоняться за другими. Вижу, одна я осталась, не замечают меня за стогом сена. Вот он, миг! И другого уже не будет. Не поздно еще, мгновения решают – жить или умереть. И садами, огородами бросилась я к лесу. Только там спасение. Он густой и такой родной! Разве может он выдать, не укрыть меня от банды убийц? И уже добежала, почти скрылась меж деревьев, как, гляжу – рядом кто-то со мной, тоже бежит. Узнала его: виллан из нашей деревни, не злобный, не одураченный попами; всегда, бывало, молчал, когда люди посылали проклятия на мою голову. Переглянулись мы с ним да и побежали дальше вдвоем, не разбирая дороги. Долго плутали, все опасались, нет ли погони – за мной, конечно: до женщин рутьеры весьма охочи. Но обошлось, никто не гнался; да и кому взбредет в голову лезть в такую глушь, откуда и не выбраться?

Выдохлись мы оба, остановились и думаем, что делать дальше. А стояли мы – не поверишь – на том самом месте, где сидим сейчас мы с тобой. Вот тогда и подумали: куда же еще и зачем? Смерть повсюду – не от голода, так от солдат; не от чумы, так от попов. И решили остаться здесь. На другой день пошли в деревню, чтобы взять топоры, косы, еще что-нибудь из утвари, годной в хозяйстве. Нашли все это и прихватили с собой. Жавель, помню, все удивлялся: как это я нахожу дорогу?

– А деревня?.. Подумать страшно.

– Ее как и не было: почти все дома сожжены да мертвые тела кругом. Кому посчастливилось – спасся. Я видела, как разбегались люди – по полям, по огородам. Их не преследовали. Зачем? Добычи никакой. Вернулись мы с Жавелем, мало-помалу очистили поляну, поставили дом, вот этот самый, да и стали жить… Женщину ту мне очень жалко было. Нашла ее… зарубленную. И почему не взяли с собой?.. Должно быть, бросилась на них с косой… да и вправду, лежала рядом коса-то… Поискала я глазами, а сына ее нет нигде. Что с ним сталось – никому не ведомо; может, забрали его рутьеры да и продали в рабство или в семью какую-либо. Такое бывает… А Жавеля – и двух лет не прошло – загрызли волки. Ушел на ночь глядя проверять силки… Уж как я не пускала его, будто чувствовала… Нашла далеко отсюда, на лугу, да и то лишь по шапке. Кости вокруг разгрызенные, а по голове так и не узнать; да силки на зайцев неподалеку…

Резаная Шея сомкнула губы, устав. Много сказано, и много пережито… Эльза сходила в дом, принесла воды. Напившись, какое-то время обе молчали, думая каждая о своем, не шевелясь, слушая, как шумит лес, поют птицы. Где-то далеко протяжно загудел колокол; умолк, потом снова…

Эльза не выдержала:

– А другой муж? Тот, что палач? Как с ним вышло?

Старуха протяжно вздохнула; поникли плечи. Зачем-то посмотрела в сторону тропы. Покачав головой, покивала мелко – и вновь тяжелый вздох:

– Бередишь ты мне душу и сердце, милая. Ну да быть тому, поведаю уж и об этом. – Внезапно она поглядела на небо. – Не успею, пожалуй, до дождя; поэтому коротко, без подробностей. Если потом как-нибудь… да хоть вечером. Напомнишь мне.

Эльза замерла, сгорая от любопытства: надо же – палач!..

– Случилось это в городе, я пошла туда за солью, сахаром… чем-то еще, не помню сейчас. Заячьи шкурки понесла на обмен. Смотрю, люди торопятся куда-то, текут по мосту рекой. Оказалось – на площадь Песчаного Берега[4], там сегодня казнь. Решила посмотреть. Спрашиваю женщину, что рядом, – кого, мол, казнят и за что? Она отвечает… ох, упаси господь, дочка, и тебе когда-либо услышать то, что она сказала в ответ. Сердце у меня едва не встало от ужаса: отец будет вешать своего сына… Каково?! Потом уж, на месте, узнала я… Отец – парижский палач мэтр Карон, а сын его приговорен к смерти…

И вот подъехала, колесами скрипя, позорная телега осужденных на казнь или тех, кто подвергался истязаниям и бичеванию. А в этой телеге молодой человек – красив, как бог Дионис, в белой рубашке, со светлыми кудрями, гордым взглядом. Его обвинили в убийстве сына богатого горожанина, имевшего полезные знакомства с именитыми людьми при дворе. Втроем они напали и жестоко избили этого сына, оказавшегося, как выяснилось позже, порядочным негодяем. Ведь что удумал, ирод! Была у сына палача… господи, как же его… забыла имя… вспомнила – Арно! Так вот, у него была невеста, а этот богатей с дружками ворвался к ней в дом и надругался над бедной девушкой. А потом и дружки его. Рот заткнули ей, чтобы не кричала. Сделав свое дело, ушли было, да она стала вопить, звать на помощь. Тогда они вернулись и продолжили, да так, что она еле жива осталась. Арно, узнав об этом, встретил этого богача и задал ему такую трепку, что отбил все внутри, а тот возьми да умри от побоев. Арно схватили, он стал объяснять, как было дело, но его не слушали; мало того, удавили его невесту, потом пытали самого – имена друзей хотели выведать – и приговорили к смерти. Это уж позднее узнала я обо всем этом, а нынче – что ж, казнят, стало быть, поделом. Да и все так думали. Но вот смотрю – отец; стоит у виселицы как истукан, весь в черном, красный капюшон у него на голове, а руки сложены крестом на груди. Стоит, молчит, недвижимый, как утес, а над головой у него петля висит… для сына… И вот он поднялся на эшафот, этот юноша, и смело посмотрел отцу в глаза…

На какое-то время Урсула замолчала, недвижно устремив взор в землю. Сердцем и глазами она видела эту сцену, помнила во всех деталях, словно произошло это не десять с лишним лет назад, а только вчера.

– Чувствовала я – что-то здесь не так, – продолжала она, – не мог этот красивый белокурый юноша с приятным лицом ни с того ни с сего стать убийцей. И не слышала я тогда, конечно, короткого разговора сына с отцом, видела только, как стоят они оба и что-то говорят друг другу. Вот что говорили они, как поведал мне о том вскоре сам палач.

«Прости, отец, – молвил Арно, – как прощаю я тебе мою смерть».

«Я люблю тебя больше жизни, – глухо обронил отец. – Зачем она мне теперь, после этого?.. А ведь я надеялся… мне обещали…»

«Не казни себя».

«А теперь я вынужден…»

«Это твоя работа».

«Я проклинаю ее, а потому не стану убийцей своего дитя!»

«Тебя уберут, поставят другого».

«Должно быть… но не я… своими руками…»

«Я умру с улыбкой, ибо смерть придет ко мне от человека, которого я любил больше Бога. Но я не виновен, отец. Знай, это была месть. А теперь делай свое дело, и пусть Бог воздаст неправому по заслугам его».

С этими словами юноша встал на табурет, а отец накинул ему на шею петлю. Еще мгновение и… Но тут закричали из толпы:

«Он невиновен! Правосудия! Лучше бы англичан вешали!»

«Невиновен! Правосудия!» – заревел, заволновался народ.

Кто-то из церковников подал знак палачу: кончай, мол. А он вдруг выхватил из-за пазухи нож и…

– …и убил сына?.. – вся трепеща, впилась глазами Эльза в старуху.

– Не таким уж он оказался медным лбом, девочка. Он перерезал веревку и быстро схватил два меча.

– Какие два меча?

– Они лежали вблизи, никто и не обратил на них внимания. Один он передал сыну, другой взял себе и крикнул:

«За мной, мой мальчик!»

Они прыгнули с эшафота прямо на латников и нырнули в толпу. Солдаты поначалу растерялись, потом кинулись за ними, но люди стояли плотной стеной, не пуская солдат и требуя справедливого суда. Алебарды, однако же, сделали свое дело, толпа нехотя расползлась, и за беглецами устремилась погоня. И тут люди закричали: «Убежище! Кольцо! Церковь Сен-Мерри!» Я, конечно, слышала об этом, но не видела такого кольца. Теперь поняла: достигнув Сен-Мерри и схватившись за кольцо, отец и сын станут под защиту церкви, их не посмеют тронуть. Но надолго ли? В толпе я услышала:

«Теперь они спасены. Жаль, у церкви Святого Духа нет кольца, а ведь это совсем рядом. А до Сен-Мерри им еще бежать…»

«Но куда потом? – спрашивали другие. – Домой к палачу, к Рыбному рынку? Это далеко. Пока дойдут, схватят и повесят обоих».

«Нельзя им оставаться в Париже. Надо ждать ночи, – говорили третьи. – Только бы не увидела ночная стража; а потом – вон из города, или смерть! Бедняга палач…»

«А молодец он-таки! Да и то сказать – собственного сына! Кумушки толкуют, он невиновен вовсе, но деньги делают всё. Королей стаскивали с тронов за деньги».

«Кого же теперь палачом-то?..»

Все это я слышала и решила, что должна помочь этим двоим. Гляжу, расходятся люди по своим делам. Значит, никто этого не сделает, кроме меня. Я почти бегом бросилась вслед за стражниками и увидела их у церкви; они стояли и беспомощно смотрели на отца и сына; оба держались за спасительное кольцо, вделанное в стену. Постояв, солдаты ушли. А беглецы остались один на один с этим кольцом. Похоже, они не знали, что делать дальше. Зато с улыбками глядели друг на друга. Уверена, оба продолжали бы улыбаться, если бы над их головами уже висел топор палача. Потом они посмотрели на меня; да и не на кого больше – поблизости ни души. Тогда я подошла и предложила им свой план: немного погодя, чуть прозвонит колокол к утренней мессе, пусть оба спешат к реке у рва Пюнье, что меж мостами, там я буду их ждать с лодкой… И тут я с опозданием подумала: у меня ведь нет денег! Кто же повезет бесплатно? Палач угадал мои мысли, снял с пальца кольцо с камешком и протянул мне. Я чуть не лишилась рассудка от удивления:

«Да на это можно купить всех лодочников вплоть до самого Ла-Манша!»

Он мне ответил на это:

«А разве наши жизни дешевле этого кольца?»

Словом, вышло так, как я задумала, и вскоре мы поплыли вниз по реке. Совсем немного уже оставалось до излучины и город остался позади, как вдруг с берега раздались крики. Я посмотрела туда и обомлела: стрелки натягивали луки, целясь в нас. Спасения не было; оставалось уповать на то, что стрелы пролетят мимо. Только я подумала так, как они засвистели вокруг нас; две или три ударили в борт, но нас не задела ни одна. Лодочник торопливо греб, молясь Богу, а мы легли на дно лодки; за нами лег и он: все одно нас несло течение. И тут Арно совершил глупость, а за ней другую. До сих пор не пойму, почему я не остановила его тогда. Он встал во весь рост и закричал:

«Хороши стрелки, нечего сказать! Если вы так же метили во врага при Креси, то неудивительно, что король проиграл битву».

Стрелы, утихнув было, вновь посыпались, а он стоял посреди лодки и всем своим видом бросал вызов смерти. А она уже подстерегала его, была совсем рядом. Словно почувствовав это, мы с отцом поспешно увлекли его вниз. Он послушно лег. Потом неожиданно поднялся и снова крикнул:

«Я не виновен! Знайте это все и скажите королю!»

Карон схватил его за руку, потащил на днище… да не успел. Арно продолжал кричать:

«Меня оклеветали, я всего лишь отомстил за свою…»

Он не договорил, охнул и упал прямо на меня. В груди у него торчала стрела. Это была последняя, остальные уже не могли нас достать. Отец бросился к сыну, весь белее мела, уставился на стрелу и дико вскричал… Я не слышала, чтобы люди могли так орать. Это был не крик – чудовищный рев! И вдруг он – кто бы мог подумать! – он, палач парижского суда, истязавший людей, вешавший их без жалости, отрубавший без сожаления головы, руки и ноги, – он заплакал. А потом мучительно зарыдал во весь голос. Нет – даже заревел, как раненый зверь! Я понимала его: на руках у него умирал сын. Тогда еще я не знала, что он у него единственный, другой погиб на войне, а мать умерла от болезни.

Арно бледнел на глазах. Я видела, как смерть уже подбирается к нему: белеют щеки, губы, тускнеет взгляд. Он и сам понимал, думаю, что это конец. Наверно, он очень сожалел, что погиб так нелепо. Его взор был устремлен… нет, не в небо: оно не спасло его, и он в ответ даже не пожелал вручить свою душу Богу. Он смотрел на отца, словно хотел унести с собой его образ. И я услышала:

«Они все-таки убили меня… Отец, мне так больно… Но это не стрела… Ты останешься один… совсем один. Ты так меня любил…»

Палач рванул на груди мантию, вцепился себе в волосы, выдрал клок и заметался в бессилии. Потом взялся за стрелу, попробовал вытащить… Арно издал мучительный стон. Снова попытка – и еще громче стон. Острие вошло глубоко. Но надо рвать. Пусть поранится кость, порвется мясо… но рвать. Хлынет кровь… много крови. Ах, если бы дома, я остановила бы ее и залечила рану. Но что я могла сделать здесь, в этой лодке?.. А отец уже достал нож, собираясь резать грудь сыну, чтобы достать стрелу.

«Оставь. Лучше уж так, – посоветовал лодочник. – Скоро причалим, донесешь до деревни, а там какой-никакой лекарь… Стрелу-то обломи, легче ему будет».

Миновав излучину, мы подошли к берегу. Отец на руках вынес сына из лодки, и мы пошли. Но от деревни осталось одно название: донельзя ограбленные, жители ушли отсюда. А на взгорье – лес. Мой родной! Брат мой… сын! Однако до дома не близко. Но надо идти, не остается ничего другого. И тогда подумали, что правильно сделали, не вынув острие: без конца хлестала бы кровь. Так и пошли, дочка… И нет слов у меня, чтобы выразить… высказать… сколько и как мы шли… А он нес его на руках… своего сына, живого еще… свою единственную и последнюю в жизни любовь… шел… и плакал…

И Урсула залилась слезами. Не удержалось сердце, слишком живо воссоздало оно в памяти ту картину. Забудешь разве?.. Поплакав, очистив нос, утерев слезы рукавом, она продолжала, то и дело горько вздыхая:

– До половины пути уже дошли мы, и ведь живой еще был Арно, слышала я, как стонет. И торопила, подгоняла мысленно и словами молча шагавшего рядом, с печальной ношей, отца: «Скорее! Ради всего святого, скорее! Уже немного осталось! Еще чуть пройти… Вот уже поляна, крыша, виден сад, огород… Ну еще, еще же! Только не умирай, сынок! Не дай смерти взять верх! А уж я мигом отгоню ее: зашепчу, заговорю, зацелую, слезами залью рану твою, и будешь живой и здоровый. Сыном станешь моим. Только не умирай! Ради бога, не умирай!!!»

А отец уже спотыкался, едва не падал, но шел, сжав зубы, с мольбой глядя на дом… И закричала я тогда:

«Господи, если Ты есть, услышь меня, не дай осиротеть отцу! Не отнимай у него дитя! Молю Тебя, Господи! Услышь! Помоги! Отгони смерть!..»

И Карон посылал мольбы – видела я: губы шевелятся, а глаза, все в слезах, устремлены в небо.

Наконец дошли. Вот он, дом! И кинулась я уже дверь открывать, бормоча благодарственную молитву… да так и застыла на пороге, обернувшись, даже крикнуть не смогла, кулаком рот заткнула… Не шел больше отец, стоял на коленях шагах в десяти от крыльца и, обняв сына за плечи и приподняв, смотрел в безжизненные уже глаза его. А изо рта у Арно ручьем хлестала кровь. Бросилась я к ним, пала у тела и успела увидеть только, как бьется оно в руках у отца, а глаза уже закатываются. Недолго билось, замерло вскоре, а голова бессильно откинулась назад, посинели ногти, а в лице – ни кровинки. И поняла я, что не успели мы… не услышал Бог мольбы мои и отца… или не захотел. Как же теперь молиться? Зачем, если в душе после всего, что случилось, одно – презрение к Нему! Ненависть!.. Так и сидела я с думами своими невеселыми. А отец все стоял на коленях и беззвучно плакал, прижимая к себе своего ребенка, уже начавшего холодеть, застывать…

И предали мы тело мальчика сырой земле-матушке, похоронили его здесь же, в лесу, вручили тело и душу не Богу – жестокому и бесчувственному, – а брату моему по духу, по крови. И он принял его в свои объятия. Да вон могилка, дочка. – Старуха повернулась, указала рукой в сторону родника. – Как шли по тропинке до ключа, не видела справа холмик с крестом?

Эльза сорвалась с места. Добежав, застыла, точно стена перед ней выросла, постояла и рухнула на колени, не отрывая взгляда от креста в изножье, а затем переведя взор туда, где голова. Чисто вокруг и тихо; старая береза космы склонила рядом, точно кланялась, а на могиле лиловые фиалки раскинули на стороны свои лепестки да голубые незабудки шепчутся о чем-то своем.

Урсула подошла, села на кочку, ни слова не говоря. Эльза повернулась к ней: лицо заплаканное, а в глазах удивление. Взглядом и рукой указала на другой холмик, рядом.

– А это?.. – Она вскинула руки к груди. – Господи… Да неужели же?..

– Ты права. Его отец.

И, держа на себе вопросительный взгляд, Резаная Шея закончила свою печальную повесть:

– Он остался у меня… с сыном. В Париже, сама понимаешь, его ждала плаха, а еще хуже – виселица. Но он все-таки пошел туда, спрятав лицо под маской. Месяц уже минул, как жили мы вдвоем, или больше того… Одежду хотел он взять из дома, еще кое-что, а дом отдать какому-то своему дальнему родичу, жившему неподалеку. Пришел он домой, а там новый хозяин. Новый палач. Король так распорядился. Карон не стал возражать – ему ли? – а с того, нового, взял слово, что тот не выдаст его. Спустя неделю он снова пошел… и не вернулся. Напрасно прождала я его до ночи на берегу. Люди рассказали, что в тот же день его схватили и бросили в темницу. Хотели спросить у короля Филиппа, как с ним поступить, но того не оказалось в Париже; вместо него сидел принц, его сын, наш нынешний король Жан Второй. Он и повелел: предать смерти за невыполнение королевского приказа. Это я о сыне. И я пришла на площадь, чтобы увидеть, как казнят отца, который не пожелал казнить сына. Конечно же, Карон меня не увидел; откуда ему было знать, что я приду проститься с ним? Ему снесли голову – быстро, одним махом, как сносил когда-то он сам. Потом я купила его голову у палача и принесла сюда… Теперь она там. – Урсула указала пальцем на холмик. – А тело бросили в оссуарий, в груду трупов на кладбище Невинных; там гниют те, кто не опознан, у кого не нашлось родственников, дабы предать земле тело умершего сородича. Говорили потом люди, что король Филипп, вернувшись и услышав эту историю, попенял сыну на излишнюю жестокость. Но тот только рассмеялся в ответ. Таков наш нынешний король, дочка.

– Презренное ничтожество! – сдвинув брови, процедила сквозь зубы Эльза. – И некому отомстить за Карона… Догадываюсь, он был хороший человек, мать Урсула?

– Зла от него я не видела. А так… все больше молчал, мрачнее тучи, да с ненавистью глядел в сторону Парижа. И целый месяц, почитай, пробыл на могиле сына, глаз не сводя с холмика. Но ни разу больше не лил слез.

– Быть может, он мечтал отомстить королю… – промолвила Эльза, как когда-то и Карон бросая тяжелый взгляд на север. – Но не сумел. Принц Жан оказался негодяем, чудовищем! Но ты еще ответишь, Жан Второй, за это злодеяние, полагаю, не первое на твоей совести. Он ответит, мать Урсула! Ответит!..

– Всякому негодяю рано или поздно воздастся по заслугам, – кивнула в ответ Резаная Шея и прибавила: – Теперь живу я тут, как видишь, одна. Нет до меня дела людям, как и мне до них. Отшельницей живу. Худо ли? Ни единая живая душа сюда не наведывается. Жалела только до сего дня, что умру – и закопать некому будет; не хочу, чтобы вороны терзали мертвое тело. Ну да теперь есть кому схоронить… да и… – Старуха улыбнулась, погладила Эльзу по волосам. – Умирать вдруг расхотелось, коль появилась у меня ученица и наследница; пока не обучу ее науке своей – уж не помру, права такого не имею. Любой человек должен передать по наследству своим детям все то, что взял от жизни, чему научился, что приобрел. Зачем тогда он жил? Кому же мне передать, девочка моя, как не тебе?

– А свои дети?.. Ужели не было их у тебя, мать Урсула?

– Трижды я рожала, и лишь третий дожил до пяти лет. Родила и в четвертый раз. Сын это был, а как вырос – ушел в город учиться. «Выучусь, – сказал, – найду себя в жизни, да и заберу тебя отсюда, матушка, в городе будем жить, а не среди зверей». Тому уж много лет, как ушел, только больше я его не видела. Думаю вот теперь о нем, а как вспомню его, маленького, так будто по сердцу утюгом горячим… И не ведаю, где он сейчас и что с ним. Быть может, сложил голову на чужой стороне: времена-то нынче какие…

И Урсула, замолчав, опустила голову. Помедлив, Эльза негромко проговорила:

– Вот, значит, почему люди боятся тебя, называют колдуньей, повелевающей ветрами, солнцем, дождем…

– Человек всегда боится того, чего не знает, не способен понять. Его страшит неведомое, пугает тайна. Он безобиден, но в то же время сверх меры жесток. Он темен, и эта отсталость порождает в нем глупость, переходящую в звериную безжалостность. Но зверь не нападет, когда сыт; человек же нападает ради удовольствия, руководимый желанием убить неважно кого и за что. Таковы охотники и рутьеры. Так не они ли и есть чудовище, страшнее и опаснее зверя? Человек… Это слово звучит горько, точно клопа раздавил зубами. Сколь подлым, изменчивым, сколь коварным, хитрым и свирепым часто бывает это существо. И сколь отвратительно оно в жажде убивать себе подобного ради прихоти своей либо доставляя ближнему горе, издеваясь и смеясь над ним, сознавая в чем-то свое превосходство и силу! Зверь – другое дело, он неразумен, да и то не поступает столь низко и подло. Нет опаснее человека создания на земле. Можно верить зверю, птице; человеку – с большой опаской, ибо соткан из пороков; всегда таится в нем жажда обмануть, возвыситься или предать. Бойся человека, но не детей его: они не успели еще стать людьми. Но не век тебе жить в лесу, когда-нибудь выйдешь к людям. Говори мало, но больше слушай. Гляди в это время на человека внимательно; по голосу, движениям рук, головы определишь, правдив ли он либо вертит хвостом, пытаясь обмануть. Нехитра наука, я обучу тебя сей премудрости. А сейчас просвети меня, Эльза, ибо давно уж не ведаю, что происходит в королевстве французском. Жан Второй по-прежнему в плену? Должно быть, немалый выкуп запросил за него островной король?

– По-прежнему, мать Урсула. Три миллиона золотых монет хочет получить англичанин. Как собрать, когда страна разорена, а казна, идет слух, пуста?

– Как всегда. Прогуляют, пропьют народные деньги, а как дойдет до дела – то их и нет. Но и хорошо, скажу я. Этакую сумму отвалить заморскому гостю! Мерзавец, мало ему своей земли.

– И все же люди считают, что короля надо освободить. Миропомазанник! Власть дана от Бога! Но с народа этот Божий избранник и вытягивает монеты, только платить-то людям давно уж нечем.

– Деньги эти лучше бы употребили на хозяйство, торговлю, нежели бросать на ветер.

– А как же король?

Резаная Шея бросила на собеседницу загадочный взгляд.

– А разве дофин Карл не достиг уже совершеннолетия?

Эльза поняла. Намек был страшен. Но правильно ли поняла?..

– При живом отце нынче не коронуют сына.

И снова старуха ответила не сразу, а словно взвесив слова:

– А не коронуют – так и дальше Франция будет плакать кровавыми слезами.

Стало быть, поняла верно. И вот он, выход, простой на первый взгляд. И нельзя не поверить отшельнице, ибо ей подсказывает чутье… От дьявола? Быть может, от Святого Духа? Так или иначе, но Эльза уверовала, что иного выхода нет; старуха видит наперед то, чего не способен увидеть ни один человек.

А Резаная Шея прибавила:

– Жаль, что он в английской тюрьме.

– Да ведь он уже здесь! Я как раз хотела сказать об этом.

– Как! Шла молва, что он сидит в Тауэре.

Эльзу осенила смутная догадка:

– Понимаю: этот человек причинил тебе зло…

– Я родилась во Франции. Бездарный, глупый король причинил зло ей, а стало быть, и мне. Проиграть битву, имея в три раза больше воинов, нежели у его врага! Имея конных рыцарей! Против вилланов с луками и вилами в руках! На это способно лишь такое ничтожество, как этот Валуа. Но ты говоришь, он уже здесь? Значит, выкуп собрали?

– Не знаю; говорят, только часть. Но Эдуард отпустил его, взяв в обмен заложника. Теперь сын Жана Людовик сидит вместо отца в тюрьме Кале.

– Дважды подлец! Вместо своей головы подставить голову своего ребенка! Зачем он это сделал?

– Быть может, собирается навести порядок в королевстве.

– Обобрав до нитки и без того разоренного виллана, обесценив монету, а вслед за этим выгнав евреев и забрав их деньги? Ничего не скажешь, достойный преемник Капетингов. На каких же условиях он был освобожден?

– В народе говорят, он отдал англичанам Гиень, Пуату, Сентонж… едва ли не весь юго-восток Франции. Отныне он там не сюзерен. И еще Кале. Они заключили договор в Бретиньи.

– Предатель!

– Кроме короля, есть другие пленники: вельможи, знатные рыцари, горожане.

– Вот так битва! И это французское рыцарство, лучшее в Европе! Сдаться в плен сыну любителя мальчиков! Это ли не позор! Однако, помнится, король Жан к тому же припадочный, повсюду ему мерещатся заговоры, изменники, и он направо и налево казнит людей… Но первый враг королевства – Карл Наваррский[5]; вот кому надо было рубить голову, а не его дружкам. Это я о былом… Но каков король, таковы и его рыцари. Они перестали быть защитниками королевства. Догадываюсь, им уже не подчиняются, они утратили право командовать и карать на своих землях. Это должно было озлобить их против народа; если так, то ему пришло время взяться за вилы и топоры.

– Так и случилось, мать Урсула.

И Эльза рассказала о Жакерии, о том, как было потоплено в крови восстание крестьян из-за непосильного гнета и какую роль сыграл в этом Карл Наваррский, обманом заманивший в ловушку их вождя.

– Так я и знала, что этот висельник еще не раз проявит себя. Что же дофин?

– Этьена Марселя убили его люди, а дофин, бежавший в Компьень, направился к Парижу[6].

– Не следовало Этьену перегибать палку, ломать порядок мироздания. Вообразил себя хозяином и поплатился за это. А Наваррский?

– Занял Париж и выдвинул требования: Нормандия, Бургундия и еще какая-то территория. Его, дескать, земли. Да, еще Ангулем: отец забрал, а сын должен вернуть. И трон: он все же Капетинг-Валуа, внук короля Людовика. Потом он стал грабить земли вокруг Парижа. Но у дофина было много людей, и он вошел-таки в город. Наваррский бежал и стал договариваться с англичанами, чтобы те заняли Париж, а ему за это, кроме прочего, – Шампань и Пикардию.

– Каков наглец! Всех предает и всё продает. Истинный дракон о трех головах.

– Он продал ни больше ни меньше как корону Франции – словом, согласился признать Эдуарда Третьего французским королем. Тот принес новость в Тауэр. Надо полагать, Жан Второй этому не обрадовался. Оба монарха заключили договор, об этом судачили повсюду: взамен на отказ от короны Эдуард становился сюзереном… (заметь себе, мать Урсула, – не вассалом!) да я уже, помню, называла земли. Забыла только Нормандию, Мэн… что-то еще. Словом, пол-Франции забирал себе англичанин. Вот к чему привело поражение при Пуатье и плен короля Жана. И это не говоря о выкупе.

– Еще одна такая битва – и новый плен! Тогда вся Франция окажется в руках Эдуарда, люди станут работать на заморских гостей, платить им подати и петь английские песни. Вот и нет французского королевства! А между тем у него есть свой король, умнее Жана. Его сын! Этот свернет шею завоевателю, во всяком случае сделает все, чтобы не допустить новой войны, не повторить Креси и Пуатье. Но что же предпринимает дофин?

– Отказывается признать договор. И Эдуард вновь начинает войну за эти земли; а часть их – владения Карла Наваррского; захвати их англичанин – и Карл лишится своего наследства навсегда. Понимая это, он мирится с дофином и ради этого отказывается от всех своих требований. Гости вновь похозяйничали у нас, а потом, видно, устали. Откуда тогда перемирие?

– Я поняла тебя, девочка. Но ты говоришь, стало быть, что король Жан во Франции? Собирает выкуп за себя? Люди голодны, раздеты, а ему подавай три миллиона – едва ли не стоимость целого королевства! Жаль… что он жив. Догадываюсь, человек этот стоит поперек дороги многим знатным людям королевства… умным людям. А может быть, и простолюдинам, хотя те, ничего не понимая, жалеют его. Думаю, однако, избавиться от этого глупого рыцаря в его же доме будет совсем непросто. А между тем это единственный выход…

Эльза с волнением схватила старуху за руку:

– Ты считаешь, значит, что король – его еще зовут Иоанном – должен умереть?..

– Карлу править, его сыну! – убежденно молвила Резаная Шея, устремив твердый взгляд поверх своего маленького поля. – В нем вижу мудрого правителя, а не в припадочном дурне, его отце. Жаль, что я уже стара и не в Париже, при дворе, я нашла бы способ… Я помогла бы тем, кого заботит будущее королевства Французского.

В это время на землю упали первые тяжелые капли. Эльза подняла голову.

– И вправду начался дождь. А я не поверила тебе поначалу…

Старуха с улыбкой поднялась с кочки.

– Идем в дом. И знай, старая Урсула в таких вещах не обманывает.

Часть первая
Приговор

Глава 1
Рыцарь и ведьма

Высокий красно-пегий мерин ровной рысью шел по Реннской дороге из Лаваля в сторону Шартра. Человек, сидящий в седле, – светловолосый, нестарый еще мужчина лет двадцати восьми – тридцати, без усов и без бороды. С виду красавец, из тех, которых женщины не пропускают. Сидит ровно, уверенно, ноги в длинных стременах. Голова обнажена – шлем приторочен к седлу; поверх гамбизона[7] обычная боевая двухкольцевая кольчуга, на ногах поножи из вываренных кожаных полос, прочно скрепленных пеньковыми веревками, руки защищены такими же наручами. За спину у всадника закинут щит, из-под которого виден колчан со стрелами, на правом плече висит лук, у бедра – кинжал, с левого боку – меч. А поперек седла лежит булава – грозное оружие в руках того, кто умеет им владеть. Длиной она около двух футов, ремнем крепится к руке, на другом конце – лезвия остриями наружу. Таково вооружение этого рыцаря, странствующего без оруженосца. По всему видно, он был готов к нападению разбойников, в том числе и рутьеров, которые, однако, в этих местах пока не появлялись.

Было начало июня 1363 года. Теплый май внезапно сменился холодами: вот уже третий день с Атлантики упорно дул пронизывающий ветер, гоня по небу караваны угрюмых туч.

Наезженная дорога шириной в несколько футов шла из Лаваля стрелой; вглядевшись вдаль, всадник увидел, что за взгорьем стрела кончается, тракт резко уходит в сторону. Сам холм порос вереском, травой, дальше темной полосой тянется Майеннский лес; название свое он получил от реки, на которой стоит Лаваль. Сама река осталась позади, ее давно не видно, но легко угадать, что она недалеко: видна деревня, до нее около мили.

Всадник остановился, устремил взгляд в том направлении. Но не деревня привлекла его внимание, а то, что происходило рядом с ней. Какой-то человек бежал к лесу. Далеко, однако, до него. Почему же он не идет, а бежит? Разгадка пришла быстро: значит, страх гонит его, а лес – единственное место, где можно спастись.

Держа в руке поводья, всадник размышлял. Какая же опасность таилась в деревне? Пожар? Но не видно дыма. Наводнение? Тоже отпадает. Неужели наемники? Но откуда они здесь? Их банды бесчинствуют в Лангедоке, Оверни, Форезе, но не в графстве Мэн. Что же в таком случае гонит беднягу?

Беглец тем временем, круто изменив направление, помчался к дороге. Но, черт возьми, это еще дальше, нежели лес! И если он рассчитывает найти прибежище именно здесь, значит, у него есть к тому причины. Какие же? Защитника увидел он! К нему он спешит, спотыкаясь, падая и вновь вставая. Раз так, надо прийти ему на помощь. И всадник, дав шпоры коню, помчался навстречу человеку.

Но вдруг он резко осадил коня. Перед ним женщина! Шагов десять уже разделяло их, как вдруг она вскричала, с мольбой протягивая к нему руки:

– Спаси меня, рыцарь! За мной гонятся! Ведь ты давал обет… Они убьют меня… хуже, сожгут на костре!

И тут всадник увидел летящих к нему двух конных. Видно было, как они натягивают луки. Вступать с ними в схватку в таких условиях не имело смысла. Решение нашлось быстро.

– Живо прыгай на лошадь позади меня!

– На круп?.. – растерялась женщина. – Но как?.. Я не смогу.

– Давай руку! Другую! Да отрывай же ноги от земли, тебя будто прибили к ней; еще миг – и не гвоздем, стрелой прибьют. Ну же! Вот так, молодец! А теперь крепко держись за меня, красавица, мы полетим как ветер!

И сию же минуту просвистели в воздухе две стрелы. Вовремя конь рванул с места, промедли он самую малость – два мертвеца свалились бы на землю. Вместо этого всадник с «красавицей» что есть духу устремился к лесу. Спасение только там: дорога несет смерть, лес – дарит жизнь. Преследователи повернули и помчались вдогонку. Луки они пока убрали; теперь все внимание поводьям и неожиданному противнику, увозившему их добычу.

Конь шел быстро; для такого жеребца перейти с рыси на галоп – пара пустяков. Да и вес на спине не слишком большой: женщина худая, невысокого роста; седок тоже не отличался солидными габаритами.

И вот он, подлесок, – первое убежище, за ним густой кустарник, и уже дальше лес – где реже, где гуще. Трудно скрыться, сидя вдвоем на одной лошади, в таком лесу; десять против одного, что догонит стрела – не слева, так справа, не одного, так другого. И всадник выбрал верную тактику: развернувшись, укрылся в густом кустарнике. Женщине он приказал спрыгнуть на землю, сам стал смотреть вперед, снимая с плеча лук. Удобная позиция: хорошо видно врага, в то время как сам ты ему не виден. Вылетит стрела – и не поймешь сразу, где притаился стрелок.

И тут показались преследователи. Осторожно, с опаской глядя вглубь леса и одновременно озираясь по сторонам, оба в нерешительности остановились меж двух деревьев. Неизвестность пугала, советовала повернуть обратно, но воинская дисциплина требовала исполнить долг. Неспешно, держа наготове луки, они тронули лошадей. Стремительно, со свистом вылетела из кустов стрела и поразила одного из них. Глухо вскрикнув, он свалился на землю. Второй немедленно предпринял то, что на его месте, пожалуй, не замедлил бы сделать каждый: повернул коня, собираясь убраться отсюда подобру-поздорову; но не успел: сзади его быстро настигал тот, за кем они гнались. Солдат обернулся и от неожиданности забыл даже про свой лук: на него летел рыцарь с булавой в руке. Надо принимать бой. Но как увернуться от диковинного оружия? Такому бою, считай, никто не обучен. Можно увидеть, когда и куда летит клинок меча, хватает доли мгновения, чтобы отразить удар. Но как будет бить булава? Страшное оружие! И воин, впустую махнув мечом, пропустил удар: короткое стальное лезвие обрушилось ему на голову, затем на шею… и еще раз. Брызнула кровь. Зашатавшись, он повалился на бок, но всадник не дал ему упасть: сначала схватил поводья лошади, чтобы не убежала. Так и подъехал к кустам, где ожидала его незнакомка, – ведя в поводу каурого жеребца. Остановившись, спешился.

Какое-то время они в молчании глядели друг на друга: он – почти без интереса, она – с восхищением, выразившимся в признательности:

– Благодарю тебя, всадник. Но давай уедем отсюда: они могут выслать других верховых.

Последовало возражение:

– Никто и не подумает искать двух солдат: поймав добычу, им вздумалось развлечься с нею; разве не так?

– Как ты узнал, что это солдаты, а не рыцари?

– Рыцарь не стал бы пускать вдогонку стрелу.

– Чего еще не стал бы он делать?

– Убивать безоружного врага, к примеру, или пятнать руки кровью женщины.

– Ты благороден и, похоже, вовсе не знатен. Покинем все же это место.

– В тебе говорит прежний страх. Но отсюда хорошо просматривается деревня. Увидев погоню, мы скроемся в лесу; они не рискнут сунуться в чащу.

Взгляд всадника изменился: он уже с любопытством стал разглядывать незнакомку в длинном платье, перехваченном черным поясом. Она в ответ на это, отбросив восхищение и сощурив глаза, внезапно с вызовом вскинула подбородок.

– Что смотришь на меня так? Не думай, подол задирать перед тобой не стану.

Всадник рассмеялся:

– С чего ты взяла?

– Ты ведь спаситель. Чем же иным мне отблагодарить тебя?

– Мне не нужна благодарность такого рода.

– Зачем же тогда спасал?

– К сказанному ранее прибавлю: рыцарь обязан защищать слабого, его учат быть нетерпимым к произволу или насилию.

– Тебя тоже учили?

– Сию нехитрую науку я познал сам без особого труда. Мне не преподавали правил поведения и не посвятили в рыцари в свое время, так уж вышло. Сеньор, которому я служил, оказался бесчестным негодяем, и я ушел от него, не дожидаясь обряда. Позднее я поменял шапочку на шлем и серебро на золото[8]: меня посвятил в рыцари за воинские заслуги дофин Карл во время битвы при Пуатье. Ему уже грозил плен. Я спас его тогда, от души поработав булавой. Тогда он трижды ударил меня мечом плашмя по плечу и произнес: «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!» И вот я рыцарь! Позднее дофин пожаловал мне герб, и его утвердил герольд. Таких, как я, называют рыцарем битвы.

– Не удивляюсь: ловко ты сразил того, второго. Но какой странный герб на твоем щите: белый брусок на черном фоне. Что это означает?

– Герб незаконнорожденного сына рыцаря.

– Так ты бастард?

– Оттого и беден. Но скажи, зачем эти двое гнались за тобой? Чем ты им досадила?

– Меня объявили ведьмой.

– Ого! И хотели сжечь на костре? – усмехнулся всадник. – Отчего тогда ты не улетела от них? Ведьмы, как утверждают, летают на метле. Где же она у тебя? Ты ее потеряла?

– Я не ведьма. Такая, как все.

– В самом деле? А перекреститься сможешь? В народе говорят, ведьмам это не возбраняется, только машут они левой рукой.

– А я – правой, как учат попы. – С этими словами молодая женщина осенила себя крестом по всем правилам.

– Теперь верю, – не гасил улыбки рыцарь.

– Догадываюсь, не то сам очертил бы перед собой крест.

– Так что же сделала ты плохого людям, что они возвели на тебя хулу?

Незнакомка перевела выразительный взгляд на лошадь, которую всадник по-прежнему держал в поводу левой рукой, и глубоко вздохнула.

– Вопрос сложный, ответ еще сложнее. Я устала. Попробуй-ка пробеги с мое. Не позволишь ли сесть на коня?

– Для тебя и держу его. Но сможешь ли?

– Я живу в лесу; меня приютила женщина. Я зову ее матерью. У нас есть лошадь. Меня зовут Эльза, если тебе интересно, а лес этот близ Парижа.

С этими словами беглянка вскочила в седло, взяла в руки поводья. Конь пошевелил ушами, повернул голову и закивал будто бы в знак согласия с тем, что теперь будет носить на себе легкую прекрасную амазонку. Вслед за ней и рыцарь сел на коня.

– А я Гастон де Ла Ривьер. Отец и мать у меня не знатного роду, ты угадала, вот почему я совсем не богат. Неподалеку отсюда замок Пенвер, владение моей сестры; я как раз направлялся к ней. Хочешь, поедем вместе? В деревне ведь, как я понимаю, тебя ничто больше не удерживает? Как, кстати, ты там оказалась? Париж довольно далеко отсюда.

– В Лавале живет моя родственница, я давно не была у нее.

– Стало быть, нынче навестила. Так мы едем? Теперь путь покажется короче: у меня появился спутник. Берем правее: сразу за холмом дорога круто поворачивает; мы увидим ее еще издали.

– Это должно сбить с толку преследователей, вздумай они отправиться на поиски солдат, пропавших в лесу, – заметила Эльза.

– Значит, в деревне их поджидают остальные?

– Во главе с епископом верхом на муле. А всего их около десяти.

– И всё это – чтобы схватить и изжарить на костре бедную молодую женщину! – с улыбкой покачал головой Ла Ривьер. – Должно быть, они давно не ели мяса.

– Не смейся, рыцарь! Вспомни про лошадь под всадником, которого поразила твоя стрела; ведь она отправилась обратно. Увидев ее, сразу поймут, что с седоком стряслась беда, и сей же миг отправятся на поиски. А потому поторопимся… Но что это?..

К ним, прядая ушами, подошла кобыла под седлом. Жеребец учуял, тихо заржал, она ответила; вскидывая головы, они потянулись друг к другу.

– Вот тебе и ответ, – засмеялся рыцарь. – Видно, в стойле они стояли рядом или познакомились совсем недавно. Отсюда вывод: погони не будет. А теперь вперед!

– А кобыла?

– Будь спокойна, она пойдет рядом.

– И все же поспешим.

Рыцарь кивнул и дорогой снова спросил:

– Как все же ты оказалась в деревне?

– Услышала на рынке в городе – болеют селяне, три семьи разом. Сказала родственнице, она и попросила – сходи, мол, коли умеешь лечить всякий недуг. Поначалу я опасалась, думала, снова «черная смерть». Да откуда ей взяться в деревне? Зараза эта приходит в места, где много людей, – в города. Как оказалось потом, не ошиблась. Простилась с кузиной по матери и пошла. Пять дней жила у селян, травы собирала, коренья, варила, поила больных. И тут стала замечать, что жители косо поглядывают на меня, ведь как ни скажу, так и сбывается: дождь, буря, тепло – все предвидеть могу, знаю, когда будет.

– Кто же тебя научил этому? Господь Бог?

Эльза повернулась в седле, одарила рыцаря насмешливым взглядом.

– Бери выше.

– Выше?! – У спутника округлились глаза. – Да ведь выше нет!

– Есть – та, кому я обязана жизнью. Моя мать. Богу неподвластно то, что ей. Науку эту преподала мне она. Женщине этой впору руки целовать.

Раскрыв рот, молча, не сводя удивленных глаз со спутницы, рыцарь ехал рядом. Попахивало ересью, и он понимал теперь, за что преследовали беглянку. Но не таков был Гастон де Ла Ривьер, чтобы испугаться, забормотать молитву, очертить крест перед собой и при первой же возможности выдать попам женщину, не признающую верховной власти Господа на земле. В те времена рыцарство было в основной своей массе не очень-то набожным, не часто ходило в церковь, забывало или вовсе не желало отмечать церковные праздники. К попам относились с высокомерием, порою с презрением, бывало, что побивали служителей Господа и даже грабили монастыри. И это – воинство европейских королей, дисциплинированное, воспитанное в духе благочестия! Что уж говорить о наемниках, ни во что не желающих верить, смеющихся над попами и папами. Для этих нет ничего святого. Собственное благополучие – вот что важнее всего, а для рыцаря – гордость вместо смирения, вместо прощения – месть.

Поэтому Гастон остался спокойным. Мать выше так мать; бабе этой виднее. Да, а откуда все же взялись солдаты с епископом?

– Не могла я не увидеть и не сказать людям в городе, что скоро пойдет дождь или поднимется ветер, наступит засуха или посыплет град, – ответила Эльза на вопрос. – Но человек глуп. Вижу, смотрят на меня с опаской, шепчутся тайком за спиной, пальцем тычут. А потом и вовсе стали заявлять, что я колдунья, общаюсь с бесами. Двух уже сожгли – они хлеб отравили в прошлом году, наслали великую сушь и сделали так, что у коров пропало молоко. Я, дескать, из той же стаи, и надо донести на меня епископу – очень уж много знаю, а еще хожу и отравляю хлеб, и люди после этого становятся безумными.

– Действительно, я слышал об этом, – произнес рыцарь. – Иные теряют рассудок; Церковь видит в этом колдовство.

– Так скажу, и прошу тебя верить мне: все это выдумки попов, лишившихся разума. Согласна, что люди порою впадают в буйство, в безумие. Но отчего это происходит? Слушай же. На мельницах мелют зерно, покрытое плесенью, и пекут хлеб из этой муки. Я давала такой хлеб курам; они, что называется, сходили с ума: пытались летать, дрались друг с дружкой, едва не до смерти заклевали петуха. Вот тогда я все поняла. Но разве объяснишь это запуганным Церковью, одурманенным ее сладкими речами о Царстве Небесном людям? Хорошо, что я ушла тогда из города, иначе не сегодня завтра меня упрятали бы в подземелье, затем после пыток возвели бы на костер. Но, как видишь, они добрались все же до меня: узнали, что я ушла в деревню, и хотели тайком схватить добычу. Счастье мое, что я увидела их. Они шли от города, растянувшись цепью, и с виду – обычные паломники, которых охраняет конный отряд. Я сразу поняла: это за мной – и бросилась бежать. Куда? Конечно же, в лес. Видишь теперь, каковы люди? Понимаешь, отчего увидели во мне ведьму?

– На ведьму ты не похожа, клянусь шестью лезвиями моей булавы! Скорее ты – пастушка, бросившая вызов сутане доминиканца. Коли так, то ты ввязалась в опасную игру. Отныне тебе нужен будет друг, одну тебя съедят. Таков мир.

– Друг? Но зачем?

– Останешься без защиты – попадешь в лапы монахов. Вдвоем же мы сильнее и что-нибудь придумаем, верно? Постой, а как же ты сюда добралась, Эльза? Если верхом, то где твой конь? Не жгут ли его монахи в эту минуту на костре, коли он служил ведьме? То-то я чую, паленой шкурой тянет со стороны деревни.

– Я прибыла сюда с обозом торговцев. Их, правда, уже мало, но они все же бредут во все концы по дорогам северной Франции. С ними же рассчитывала отправиться обратно.

– Что же думаешь теперь?

– У меня есть лошадь, если ты не отберешь ее.

– А как же я? Ты оставишь меня одного?

– Жил ведь до этого.

– Но теперь уже не смогу. Должен я кого-нибудь защищать или нет, черт возьми! Ты вполне подходишь на эту роль. Не прощу себе, если под такой милашкой, как ты, разведут костер. Это ли не позор для рыцаря, и зачем мне тогда жить дальше?

Эльза вскинула брови. Шутит всадник или нет? Но не похоже: рыцарский кодекс чести говорит его устами, хоть этому его и не учили.

– С чего это ты вздумал объясняться мне в любви?

– Как ты догадалась?

– Или у меня нет глаз и ушей? Но ты делаешь ошибку: я бедная женщина, из горожан.

– Да и я не сын вельможи.

– Я живу в лесу, моя крыша – крона деревьев.

– А я – на дорогах, и у меня над головой целое небо.

– Я ведьма! Или ты не слышал?

– Плевать мне на это. Ты что же, не поняла?

Эльза долго глядела на своего неожиданного спутника. Даже не знала, что сказать. Немногим больше часа прошло, а он ведет такие речи… Быть может, он безбожник, увидевший в ней соратника по духу? Что если спросить прямо, без уверток? Как он себя поведет?

– Ты против Церкви, рыцарь?

Ответ удивил и обрадовал ее:

– Я сторонник разума.

– Согласен, стало быть, со мной, что на всё не есть воля Бога и не Ему решать, идти дождю или светить солнцу?

Рыцарь подумал.

– Собственно, мне все равно. Только если, как утверждают, Бог возлюбил человека, то зачем Ему устраивать потопы или высушивать землю? К чему глупые людские побоища? Разве не в Его воле всего этого не допустить? Нет, думается мне, дело здесь вовсе не в этом.

– В чем же?

– Как я могу сказать? Ответ должна знать ты сама.

– Отчего ты так решил?

– Похоже, ты умнее всего этого сборища ослов, что зовутся людьми, и Церковь преследует таких вольнодумцев, называя их еретиками, ведьмами и богохульниками. Так ведь?

– Для нее важно, чтобы люди оставались в невежестве и всё на свете объяснялось бы Божьей волей, Божьим Промыслом. Но силы природы выше Бога, выше человека, и никому в целом свете не удастся ни остановить их, ни заставить исчезнуть. Сделать так, чтобы они служили ему, – вот что может человек, но не хочет. Церковь запрещает ему, и он боится, не понимая, что природа выше ее, сильнее.

– Как можно знать тайны земли и мироздания? Откуда у тебя такие познания?

– От той женщины, что спасла мне жизнь.

– Какие еще уроки она дала тебе?

– Когда-нибудь ты узнаешь.

Они замолчали. Лес уже остался позади. Теперь их путь пролегал по заросшему вереском, дроком и тимьяном косогору; вдали вилась дорога. Среди густо облепивших все кругом зарослей травы радовали глаз оранжевые цветки арники, ромашки с солнышком в окружении лилейных лучиков, усыпанный тычинками белоснежный багульник.

Взгляд всадника упал на полянку с редкими кустиками и красивыми фиолетовыми цветками на каждом. Резные листья, похожие на узор вяза, мирно лежали параллельно земле и были похожи на нежные ладони, которые словно говорили: «Вот то, что у меня есть, берите, это все ваше. Такого вы не увидите нигде». Намек на цветки; их много, кустики не скупились.

Ла Ривьер тронул спутницу за руку:

– Хочешь, я нарву тебе букет?

Она бросила на него игривый взгляд.

– Для этого я должна стать твоей дамой сердца.

– А разве ты ею уже не стала?

Она не придала большого значения этим словам. Но не оставила без внимания первую фразу. Цветов много, любопытно, какие он выберет? Взгляд скользнул по щедрым кустикам, но быстро ушел в сторону: до радушной полянки далеко, не поедет туда рыцарь. Но именно туда направил он коня.

Эльза вздрогнула, взгляд потемнел. Неужели?.. В это мгновение рыцарь соскочил с седла и уже протянул было руку к вырезным листьям, как вдруг сзади окрик:

– Не трогай!

Рука застыла на полпути. Он обернулся. Всадница во все глаза глядела на него, предостерегающе вытянув ладонь в сторону полянки, точно стремясь накрыть ее.

– Эти цветы и листья несут в себе отраву.

Широко раскрыв глаза, всадник обескураженно уставился на лиловые цветки, потом перевел взгляд, в котором читался вопрос. И получил ответ:

– Покраснеет кожа, будут гореть руки, как после ожога кипятком. А к вечеру станет бросать то в жар, то в холод. Можно умереть. Можно и выжить, но останутся страшные следы.

Ла Ривьер снова обернулся и озадаченно посмотрел на манящие, с виду вполне безобидные, нежные цветки с бархатистыми лепестками. Черт знает что несет эта женщина в седле. Может ли такое быть? Но не верить ей не было оснований: судя по ее лицу, шуткой здесь и не пахло. Кто бы мог подумать, что такие гостеприимные цветочки и красивые листья с розовыми прожилками таят в себе опасность?..

– Хочешь попробовать? – послышалось за спиной. – Вряд ли твоей сестре понравится обезображенное лицо брата и его руки, с которых начнет сползать кожа.

Гастон поспешно покинул поляну, потом в недоумении оглядел море цветов, окружавшее пригорок. А ему так хотелось сделать ей приятное, выказать знак внимания. Теперь он уже не знал, как поступить.

– Ну что же ты? – весело подбодрила его всадница. – Ведь ты хотел сделать мне подарок, не так ли?

Он повернулся к ней. Улыбаясь, она повела рукой вблизи лошадей, указывая на землю:

– Твой знак внимания – вокруг меня, и он вполне безобидный. Не бойся его. Это доставит мне удовольствие.

Через минуту она уже держала в руках пестрый, благоуханный букет полевых цветов – дивное подношение природы, порождение солнца, воздуха и земли.

Всадник был рад. Не поет ли, в самом деле, сердце, когда видишь, что даме приятен твой дар? А у этой амазонки даже щечки слегка заалели… Но не каждая дама дает продлиться эйфории. Эта – мигом погасила радужную улыбку на лице кавалера:

– Цветок может оказаться таким же убийцей, как колючка или шип куста. Тот, кто хочет убить, должен знать, какой яд несет он в себе.

– Ты знаешь?

– Не слушая попов, всегда будешь знать больше любого смертного. Но разгладь лоб, рыцарь, мне приятен твой подарок. Это первый в моей жизни, если не считать того, который она преподнесла мне, выведя однажды ночью к жилищу старой отшельницы. Ты еще услышишь о ней, коли наши с тобой пути не разойдутся.

В это время внезапно вырвалось-таки из многодневного плена солнце и ярко озарило все вокруг. Всадник поднял голову, щурясь поглядел в небо.

– Наконец-то! Думаю, теперь надолго вернулось тепло.

Спутница, судя по всему, не разделяла его оптимизма. Она окинула взглядом небо, горизонт, потом долго смотрела себе под ноги – на траву, на цветы. Неожиданно (Ла Ривьер даже опешил, увидев это) в межбровье у нее пролегла складка; взгляд устремился на дорогу, которая по землям графства Мэн вела на Ле-Ман, оттуда – на Шартр, дальше – в Париж.

Тронули коней. Рыцарь молча ожидал объяснений Эльзы в связи с неожиданной переменой в ее поведении. В чем причина ее погасшего настроения? Ведь, что и говорить, как не ликовать сердцу: солнце, легкий ветерок, бабочки, кузнечики, птицы низко в небе, прямо над головой… А ее лицо мрачнее тучи. Наконец она промолвила:

– Не верь тому, что видишь на небе, верь земле. Тишина подчас может таить в себе грохот. – И замолчала, мерно покачиваясь в седле и глядя холодными глазами меж ушей коня.

Дальше какое-то время ехали молча. В спину неожиданно ударил порыв ветра. И снова Эльза, натянув поводья, остановила лошадь и потянула носом воздух, напоенный свежестью и еще чем-то, известным только ей. Замерев в седле, она в тревоге глядела на горизонт, думая о чем-то, словно спрашивала себя, не ошиблась ли она в первый раз.

В эту минуту на дороге, примерно в полумиле от них, показался обоз в сопровождении стражи. Обычное дело, для того и дорога. Торговцы направлялись в сторону Бретани. Вид двух всадников поначалу не вызвал у них тревоги. Но как знать, не дозорные ли это? И обозники, как по команде, в беспокойстве повернули головы в сторону холма. Ла Ривьер кивнул на них:

– Лаваль – первый город у них на пути. К вечеру, пожалуй, они успеют туда, а пока им следует поторопиться: не так уж это близко.

И с любопытством стал ожидать ответа. С недавнего времени он заметил, что спутница по большей части не согласна с ним. Интересно, что она скажет в отношении торговцев, ведь так пристально смотрит туда. Не может не сказать. И тотчас – будто молния ударила у ног:

– Сегодня обоз не войдет в город.

Гастону де Ла Ривьеру показалось, что он ослышался.

– Не войдет? – На лице у него читалось изумление. – Но почему? Ему осталось меньше чем четверть дня пути.

– Будет буря, – прозвучал короткий и жесткий ответ. – Им надо накрывать повозки и прятаться под ними. Она скоро уйдет, но натворит немало бед.

– Какая буря? Не сходи с ума. – Рыцарь огляделся вокруг, поглазел на небо; пожав плечами, чуть не рассмеялся: – Жара стоит, ни ветерка. Да и тучи уползли. Что за фантазия взбрела тебе в голову?

– Так сказала моя наука.

– Разве она не может ошибаться? Где ты увидела бурю? Сумасшедшая! Как можно увидеть то, чего нет и быть не может?

Эльза оставалась непреклонной; она была прилежной ученицей матери Урсулы.

– Убедишься сам.

Качая головой, он глядел на нее, не понимая: то ли она повредилась в уме, то ли шутит с ним. Воистину, как такое может быть? Наслать гром средь бела дня в чистом небе может лишь Господь Бог или… дьявол. Но о Всевышнем она самого низкого мнения; остается…

– Если это произойдет, клянусь туфлей папы, я сам стану утверждать, что ты колдунья.

– Не клянись. Ты ведь говорил, что сторонник разума.

– И я готов подтвердить это.

– Обопрись на него, когда услышишь мои объяснения.

– Внушенные тебе Господом?

– Законами и силами природы, а не заносчивым старцем, порхающим в небесах.

– Слышали бы тебя святые отцы.

– Соловей не станет петь ослу свою песню.

– И все же мне не верится… – потирал подбородок рыцарь, озабоченно поглядывая по сторонам. – Впрочем, вижу, как быстро ползет сюда с запада тучка… за ней другая… Ого, да они торопятся, соревнуясь, кто быстрее! Но можно ли утверждать, глядя на них, что погода резко изменится?

– Как ты думаешь, – услышал он вместо ответа, – комар умнее человека? А муравей, пчела, цветы?

– Что за муть лезет тебе в голову! Какой комар, какие пчелы?

– Которых ты не видишь. Смотри, нет даже птиц, а цветы закрыли головки и поникли к земле. Все они чуют бурю.

– Странно, – пробормотал, глядя в небо, Ла Ривьер. – Только что птицы парили у нас над головой.

– Они летели к лесу: лучшего убежища не найти. А теперь погляди на землю.

Рыцарь спешился, присел и, оглядев пологий холм, недоуменно уставился на траву. Как нарочно, исчезли только что желтевшие и розовевшие у ног цветы, будто их срезали серпом, а на земле не видно было вечно снующих муравьев. Порыв ветра внезапно взвихрил волосы на голове. Поднявшись, он вопросительно поглядел на спутницу. Она дернула повод:

– Нельзя терять времени. Далеко ли твой замок?

– Очень скоро доберемся; дорога выведет нас.

– Тогда поторопимся!

– Не лучше ли укрыться в лесу?

– И встретиться там с солдатами? Скорее же! Мы еще можем успеть к твоей сестре. Есть там поблизости лес?

– Густые рощи повсюду.

– В случае чего укроемся там. В карьер же, рыцарь, если мы не хотим вымокнуть до нитки или быть унесенными бурей в ближайший овраг.

И они помчались к Ле-Ману, близ которого стоял замок, где жила сводная сестра Гастона де Ла Ривьера госпожа Анна де Монгарден.

Глава 2
Из ангела – в демона

Почти всегда впереди ливня – ветер. Так было и в этот раз. Но не ветер – ураган настиг всадника и всадницу, когда они уже подъезжали к воротам замка. За их спинами жалобно стонала роща: гнулись чуть ли не до земли молодые березы, метя ветками землю, трещали старые дуплистые ивы и дубы, ломались с треском сучья тополя и падали близ ствола, роняя листву, а потом умирая вслед за нею. Иные деревья с густой кроной не выдерживали напора стихии: крона гнула, тащила дерево к земле, и оно, выдирая с болью корни, валилось с шумом, калеча соседей, ломая их ветви. Стихия разыгралась не на шутку: переворачивала вверх колесами и безжалостно ломала телеги, валила с ног лошадей вместе с всадниками, выбрасывала на берег лодки, гнала по земле с запада на восток ветки, белье, сорванные с голов шапки, платки и прочее, что попадалось на пути. По полям и дорогам проносились смерчи из пыли и песка.

Очень скоро все кругом окутала тьма: в двух шагах с трудом можно было разглядеть друг друга, если, конечно, удавалось устоять на ногах. Вслед за этим низринулся с небес ливень – косой, беспощадный. Он хлестал людей по спинам, бил в лицо, мгновенно затапливал выбоины на дорогах, ложбины, кюветы, заставлял реки выходить из берегов, превращал дороги и тропы в месиво из камней, глины и песка.

– Ведьма ты и в самом деле, что ли? – прокричал Ла Ривьер, едва не вылетая из седла, когда они были уже у рва.

– Скорее труби в рог, пока нас не унесло и не затопило во рву! – донеслось в ответ.

Гастон потянулся за рогом.

Подъемный мост медленно, словно нехотя, стал опускаться. Эльза в нетерпении смотрела на него, отсчитывая мгновения, которые оставались у них, чтобы достичь ворот. Рассматривать замковую стену не было времени: ливень неумолимо подбирался все ближе, первые крупные капли уже упали на оголенную шею, растеклись, побежали по телу, сначала забираясь в рукава.

Ворота раскрылись. Со скрежетом поползла кверху решетка. Не мешкая, всадники тронули лошадей. Мимоходом Эльза отметила про себя толщину стены: футов пятнадцать, никак не меньше. Попав во внутренний двор, оглянулась, прикинув на глаз высоту: здесь футов пятьдесят, не считая раздвоенных зубцов. А ворота, через которые они въехали, не иначе как дубовые, да еще и окованы железом. Настоящая крепость! Здесь можно выдержать осаду целой армии. Эльза никогда не была в замках, ее разбирало любопытство. Но в сумерках – что разглядишь, да к тому же дождь подгоняет… Единственное, что успела увидеть, перед тем как скрыться за дверьми парадного входа, – белое, рассеченное поперек цветными полосами знамя на верхушке донжона, которое яростно трепал ветер. Значит, господин или госпожа дома; в отсутствие хозяев стяг снимали.

Гостей повели по прямой лестнице, потом по витой, перемежающейся площадками со светильниками. В юности Эльза слышала о том, какими были замки, и представляла себе башню с подвалом, караульным помещением и залом для сеньора. В зале этом голые стены, холодный пол, застланный соломой, очаг у стены и стол посередине с длинными скамьями, а над головой, под потолком, – стаи летучих мышей. Да, еще собаки, которым хозяин и его гости бросали объедки со стола. В окна сквозит, и потому зимой здесь ужасный холод, а летом стены так накаляются, что невозможно дышать и находиться здесь. Как может человек жить в таких условиях?

Да, так было пару столетий назад, но времена меняются, а с ними люди, их нравы и вкусы. Крестоносцы привозили с Востока изящные ковры, посуду, ткани, статуэтки, предметы мебели. Каждая хозяйка в отсутствие супруга старалась уютно и элегантно обставить свое жилище. Не последнюю роль играл дух соперничества: побывав в гостях, дама из кожи вон лезла, чтобы в чем-то превзойти соседку или родственницу – в наборе столовых приборов, в мебели, в настенных и делящих большой зал на несколько комнат коврах. Даже в кошках, собаках и ловчих птицах. У кого их больше и они лучше – та и на высоте. Графиня Анна де Монгарден, подобно любой женщине, да еще и имея такой статус, любила роскошь; ей ли отставать от придворных дам, пусть даже Париж и далеко!

Гости остановились на площадке одного из этажей. Перед ними раскрыли двери, и они вошли. Эльза широко раскрыла глаза: слева стены покрыты цветными обоями, разрисованными химерами и грифонами в окантовке из листьев дуба; справа – шпалерами со сценами из Апокалипсиса. Над головой – балочное перекрытие, потолок выложен белой узорной лепниной, а пол – разноцветной плиткой. Такого она не видела даже в родном доме, когда жила в городе. Постоять бы, поглазеть, ахая, но слуга раздвинул перед ними портьеру, приглашая пройти еще куда-то. Эльза не понимала: куда же? Разве не здесь примет их хозяйка? И может ли быть помещение изящнее этого?

Они вошли в другой зал, и она от восхищения раскрыла рот: пол, как и в приемном покое, выложен плиткой, но здесь она цвета сосновой коры и изредка перемежается белыми квадратами; слева и справа на нем восточные ковры, на каждом вытканы сцены охоты, полет птиц, синее звездное небо. Окно большое, со шторами до пола, в деревянных переплетах цветные стекла, как в церквах и соборах, и вся стена покрыта обоями, разрисованными золотыми кувшинами и бокалами. Стена напротив завешена коврами; сколько их: два или три?.. За ними, можно догадаться, вход в спальню или еще куда-нибудь. Напротив окна также шпалеры, а массивные портьеры, на которых изображены сцены из крестовых походов и на библейские сюжеты, как поняла Эльза, попросту делят зал, отделяя прихожую от гостиной. Потолок изящнее, нежели тот, что она видела: здесь крашенные под дуб такие же балки, но меж ними деревянные резные панели. У левой портьеры стоит сундук, накрытый синим бархатом; у правой – тоже сундук, только длинный, с крышкой, которая служит скамьей. На ней горкой – несколько изящно расшитых золотыми розами пуховых подушек. Поблизости – дрессуар[9]. Еще в углу шкаф, рядом иконы, лампада и бронзовая фигурка распятого Христа на постаменте, стоящем на верхней полке этажерки с пятью отделениями. А еще…

Но тут Эльзу вывел из экзальтации голос хозяйки, появившейся из-за сдвинутой в сторону портьеры:

– Гастон! Боже мой, как я рада! Мне показалось, ты пропадал целую вечность. – Брат и сестра расцеловались. – Жанны все еще никак не поделят Бретань? Эта Пантьевр просто сумасшедшая: ей же предлагали графство и виконтство! Но как ты добрался в такую погоду? Святой Иосиф, я думала, ураган развалит мое жилище, а меня унесет в царство эльфов или в страну фей. Но ты, я вижу, не один? Познакомь же меня с гостьей.

А Эльза глядела на вошедшую женщину во все глаза и не могла отделаться от ощущения, что попала в сказку. Ее немало удивило то, что она увидела, и она представляла себе хозяйку замка этакой Девой озера, всю в зеленом и с изумрудными глазами. На деле зелеными оказались только шапочка с диадемой с вкрапленными в нее жемчужинами и ниспадающие с нее ленты до плеч. Одета же графиня была в темно-голубое платье со шлейфом, закрытое желтой, свободного покроя накидкой без рукавов. На пальцах красовались перстни с драгоценными камнями. Эльзе понравились ее глаза; но не цвет – светло-коричневый, – а их выражение. От них исходили доброта и тепло, вкупе с радушной улыбкой это предрасполагало к общению, устраняло скованность. Вообще, дама эта выглядела весьма привлекательно, так же, вероятно, как и Дева озера.

Эта женщина была дочерью барона Гийома де Ла Ривьера, верного слуги первых Валуа, сложившего голову в битве при Пуатье. Ее муж, граф де Монгарден, принадлежал к той категории мужчин, про которых говорят: «Не прочь залезть под каждую юбку». Супруга довольно скоро надоела ему; он перестал обращать на нее внимание спустя год после свадьбы и стал нарушать супружескую верность, что называется, направо и налево, причем едва ли не на глазах у жены. Как и всякую женщину, это ее глубоко оскорбило. Она даже подала на развод, но святые отцы отказали: супружеская измена в те времена не считалась достаточным основанием для развода. И Анна предприняла дерзкий шаг. «Не дай повода, уделяй внимание подруге и не будешь обманут ею», – утверждал Апулей[10]. «Поглядывай на женщину с любопытством, но не пожирая глазами, и она станет кокетничать с тобою, видя твое внимание к своей персоне. Но не отворачивайся демонстративно, делая при этом равнодушное лицо, – наживешь врага и получишь мщение», – уверяет Катулл[11]. Не читавший «Метаморфоз» и не имевший понятия о «Книге лирики», супруг и не подозревал, что жена отомстит той же монетой. Но она не стала размениваться на любого встречного; ее объектом стал король Жан. Супруг знал об этом, но помалкивал, а любовник возмечтал любым путем избавиться от надоевшего графа, бросавшего на него косые взгляды. Подлил масла в огонь один из придворных, шепнув мнительному монарху, что граф замышляет отомстить ему и готовит заговор. Прямых улик Жан II не имел, а потому немедленно отослал Монгардена в помощь Жанне де Пантьевр, которая вместе с мужем Карлом готовила войско к очередному сражению с ненавистным графом де Монфором и его женушкой; к тому времени та, как уверяли, сошла с ума. Там супруг и сложил голову, поговаривали, не без причастности к этому короля. Как бы там ни было, отныне мадам де Монгарден стала официальной любовницей Жана II, чему была только рада.

Но неожиданно король бросил ее, увлекшись некой м-ль де Куртене. Анна вновь почувствовала себя уязвленной, причем еще глубже, нежели до этого. Но все бы ничего, если бы не двор. Вначале шушукаясь за ее спиной, очень скоро он стал открыто злословить на ее счет, прозрачно намекая, что новая любовница короля моложе и привлекательнее и что графиня не умеет обходиться с мужчинами. Подразумевался при этом, разумеется, и ее покойный супруг.

Вне себя от негодования и затаив злобу на короля, вдова собиралась уже удалиться в свой родовой замок, дабы вынашивать там планы мести, как вдруг ее озарила любопытная и, как она рассудила, спасительная мысль. Отца она решила поменять на сына, нимало не беспокоясь по поводу того, что была старше дофина на два года и что тот был женат. Молодой наследник престола поначалу не воспринял всерьез пламенных взглядов и нескрываемого кокетства вдовы во время вскоре случившейся приватной беседы. Однако вспомнил то, чему учили. Одно из правил хорошего тона в те времена гласило: «Глаза стремятся туда, где находится сердце, так что если женщина на кого-то часто смотрит, тот не преминет счесть себя избранным. И странно будет, если он так не подумает». Правило подействовало, диалоги стали происходить все чаще, место выбиралось уединенное, а тема не оставляла сомнений в намерениях мадам де Монгарден. О, эта ловкая дама знала, на что шла. Дофин не выказывал особой любви к своей супруге, а потому не часто проводил с ней ночи, двору об этом было известно. Однако любовницей он пока что не обзавелся. На этом и решила сыграть расчетливая вдовушка, строя таким образом свою карьеру и одновременно мстя королю и двору.

И удар попал в цель! Дофин увлекся. Да и как устоять, когда женщина недвусмысленно предлагает свое тело, к тому же такая хорошенькая женщина! Одно мешало вдове: папочка постоянно мозолил глаза. С одной стороны, пусть видит, что его немилость для нее ровно ничего не значит. С другой стороны, он же поставит на вид жене дофина аморальное поведение ее супруга. Но тут произошла битва при Пуатье, и Жан II оказался в плену. Узнав об этом, вдовушка отпустила тормоза. Но ей бы на малой скорости катиться к своей мечте, а она резко начала прибавлять обороты. Супругу Карла (дофину Жанну де Бурбон) это возмутило, раз за разом она стала устраивать мужу сцены, но тот не обращал на это внимания, всецело поглощенный своей любовью.

И тут – как снег на голову! – вернулся из лондонского плена король Жан. Невестка бросилась к свекру. Выслушав ее жалобы, отец попенял сыну на недостойное поведение, потом вызвал к себе вдову и приказал ей немедленно убираться с глаз долой, пока он не выслал ее в монастырь. Кляня на чем свет стоит английского пленника, посылая на его голову все мыслимые и немыслимые проклятия, мадам де Монгарден отбыла в свой замок. Теперь ее единственным желанием стало избавиться от ненавистного Жана Валуа. Вот уже два года она ломала голову над этой задачей. Женщина деятельная и волевая, она не видела в жизни трудностей, которые ей не удалось бы преодолеть, но тут был экстраординарный случай, поэтому следовало предпринять особые действия. Какие – она никак не могла решить. Единственное пока, в чем она была убеждена – ей надо искать союзника, и хорошо бы не одного.

Эта дама, надо сказать, получила хорошее воспитание: она не говорила много, со всеми была приветлива, милостиво разговаривала с нищими, без причины не кокетничала и не имела привычки стрелять глазами. В одежде тоже всегда соблюдала меру: не декольтировалась, выставляя напоказ плечи и грудь, не показывалась перед слугами в неглиже. Кроме того, не принимала подарков от незнакомых или малознакомых лиц, справедливо полагая, что в самом скором времени придется расплачиваться, ибо любой человек никогда ничего не делает просто так, даже любовник. Словом, она вела себя как истинная светская дама, будь это при дворе либо когда она принимала гостей у себя в доме. Исключение могли составлять непринужденные беседы с братом; здесь не возбранялось дать волю чувствам, языку. Брат, хоть и сводный, был единственным ее верным другом. Она всегда восхищалась его честностью, благородством и открытостью, любила его острый язычок, считала его истинным рыцарем и смело поверяла ему тайны, которыми подчас не рискнет поделиться с братом даже родная сестра.

Предстоящая беседа обещала развлечение, но и некоторое познание – так подумала вдова де Монгарден. Кто, в самом деле, расскажет о жизни простого люда? Тема не очень-то приятная для ушей человека из высшего общества, но о чем еще можно было говорить с простушкой, судя по одежде и манерам гостьи? И графиня решила, что разговор закончится очень быстро. Не могла она понять лишь одного: зачем ее брат привел в замок простолюдинку? Правила учтивости не позволяли хозяйке придать себе отсутствующий вид, и она постаралась снизойти до гостьи с высот придворной дамы.

Они уселись на скамью. Брат развалился у их ног на подушках – привилегия, дарованная лишь ему.

– Так кто же они, твои гонители? – спросила Анна, выслушав сообщение Гастона о том, как за Эльзой гнались солдаты.

– Псы Господни.

– Хорошенькое дело! Стало быть, за тобой по пятам крадется святая инквизиция? Грозный преследователь. Чем ты досадила черным монахам?[12]

– Это всё люди. Я никогда и никому не делала зла. Но человек глуп…

– Согласна. Но не глупее ли ты сама, позволив ищейке выследить себя?

– На меня указали. Я и подумать не могла…

– Ее обвинили в колдовстве, назвали ведьмой, – подал голос Гастон. – Всем известно, что с недавнего времени ведьмы встали в один ряд с еретиками.

– Да, да, – согласно кивнула сестра. – Церкви мало язычников и альбигойцев, она не согрелась от костров Безье и Монсегюра; ей нужны новые жертвы. Сколь быстро забыта античность – культурное наследие прошлого. Люди низвергли старых богов; но отчего в них узрели слуг сатаны? А ведь ведьмы обвиняются в том, что они творят чудеса не именем Бога, а именно слуг дьявола, стало быть, налицо покушение на могущество святой Церкви. Чем же занималась ты? – с иронией обратилась она к гостье, делая акцент на местоимении. – Насылала болезни на детей или даже смерть? Быть может, чье-то бесплодие или неурожай – дело твоих рук?

– Ничего подобного я и в мыслях никогда не держала, – твердым голосом ответила Эльза, не собираясь настраиваться на игривый тон, о чем без труда прочла в глазах собеседницы. – Напротив, я лечила тех, кто захворал, и у меня это получалось. Но поскольку обходилась я при этом своими средствами и силами, не прибегая к помощи духовенства, то люди узрели здесь связь с сатаной. Что удивительного в том, что именно в этом увещевают церковные ораторы глупые народные массы, призывая их извещать слуг Божьих о присутствии еретика, не желающего возносить молитвы Господу при совершении исцеления?

Анна де Монгарден была поражена. А она-то рассчитывала услышать несвязный лепет безграмотной крестьянки. Как можно ошибиться! Беседа с гостьей, пожалуй, окажется вовсе не короткой и забавной. Следует подтолкнуть ее к иным высказываниям: быть может, то, что сказала, – всего лишь заученный текст?

– Так ты, стало быть, отрицаешь роль Бога при исцелении больного?

То, что хозяйка услышала в ответ, едва не вынудило ее раскрыть рот от удивления.

– Так говорили могауды, за ними катары и вальденсы. Но Церковь не любит тех, кто мыслит здраво, кто видит больше и дальше нее. Твердыня традиционной религиозности сокрушила одну за другой все бури ереси, в которой обвиняют тех, кто видит правду. Я могу пояснить это на примере, поскольку на первый взгляд трудно понять мою мысль. Религиозная жизнь и быт стали неотделимыми друг от друга; но разве так должно быть? Вместо того чтобы следовать советам медика или человека, сведущего в болезнях, люди предпочитают молиться на могиле святого или созерцая икону. Разумно ли это? Их поля уничтожают грызуны и непогода, и они прибегают к помощи священника, дабы тот молитвами своими сохранил урожай. А это как рассматривать? Роженицы уповают не на умение повитух, а на молитву попа. Да мало ли таких случаев? Где же место разуму? Есть ли предел глупости человека, который выглядит при этом ничуть не умнее зверя, вылизывающего свою рану и не помышляющего ни о каких святых! Вот это и есть оплот Церкви, ее твердыня, о которую разбиваются лбы умных людей. Остальные одурманены Церковью, стали ее рабами. Неплохое стадо у хозяина, знай успевай стричь овечек.

Гастон бросил выразительный взгляд на сестру: а ты, дескать, думала, я привел к тебе селянку, ничего в жизни не видящую, кроме люльки, серпа в руке и вымени козы? Но та и сама уже поняла, что перед ней незаурядная личность – образованная, начитанная. Графиня Анна любила поболтать с подругами, но то была и в самом деле болтовня, пустая, бесцветная, – о мебели, тряпках и безделушках да о внеочередном любовном увлечении. Здесь было совсем иное. С ней рядом сидел грамотный, умный человек, говорить с которым надлежало взвесив слово, фразу на весах здравомыслия. И это внезапно стало нравиться ей, захватило ее целиком. Теперь она жаждала по возможности продлить эту беседу, доставляющую ей удовольствие, ибо тема эта умалчивалась, по недомыслию или из страха не поднималась в кругах знати, а стало быть, волновала, влекла, как запретный плод, как новый любовник. И она уже более оживленно, не сводя глаз с собеседницы, заговорила:

– Получается, Бог здесь ни при чем? А такие явления, как засуха, дождь – как ты объяснишь? Разве не Господь посылает все это на землю из желания помочь людям либо в наказание за их грехи?

– Я не могу этого объяснить: тайны природы остаются неподвластными уму человека. Но вот вопрос: для чего тогда Бог иссушает почву, колодцы, сжигает леса или посылает на землю ливень, которому нет конца? Разве не возлюбил Он свое творение? Разве не желает ему добра, ибо Сын Его во плоти тоже человек? Зачем Он тогда принял смерть на кресте, если не во имя спасения рода человеческого, над которым Отец измывается, посылая ему войны, горести, болезни, засуху или потоп? Вывод напрашивается простой: все, что происходит, не есть дело рук Божьих. Или, по-вашему, Бог выдумал войну? А не человек ли?

– Хорошо, пусть так и в этом ты права. Но болезни? Чума?

– И снова тут виновен человек. Он сам создал все это.

– Каким же это образом?

– Он плодит вокруг себя грязь. На улицах города валяются трупы животных, мясники выбрасывают останки туш в канаву, которая стекает в реку. Внутренности гниют, воняют, на них садятся мухи, они кишат червями. Потом человек пьет воду из этой реки. Долго ли до недуга?

– И здесь как будто твоя правда. Но остальное: неурожай, падеж скота, проливные дожди?..

– Спросить об этом надо природу. Объяснить ее причуд, повторяю, я не смогу. Не сможет никто. Могу лишь указать, когда ждать бури или ветра, солнца или дождя. У меня есть для этого верные помощники: кошки, собаки, куры, гуси, птицы. Кроме них есть другие, и я очень люблю их как преданных друзей, которые никогда не солгут.

– Кто же они?

– Вам стоит выйти из ворот замка, и, шагая по тропинке, а не верхом на лошади, вы их увидите, они будут попадаться вам на каждом шагу. Не забывайте только здороваться с ними и улыбаться им, и они откроют вам тайны, в которые не проникнуть самому пытливому разуму.

– Но ты ведь проникла? Как?

– У меня был хороший учитель.

– О чем же эти тайны? Попав в этот мир, что полезного для себя может узнать человек?

– Они научат любить или ненавидеть, даруют жизнь или смерть, подскажут: вытаскивать ли лодку на берег накануне бури или начать вывешивать во дворе белье, ибо вот-вот выглянет солнце.

– И ты владеешь такими тайнами?

– Их раскрыли мне деревья, травы, цветы, муравьи, птицы и звери.

– Чем еще ты занималась? Что подвластно твоему рассудку? Ты утверждаешь, что лечила больных. Что же, сведуща и в этом деле?

– Я уже говорила о помощниках. Они и здесь придут мне на выручку.

– Но кто они? А, понимаю: жабьи лапы, печень цыпленка… еще что-то… кажется, копыта годовалой свиньи. Всем этим пользуют людей наши лекари; вечно они что-то варят, сушат, затем толкут в ступе и дают выпить больному. Признаюсь, я мало верю во всю эту чертовщину. Представь, с некоторых пор я страдаю головными болями, но ровно ничто из их арсенала мне не помогает. Они посоветовали мне чаще отворять кровь, как будто и без того ее немало выходит… А еще рекомендовали заколоть едва родившегося младенца, собрать кровь и пить по нескольку глотков ежедневно перед завтраком, сразу после мессы, и после ужина. Да, чуть не забыла: надо непременно сварить печень младенца и съесть перед обедом во время молитвы, а на другой день изжарить сердце, но это уже перед ужином. Вообрази, каковы врачи! Мне предстоит теперь купить у одной из простолюдинок младенца и собственноручно зарезать его. Впрочем, этим займется повар. Что касается святых отцов, то у них одно средство: молитва. Но какая! Каждый день перед завтраком двадцать раз читать «Отче наш», тридцать раз перед обедом – «Боже, Тебя славим» и двадцать раз перед ужином – «Да святится имя Твое; да придет царствие Твое». За две недели я вконец измучилась. И что же в результате? Меня по-прежнему временами донимают головные боли. Наш эскулап посоветовал мне чуть свет собирать в огороде дождевых червей и есть сырыми, но только заднюю часть, которая бледнее, а другую половину высушить, растереть в порошок и делать настой. Но я все не решаюсь… Брр, какая мерзость!

Эльза с улыбкой слушала графиню и вспоминала, как ее саму год или два тому назад поила отварами трав старая Урсула, когда у нее разболелась голова. С тех пор боль не возвращалась.

Анна де Монгарден не понимала этой усмешки. Впрочем, она немедленно приписала ее глупым рецептам невежественных врачей, не догадываясь, чем на самом деле вызвана улыбка. Да только тем, что излечить такой недуг было для Эльзы сущим пустяком, если только речь не шла о месячных. Однако надо узнать, растут ли близ замка нужные травы. Интересно, не страдает ли графиня еще какими-либо болезнями? Кажется, пришла пора применить знания на практике. И она ответила, да так, что собеседница снова едва не раскрыла рот:

– И только-то? Мадам, нет ничего проще, как справиться с вашим недугом. Правда, причины могут быть разные… А в общем, надо всего лишь разыскать мяту, она наверняка растет у вас в саду; если нет, я поищу ее на лужайках, близ рощи. А у вашего повара, полагаю, должна быть корица…

– Есть! Конечно, есть! – оживилась вдова. – Но, выходит по твоим словам, мне не надо будет убивать младенца?

– Не надо, мадам.

– И у меня перестанет болеть голова?

– Даже исчезнут поперечные морщины на лбу, указывающие на это заболевание.

– Действительно, они есть, и это причиняет мне массу известных неудобств. Но ты утверждаешь, они исчезнут?

– Вы забудете об этом, как о дурном сне.

– Гастон, ты слышишь, я забуду! И не надо будет бубнить надоевшие молитвы и есть червей… Ведь не надо же будет?..

И она снова с надеждой вперила взгляд в глаза Эльзы, ожидая чуда, боясь услышать не тот ответ.

– Забудьте о них, пусть живут себе, а молитвы оставьте монахам.

– Черт побери, вот когда и в самом деле начнешь сомневаться в божественном вмешательстве! А скажи, скажи мне еще… – Отбросив напрочь всякие светские манеры, вдова торопилась, точно боясь, что фея, которую ей послало само небо, внезапно исчезнет и она не услышит то, что так хотела услышать. – Мне порою досаждает кашель, особенно вечерами и при сырой погоде, такой вот, как сейчас. Есть ли средство от этой напасти? Ты только назови! Ведь это, насколько я понимаю, тоже трава? Я завтра же заставлю слуг оборвать эту траву на всех лугах и принести ее в замок!

– О, мадам, не стоит утруждать слуг и уничтожать вашу зеленую больницу. Завтра утром я принесу вам пучок этой травы, и этого окажется достаточно, чтобы вы забыли о кашле как минимум на месяц.

Графиня в восторге всплеснула руками:

– Господь всемогущий, да она святая! Ужели и вправду, Эльза, ты столь сведуща в деле врачевания, что сможешь прогнать любую болезнь?

– Даже чуму. Пейте вино, настоянное на мяте и розмарине, – чума обойдет вас стороной. Однако вы, право, чересчур восхваляете мои достоинства. Не все мне подвластно, как и Богу. Он не сможет, например, сделать так, чтобы тотчас из-за туч выглянуло солнце. Природа сильнее любого бога, и она диктует свои законы, которые Бог не в силах ни изменить, ни отменить.

– А еще я плохо засыпаю, и сон скверный, с перерывами. Уж сколько я ни молилась… Сможешь ты справиться с этим? Я осыплю тебя золотом, милая, если стану засыпать, едва голова коснется подушки!

Эльза продолжала улыбаться:

– Растет ли у вас в саду мак, мадам?

– Мак? Конечно же, растет! Мой повар всегда посыпает зернами вафельные трубочки.

– А белладонна?

– Этого я не знаю…

– Не советую вам перед сном есть сладкое, а белладонну я разыщу. День-другой, госпожа графиня, и вы будете спать так крепко, что не услышите даже, как под окнами вашего замка громыхнет пушка.

Вдова, молитвенно сложив руки на груди, глядела на Эльзу так, будто бы сама Богоматерь сидела перед ней, на худой конец Агата Сицилийская или святая Евлалия.

– И еще… еще… – говорила она скороговоркой, заметно волнуясь. Ей и в самом деле стало казаться, что она видит сон, и женщина, которая по воле неба явилась ей в образе Панакии[13], через минуту-другую взмахнет крыльями и улетит. – Однажды я порезала палец и никак не могла остановить кровь. Врачи сказали, это может плохо кончиться, но не знают, что делать.

– Успокойтесь, мадам, мы остановим вашу кровь. Есть такое растение, на нем очень много маленьких белых цветков…

Вдова внезапно остыла, точно опомнилась. Казалось, ее стали терзать сомнения: руки опустились, Богородица ушла, вместо нее сидела теперь в лучшем случае Геката[14], в худшем – пособница Вельзевула.

– Но нет ли тут колдовства? Твои советы – откуда они? Святые отцы утверждают, что лечебные свойства трав могут знать лишь ведьмы, коим знания эти внушил сам сатана!..

– Анна, перестань говорить глупости! – осадил Гастон сестру, приняв сидячее положение. – Тебе желают добра, а ты вместо того чтобы поблагодарить… – Он повернулся к гостье. – Ты должна ее понять, Эльза. Мы живем в непростое время. Фанатики в рясах повсюду разыскивают еретиков, а к ведьмам стали причислять едва ли не всех женщин. Бедняжки, им и так и этак не отвертеться от «псов Господних», для которых что ни женщина, то колдунья. Скоро в нашем королевстве некому будет рожать солдат для войны с годонами[15]. – Он устремил гневный взгляд на сестру. – Можешь ты это уразуметь? Или желаешь по-прежнему страдать от головной боли, ворочаться по ночам с боку на бок и надрывно кашлять, как старуха?

– Нет!!! – закричала Анна де Монгарден, вскакивая со скамьи. – Я не хочу! Но если дойдет до духовенства, что я… если узнает капеллан… он может донести, что меня лечат травами, причем не врач, а женщина.

– Пусть только раскроет рот, я вышибу ему все мозги! Найдешь себе другого капеллана, умнее, хотя это будет нелегко: церковники разумом не намного выше ослов.

Эльза согласно кивнула:

– Они могут, кажется, заподозрить в сношениях с дьяволом даже козу, потому что это коза, а не козел, и кошку, потому что она кошка.

Гастон снова развалился на полу:

– Но не думай, что все духовенство – тупоумные фанатики, среди них есть образованные и умные люди. Увы, они вынуждены скрывать свой пытливый ум и прятать честные глаза, иначе их собратья непременно увидят в них еретиков. – Он взглянул на сестру. – Так не уподобляйся одному из таких собратьев, докажи, что ты умнее, иначе я стану считать тебя просто дурой.

– Гастон! Ты разрываешь мне сердце…

– И ты мне.

– Мне так хотелось бы поверить…

– Так что тебе мешает? А-а, попы настолько затуманили тебе мозги, что ты не только гостью, а и своего брата готова назвать колдуном и отдать епископу, который, потирая руки от удовольствия, прикажет развести под ним огонь. Вот что намерена ты сделать со своим братом, не так ли? В таком случае мы немедленно покидаем твою нору! Да, да, уматываем отсюда ко всем чертям; буря, кажется, уже улеглась. Оставайся тут одна со своими болячками и превращайся в старуху. Ты и сейчас никому не нужна, а уж тогда…

У вдовы, что называется, провалилось сердце. Она поняла свою ошибку.

– Замолчи сейчас же, Гастон! Как ты можешь… Мне так неловко перед гостьей…

– А ей что же, по-твоему, очень ловко? Ведь ты обозвала ее ведьмой! А она к тебе со всей душой. Мне стыдно за тебя, Анна.

– Я не называла ее так… Мне просто показалось… Я подумала, что… но ведь я могла ошибиться; и я ошиблась, верно ведь? Ну, скажи, что это так! Что же ты молчишь? Скажи, и я забуду, словно и не было ничего.

– Да, ты ошиблась, Анна, и ты должна признать это здесь же и сейчас.

Неожиданно вдова охнула и схватилась рукой за голову.

– Что, опять донимают боли? Так обратись к священнику, он пропишет тебе вместо двадцати молитв читать пятьдесят.

Лицо графини исказила гримаса страдания.

– А чтобы у вас больше не осталось сомнений… вот! – И Эльза, как добрая христианка, не имеющая ничего общего с нечистой силой, перекрестилась правой рукой.

Брат кинул на сестру выразительный взгляд.

– Ну, теперь ты убедилась?

Последний довод окончательно развеял страхи мадам де Монгарден. Она глубоко вздохнула, точно Сизиф, вкативший наконец в гору злосчастный камень. Теперь надо было выкручиваться из создавшегося неловкого положения: женщина, сидящая напротив, ей нужна. И Эрида[16] в тот же миг уступила место одной из харит.

– Не сердись на меня. – Садясь и глядя на Эльзу теплыми глазами, Анна сжала в руках ее ладонь. – Сама не знаю, что на меня нашло. Эти церковники кому хочешь заморочат голову ведьмами, шабашами и еще черт знает чем. Я суеверна, как и все. Разве можно винить меня в этом?

– Больше знаний бы вам, и не пришлось бы извиняться. Но Церкви удобно держать человека в невежестве: там, где начинается знание, кончается суеверие – то, чем она воздействует на паству, нагоняя страх и поклонение созданному ею Божеству.

– Ах, как ты права, – вздохнув, опустила плечи графиня; казалось, она пропустила мимо ушей последние слова собеседницы. И тут внезапно встрепенулась: – Созданному Божеству?.. Ты полагаешь, стало быть, что не Бог создал человека, а наоборот?.. Так ли я поняла тебя?

– Человеку нужна религия; он не может жить без веры. Он готов верить во что угодно, кроме самого себя, своего разума, сил. Религия полезна для тех, кто стоит у власти: это ли не способ держать в узде непокорных, пугая их муками ада? Из народа выжимают все соки, но он должен терпеть, ибо окутан тьмой. Невежество – вот символ правящей власти, избравшей себе в попутчицы верного союзника – Церковь, это сборище воров и обманщиков всех мастей.

Графиня поспешно осенила себя крестом, но ввязываться в спор теперь уже поостереглась. И все же решила уточнить в силу охватившего ее любопытства (голос, правда, был уже не резок, скорее мягок):

– Но если, как ты утверждаешь, не Бог создал человека, а наоборот, то как же природа: лес, вода, звери? Кто создал все это?

Не раздумывая, Эльза ответила, как учила Урсула, как твердо уверовала в это она сама:

– Природа вечна! Она уже существовала, когда человек даже понятия не имел ни о Боге, ни о Сыне, ни о Святом Духе.

Вдова захлопала глазами и в замешательстве перевела взгляд на брата, словно призывая его в свидетели, что в эту минуту прозвучало богохульство. Но тот лишь рассмеялся:

– Вот видишь – никакого ведовства и упоминания о дьяволе. А что еретические взгляды – так я их только поддерживаю. Сама спроси любого: что скажет он о церковниках? И услышишь в ответ: «Шайка обманщиков и пройдох во главе с папой».

– Гастон! Что за речи?

– А что тебя удивляет? Вот тоже новость! Или ты впервые услышала высказывание брата об этом сборище ловкачей, уверяющих стадо овец, будто бы после смерти есть вечная жизнь? Да ничего подобного! Умер человек – значит, умер; нет его и никогда больше не будет.

– Но имеется в виду душа, – попробовала возразить сестра, – ведь это она обретает жизнь вечную.

– Где? На каком облаке, на том или на этом? В каких таких райских садах, которых никто никогда не видел и не увидит? Да и что за жизнь без тела, кому она нужна? Оставь, Анна, химеры святош. Тебе прекрасно известно, что я не верю в эти выдумки, а также в иконы и кресты – куски дерева и больше ничего. Меня всегда удивляло поведение Христа. Была охота дать прибить себя к деревяшке во искупление каких-то там грехов человечества! А Его изречения? «Подставь правую щеку, когда ударят по левой». Или вот: «Кто любит мать и отца более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня». Ну не глупость ли это?

– Гастон, перестань! – с укором посмотрела Анна на брата. – Чего доброго, гостья подумает, что попала в общество еретиков. – И уже мягче, переведя взгляд: – Мой брат прочел Священное Писание и сделал вывод: оно достойно только того, чтобы от души посмеяться над ним.

– Должно быть, именно поэтому верующим запрещено иметь Библию, мадам, – заметила Эльза.

– Браво! – захлопал в ладоши Ла Ривьер. – Клянусь моей булавой, такому высказыванию позавидовал бы Цицерон!

Сестра с некоторым укором, но со смешинкой в глазах глядела на брата.

– Гастон у меня безбожник, тут уж ничего не поделаешь, – со вздохом вскинула она брови. – Я давно махнула на него рукой и не сержусь, опасаюсь только, чтобы он не высказывал своих взглядов при духовенстве. Он у меня один, и другого не будет, а потому я не горю желанием смотреть, как он будет корчиться в пламени костра. Тем не менее он слушает мессу и даже крестится.

– С детства не переношу жару, – послышалось с пола.

– Таких, как он, немало среди рыцарей, и это не секрет, – продолжала графиня де Монгарден. – Но оставим это… Ах, опять проклятая головная боль… – Она потерла виски. – Как это изнуряет. Слава богу, болит не сильно.

– Давно это с вами? – наморщила лоб Эльза. – Я спрашиваю, чтобы подобрать нужную траву и знать дозу.

– С того дня как я вернулась в свой замок, который был моим приданым. Меня всегда угнетала мысль: не слишком ли жирный кусок достался графу?

– Стало быть, приданое вернулось к вам?

– По закону родовое поместье как в случае развода, так и в случае смерти мужа возвращается к его супруге. Но сейчас не об этом. Скажи, Эльза, какие еще тайны природы открыты тебе? Догадываюсь, не только с болезнями умеешь справляться. Ах да, кажется, ты говорила, что можешь предсказывать погоду. Но как же это, не расскажешь ли? Хотелось бы об этом знать.

– Вот несколько примеров, мадам; быть может, это вам пригодится. Приходилось ли вам видеть, как курица или гусь стоят на одной ноге?

– На одной ноге? – искренне удивилась мадам де Монгарден. – Признаюсь, никогда не видела, просто не обращала на это внимания. А что это означает?

– Верный признак близкого дождя или мороза.

– Да? Возможно ли? Кто бы мог подумать! Теперь, идя по двору, я буду глядеть на кур. А еще?

– Я видела у вас в доме кошку. Случалось ли вам наблюдать, как она лежит вверх брюхом?

– Как же, видела, и не раз. А разве это может о чем-то говорить?

– Уйдет холод и придет тепло.

– Скажи пожалуйста! Но как такое может быть? Что же, кошка, выходит, умнее человека, то есть знает больше его?

– Очень возможно, мадам; во всяком случае чаще поглядывайте в ее сторону и, если увидите, как она чешет когти или свернулась клубком, – знайте, будет дождь, а зимой – сильный мороз. Видите, как все просто, и никакой Бог вам этого не скажет, зато епископ потащит на костер, узрев в этом колдовство.

– Действительно… Так и хочется после этого назвать церковников сборищем ослов. То, что ты говоришь, очень занимательно, поверь, и ты расскажешь мне еще, но это потом… – На мгновение графиня задумалась. Казалось, какая-то интересная мысль внезапно пришла ей в голову. – Скажи лучше, что еще известно тебе? Слышала я, будто есть травы или цветы, настой из которых может одурманить человека; это называется порчей или сглазом.

– Настой не может навести порчу, мадам; для этого вовсе не обязательно прибегать к помощи трав. Попытайтесь как можно ярче вообразить себе человека, которому вы желаете зла, больным. Встретив же этого человека немного погодя, пристально поглядите на него, а сами посылайте на его голову все возможные хвори и проклятия. Если он после этого через некоторое время не умрет, то уж точно тяжело заболеет.

– Это я поняла. А приворот? Ведь взором не приворожишь к себе того, кого любишь.

– О, мадам, вы несправедливы к нашей сестре. Разве женщина не может дать понять мужчине лишь взглядом, что она влюблена? И разве глаза ее при этом не скажут ему о том, как страстно желает она, чтобы он ответил на ее чувство?

– Все это так, но не всегда можно поймать ответный взгляд и выбрать время для такой стрельбы глазами. Всего вернее, думаю, дать выпить возлюбленному настой, его еще называют «эликсиром любви». Помнишь напиток королевы в «Тристане и Изольде»? – Эльза кивнула. – Ага, стало быть, слышала эту историю? Вот и мне хотелось бы иметь такой бальзам. Можешь ты его изготовить? Растут ли и здесь такие же травы, как в далекой Ирландии?

Эльза покачала головой:

– Скорее всего, волшебный напиток был изготовлен не из трав. Но коли человек дружен с природой, то она всегда поможет ему, случись у него в том нужда. Многими тайнами владеет этот друг. Он отзывчив на ласку и добр, а потому не любит зло. Он даст жизнь долгую и безболезненную тому, кто сам добр и чист душой, но отомстит всякому, кто груб с ним и сеет вокруг себя лишь ненависть и смерть.

Анна де Монгарден вздрогнула. В памяти всплыли минувшие годы: смерть мужа, любовь дофина, возвращение его отца… Все всплыло. И еще она подумала о тех, кто недоволен, кто мыслит подобно ей, кто ждет лишь удобного случая, хороня ото всех свои помыслы и делясь сокровенными думами с соратниками в безлюдных и мрачных уголках притихшего, в нетерпении ожидающего перемен Парижа. Люди эти – патриоты отечества, видящие пагубность правления короля, знающие обо всех его бесконечных и страшных ошибках. Не о себе думали они, а о том, кто эти ошибки допустил и продолжает это делать. Не о своем благополучии они заботились, а мечтали о счастливой и свободной Франции, которая станет такою, лишь сбросив с себя ненавистных англичан. И пусть не скоро это случится, но она должна глубоко вздохнуть, залечить раны, нанесенные войной; однако тот, кто правит ею, не хочет или не может этого понять, ослепленный собственной глупостью, ставящий превыше всего лишь рыцарскую честь. Честь, которую он сам же дал погубить и которая его самого заточила в одну из башен Тауэра.

Но не этим была озабочена бывшая фаворитка короля, а за ним его сына, хотя как истинную француженку и патриотку ее не могла не волновать судьба отечества, разграбленного и растоптанного сапогом пришельца.

– Значит, – протянула она, и глаза ее заблестели, – ты сможешь изготовить такое приворотное зелье? Вижу, улыбаешься, а потому понимаю, что тебе ничего не стоит это сделать. Ну а скажи мне…

Она придвинулась ближе; дыхание обеих женщин смешивалось. Мгновенно была забыта недавняя размолвка, отодвинута в тень, предана земле. Эльза поразилась перемене: перед ней, чуть ли не взяв ее за руки, с широко распахнутыми глазами сидела та самая веселая, радушная хозяйка замка, что выпорхнула из-за портьеры около часа или больше тому назад. Казалось со стороны – сидят две близкие подруги, делящиеся своими интимными тайнами.

– Скажи мне, – продолжала Анна с живейшим интересом, – эти твои травки могут не только одурманивать и привораживать, верно ведь? На что еще они годны? Какими тайнами, кроме всего прочего, владеют они, а стало быть, и ты?

– Лечат болезни, я уже говорила.

– Я помню. Но, как я понимаю, к любой болезни следует подходить с определенной дозой, я права?

– Безусловно.

– Что если она окажется завышенной?

– Это может сильно навредить больному.

– Например?..

– У него начнется рвота, его станет лихорадить, он может даже потерять рассудок.

– А умереть?.. Вдруг ты перепутаешь травы, а ведь среди них есть, вероятно, и ядовитые?

– В мире все яд, мадам, – уклончиво ответила Эльза, – и если завысить дозу… Выпейте бокал вина, и вам это не повредит, но не вздумайте опорожнить разом кувшин. Можно принять мельчайшую дозу змеиного яда, и вы победите хворь, но если вместо одной капли вы нальете в бокал пять…

– То?..

– Неминуема смерть. Все зависит от состава яда и его количества, сообразно этому конец наступает через день, час или мгновение.

– И тебе известен такой яд?

– Да, мадам.

У графини перехватило дыхание. Она едва не задушила собеседницу в объятиях – столь явно отвечала ее помыслам тема их беседы. Она продолжала:

– Любому известно, что наряду с безобидными змеями существуют ядовитые. Но вот травы; есть ли убийцы и среди них?

– Убийца может притаиться даже в колючке или шипе розового куста. Убить может даже цветок.

– Цветок?! Ты говоришь воистину удивительные вещи. Ведь он так красив…

– Змеи тоже бывают красивыми, мадам.

– Вот оно что! И ты, догадываюсь, знаешь такие цветы?

– Я живу в лесу, он раскрывает мне свои тайны. Надо только подружиться с ним.

– Да, да, ты говорила. Но яд – опасное оружие. Возможно ли сделать так, чтобы человек не заметил опасности и отравился?

– Разумеется, если он начнет рвать все цветы подряд или измажет руки соком опасной травы или ягод. Я ведь сказала уже…

– Но может ли он отравиться не в лесу, а, скажем, дома или в гостях?

– Нет ничего проще подать ему отравленное вино.

– Но ведь он тотчас умрет!

– Повторяю, мадам, все зависит от дозы и от того, какой цветок или змея послужили для этой цели.

– А как еще можно избавиться от недруга? – в открытую стала играть графиня, отбросив всякую осторожность. – Есть ли иной способ, кроме бокала вина?

– Конечно же, – простодушно отвечала Эльза. – Вы можете, к примеру, поднести жертве пропитанный ядом букет цветов или бросить в очаг полено; надышавшись отравой, человек умрет либо сразу, либо промучившись день-другой. Ядом можно пропитать одежду, нижнюю, разумеется; рубаху наденут на голое тело и…

– И?..

– Пойдут волдыри, появятся рези в желудке, прекратится дыхание, остановится сердце… – И тут у Эльзы шевельнулось подозрение: – Но зачем вам это, мадам? К таким методам прибегают злые люди, которые всегда имеют недобрые намерения; вы же, как я понимаю, вовсе не злая, напротив, милы и добры. По лицу вашему видно, что вы не склонны к дурным умыслам.

– Ты права, милая Эльза, конечно же, я никого не собираюсь убивать, – искренне заулыбалась бывшая фаворитка. – Просто об этом никто и никогда не говорит, даже если налицо тайное убийство. Но все дело в том, что никому не известно о ядовитых травах и цветах, поэтому люди остаются в неведении, не зная, откуда берется яд. А он, оказывается, скрывается не только в змеях, которых, кстати, надо еще поймать. Сколько тайн еще на свете, неведомых человеку, но я проникла в них, и ты мне в этом помогла. Видимо, такие секреты знали древние греки и римляне: их императоры один за другим, торопясь, дабы не опоздать, уходили в царство теней, и никому не ведомой оставалась причина неожиданной смерти. Да попросту никто не знал, по-видимому, о существовании ядовитых растений.

– Это хорошо знала Локуста, отравившая Клавдия, Британика… кого-то еще.

– Тебе известно и это?

– Я получила достаточное образование.

– Рада это слышать. Уверена, тебе будет чем занять моих детей, которые ужасно скучают в замке.

– У вас есть дети, мадам?

– Разумеется, почему бы им не быть? Я вовсе не бесплодна.

– Сколько им уже?

– Готье – девять, а Агнессе – восемь. Она очень сообразительна, умом превосходит брата. Сможешь ты рассказать им что-нибудь интересное и поучительное?

– Да, мадам, легенду о Лоэнгрине, например, или о Робин Гуде; о королях и королевах, о дружбе, любви… Я знаю много всяких историй.

– Когда-то я тоже слышала от бабушки датские и ирландские сказания, но ныне основательно забыла и вряд ли вспомню. Ты почитаешь им еще «Брута Английского», у меня есть эта книга[17]. Воображаю, как дети будут рады.

– Возможно, мадам, но вы забываете, что я не давала согласия жить у вас в качестве гувернантки. Я должна вернуться домой.

– Вернешься, Эльза, какой может быть разговор! А пока, прошу, поживи немного у меня; ты развлечешься с детьми, мы будем с тобой выезжать на прогулку и на охоту с соколами. У меня есть чудесный сокол, моя гордость, и два кречета; одного я подарю тебе. Ты охотилась когда-нибудь с кречетом?

– Нет, и я, право, не знаю… Мне неловко… Все это так неожиданно.

– Пустяки! Ты ведь не горничная и не посудомойка, стало быть, будешь жить здесь на правах моей хорошей подруги, а когда мне придется отлучиться, ты останешься за хозяйку. Мило, не правда ли? Подходит тебе мое предложение? Оставайся, Эльза, прошу тебя! Поживешь у меня какое-то время, а потом вернешься к своим деревьям и травам. Мы будем вести увлекательные беседы, сидя вечерами у очага, и ты расскажешь о себе, а потом я. Ты услышишь такое, что ахнешь от удивления. Ты узнаешь, что происходит в альковах королей и королев, а также придворных дам. Я познакомлю тебя еще и с жизнью иноземных государей. Мне известно, чем занимаются император Карл Четвертый, новый герцог Бургундии Филипп Толстый и король Наварры Карл и даже сколько у них любовниц.

– Зачем мне это?

– Твоя жизнь может измениться в самом скором времени, ты и сама не заметишь как. Что тебе лес? Пение птиц, шелест листвы – и только. А тут… Быть может, тебе предначертано судьбой жить у меня или даже в самом королевском дворце в качестве, скажем, личного медика монарха. Как тебе такое будущее?

Эльза растерялась. Это было неожиданно, она и подумать не могла… А Урсула? Она не оставит ее одну умирать, что бы там ни сулила эта дама, вся пропитанная ароматом духов и тайнами двора.

– В лесу осталась моя мать. Я обязана ей жизнью и не брошу ее.

– Никто и не собирается отнимать ее у тебя; ты вернешься к ней очень скоро, когда тебе захочется, а пока… Кому ведом уготованный колесом Фортуны путь, который укажет его звезда?

Эльза призадумалась. Вот так дар судьбы! Попробуй найди такое место! Не каждому посчастливится. Однако все казалось ей странным: и эта случайная встреча близ деревни, и застигшая их в пути буря, потом этот замок и сама хозяйка… Зачем она ей нужна? Хочет выведать у нее тайны природы? А может быть… Тут она вспомнила о ядовитых цветах. Не хочет ли эта дама кого-нибудь отравить?.. Ах нет, пустое, она расспрашивала об этом из чисто женского любопытства. Но вот о чем не было упомянуто в разговоре – так это о том, как рыцарь де Ла Ривьер спас ее от убийц. Не обязана ли она после этого вернуть долг, и не в том ли он, чтобы выполнить его просьбу, если он также пожелает, чтобы она осталась? Но для чего ему это? Ах, не все ли равно! Так пожелает или нет?..

И Эльза бросила вопросительный взгляд на своего недавнего спутника.

– Сестра права, – заявил тот, и это не вызвало у нее ни удивления, ни возмущения. – Успеешь еще к своим лесным братьям. Пусть забудут о тебе пока что «псы Господни» – упаси бог, снова попадешь к ним в лапы.

– Думаю, этого не случится, если ты проводишь меня, рыцарь.

Он привстал на своем ложе.

– Это так же верно, прелестная фея любви и добра, как и то, что меня зовут Гастон де Ла Ривьер, клянусь чревом непорочной святой мученицы Василисы!

Вновь улыбка тронула губы Эльзы:

– И ты сделаешь это даже невзирая на то, что люди считают меня ведьмой?

Гастон вскочил, упал перед ней на колени. Глаза его искрились весельем, руки потянулись к ладоням Эльзы.

– Нет, ты не ведьма! Ты прекрасная волшебница из моих сновидений, и будь я проклят, если ты не станешь моей дамой сердца!

Эльза рассмеялась:

– Обычно ее выбирают после турнира.

– Я буду участвовать в нем всякий раз, как представится возможность оправдать тебя мечом и копьем, доказав тем самым, что вынесенный тебе обвинительный приговор несправедлив.

Сестра, смеясь, погрозила брату пальчиком:

– Берегись, Гастон, тебя могут заподозрить в сношениях с нечистой силой.

– Пусть только попробуют! Я снесу с плеч столько голов с тонзурами, сколько раз взмахну мечом!

С этими словами он вновь развалился на полу.

– А подумать, сестра, – чего эти святоши напустились на женщин? Хватают любую, стоит какому-нибудь злопыхателю, а еще хуже того сопернице или ревнивице указать на нее пальцем. Это ненормально, и я усматриваю в этом всегдашнюю ненависть церковников к представительницам прекрасного пола.

– Но ведьмы ведь существуют на самом деле. Надеюсь, ты не станешь этого отрицать?

– Хм! – усмехнулся брат. – Все это – бредни выживших из ума попов. Так можно швырнуть в костер всех женщин королевства. Однако, если вдуматься, дорогие дамы, в каждой женщине живет ведьма, только совсем не та. Ее не видно до поры до времени, она дремлет глубоко в недрах души; ее никто не обижает, ее любят, угождают, во всем соглашаются с ней. И она, эта дама, – ангел. Но до определенного времени. Наступает оно, когда ей начинают перечить, забывают обращать на нее внимание, перестают говорить с ней о любви. И вот тут в ней просыпается ведьма. Она негодует, она полна ненависти и злобы. Прошлое отходит на задний план, отныне у нее появляется цель, и она переходит в нападение. Теперь это не женщина – демон зла! И он готов мстить. До убийства здесь всего один шаг. Нет страшнее этого врага, ибо он скрытный, хитрый и осторожный – не угадаешь, когда и как нанесет удар.

Стараясь подыграть брату и в то же время не без основания принимая его сатиру на свой счет, вдова небрежно повела бровями:

– Таково представление Гастона о женщине, дорогая Эльза, и с этим уже ничего не поделаешь. Становится понятным, отчего до сих пор он не обзавелся дамой сердца. Но лед все же дал трещину, и этому можно только радоваться. Воображаешь, какой удар нанесешь ты ему, так скоро расставшись с ним? На твоем месте я бы так не поступила.

И Эльза согласилась: будущее вдруг увлекло ее.

– Я уступаю, мадам, желанию вашему и того рыцаря, которому я обязана жизнью.

– Вот и хорошо! – обрадовалась графиня. – Я распоряжусь, чтобы тобою тотчас занялись женщины.

Она хлопнула в ладоши и громко позвала. В проеме меж портьер показалось лицо служанки.

– Регильда, доверяю твоему попечению мадам. Она моя очень хорошая подруга; ее желания – мои желания. Ванна, одежда, постель… Ты все поняла?

– Да, мадам.

– Ступай, Эльза, а потом мы все вместе поужинаем.

– Черт побери, об этом следовало позаботиться намного раньше, Анна, – пробурчал Ла Ривьер.

Эльза ушла в сопровождении служанки. Едва за ними опустился полог, как графиня резко поднялась. Пробил ее час! Пришел конец душевным мукам. Бог услышал ее мольбы и послал ей в помощь ангела. Она порывисто шагнула к брату.

– Гастон, я еду в Париж!

Он удивился:

– Зачем? Давно не виделась с королем Жаном?

– Я должна сообщить о своей находке.

– Кому? Королю?

– Ты с ума сошел! Тебе известно, как я его ненавижу.

– Кому же тогда?

– Тому, кто поможет претворить в жизнь мой план мести.

– Оставь свои глупые мечты! Король жесток: малейшее подозрение – и повиснешь на Монфоконе вниз головой… но без головы.

– Мы стоим на пороге великих событий, Гастон! Увидев это, Бог не оставит меня.

– Что ты собираешься делать?

– Ты сам не понимаешь, кого ты привел в мой дом. Эта женщина дороже всех сокровищ королевства! Она даст мне титул герцогини и первой дамы двора, а тебя я сделаю канцлером, хранителем государственной печати. Она положит к моим ногам королевство, двор, Париж… всю Францию! И ты, мой брат, должен ей помочь. Для начала ты будешь меня охранять: вечерний Париж опасен, а днем я показываться там не намерена.

– Ты все-таки решила ехать?

– Выбора нет. Эта женщина – звезда с неба; она указала мне путь! И – тсс! – ни слова больше. Ты узнаешь обо всем, когда мы прибудем на место. Я пошлю надежного человека; как только он вернется – мы выезжаем.

– А пока я голоден, как стая волков. Как я буду тебя охранять, если у меня в желудке пусто, как в бочке Данаид!

– Ступай и отдай необходимые распоряжения, а я тем временем обдумаю план действий. Мне есть над чем подумать, Гастон.

Пожав плечами, брат ушел.

Оставшись одна, Анна де Монгарден проговорила, сузив глаза и губы, обволакивая слова накопившейся за долгие месяцы желчью:

– О, я отомщу тебе, король Жан Второй! Ты узнаешь, как умеет мстить женщина, которую ты унизил и оскорбил. Это будет месть Франции тебе, ничтожный Валуа!

Глава 3
Вопрос, на который нет ответа

Король Жан II, темноволосый, с покатым лбом и ничего не выражающими, глазами уже три года как был под залог отпущен из плена, куда он попал в битве при Пуатье. Плен не особенно тяготил его. Подумаешь, проиграл сражение! С кем не бывает. Зато он вел себя как истинный рыцарь, не отступающий от законов чести. К нему относились с подобающим особе монарха уважением: игры, танцы, охота – всё к услугам пленника. В письмах из Лондона он жалел французов, высказывал сожаление, что те «потеряли своего отца», но ни разу не обмолвился о нищете народа и угрозе, нависавшей над ним. Важнее всего было его освобождение, и люди должны постараться собрать необходимую для выкупа сумму. И еще: следует пойти на уступки в территориальном отношении, которые потребует тюремщик; кроме этого – вновь собирать армию. Так он писал двору, сыну, брату Филиппу.

Дофин Карл был взбешен. Да он что, не понимает, что готов подарить англичанам чуть ли не пол-Франции – весь юго-запад, север и бассейн Луары, – а ведь именно такими окажутся аппетиты Эдуарда III! И это ради того, чтобы обрести под залог свободу, которую его никто не заставлял терять! И он писал отцу, что Штаты не дают денег на вооружение новой армии (какая там новая – весь цвет рыцарства полег у Пуатье!) и выкуп короля (духовенство ссылается на отсутствие средств, а народ обобран до нитки). Двор не способен спасти Францию, разоренную войной, которая продолжается повсюду: на востоке Нормандии идет борьба за освобождение из тюрьмы Карла Наваррского; его сторонники в союзе с англичанами опустошают север и юго-запад королевства.

В 1358 году папские легаты, представители дофина и советники Жана II вознамерились предложить английскому королю отказаться от притязаний на французский трон, уступив ради этого некоторые территории. Эдуард усмехнулся: глупцы! Ему совсем не нужен их трон. А вот земли… Увидев легкую поживу, он поставил условия: суверенитет Гиени (она больше не вассал короны) плюс к этому графства Сентонж, Пуату, Лимож, Понтье, Кале и др. Добрая треть королевства! Но ради отказа от престола и освобождения отца дофин готов был пойти на это, что означало конец войны. Только бы не передумал заморский гость. Это был проект так называемого первого Лондонского мира.

Однако Эдуард передумал и пригрозил продолжить войну: выплата выкупа и передача территорий затягивались (дофин не спешил). Король Жан, испугавшись, кроме того, худших условий содержания в тюрьме, которыми припугнул Эдуард, поспешил заключить новый договор, и в марте 1359 года состоялось еще одно замирение – второй Лондонский мир. Условия стали более жесткими: ускорить выплату выкупа (четыре миллиона золотых экю – громадная сумма!), а в обеспечение этого выдать Англии заложников из числа лиц королевской крови. Плюс к этому Анжу, Нормандия, Мэн и оммаж за Бретань.

Неслыханная наглость! Воистину, бездонную бочку водой не наполнишь. Дофин, принявший титул регента, отказался признавать договор, означавший для Франции смертельную опасность. И Эдуард, обозлившись, вновь ринулся с армией на континент. Дофин понимал, что противостоять в этих условиях бессмысленно, если не преступно, и берег армию, надо сказать, дезорганизованную после стольких бед как по внешнему виду, так и морально. А английские солдаты принялись грабить и опустошать земли Нормандии, Пикардии, Бретани. В 1360 году дофин предпринял умный шаг: добился примирения с Карлом Наваррским; тот обещал отныне помощь в борьбе против англичан, которым в случае выполнения договора достались бы земли, где находились его владения. Об этом как раз и говорила Эльза Урсуле.

Эдуард тем временем, безуспешно пытаясь войти в Реймс, где надумал короноваться, дошел до Парижа. Но силы его были истощены до предела: отсутствие продовольствия, усталость и болезни подорвали дух армии, к этому добавилось отчаянное сопротивление жителей городов и крепостей. Это положило конец грабительским походам завоевателей.

В мае 1360 года был заключен мир в деревушке Бретиньи. Целый месяц длились переговоры: англичане стремились добиться по возможности бо́льших выгод исходя из условий Лондонского договора; французы – как можно меньше отдать земель. Да, потери были велики, но не столь чудовищны, как те, на которые был согласен Жан II. Сумма выкупа, кстати, уменьшилась до трех миллионов – тюремщик решил, что погорячился. Папство между тем, полагая, что наступил всеобщий мир (Эдуард III мирился с Фландрией и Францией, Жан II – с королем Наваррским), вернулось к своим иллюзорным мечтам о крестовом походе, которым мучило голову обоим королям еще до Пуатье.

Окончательно договор был утвержден и подписан в Кале; к этому времени собрали уже треть выкупа. В результате оба короля соглашались на взаимные «отречения»: Эдуард – от короны Франции (для него – просто погремушки), Жан II… от сюзеренитета над третью королевства. Помимо этого король Англии отпускал домой пленника, дабы тот возможно скорее собрал выкуп, в обеспечение которого взял заложников: брата Жана II, двух его сыновей, кузена Алансона и шурина дофина – Людовика II Бурбона. Один из сыновей при этом – Людовик – послужил заложником за самого короля.

Немыслимо… Своих детей! Бедный французский народ… Какой ничтожный и самовлюбленный монарх достался тебе! Рыцарь… поборник чести… Но к этому надо еще иметь голову и совесть! Таков Жан II, или Иоанн (противное слово в понимании французов того и этого времени), прозванный Добрым, в то время как ему больше подошло бы другое прозвище: Глупец!

И еще один мудрый шаг предпринял будущий король Карл V – добился внесения в текст договора небольшой поправки: обмен отречениями должен был произойти только после полной передачи Эдуарду упомянутых территорий. Но волынка затянулась (согласно его замыслу), и обмен отречениями так и не состоялся.

Итак, англичане ушли с континента. Но прежде чем плюнуть им вслед, нельзя не сказать об их чрезмерной жестокости по отношению к местным жителям и о том, как героически те защищали свои дома и землю. Если город или деревня не сдавались победителю, население подлежало поголовному уничтожению; так повелел король Эдуард – чудовище, с которым в бесчеловечности мало кто сравнится. Но крестьяне все равно сопротивлялись до последнего, создавая отряды и помогая этим самым войскам дофина, которым тот наказывал не вступать в сражения, а лишь короткими рейдами изматывать противника. Случалось крестьянам и брать пленников; они их убивали, а не брали с них выкуп, хотя вполне могли бы так поступать. И – вот она, разница между рыцарями, которые брали в плен врага ради хорошего выкупа, и простолюдинами, для которых свобода их родины не могла измеряться деньгами. «Враг пришел на мою землю, и мне надлежит его уничтожить, чтобы он больше не топтал мои поля и не убивал женщин и детей» – так говорили они, в отличие от рыцарей, думающих лишь о наживе. И со строк хроник явствует, красной нитью проходит эта мысль: простолюдин – вот истинный патриот Франции, а не закованный в железо всадник с мечом, по сути своей грабитель и стяжатель. Стоит ли теперь удивляться поражению при Креси и Пуатье, где перед отрядами простых лучников и копейщиков были забыты и воинская дисциплина, которая, кстати, почти что отсутствовала у броненосцев, и рыцарские клятвы?

Так завершился первый период войны. Франция теряла все, что приобрела со времени правления Филиппа II Августа.

* * *

Итак, три года уже пробыл Жан II в Париже и за это время не сделал ничего умного: собирал выкуп, нажимая на горожан и вассалов, и веселился, прогуливая по крохам собранные деньги. Заложникам семейства Валуа надоело ждать своего освобождения, и они договорились с Эдуардом III о немедленной выплате ему 200 000 экю и о передаче всех оставшихся территорий. Теперь они ждали утверждения договора королем, которое должно было состояться на ассамблее в Амьене. И она, ставшая на сторону дофина и его советников, проявила упорство, напрочь перечеркнув рыцарский кодекс чести Жана II, скрупулезно выполнявшего условия обмена отречениями.

– Ты что же, не желаешь избавить от плена своего брата и родственников? – негодовал отец уже после ассамблеи, остановив сына, когда тот со своими советниками (у дофина свои советники и двор) спускался вниз по лестнице дворца.

– Они и без того вернутся, когда будет уплачен выкуп, – невозмутимо ответил дофин Карл, невысокого роста молодой человек хрупкого телосложения.

– Но это будет не скоро, а между тем есть возможность вернуть узников домой.

– На тех условиях, которые они предложили Эдуарду? А не кажется ли вам, отец, что он попросту собирается обвести вас вокруг пальца и в этом ему готовы помочь заложники?

– Что это значит? – не понимал король.

– Он не отрекся от короны и, судя по всему, не собирается, зато с усмешкой наблюдает, как вы из кожи вон лезете, чтобы дать Аквитании суверенитет, словом, потерять ее раз и навсегда. Задержать сдачу территорий – вот в чем наша задача. Королю Англии не стать королем Франции, и Аквитанией ему не владеть! Помните мою маленькую оговорку? Обмен отречениями не должен состояться, а потому вам ни в коем случае не следует подписывать гибельный для Франции договор, составленный моими братьями, дядей и шурином.

– Но это значит, что им не вырваться из тюрьмы!

– Это значит, что вы сохраните короне могущественного вассала – Аквитанию.

– А твои братья? О них ты подумал?

– Не случись позорного поражения при Пуатье, никому не пришлось бы ломать над этим голову.

– Пуатье – дело прошлое.

– Но искры от него долго не погаснут.

– Что еще хочешь ты сказать своему отцу, кроме дерзостей?

– Торопитесь с выкупом.

– Ты сам знаешь, как это непросто: страна разорена, каждый ливр достается по́том и кровью…

– Тот самый, который вы тратите на женщин легкого поведения, праздники, игры и балы? Во имя этой цели вы даже ввели троекратный налог на товары, соль и вино. Как хорошо, что я старший сын, а не младший – сидеть бы мне сейчас в темнице с Людовиком и Жаном.

– Как ты можешь! – побагровел король. – Это мои дети!

– Зачем вы приехали в Париж? Чтобы засадить за решетку вместо себя сына? Бедный Людовик, уже больше двух лет он не видит свою супругу Марию, а ведь и нескольких дней не прошло со дня свадьбы. И Жан туда же. Но чему удивляться – вы никогда не любили своих детей, исключая Филиппа, которому по неосторожности отдали Бургундию.

– По неосторожности? Как тебя понять?

– Эти земли следовало присоединить к короне, Карл Наваррский и пикнуть бы не посмел, но вы отдали их сыну. Этого Карл, как и следовало ожидать, стерпеть не мог, ведь он имеет больше прав на герцогство, поскольку является потомком двоюродных бабок покойного герцога Бургундского, в частности старшей, Маргариты. Этим вы вновь нажили врага, а ведь совсем недавно помирились с Наваррой. Не думаете, что он готовит ответный удар?

Король молчал. Он знал о восстании в Нормандии, где были владения мятежного Карла. Оно потерпело неудачу; но остановится ли на этом неугомонный зять? Сын прав. Он опять прав, черт возьми, он везде прав! Но нельзя давать ему об этом понять: он пока еще дофин, а не король. Король – его отец, и он не позволит брать верх над собой.

– Ты знаешь, я готовлюсь к походу на османов. Это требует немалых средств.

– И это на первом месте; сыновья за решеткой – на втором. Так вам никогда не собрать выкуп.

– Я дал слово, моя честь не позволит мне не сдержать его. В конце концов, есть договор, ты знаешь.

– Честь… договор… Слова и бумаги, и только. Умный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это наносит вред его интересам. Политика предусматривает гибкость, а не ломкость. Вашему противнику наплевать на кодекс чести, так ли уж это непонятно?

– Ты не прав. Мы вместе готовим крестовый поход!

– Стало быть, на этой почве вы уже друзья? Почему бы ему в таком случае не забыть о выкупе или, по крайней мере, не сбавить грабительскую цену, скажем, в два раза? Да и нужен ли ему этот химерический поход? Крестоносцы канули в Лету, тем временам уже не вернуться, поймите это, отец. Один лишь папа по-прежнему бредит покорением восточных народов, рассчитывая тянуть с них подати в свою казну. Но он плохо видит и еще хуже соображает. Любой разумный человек скажет: походу этому не быть, во всяком случае до тех пор, пока два быка – Англия и Франция – не перестанут биться лбами.

– И все же я отправлюсь в этот поход!

– Со своим другом? – съязвил дофин.

– Могу и один. Папа даст людей в помощь. Пойдешь со мной?

– Кто будет управлять государством: твои любовницы или сыновья сквозь прутья решетки?

– Я так и знал, что ты откажешься.

– Я сын Франции и обязан охранять свою землю и свой народ.

И они разошлись. Один из советников Карла, Жан де Вьенн, взял его за руку:

– Твой отец готов голову разбить ради выполнения договора, но прежде чем отдавать территории Эдуарду, пусть попросит его освободить наши земли от своих наемников.

Карл остановил отца, высказав ему эту просьбу всего королевства в лице маршала. Жан II пожал плечами:

– Я говорил с ним об этом. Он уволил их всех и отныне не отвечает за их действия.

И ушел, не думая больше об этом, целиком поглощенный бредовой идеей крестового похода. Глядя ему вслед, подал голос другой советник, Гийом де Дорман:

– Видимо, принц, нам придется это делать самим.

– Нужно много людей, – промолвил аббат Ла Гранж, пожилой, небольшого роста, вполне симпатичный человечек с красным носом. – Откуда у короля столько?

– Зато они есть у его сына, – многозначительно заметил Гуго Обрио, прево Парижа.

Дорман подхватил:

– Карл, мы могли бы помочь тебе собрать хорошую армию, обучить ее, но эти земли не принадлежат нам.

– Будь я королем, отдал бы вам их.

– А ведь у нас есть еще друзья, которые помогут и людьми, и деньгами, но твой отец не сможет использовать ни то ни другое. Мы выбросим деньги не ветер, выкупив его, а между тем они очень пригодятся тебе самому.

– И ему может не понравиться такая затея, – выразил согласие Пьер д’Оржемон, друг Карла, без пяти минут первый президент парламента. – Как бы Эдуард в ответ на это не вздумал возмутиться. Нужно хорошенько подумать над этим, Карл. Прости, если невольно нанесу тебе обиду, но твой отец… он просто слеп. Таким не должен быть король!

Дофин бросил на него пронзительный взгляд.

– О чем ты, Пьер? Что у тебя на уме?

– Я думаю о матери, которая меня родила. Она стонет под ударами иноземного сапога, когти дьявола раздирают ее грудь, ломают суставы и рвут волосы. Можно ли смотреть на это без боли в сердце? Можно ли терпеть, видя, как она страдает, стенает под игом захватчика и по вине того, кто проиграл Пуатье и отдал ее на растерзание заморскому зверю? Догадываешься, о ком я?

Карл потемнел лицом, опустил взгляд.

– Эта мать – Франция! – закончил за Пьера Жан де Вьенн. – А виновник ее бед…

Дофин властно поднял руку:

– Ни слова больше! Такова, стало быть, воля Господа. Он вразумит моего отца. В Париже я вновь буду иметь с ним беседу.

Во дворе Карлу подвели коня. Неподалеку, спустившись со ступеней дворца, стояли его советники, делая вид, будто то, о чем они говорят, – обыкновенная болтовня. Гуго Обрио неспешно огляделся вокруг и негромко произнес:

– Двадцать пятого, как стемнеет, после сигнала колокола к тушению огней. Место то же – Вдовья часовня.

– Сам черт не найдет нас там, – обронил Дорман.

– Черт – возможно, но найдет ли Анна? – Это д’Оржемон.

– Комбар сказал, что ее будет сопровождать брат. Ему известен дом Бофиса близ часовни.

– Гастон! Слава богу, мы узнаем вести из Бретани. Но как он найдет… в темноте?

– Их проводит фонарщик. Все оговорено. Ему заплачено. Он будет ждать их на углу Медвежьей улицы, близ ворот.

– Господи – отведем душу! Столько хочется сказать…

– Не тебе одному.

– Карлу – ни слова: речь пойдет об его отце. У Анны давно на него зуб, и если она просит о встрече, значит, у нее есть план.

– Заговор? Давно пора! Жан стоит у Франции костью в горле.

– Карлу пора стать королем. Догадываюсь, графиня метит в этом же направлении.

– Только бы не обычное… Сын Филиппа всем порубит головы, и без того косится уже.

– Успокойтесь, Жан, эта дама не дурнее нас с вами; если она что-то придумала, то, уж будьте уверены, о своей голове она позаботилась не меньше, чем о наших с вами.

– В народе говорят: «Женский ум лучше всяких дум».

– Любопытно, что же пришло в голову любовнице отца и сына?

– На этот вопрос пока нет ответа. Однако на коней, господа, Карл подает знак.

Глава 4
Дом у Вдовьей часовни

Название «Вдовья» часовня получила при Людовике Сварливом в честь вдов, жен тамплиеров, приходивших сюда оплакивать своих мужей. Согласно повелению короля, эта капелла для молений должна была служить только для этих целей. Но с каждым годом вдов сожженных и замученных рыцарей Храма становилось все меньше, и при Филиппе VI здесь стали оплакивать не только тамплиеров. Часовня почти что примыкала к старым воротам Филиппа Августа и стояла на пересечении улиц Жоффруа л’Анжевена и Сент-Авуа, которая вела к аббатству, бывшей резиденции храмовников.

Близ этой часовни, в доме сапожника мэтра Бофиса, приходившегося дальним родственником Гуго Обрио, собрались те, кто не желал мириться с нынешним положением дел. Их было пятеро – те же, что присутствовали на ассамблее; все – соратники дофина, его плечо, охрана. Ныне они пришли сюда не давать советы, а выражать протест. Настало время действовать: вода в котле закипела, стала плескать через край. Пока что храня молчание, уселись за стол, выбросив руки впереди себя. Один аббат Ла Гранж остался стоять, устремив взор на икону Спасителя в углу, под потолком. Этот (как священнослужитель, разумеется) смотрел на все окружающее глазами Отца и Сына, видел во всем волю Бога; как и все, сознавал необходимость перемен, однако же – волей Всевышнего, Его рукой. Он и начал:

– Иисусе, отчего дал нам такого короля? Ведь он помазанник Твой, а потому на нем божественная благодать. За что же отбираешь разум у него, ведь коли так, то, получается, хочешь его погубить? Но царство его – не Твои ли владения? Отчего же дарит он их недругу своему и народа нашего? В чем ошибка избранника Твоего, наделенного даром чудотворения?

– Он наделен лишь недомыслием! – не сдержался коротко стриженный, сероглазый Гийом де Дорман, хранитель печати. – С чего он начал? Приказал казнить французского коннетабля, а на его место усадил испанца, любимчика, которому еще и отдал в жены дочь своего кузена де Блуа. Подумать только, жезл главнокомандующего в руках у иностранца! И тут я приветствую Карла Наваррского, убившего ненавистного выскочку.

– А ведь Жан отдал своему фавориту еще и Ангулем, графство Жанны Наваррской; вот причина злости ее сына, – напомнил прево, сорокалетний, лысый, с овальным лицом.

– Не выгораживайте наваррца, – произнес маршал де Вьенн, пожилой, бритый, с квадратным подбородком. – Жанна продала Ангулем; сын не имел на графство никаких прав.

– Как и на корону Франции, – прибавил Гуго, – в погоне за которой он готов лизать пятки заморскому гостю. Вспомните восстание в Нормандии в прошлом году.

– Виной тому первый Валуа. Он отобрал у Жанны Наваррской Шампань, взамен отдав Мортен и Ангулем, который его сын заставил Жанну продать. Что оставалось Карлу Наваррскому, как не затаить зло? Жан Второй удвоил его, оставив зятя[18] без приданого, чем вынудил его искать союза с Эдуардом против Валуа. Без поджога дрова не горят.

– Не первая ошибка Жана и не последняя, – заметил д’Оржемон. – Как и его отец, он боится всех и вся, в первую очередь Карла Наваррского и англичан. Страх вынуждает его примириться с наваррцем, которого он сам же поклялся убить после смерти своего фаворита. Больше того, боясь вторжения англичанина, он едва не подписал мирный договор, где согласен был отдать Эдуарду чуть ли не половину Франции – все завоевания Филиппа Августа и его внука! Благо французы опомнились, да и то не без помощи папы; тот первый понял, какую чудовищную ошибку готов сделать второй Валуа.

– И снова он озлобил Карла Наваррского, когда арестовал его, а друзей его казнил без суда прямо здесь же, в зале, в присутствии дофина, в отместку за убийство фаворита и полагая, что они готовили против него заговор.

Едва прозвучало последнее слово, воцарилось молчание. Сами того не желая, все переглянулись, огляделись, словно сам король или один из его шпионов подслушивал, прячась поблизости. Чувство тревоги невольно охватило заговорщиков. Жан II был неуправляемым, мог взбеситься по поводу и без оного, при слове «заговор» выкатывал глаза, топал ногами и мог приказать немедленно казнить любого, на кого пало подозрение. Все вместе взятое – следствие чего-то незаконного, совершаемого ими, первым и вторым Валуа. Отсюда постоянное беспокойство: возможны притязания на королевское наследство, на трон; первый претендент – Карл Наваррский, внук Людовика Святого, Капетинг, у которого, без конца мнилось Валуа, они отняли трон. Второй – Эдуард III, внук Филиппа IV Красивого. Оба могут отобрать власть; в лучшем случае изгонят, в худшем – казнят. К тому же оба спелись, собираются делить державу. Вот что лихорадило мысли, мешало спокойно жить, есть, спать, заставляло повсюду видеть заговорщиков и безжалостно казнить…

Но все быстро успокоились. Среди них не было и не могло быть предателей. Они знали друг друга давно, имели одинаковые взгляды. Каждый видел ошибки Жана II, вызванные его глупостью, дурными советчиками, полным несоответствием тому месту, которое он занимал, и каждый твердо знал, что старший сын этого недоумка не в пример отцу умен и без признаков безумия. По разуму так схож с Филиппом Августом; для обоих Франция – не просто королевство, а великая держава с людьми, которые доверили им свои жизни. Поняв это, советники не отходили от дофина. Он – вскоре король, мудрый, правильный! Но когда?.. Скорее бы! Ведь пока что управляет отец, а сын – уже не регент с тех пор, как пленник внезапно вернулся. Всего лишь дофин, наследник трона.

Беседа не прервалась. Назрела необходимость высказать все, что накапливалось годами, что вызывало боль, обиду. И снова возбужденно заговорили, но уже вполголоса, словно принуждала их к этому ночная тишина, сторожившая за окном.

– А Пуатье? – начал маршал де Вьенн. – Сколь надо быть недалеким умом, чтобы проиграть битву, где твои воины втрое превосходят числом врага! Но не просто воины – рыцари в броне, с копьями и мечами! А их перебили, как слепых котят! Где была твоя голова, Жан Второй? Почему ты не послушал Черного принца?[19] Ведь он просил тебя отпустить его на свои земли, ибо не мыслил противостоять пятнадцатитысячной армии, имея столь малые силы, отягощенный к тому же награбленным добром.

– Его даже уговаривал не вступать в битву кардинал, посланный папой Иннокентием, – вставил веское слово аббат.

– Но он жаждал легкой победы, идя железом на кожу, мечом и копьем – на крючья и луки. И умудрился потерпеть поражение и сдаться в плен! А теперь Франция, умываясь кровавыми слезами, вынуждена собирать политые потом и кровью золотые экю на его выкуп!

– И собрано уже было немало; помог Лангедок, – поддержал д’Оржемон, – да только где они нынче, эти деньги, выжатые из народа, из вдов и матерей селян – умерших, погибших, растерзанных бандами наемников! Едва этот убийца – и нет для него слова мягче – вернулся из Тауэра, как возобновились пирушки, балы, турниры, выезды, охота… словно и не было битвы!

– Словно не полег у Пуатье цвет французского рыцарства! – прибавил аббат. – Словно нет никаких компаний[20] и выкупа, и деньги некуда девать, кроме как на развлечения!

– А они нужны для борьбы с Карлом Наваррским! – бурно выразил свое недовольство прево. – Этот интриган опять что-то затевает.

– Чего заслуживает такой король? – продолжал д’Оржемон. – Ответ двояк: в лучшем случае – изгнания; в худшем – смерти.

Хранитель печати усмехнулся:

– Зато он не забыл учредить орден Звезды! Кому стала теперь нужна эта пустая погремушка из рук глупца? Лучше бы он бежал с поля боя или покончил с собой, как Митридат[21]; это принесло бы монархии горы золотых монет, каждую из которых чуть ли не силой приходится отбирать у горожан и сельских тружеников.

– Ему не позволил это сделать рыцарский кодекс чести! – с иронией воскликнул прево. – Увы, это все, что у него есть. В этой голове не мешало бы чести поменяться местами с умом.

– Вне всякого сомнения, ведь у него была возможность. Ла Ривьер спас тогда дофина, крикнул и отцу, чтобы тот уходил, пока еще не поздно. Но этот Валуа упрям, как стадо ослов! Он рыцарь, вправе ли он удирать? Лучше сдаться в плен. И во что это обошлось? В три миллиона экю, или девять миллионов ливров, в то время как за простого рыцаря просят тысячу экю!

Гуго Обрио продолжал негодовать:

– Казна пуста, советники короля без стеснения запускали туда руки, и в этих условиях власть не находит ничего лучше, как «портить» монету, чем занимался в свое время Филипп Красивый! Гоже ли это и к чему приведет? Тамплиеров больше нет, грабить и жечь на кострах некого. Но нет второго Жака де Молэ и его проклятия!

– Оно рвется с наших уст и так же поразит Жана Валуа, как и Филиппа Капетинга, умершего в тот же год, когда его проклял последний тамплиер.

– О чем мыслит в эту минуту жалкий монарх? – вопрошал невидимого собеседника д’Оржемон. – Чувствует ли конец своего правления, который – надеюсь, все согласны со мной – неизбежен, несмотря на столь дорого купленный мир?

– Что для него мир и возвращение в Париж? – отозвался прево. – Возможность отдаться мечтам о крестовом походе, который, уверен, никогда не состоится. Лишь два фанатика – папа и король Жан – могут лелеять химерические мечты. Поднимать страну, налаживать торговлю, хозяйство, восстанавливать разрушенные деревни, города, отбирать у англичан порты – вот о чем надлежит думать умному монарху, а не о походе на неверных. Но этот – беспечен и глуп, и настало время его менять.

– Слава богу, есть на кого, – ввернул аббат. – Уж сколько я просил пожертвовать на ремонт храмов и часовен, но Жан – ни в какую! Говорит, сначала надо собрать выкуп. Благо дофин выручает слуг Божьих, да продлит Господь его дни. Бог слышит меня и сделает так, как я прошу: пришла пора избрания нового миропомазанника. Скажу по секрету, святые отцы уже шепчутся, молятся за дофина Карла… но тайком, ибо страшатся: очень уж нынешний монарх свиреп, возмещая этим, по-видимому, недостаток ума.

– Этим и объясняется еще одна ошибка, – подхватил Гуго. – Дофин напомнил об этом отцу, но тот быстро сменил тему. Зачем он отдал сыну Филиппу Бургундию? Не желая ни в коей мере обелять Карла Наваррского, я все же ставлю Жану Второму в укор, что он вынудит зятя начать против него войну, снюхавшись ради такого дела с англичанами. И он позовет их на помощь, будьте уверены, если уже не позвал. А ведь это территория Наварры. Какого черта королю вздумалось наживать такого опасного врага? Мало нам пришельцев из-за моря? Эдуард будет только рад в который уже раз ринуться на нашу землю, чтобы повторить Креси и Пуатье. Именно повторить, ибо ничего иного от нашего короля ожидать не приходится. У него нет ни маршалов, ни капитанов; в войске отсутствует должный порядок, ибо некому отдавать приказы. А рыцарь чересчур горд: ему ли подчиняться, строиться в отряды, выполнять указания капитанов! Кто тогда узнает о его победе, которой он добьется на глазах у всех и принесет ее на крыльях любви к стопам своей дамы сердца? В результате поле битвы усеяно телами этих хвастунов, а их доспехи и лошадей враг с удовольствием прибрал к рукам. То же случилось при штурме замка Бринье. И кто же на этот раз победил наших хваленых рыцарей? Рутьеры! Поражение еще более позорное, чем при Пуатье! Причина тому – отсутствие дисциплины. Организованность в войске, строгое подчинение рыцаря командам маршалов и капитанов – вот о чем надлежит заботиться королю, вместо того чтобы… эх! – Прево в отчаянии махнул рукой. – Разве это монарх? Полководец? Шут гороховый, нацепивший золотые шпоры и раздувшийся от важности. Ворона в павлиньих перьях! Долой такого короля! Есть другой, его сын, и ему настало время ехать в Реймс! Франция ждет его! Без пастуха и овцы не стадо.

– Этими устами глаголет Господь! – очертил в воздухе крест аббат. – И он жаждет услышать новые обвинения.

– У Людовика Мальского есть дочь Маргарита, его единственная наследница, внучка нашего союзника – герцога Брабантского, – прервал короткую паузу Дорман. – Отец начинает вести переговоры о замужестве с графом Эдмундом, еще одним сыном Эдуарда Третьего. А ведь она богатейшая невеста Европы! Завладев таким образом Фландрией, Эдуард создал бы вторую Аквитанию; и вот уже два врага угрожают Франции – с севера и с юга. И Фландрии, как нашего лена, уже не существует!

– Черт возьми, – не выдержал прево, – однако и размах у островитянина! Обрубая один за другим корни, он добирается до самого ствола.

– Но что же, как вы думаете, предпринимает Жан Второй?

– На его месте следует воспротивиться такому союзу Плантагенета: пасть недолго будет оставаться открытой, челюсти станут смыкаться. Уяснил ли это король? Какие предпринял шаги, дабы избежать такой опасности?

– Он одобрил замысел Людовика, заявив, что это устраняет угрозу новой войны, и выразил уверенность, что теперь совсем рядом будет иметь доброго союзника в крестовом походе в лице Эдуарда Третьего.

Д’Оржемон в гневе обрушил кулак на стол.

– Если есть на свете два фанатика, помешанных на крестовом походе, то это король Жан и папа! Других двух таких олухов найти трудно.

Вслед за ним возмутился Жан де Вьенн:

– Мало того что он отдал Эдуарду половину Франции, он еще протянул ему руку дружбы! Жалкий король! Кого мы собираемся вызволять из плена? Он отдаст Плантагенету все королевство, а сам будет устраивать пирушки на клочке земли, который из сострадания выделит ему приятель.

– Что же дофин? – спросил у Дормана прево. – Он не может не знать о намечающемся браке и не выразить протеста.

– Я говорил с ним. Он сказал, что не только воспротивился бы союзу Фландрии с Плантагенетом, но и выдвинул бы на место Эдмунда своего брата Филиппа и этим устранил бы угрозу королевству с севера. У него есть хороший союзник – тот, что в Авиньоне; с позиций Церкви папа заставил бы Эдуарда отказаться от своих планов, узрев, к примеру, родство между принцем и дочерью Людовика Мальского.

Наступившая тишина была красноречивее всяких слов. И все понимали, что она означала. Осталось высказаться – решительно, без права на отступление, и каждый был готов сказать последнее слово. Как правило, ждали, кто первый.

Д’Оржемон неожиданно пожелал уточнить:

– Отчего Людовик Мальский решился на этот союз с англичанином? Его отец всегда был на нашей стороне.

Ему ответил прево:

– Они давно дружат; их связывает шерсть. Что такое Фландрия без сукна? Пустой звук.

– А Маргарита, бабка невесты? Какова ее позиция?

– Она ненавидит англичан. Как патриотка, она, конечно же, против этого брака.

На этот раз прево был короток и снова прав. В Кале, когда заключали договор о мире, Эдуард III помирился с Людовиком Мальским; мало того, они подружились, хотя и не без корыстных побуждений: Плантагенету был нужен такой союзник, Людовику – такой поставщик шерсти. Торговля – вот ключ к разгадке. Отец Людовика, граф Неверский, был верным вассалом короны. Однако это послужило ему во вред: поставки сырья из Англии прекратились, вельможи и города отвернулись от него, одна за другой прокатились по графству гражданские войны. В битве при Креси Людовик Неверский погиб. Сын не пошел по стопам отца и решил поднять пошатнувшийся престиж графской власти. Для этого требовался союз с горожанами, была необходима поддержка сукнодельных городов. Мотив: сближение с Англией, поставщицей шерсти. Место «этапа» – Кале. Вот откуда антифранцузская политика Фландрии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Война за бретонское наследство между Жанной де Пантьевр, провозгласившей себя герцогиней Бретани после смерти Жана III Доброго, и Жанной Фландрской, супругой Жана де Монфора, также имевшего права на Бретань. Распря длилась с 1341 по 1365 г. Сторону графини де Пантьевр держал король Франции Филипп VI, сторону Жанны де Дампьер – Эдуард III. (Здесь и далее примечания автора.)

Вернуться

2

Кэнз-Вен – богадельня для слепых в предместье Сент-Оноре, недалеко от городской стены, слева от дороги в Ле Руль. В народе этот странноприимный дом называли «пятнадцать двадцаток» или «пятнадцать на двадцать». Людовик IX приказал поставить здесь триста коек – отсюда название. Первыми пациентами стали крестоносцы.

Вернуться

3

Восстание в Палермо в 1282 г. против бесчинства французских солдат. Так называемая «Сицилийская вечерня».

Вернуться

4

Гревская площадь – традиционное место казни; в иное время – площадь для торговли, прогулок.

Вернуться

5

Карл II Наваррский (1332–1387) – сын Жанны II Французской, королевы Наварры, граф д’Эврё, называемый еще Злым. Уверяют, однако, что прозвище это он получил только в XVI в. Сложилось убеждение (полагаю, ошибочное), что он, как внук Людовика X, претендовал на престол. На мой взгляд, он жаждал лишь вернуть земли, отобранные у него королем Жаном II, почему-то прозванным Добрым. Во время Столетней войны был союзником англичан.

Вернуться

6

Речь идет о восстании горожан в Париже, вызванном неподчинением дофина Карла Генеральным штатам, которые требовали ликвидации налоговых льгот для духовенства, отставки королевских советников, обвиняли правительство в неспособности защитить страну и др. Восстание возглавил Этьен Марсель, богатый горожанин, объявивший себя хозяином города.

Вернуться

7

Гамбизон – холщовая или из буйволовой кожи, подбитая паклей, простеганная куртка до бедра, зимой шерстяная, летом хлопчатобумажная. Как правило, надевалась под кольчугу, чтобы ослабить удар. Булава – старинное оружие, представлявшее собой жезл с головкой из металлических пластин – «перьев». На Руси булаву называли шестопером (по количеству этих пластин).

Вернуться

8

То есть из оруженосца стал рыцарем.

Вернуться

9

Дрессуар – этажерка с полками, расположенными ступеньками, со спинкой и с навесом; здесь хранилась посуда из драгоценных металлов, служащая в основном для украшения интерьера.

Вернуться

10

Апулей, Луций (II в.), римский писатель, автор романа «Метаморфозы» («Золотой осел»), проникнутого эротическими мотивами и религиозной мистикой.

Вернуться

11

Катулл, Гай Валерий (I в. до н. э.), один из наиболее известных поэтов Древнего Рима. Единственный сохранившийся сборник его произведений – «Книга Катулла Веронского», включающий чуть более 100 стихотворений.

Вернуться

12

Члены ордена доминиканцев, в чье ведение была в 1232 г. передана инквизиция, носили черные плащи с белыми скапулирами, за что иногда этих монахов называли «белыми».

Вернуться

13

Панакия (греч.) – богиня здоровья.

Вернуться

14

Геката (греч.) – богиня мрака, ночных видений и чародейства.

Вернуться

15

Годоны – презрительная кличка англичан во время Столетней войны. Так прозвали их простые люди задолго до Жанны д’Арк.

Вернуться

16

Эрида (греч.) – богиня раздора.

Вернуться

17

«Брут Английский» – рыцарский роман, принадлежит перу Лайамона (XII в.); первое английское произведение из цикла легенд о Круглом столе.

Вернуться

18

Карл Наваррский (Злой) был шурином и племянником по отцу Филиппа VI Валуа, зятем и троюродным братом Жана II (тот выдал за него дочь Жанну) и троюродным дядей дофина Карла. Родство идет от сводных братьев Карла Валуа и Людовика д’Эврё.

Вернуться

19

Эдуард, принц Уэльский (1330–1376), сын Эдуарда III, крупнейший военачальник.

Вернуться

20

Компания – военный отряд наемников.

Вернуться

21

Митридат VI Евпатор – понтийский царь (121—63 до н. э.). В соперничестве с Римом потерпел поражение от Помпея и покончил жизнь самоубийством, бросившись на меч.

Вернуться