Валерий Кормилицын
На фига попу гармонь

В лесу хрипло орала кукушка, в то же время внимательно прислушиваясь, не загадает ли кто – сколько осталось жить, чтоб враз замолчать. Но рядом только безмозглый дятел сосредоточенно долбил в задницу червячка, пытаясь ухватить и вытащить его из-под коры. Тот не сдавался, матерно орал и, являясь среди своих чемпионом по карате, исхитрился третьей и пятой лапками выцарапать дятлу глаз.

– Глистяра пакостный! – воскликнула изувеченная птица, до колик рассмешив кукушку.

«Хорошо-то как!» – подумал замаскировавшийся среди елок с отрубленными верхушками, которые он продал на Новый год, бывший десантник, а теперь егерь этого прекрасного леса, двадцатипятилетний Мишаня Бурундуков.

Полностью солидарен с ним был притаившийся за трухлявым пнем местный леший, двухсотлетний крепкий старикашка с мохнатым лицом, красной ягодой вместо носа и лысиной во всю лешачью башку, уже полгода злившийся на Мишаню за попорченные деревья. Но в душе он Мишаню уважал, так как видел, что он единственный из всей деревни любит лес и защищает его обитателей.

«Ну а елки, конечно, жаль, – рассуждал лешак, – ну, дык он и новых посадил у реки… глядишь, и взойдет молодняк».

Егерь вдруг удивленно выпучил глаза, подняв зрачками мохнатые брови. Прямо над ним, из дупла, торчала мертвая голова без ушей.

«Яти ее в маковку! – пришел в себя десантник. – Так вот какие нынче орешки профурные белки заготавливают… То-то у меня с утра в носу свербело… Точная примета… К отрубленной тыкве», – кхекнув, костяшками пальцев с размаху врезал по дереву, но заинтересовавший его предмет из дупла не выпал.

Услышав посторонний звук, любопытная кукушка прилетела поглазеть на происходящее.

«Мамоньки! Откукукался один… – всплеснула крыльями. – Можа, и второй про жисть загадает?» – с надеждой уставилась на егеря.

Тот, убрав в глазницы зенки, сосредоточенно шевелил бровями, обмозговывая ситуевину: «Эта-а! Щас гранатами забросаю», – запустил еловой шишкой в мишень и с третьего раза сбил удивившую его башку.

Растопырил руки, чтоб поймать предмет, но голова, будто издеваясь над ним, зацепилась зубами за ветку, и Мишане долго пришлось прыгать, тыкая прикладом ружья в находку, пока та, наконец, не упала в траву.

Кукушка вновь перелетела поближе к событиям, но теперь злорадствовала на прицепившегося к стволу одной лапкой дятла, другой тот прикладывал к глазу листик.

«Так тебе и надо, раздолбай. Не будешь теперь своим дурацким стуком мое пение перебивать».

В это время Мишаня, отыскав «белкин орех», поставил его перед собой и часа три размышлял, кого эта мордень с фиолетовым носом и синим вывалившимся языком напоминает. К неописуемому его горю, напоминала она скотника Митяя, задолжавшего Мишане червонец.

«Во гад!» – в сердцах швырнул находку, приплющив к стволу невезучего дятла.

«Сегодня не мой день», – стекая по коре на травку, подумал пернатый страдалец.

В этот момент Мишаня увидел, как из дырки сбоку головы, которая раньше прикрывалась мясистым, с ладонь, ухом, вылетела записка, тут же подхваченная налетевшим ветром. До вечера егерь гонялся за ней, с десяток раз треснувшись лбом о деревья, изодравшись о кустарник, но все-таки, в самый последний момент, провалившись по пояс в трясину болота, ухватил бумаженцию за угол.

«Ничто не скроется от русского десанта», – торжествовал он, выбираясь на сушу, но прочесть написанное так и не сумел.

Стемнело…

«Ух! Славно я поработал, – утер пот со лба старикашка- леший, – здорово Мишаню погонял, глаза от дороги отводя. Будет знать, как дерева корнать», – филином заухал он, забираясь под пенек в свою хатку. – Но таперя обиды на него не держу, – засыпая, подумал лесной дед. – Потом своим искупил ошибку».

Отрубленная башка совершенно не задела его чувства.

«Как за делами-то время быстро летит», – чиркал очередной спичкой Мишаня, намереваясь разжечь костер, но спички намокли, пока бороздил болото. В придачу пошел дождь. «Правильно бывалые старики говорят: “Отрезанная башка к дождю, а задница – к ведру!”»

Лишь поздней ночью, добравшись до сторожки, он прочел написанное: «Козел! Фиг найдешь свою гармонь». И подпись: «Митяй».

«О ком это жмурик трет? – наморщил то, что осталось от мозгов, об которые, не жалея, колол в армии кирпичи и бутылки. И тут же его осенило: – Да ведь это же у нашего священника инструмент сперли, нехристи… Батюшка целую неделю по этому случаю пьет и не проводит служб. А на фига попу гармонь? – задумался егерь. – Нет! Что-то здесь не так», – схватился за сердце, вспомнив о червончике, который никогда уже не получит с дохлого Митяя.

«Скотина-а!» – была последняя мысль перед сонной одурью.

Спал Мишаня беспокойно и чутко, снилась отрубленная башка без ушей, дразнившая его длинным синим языком, плевавшаяся, корчившая рожи и напоминавшая о долге, который он теперь хрен увидит. Мишаня дергался и стонал. Под утро и вовсе приснился ротный прапорщик – поборник двух нарядов вне очереди и радетель загаженного ротного сортира.

Вскрикнув, Мишаня проснулся. Сердце стучало дятлом, кровь пульсировала и булькала в венах, словно огненная вода в змеевике самогонного аппарата.

«Привидится же такое! – вспомнил о прапоре. – Уже пять лет, как отслужил, а все снится Карп Барабас».

Вытерев тыльной стороной ладони пот со лба, встал напиться воды, но алюминиевая солдатская кружка, которую спер на память в армейской столовке, грустно брякнула о пустое днище ведра: «Вот так всегда, – сморщил лоб егерь, – то воды слишком много, то ее совсем нет».

У позеленевшего сруба колодца, в лучах восходящего солнца увидел красивую зеленую птицу, прижимавшуюся к поросшему мхом бревну. Если бы не красное оперение на головке, несчастного представителя отряда пернатых можно было бы не заметить на фоне прозеленевшего колодца.

«Главное мимикрия», – с надеждой думал дятел.

Прилетел он в этот лес из профессорского сада, где от самого профессора и его гостей наслушался во множестве умных речей, задумчиво постукивая при этом по стволу дерева и размышляя о смысле жизни и своем прозвании: «С моими-то мозгами, да дятлом быть?» – вздыхал иногда.

«От десанта никто не скроется, – уцепил птицу егерь. –Эге! Да у бедолаги и глаза нет», – пожалел пернатого стукача.

«Нас предали-и!» – запаниковал дятел и попытался клюнуть человека в палец, но, получив щелбан, философски опустил клюв.

«А возьму-ка я его домой! – забыв про воду, прикинул десантник. – Выдрессирую и Дуньке подарю… за палку… То-то хорошо будет, палка дубовая, крепкая, на нее лопату насажу… А Дуньке она ни к чему, зря только в сарае валяется».

Еще раз любовно щелкнув по красному кумполу птичку, понес находку в дом.

«Блин! Хорошо, у меня башка закаленная», – порадовался за свою черепушку дятел.

Свистнув рыжего спаниеля Бобика, который лежал под скамейкой у сторожки и внимательно, сквозь прищуренные веки, наблюдал за телодвижениями шефа и дятла, Мишаня двинулся короткими перебежками к зеленому, поросшему травой берегу неширокой речушки Глюкалки. Но, глянув на рассохшуюся лодку и сломанное весло, валявшееся рядом, плюнул в сердцах, вспомнив деревенского браконьера Филимона, о которого напрочь изломал гребной инструмент. И, ленясь идти в сарай за запасным, не спеша побрел вдоль берега к мосту, с тоской поглядывая на такой близкий, но недоступный родимый дом на противоположной стороне, где маманя наверняка уже напекла блинов и с нетерпением поджидала своего сынулю.

Еще больше расстроился толстенький Бобик.

«Это ж надо! Шеф совсем оборзел… Одно дело в лодке сидеть, – подняв лапу, деловито пометил кустик, – другое дело – на своих четырех топать… Эх, жисть наша собачья», – сокрушаясь всем нутром, лениво трусил за хозяином по узкой, хорошо утоптанной тропинке.

Через полкилометра, неподалеку от моста, Мишаня услышал настороживший его звук. «Ага! Гармонь! – стал углубляться в лес. – Точно. Сегодня же воскресенье, вот мужики и оттягиваются», – вышел на уютную поляну с работающими самогонными аппаратами по краям и кучкой обросших мужиков в центре, один из которых, задрав тельник, показывал две синие перекрестные полосы на спине и жаловался собутыльникам:

– Хоша Мишаня и считает меня браконьером, но, братцы, так же нельзя. По живому человеку со всей дури веслом приложил, чтоб значитца, живность не стрелял. В Красной книжке, говорит, записаны. Видал я у нашего бывшего секретаря парткома колхоза “Возбуждение” ту красную книжку, кроме него самого, никто там не записан. А сам вон, верхушки с елок на Новый год продал, так это ничего-о?

– Ты, Филимон, гордись. Флаг Военно-морского флота на спине носишь… Будто вовсе не браконьер ты, а морской волк, – отреагировал на жалобу товарища дядька Кузьма.

– В морях волки не водятся! – опроверг его Филимон.

«Жалко, парикмахерская у нас закрылась… как лешие стали», – разглядывал односельчан Мишаня.

…

Рядом, невидимый для алкашей, тусовался красноносый леший, по очереди прикладываясь к струйкам из самогонных аппаратов.

«У дядьки Кузьмы первач наипрекраснейший», – развалился на пеньке, подставив солнышку старческий волосатый бок, и задремал, наслаждаясь спаянной мужской компанией, теплым днем и прекрасным лесным воздухом.

Мужики, пошмыгав такими же, как у лешего, красными носами, осоловело уставились на пришедшего. Местный тракторист, а сейчас, с закрытием колхоза «Возбуждение», главный гармонист – дядька Кузьма, кхекнув, опрокинул в себя стаканчик первача, блаженно рыгнул, утер рот ладонью, занюхал лежавшей на коленях гармонью и, набрав воздух в тщедушную грудь, сбацал: «А у нашего Мишани здоровенный нос с ушами. Миша кашу лопает, а нос ушами хлопает. Миша к Дуньке зашустрил, а нос уши навострил…», под смех товарищей довольно погладил музыкальный инструмент и почесал бордовый нюхальник.

«Дать бы тебе щелбана по лысому кумполу, да еще один жмурик прибавится… К тому же сосед все-таки», – поднял руку в приветствии егерь, сделав вид, что не обратил внимания на гнусные частушки.

– А ну-ка, дядька Кузьма, покажь гармонь, – замер на некоторое время, подождав, пока Бобик, мстя за поруганную честь хозяина, исподтишка пустил струйку на спину солиста.

– А на кой тебе моя гармонь? – спрятал инструмент за спину, больно пихнув им спаниеля.

– А на той! – разглядывал тщедушного, небритого мужичка. – Скотника Митяя кто-то садистски замочил… А я у него записку про гармонь нашел, – наблюдал сверху, как доблестный Бобик пытался прокусить меха ударившего его инструмента. – Так что неизвестно, чей еще «фиг» ушами хлопает и ногами топает, – протянул ручищу, кулак которой был с голову гармониста, и уцепил инструмент.

– Как замочили? – загалдели собутыльники, оживленно разливая продукт по стаканам. – А мы головы ломали, за что б выпить? – загалдели они.

«Эхе-хех, людя-а», – спрыгнул с пенька леший и тоже приложился к струйке первача.

– Вот и ему сломали, – отдал гармонь щетинистому Кузьме, – отбили, вернее, – глядел, как у мужиков от любопытства разгорелись глаза.

– Мишань, а чо в маляве-то было? – поинтересовался не старый еще, но весь морщинистый, с серой кожей, пастух Евсей, протягивая егерю стакан. – Да ты присаживайся, присаживайся, – подвинулся на сброшенной с плеч фуфайке, – вот, семечку на, зажуй… – щедро предложил он.

Мишаня по-десантному – локоть параллельно земле, выплеснул в себя мутную жидкость, закусив её половинкой семе-

чки.

«Ну и обжора, – мысленно осудил его пастух. – Нам бы до обеда жрачки хватило».

Усевшись, Мишаня развернул записку и оглядел умирающих от любопытства алкоголиков, особенно гармониста. Казалось, чтоб скорее узнать написанное, он отдал бы самое дорогое, что у него есть, – полный стакан.

– Козел! – глянув в бумажку, произнес егерь.

Все задумчиво оглядели друг на друга. Дождавшись, когда стали глазеть на него, дочитал:

– Фиг найдешь свою гармонь…

– Как? Как? – поперхнулся дядька Кузьма, почесав щетину.

– А вот так! – со значением произнес чтец-декламатор, убирая в карман записку и наблюдая, как на ближайшую ветку усаживается кукушка и плотоядно смотрит на тёплую компанию.

«Фиг… найдешь… свою… гармонь…» – задумались мужики.

– Фиг, это, видать, кликуха… погоняло, по научному, –предположил Евсей, обозревая задумчивых мужиков.

– Не-е-е! – замотал башкой дядька Кузьма. – Кликуха – Козел! А “фиг” – это вывод! – поднял кверху грязный указательный палец.

Все уважительно поглядели на собутыльника.

– Прох-х-фессор! – похлопал его по плечу Евсей и, встав, громко щелкнул кнутом.

От звука, напоминающего разорвавшийся снаряд, у кукушки произошло головокружение, и, произнеся почему-то “кря-кря”, она впала в глубокую кому.

Успокоившись и сбросив стресс, пастух уселся на фуфайку, и как ни в чем не бывало, дернул следующую по порядку порцию. Чтоб не выбиться из графика, все единодушно поддержали своего другана.

– Но нашел я только башку. Остального организма в наличии не имеется, – подвел черту под сообщение Мишаня.

Замершие на секунду мужики стали шумно наполнять стаканы.

– Может, он где рядом, – пощелоктил носом Кузьма, – дух чтой-то пошел спе-фе-цический… – победно глянул на Мишаню.

Выпив еще по стакану, доели оставшиеся полсемечки.

– Парни! А давайте всего остального Митяя поищем?! Все-таки мы с ним почти эти были… – с надеждой глянул на Кузьму Мишаня.

Тот в задумчивости сморщил лоб.

Окружающие, затаив дыхание, ждали, что скажет грамотей.

– … Кал-леки!.. – с облегчением прохрипел Кузьма.

– … Коллеги!.. – неизвестно откуда вспомнил слово Мишаня.

Потрясенные слушатели выпили за бесплатное начальное образование.

– Ну-у, вы тут пейтя, а я, как человек интеллихентный, без закуси не могу… – поднялся несколько посрамленный дядька Кузьма. – Пойду лучше останки друга искать, – но с первым шагом тут же попал в продукт собачьего физиологического процесса и, поскользнувшись на нем, крепко припечатался лбом о дерево, чем развеселил компанию и знатно обнадежил пришедшую в себя кукушку.

Весело смеясь и переговариваясь, народ разбрелся по лесу, разыскивая безголовый труп безвременно ушедшего в трезвую жизнь собутыльника. Мишаня оказался в паре с дядькой Кузьмой. За ними плелся грустный Бобик, размышляющий о том, что есть специальные собаки. «Вот пусть они приходят с милиционерами и ищут… А наше дело – сон, еда, охота да сучки… На кой шут нам эти тухлые покойники?.. Мы их сами свежих настрелять могем…»

Бродили до обеда. И когда уже, потеряв надежду, доморощенные эмчеэсовцы возвращались назад, к родным самогонным аппаратам, возле которых дежурил пьяненький леший, вдруг унюхали знакомый запах носков Митяя.

– Стоп! – чихнув, поднял вверх руку дядька Кузьма. – Бьюсь об заклад, что в радиусе ста метров мы найдем искомое тело, – грамотно выразил мысль.

«Надо было вместе с кружкой и противогаз тиснуть», – пожалел о своей честности и недальновидности бывший десантник, мужественно направляясь в сторону вони.

Не пройдя и полсотни шагов, упал в обморок пастух Евсей. Еще через двадцать метров оставшиеся в живых увидели торчавшие из-под елки ноги в рваных носках.

– Во-о садюга-а! Чтоб к телу не подпустить – ботинки с него снял, – нелицеприятно высказался об убийце дядька Кузьма.

Рядом с ним, не выдержав, упал еще один собутыльник.

Лишь Мишаня держался из последних сил, бормоча что-то про непобедимый десант, который не вырубишь ни только ипритом, но даже и носками Митяя.

«Не такое видали… иприт с зарином на спор нюхали – и то ничего».

Рядом зашатался дядька Кузьма.

– Не бросай меня тут, – взмолился он.

«Пора отступать!» – решил егерь, по очереди вынося из-под действия носочного отравляющего газа боевых товарищей. У самогонных аппаратов все пришли в себя.

– Да-а-а-а! – было общее мнение.

В бывшем сельсовете, поругавшись с похмельным сторожем, Мишаня долго крутил рукоять фронтового телефона, но на коммутаторе трубку никто не брал.

«Во дают! А если, к примеру, шпиена задержу? И не сообщишь районным властям. Придется на поклон к бывшему «преду» идти, – со вздохом решил он. – Так к мамане и не попаду», – добрался до председательских ворот и взялся за длинную кованую рукоять, торчавшую из кирпичной стены рядом с калиткой.

Согласно прибитой табличке “Качать – откроют…” раз пятнадцать качнул туда-сюда ручку.

«Тяжело идет, зараза. Колокол, что ли, от нее в дом проведен?» – услышал шаги, и солидная металлическая дверь от

крылась.

Перед ним стоял средних лет справный мужчина с приличным животом и щеками, но зато чисто выбритый, коротко стриженный и с кислой улыбкой на лице.

В каталоге председательских улыбок она носила “номер три” (встреча нижестоящего работника).

– Здравствуйте, Игнат Семеныч, – неожиданно спекся егерь, представ пред строгими начальническими очами, – тут мы ноги нашли…

– Тaк неси на холодец, – враз подобрел бывший председатель, – видать, когда ехал, из багажника выпали…

– Да не-е, то не ваши, – мялся егерь, наблюдая, как взор сельского начальства вновь становится суровым. – То скотника Митяя…

– А я говорю – мои мотолыги… – разозлился Игнат Семенович.

– Товарищ Кошмаров, – уже официально обратился к нему егерь, вспомнив, что он десантник, а не пацан, как раньше. – Ноги принадлежат убитому Митяю… И мне срочно нужно вызвать милицию.

– Игнаша-а! Еще ведро воды нада-а, – вдруг заорала из распахнутого окна добротного двухэтажного кирпичного дома председательская супруга Нина Матвеевна, выставив на люди необъятные щеки и еще более необъятные груди.

Нахмурившись, председатель захлопнул дверь.

«Ах ты, кабан выложенный», – рассвирепел Мишаня и что есть мочи задергал рукоять.

Минуты через три калитка вновь распахнулась.

– В сельсовет ступай звони! – рявкнул “пред” и вновь захлопнул дверь.

На этот раз Мишаня в бешенстве орудовал ручкой минут пять.

Наконец дверь снова раскрылась, и отчего-то довольный “пред” пустил его внутрь. Супружница в окне уже не маячила, зато на Мишаню, оскалив клыки, бросился здоровенный волкодав. Трех звеньев не хватило зверюге, чтоб попробовать, каковы на вкус егеря. Бобик, напрудив под калиткой лужу, явил ноги.

– Да он не куса-а-ется-а, – успокоил Мишаню председатель. – Почти!.. – провел его в дом.

«Вон сараи какие понастроил… – завидовал егерь. – А домина?.. То-то колхоз разорился…» – взял телефонную трубку и набрал “02”.

– Я тут голову нашел… – начал доклад.

“Пред” с супругой, разинув рты, слушали Мишаню.

После разговора Нина Матвеевна затащила егеря на кухню, налила чаю и стала выведывать все конкретно и подробно.

С завистью глядя на белую газовую плиту с красным баллоном, кухонный гарнитур “под мрамор” и водопроводный кран без ручек, под которым стоял огромный цинковый бак, Мишаня выложил практически все, что знал, попутно раздумывая, где же надо нажать, чтоб пошла вода, которая ни с того ни с сего неожиданно потекла в емкость:» Игнаша! – крикнула в комнату Нина Матвеевна. – Открой минут через пять. Там опять кто-то пришел», – вновь вся обратилась в слух.

– Вот гад, – осенило разом Мишаню. – Ну, устроился, бюрократина!

Доложив внутренним органам и мадам Кошмаровой о происшествии, егерь вышел на свежий воздух и залюбовался малой своей родиной – селом Шалопутовкой, раскинувшей небольшие облезлые домишки на правом берегу спокойной летом, но дерзкой весной речки Глюкалки.

Он глядел на речку, простирающийся за ней лес – его лес, и дышал полной грудью воздухом детства и юности. Подлый ветерок, будто почуяв, что кто-то глубоко дышит, изменил направление и принес запахи фермы и силосных ям. Животных на ферме почти не осталось, но память о многих поколениях

парнокопытных благоухала вокруг фермы и в ней самой, наводя на мысли, что когда-то колхоз “Возбуждение” держался на плаву.

Но этот, привычный с детства аромат был ничто в сравнении с вонищей от митяевских носков, и Мишаня даже не обратил внимания на колхозный духман.

Еще раз окинув взглядом пыльную улицу им. Ивана Сусанина и небольшую площадь со зданием сельсовета, пустого сельпо, Дома колхозника, вернее, сарая, вздохнул отчего-то и пошел домой, разглядывая по другую сторону дороги клуб, дом священника отца Епифана, неделю страдающего из-за похищенной гармони, и небольшую церковку на краю деревни.

Так, крутя головой по сторонам, он незаметно и добрался до отчего дома, где его встретили веселый уже спаниель, и стоявшая на крыльце маманя – крепкая пятидесятилетняя тетка в цветастом фартуке поверх легкого стираного платья в блеклых васильках, с уложенной на голове начинающей седеть косой.

– Ну, сынок! Ну хде ты все ходишь? – напевно ворковала она, любуясь могучим парнем, его литыми плечами, пшеничным чубом, курносым носом и яркими, в отличие от платья, васильковыми глазами под “брежневскими” бровищами. – Все утро на твою сторожку гляжу, а ты не идешь и не идешь, – продолжала она, попутно вешая на гвоздь алюминиевый таз, смахивая какую-то веточку с перил крыльца и протирая фартуком дверную ручку. – Шо случилось-то? – распевно произнесла, распахивая дверь, за которой, закрывая проход, висела рыболовная сеть с частой ячеей от мух и комаров. К полу ее прижимали два свинцовых грузила, отлитые в форме ложек.

– Душно как дома-то, – по-детски капризным голосом произнес Мишаня – с кем еще можно расслабиться, как не с матерью.

– Только што дверь прикрыла, – стала оправдываться Василиса Трофимовна, – а то с улицы уже жар идет, – глядела, как сын жадно пьет третью кружку воды. – Квас вон стоит, шо ты водищу-то хлыщешь? – засуетилась, выставляя на стол салат из огурцов, сметану, блины и ржаной хлеб.

Все это отменно благоухало и радовало глаз.

– А рюмочку? – на всякий случай спросил Мишаня, начиная с салата.

– И так уже с утра попахивает, – отреагировала мать. – То-то за тебя Дунька замуж не идет… – увидев, что дитятко жевать стало медленнее, переменила тему. – И што же такое из ряда вон выходящее случилось, коли ты к блинам опоздал? Хотела добавить: «Алкашей каких-нибудь встретил?» – но сдержалась, внимательно, с любовью наблюдая, как споро исчезают блины.

– М-м-м-м… – с набитым ртом произнес Мишаня.

– Батюшки! – всплеснула руками мать. – Вновь “МММ”¹ открыли?

– Да какой “МММ?” – проглотил блин Мишаня. – Башку человеческую вчера нашел… Митяю раньше принадлежала, –заглотил очередной блин.

Маму стало просто распирать от любопытства.

Но сын, вспомнив пролетевшую мимо рта рюмку, увлеченно занимался блинами, попутно разглядывая скромную обстановку родного дома.

С площади из репродуктора на столбе по всей деревне разносились “Новости”. После “Новостей” грянул музыкальный гром, и в тысячный раз многострадальное население прослушало Долинскую “Погоду в доме”, затем узнали от Хазанова, что в деревне Гадюкино идут дожди. Покрутили пальцем у виска, так как точно знали, что соседи в Гадюкино которую неделю мучаются от засухи.

Василиса Трофимовна, видя, что сын наелся и собирается выйти покурить, насела на него с просьбой рассказать о случившемся. Сидя на пеньке, покуривая “Приму” и временами сплевывая под ноги, Мишаня автоматически уже пересказывал необычайное уголовное происшествие, а сам искоса поглядывал на соседний дом Рогожиных, где и жила его любовь Дунька – статная, полнотелая, с русой косой, за которую дергал он в школе, девушка двадцати пяти лет.

Но она, как нарочно, не появлялась, зато в облаке пыли нарисовался на дороге серый уазик.

«Менты несутся, – поднявшись с пенька, пронаблюдал, как УАЗ, лихо крутанувшись на деревенской площади, и обдав пылью постройки, остановился у кошмаровского дома и толпа «мусоров» во главе со служебной собакой ринулась к калитке, принявшись остервенело дергать водоносную рукоять. – Сейчас потоп у “преда” произведут», – иронично хмыкнул егерь.

– А ты точно – свидетель? – вдруг всполошилась Василиса Трофимовна, обтирая руки о фартук.

Уазик, рванув с места, ринулся к их дому.

В ту минуту, когда милиционеры с собакой выпрыгнули из машины, на соседском крыльце, потягиваясь статным полным телом, появилась Дунька в ситцевом халате без рукавов и пуговиц. Василиса Трофимовна с ужасом заметила, как побледнел сын, уставившись широко раскрытыми глазами на девичьи прелести.

«Нет, он не свидетель… он подозреваемый…» – беспомощно подумала она,  прислонившись к надежной стене дома.

Мишаня перевел взгляд на ментов, и у него отвисла челюсть, ослабли ноги, встал дыбом чуб, и задергалось правое веко, так как следом за кинологом с собакой бежал его ротный прапорщик, дубинноголовый Карп Барабас.

«Бывает же сон в руку», – ошалел десантник, готовясь упасть и сорок раз отжаться.

Деловая овчарка тут же вцепилась ему в штанину. Кинолог завопил:

– Фу-у, сука!

Мать начала лупить собаку фартуком.

Барабас заорал:

– Ефрейтор Бурундуков… Шо-о я вижу-у… Во-о, бисов сын…

– Мишаня, встав по стойке смирно, прогудел в ответ:

– Здравия желаю, товарищ прапорщик!

Приехавший с ними следователь прокуратуры, стараясь всех перекричать и показать, кто здесь верховодит, во всю глотку завывал:

– Тихо-о-о! Ма-а-ать вашу-у!

– Есть тихо-о! – отдав ему честь, вскинулся прапорщик, на плечах которого были уже погоны младшего лейтенанта, а на теле – милицейская форма.

Овчарка остервенело грызла фартук, мотая башкой из стороны в сторону.

«Вот! Допрыгался егерь!» – со всех окон выглядывали жители славной деревни Шалопутовки.

«Так-то веслами людей охаживать», – злорадно думал главный деревенский браконьер Филимон, почесывая широкую спину с перекрещенными синими полосами, напоминавшую военно-морской флаг России.

«Какая женщина-а-а!!!» – думал Бобик, наблюдая из конуры за овчаркой.

Сердце его было размагничено любовью. Даже сладкая кость потеряла свой вкус.

Через полчаса шум, наконец, стих, и, захватив Мишаню, боевой милицейский отряд разместился в машине. Как нарочно, та не хотела заводиться.

– Не позорь! Не позорь органы! – рычал на бедного, потного шофера младший лейтенант Барабас.

Еще минут через тридцать, за которые спаниель три раза успел пометить колеса экипажа, где сидела его любимая, пыхнув черным дымом, драндулет завелся и бодро зарысачил по дороге, производя сзади себя дымовую завесу из пыли.

– Вишь, как маскируемся, – одобрил обстановку Барабас, – враг ни за что не заметит… Я теперь ваш участковый, – похвалился он.

«Карьерист! – размышлял Мишаня. – В сорок лет уже младший летеха…»

– Да-а, а свидетели у тебя е-е-е? – поинтересовался участковый.

– А вон они, – указал Мишаня на несколько мужских фигур, тряпками перекинутых через перила моста.

– На воду, что ли, любуются, штык-нож им в гузку.

– Да не-е, просто культурно отдыхают, стакан им в глотку, – ответил Мишаня и стал выбираться из машины.

Овчарка, выпучив собачьи свои буркалы и высунув язык, тащила кинолога, чтоб успеть задержать свидетелей.

«Во какая буйная», – с сожалением оглядел рваную штанину Мишаня.

Доблестный милицейский пес, подтверждая злокозненными действиями его мысли, с упоением «будил» первого свидетеля, остальные, прочухавшись, попрыгали в речку.

Барабас помог кинологу оттащить от мужичка, ошеломленного внезапным натиском, довольную собаку с куском штанины в зубах. В этот момент, запыхавшись, к мосту примчался Бобик.

«Какая-а-а женщина-а! – мечтательно заскулил он, тяжело дыша. – Огонь бабец».

– Товарищ младший лейтенант, а у вас лопата есть? – обратился по-уставному Мишаня.

– А на кой ляд нам сдался шанцовый² инструмент? – опешил Барабас. – Я участковый, а не землекоп.

Следователь прокуратуры увлеченно запихивал в полиэтиленовый пакет кусок штанины, отнятый кинологом у подопечной:

– Вдруг в улики сгодится.

Оперативная группа, прихватив полупьяного дядьку Кузьму, в полном составе двинулась в лес.

– Бобик нас и проводит к месту преступления, – проявил воинскую смекалку Мишаня, – а то я уже чего-то закрутился.

На самогонной поляне аппаратов, разумеется, уже не было, но запах еще оставался. Трава вокруг была примята и истоптана.

– О-о-о-о! Вот оно, место преступления, – упал на колени следователь и, вытащив из кармана лупу, увлеченно стал собирать в пакет улики, придерживая временами спадающие с носа очки.

Прочухавшийся дядька Кузьма с интересом наблюдал за следаком, тощая задница которого – то исчезала за кустами, то появлялась вновь. Последователь Шерлока Холмса и Ната Пинкертона целеустремленно очищал поляну от окурков, пуговиц, горелых спичек, и других, интересных на его взгляд, предметов, способных стать уликами в судебном процессе.

– Дока! – похвалил начальство Барабас. – Ни одна мелочь от него не скроется.

– Глядите! Следы волочения, – радостно заверещал прокурорский работник. – А вот еще! Убийцы хотят нас запутать… – делал он вывод за выводом. – В одну сторону поволокут, принесут на место… потом в другую потащат… Ну-ка, пусти по следу собачку, – велел кинологу.

Овчарка, радостно поскуливая, помчалась назад к реке и вцепилась в вылезавшего из воды пастуха.

– Гм! – задумался следователь. – Наручники на него.

На ничего не понимающего Евсея Барабас нацепил браслеты.

– Метод индукции и дедукции, – похвалил себя следователь. – А теперь пошли к трупаку, будем производить следственный эксперимент.

– Да Евсей не виноват, – вступился за односельчанина Мишаня, – он здесь позже появился, по другому вопросу…

Но окрыленный успехом следователь не слушал его. «У матросов нет вопросов», – пела его душа.

Бобик, рисуясь перед мохнатой дамой, повел опергруппу в чащу леса. Кукушка была уже тут как тут.

Постепенно дышать становилось все тяжелее и тяжелее. С каждым метром группа двигалась все медленнее и медленнее. Пары спертого, ядовитого воздуха окутывали людей.

– Привал! – распорядился следователь, бросив на траву драгоценные пакеты с бычками, которые не доверил нести никому.

– Вон объект, – Мишаня указал на выглядывающие из-под елки ноги в рваных носках.

Овчарка упала в обморок.

«Женщина – есть женщина!» – любовно лизнул ее в нос Бобик.

Задыхающийся прокурор-криминалист-следователь схватился за грудь и нащупал фотоаппарат.

– Эврика-а! – заорал он, вспомнив, что забыл сфотографировать место преступления. – Я пойду на съемки.

Все оживились. Даже овчарка пришла в себя и томно забила хвостом о траву. Каждый предлагал следователю свою помощь. Забыв про пакеты с уликами, группа шумно, словно на пикнике, двинулась назад к поляне. Барабас даже затянул песню про “гарну дивчину”, но умолк под строгим, сквозь очки, прокурорским оком.

На предполагаемом месте преступления развернулась фотосъемка. Каждый норовил попасть в кадр. Барабас снялся в обнимку с Мишаней, кинолог – с собакой. Потом следак, поправив очки, попросил снять наручники с задержанного, заломил ему руку, и Барабас заснял скривленную физиономию пастуха Евсея и героический лик прокурорского работника. Затем следак запечатлелся в гордой позе, с ногой на груди поверженного врага. Разохотившись, протянул Евсею лопату и велел замахиваться, а сам ногой возжелал ударить предполагаемого злоумышленника в грудь, но сумел только по коленке.

Отщелкав еще несколько героических кадров, на которых сбивали Евсея с дерева, травили собакой, охреначивали по горбу лопатой, решили двигаться, наконец, к вонючим носкам.

Первым отказался идти кинолог, сославшись на собаку, которая может потерять нюх. Вторым упал под дерево Евсей, прошептав:

– Можете еще со мной фотографироваться, но дальше я не пойду, хоть снимайте на траурный портрет…

Ужасно завидуя оставшемуся у машины водиле, три богатыря: Барабас, Мишаня и следователь – тащились дальше.

– Мои улики!.. – когда дошли до рваных пакетов, запричитал работник надзора и подгляда. – Кто осмелился их порвать и все высыпать? – подозрительно оглядел торчащие из-под елки ноги.

Довольная кукушка, квакнув, взлетела на толстый сук.

– У-у-у, Джек-Потрошитель, – обозвал следак пернатую нарушительницу закона.

Та захлебнулась от комплимента.

«Только не Джек, а Джессика».

Сложив улики в новые пакеты, ползком, зажимая носы, двинулись к ногам в рваных носках.

Всем казалось, что головы кружатся, как лопасти вентилятора.

Следователь вспомнил детство, как он ходил в детсадик и как-то, вставая с горшка, опрокинул его.

Барабасу мерещился ротный нужник.

– Сто нарядов вне очереди!.. – шептал он, продвигаясь все ближе к цели.

«Я же десантник! – внушал себе Мишаня Бурундуков. – А русский десантник замочит врага даже в сортире…» – добрался до синих ног, на последнем издыхании сдернул носки и, отрезав небольшой кусок следаку для улики, бросил их в выкопанную прапорщиком-младшим лейтенантом, неглубокую ямку.

Сразу стало комфортно и сухо…

Легкий, ненавязчивый запашок веял от недельного трупа… Все блаженно дышали свежим воздухом и жизнь казалась прекрасной и бесконечной.

– Явное самоубийство, – сделал вывод следователь, разглядывая безголовый труп.

– Это как пить дать! – подтвердил Барабас.

Лишь один Мишаня засомневался:

– А как же голова от него за километр оказалась?..

– Закатилась! – был ответ прокурорского работника. – Кстати. Где она сейчас?

– У меня в сторожке под лавкой лежит… И записка еще…

– Дайте-ка сюда предсмертную ксиву, – протянул руку следователь и глубокомысленно прочел: «Козел! Фиг найдешь свою гармонь». – Все ясно, – спрятал записку в карман. – Взяв гармонь, он пошел в Гадюкино на свадьбу, вспомнил, что забыл побриться, решил сделать это в пути и случайно…

– … Отрезал себе голову, – хлопнув в ладоши, закончил версию Барабас. – Все сходится.

– Точно! – поддержал их Мишаня. – Когда дошел до этого места, вспомнил, что идет без головы, и упал под елку…

– Издеваешься?! – строго глянул на него следователь. – Как же он вспомнил, если на нем головы с мозгами не было?

– Мозги и голова – это разные вещи, порой даже несовместимые… – стал философствовать Мишаня. – Вот, к примеру, товарищ Барабас…

Но, узрев огромный кулачище, решил еще поработать над версией.

– О-о-о! Смотрите-ка. Лошадиные следы, – упал на колени следователь и стал фотографировать след. – Ясно подковы отпечатались.

– Только лошадь почему-то ходила на двух ногах… – отметил следопыт Мишаня – кое-чему он успел поднатаскаться в лесу.

– А цирк в Шалопутовку на гастроли не приезжал? – полюбопытствовал следователь.

– А может, он грыбами отравился? – с надеждой произнес Барабас.

– Или несчастный случай… – поддержал прапора-лейтенанта Мишаня. – Резал хлеб, рука сорвалась… и…

– Или болезнь какая?.. – нудил Барабас. – Отрезная малярия, там…

– А может, инсценировка убийства?.. – вел свою линию егерь.

– Сейчас пойдем к тебе в сторожку, исследуем голову и сделаем вывод, – принял решение следак. – А ты, Барабас, освободи подозреваемого, и вместе с ним тащите останки к уазику.

– Не-е, товарищ следователь, так не пойдет, – стал пререкаться прапорщик-лейтенант, усвоивший для себя: “Там, где начинается авиация, кончается дисциплина, а где появляется милиция, происходит бардак”. – Ща Евсея освобожу и пошлю его за шофером, а сам – с вами. Ибо моим начальством велено: от вас ни на шаг.

Подняв ветки, глянули на покойника.

Одной рукой Митяй сжимал пустой стакан, а другую держал в форме кукиша.

«Это, видать, по поводу одолженной десятки», –взгрустнул Мишаня.

В сторожке у егеря опять фотографировались с головой, потом вышли на улицу, так как откуда-то с потолка упал без сознания дятел и напугал следака. Там, на фоне головы, запечатлел себя прокурорский чин. Следом, положив на макушку кулак, – бывший прапор, потом, делая вид, что дает щелбан, – Мишаня.

« Это тебе за кукиш», – хмыкнул он.

– Ну что ж, неплохо, – похвалил следственные действия ретивый криминалист, – но есть и другие дела, – закончил писать протокол.

По тропинке вдоль берега честная компания направилась к мосту. Первым шел егерь, следом лейтенантский прапорщик нес кулечки и пакеты с уликами, а в рюкзаке за плечами – голову. Замыкал шествие довольный следак, яростно сбивавший прутиком головки одуванчиков, и попутно грезивший о допросах под пыткой.

Перейдя мостик, следак задумался и, чуток покумекав, решил наведаться к местному батюшке, у которого погруженный в УАЗ жмурик слямзил гармонь, а Барабасу велел добывать улики, то есть собрать окурки у всех присутствовавших на поляне.

– Да вложи каждый в бумажку с фамилией и в целлофановый пакетик, – поучал лейтенантского прапорщика, – а гражданин Бурундуков покажет, где подозреваемые проживают… и пусть тоже курякнет… так, для порядку, – распорядился он, выходя у дома священника. – Кинолог со мной. Может, след какой возьмем.

На стук в калитку никто не открывал.

– Иди первый, – велел кинологу следователь.

Радостная овчарка потащила хозяина к дому, из-за угла которого, покачиваясь, появился священник в черной рясе, с громадным крестом в одной руке и литровой бутылкой – в другой. Он горестно чего-то бормотал, не обращая внимания на окружающих. А зря!

Со сладострастным видом собака вцепилась в край его одежды, но тут же, услышав от батюшки: «Изыди, сатана!», ощутила мощный удар крестом по затылку и брякнулась на спину. Пытавшийся вступиться за животное кинолог, под бормотанье: «Прости, Осподи, чадо свое» – был бит бутылкой. Затем батюшка, не забыв сказать: «Ах, грехи наши тяжкие…», набрал во вместительный рот пол-литра “святой воды” и, тряся щеками, с огромным напором выдул оную на прокурорского работника. – Да расточатся врази его, – уже миролюбиво сообщил оппонентам, наблюдая, как тощий мужичонка ищет на земле свои очки. – По какому поводу, дети мои, посетили вы сей гостеприимный кров? – задал гостям вопрос, случайно наступая ногой пятидесятого размера на очки, жалобно хрустнувшие под богатырской ступней.

– Ай! – тоненько взвизгнул следователь, поднимая искореженные окуляры.

– Да прозрею-у-у-т незрячие, да услыша-ат глухие, – пророкотал батюшка, направляясь в дом.

– Мы по поводу вашей гармони, – щенком заюлил у его ног следователь.

– Гар-р-рмони? – пророкотал, сграбастав его, святой отец и приподнял несчастного над землей.

– В некотором роде да, – пролепетал, смирно свисая, прокурорский работник.

Овчарка закрыла лапой глаза, чтоб не видеть такого позора, но в бой вступать не спешила.

– Гармони-и-и… – горестно покачал кудлатой головой священник, зашвырнув следователя на грядку с огурцами и отряхивая ладони. – Нету больше гармони, царствие ей небесное, – протопал он по крыльцу и захлопнул за собой дверь, стучать в которую следователь не осмелился.

– Ладно! – решил он. – Пошли искать Барабаса, – подслеповато оглядел строения и направился к дому, где стоял УАЗ.

– Следственный эксперимент произвожу! – громогласно доложил лейтенантский прапор, указывая на синего от никотина мужика с выпученными глазами.

– Что ж вы, ироды, делаете? – причитала супруга подозреваемого. – Ведь он у меня некурящий…

С закатом солнца опергруппа в полном составе покинула пределы Шалопутовки, увозя с собой многочисленные кулечки с уликами и дохлого жмурика. Деревня с облегчением вздохнула и принялась гадать, что и как. Вечером Дунька, которая являлась официальной дояркой бывшего колхоза “Возбуждение”, пришла на ферму и пересчитала поголовье: быка Мишку, двух буренок – Зиту и Гиту, а также бородатого козла Яшку. Дала им корм, так как пастух запил, а затем подоила коров.

– Эх, жи-и-стя-а! – когда она ушла, вздохнул Мишка – бык, а не егерь. Стой тут весь день по колено в дерьме… и погулять не выведут.

– Зато нас ни за какие места не дергают, – проблеял козел. Коровы хихикнули и о чем-то пошептались.

– Слышь, козел?! – ревнул бык.

– За козла ответишь, – тихонько проблеял козел.

– … Намедни по репродуктору Жирика слушал… Обещал каждой телке по быку… каждому быку по стогу сена… Нам бы его в председатели.

Коровы мечтательно закатили глаза.

– А насчет муфлонов ничего не говорил? – заинтересовался Яшка.

– Всем козлам обещал дать по рогам… му, му, му, му… – захлебнулся смехом бык.

В Нью-Йорке в этот день было относительно тихо. Убивали значительно меньше – кому охота напрягаться в такую духоту. Гангстеры ждали вечера, чтоб вершить свои темные дела в сумеречной свежести огромного мегаполиса.

А пока американские бандюги играли в бильярд в прохладе подвального помещения бара “Койот”. Владелец оного, дон Чезаре, являлся одновременно и главой преступного синдиката “Опиумный кругляшок”, щупальца коего распространялись на добрую половину Нью-Йорка и почти на всю территорию восточного побережья США.

В самый полдень, когда солнце превратило Манхэттен в раскаленную доменную печь, в бар вошли два чернокожих агента ФБР из отдела по борьбе с наркотиками. Плюхнувшись на свободные табуреты у стойки бара, они лениво обозрели десяток гангстеров, тусовавшихся вокруг бильярдного стола и глотавших кто баночное пиво, а кто виски из высоких стеклянных стаканов, крутобедрую стриптизершу, медленно обхаживавшую шест и тоскливо поднимавшую то одну, то другую ногу, и, наконец, уставились на усатого бармена в белом смокинге, крутящего в руках банку.

– Виски и пива, – заказал один из вошедших – высокий, широкоплечий негр в бейсболке козырьком назад, джинсах и белой майке, поверх которой была расстегнутая серая куртка с надписью на спине “ФБР”.

Его приятель – громадный детина с абсолютно лысой головой, блестевшей, словно биллиардный шар, только черного цвета, насмешливо глянув на бармена и подергав золотое колечко в ухе, добавил:

– И ветчины с яичницей… Мы же пришли не только выпить, но и пообедать, не правда ли, Джек?

Тот, кого он назвал Джеком, пристально вглядывался в здоровенного головореза с голым, в татуировках, торсом и с кием в руке.

– Э-э-й, приятель, не ты ли назвал меня вчера черножопым нигером?

– Вчера?.. – несколько раз перебросил кий с руки на руку татуированный верзила. – Ты и сегодня не побелел… все такой же нигер, – осклабился под одобрительный гогот товарищей.

– Билл, по-моему, они нарываются? – оторвал друга от тарелки с обедом и спрыгнул с табурета фэбээровец.

– Да что ты, Джеки, они спокойные, веселые ребята и просто пошутили, – попробовал исправить ситуацию его приятель, вновь подергав себя за кольцо и приложившись к стакану с виски.

– Ну конечно, мы пошутили, что у тебя черная задница, которую сейчас придется надрать, – взмахнул кием верзила, метя в голову Джеку.

Но тот ловко увернулся и в два прыжка, что есть силы ударил противника ногой в живот. Девица у шеста радостно заверещала и, имитируя испуг, смылась за дверь, ведущую в коридор, чтоб там покурить.

– У-у-у-уй! – выронил кий от боли татуированный бугаина и рухнул на колени.

«Факи господни!» – подумал Билл, подходя враскачку к двум ублюдкам кровожадного вида. Крепко схватив их за затылки, мощно соприкоснул лбами.

Над прокуренным залом долго еще витало эхо боксерского гонга, а умиротворенные деятели наркобизнеса миролюбиво вытянулись на полу. Агент Джек в это время нокаутировал еще одного противника и ловко запрыгнул на покрытый зеленым сукном стол. Татуированный пришел в себя и, схватив кий, махнул им, метя по ногам агента Джека, но тот ловко подпрыгнул, и кий просвистел мимо. Татуированный в ярости еще раз махнул кием, но ловкий негр снова увернулся в прыжке. Кий стал летать туда и обратно, а Джек, словно забавляясь, подпрыгивал, кувыркался, падал на руки, приводя в восторг окруживших стол гангстеров, весело заключавших пари, кто быстрее устанет. Пари не выиграл никто, так как Джек крепкими своими зубами перекусил кий и, видя обалдевшие бандитские рожи, уже на бис перекусил кий еще в двух местах. Татуированный еле-еле сумел спасти свои пальцы. Напарник ловкого негра встретил противника под стать себе – двухметровую громадину, обросшую широкой бородой и черным, густым, напоминающим конский, волосом. Толстопузый бандит, обхватив Билла мощными ручищами, пыхтя и сопя, пытался повалить его на пол. Немного подумав, Билл врезал ему головой в нос. Зарычав, курчавый, в свою очередь, лягнул агента по ноге и попытался провести бросок. Гангстеры, забыв про Джека, кинулись болеть за своего.

– Джонни, мальчик, – орали они, – сделай этого голубого.

– Билли, Билли, помни, что я поставил на тебя десять долларов, – надрывался в крике Джек.

В эту секунду хозяин бара, дон Чезаре, выпихнул стриптизершу из двери, и она, подбежав к шесту, запрыгнула на него, перевернулась вниз головой и, изображая летучую мышь, тоже стала наблюдать за битвой гигантов, попутно демонстрируя желающим несколько перезрелые свои прелести.

Дон Чезаре, скрестив на груди холеные руки и выставив вперед правую ногу, властительным взглядом Наполеона, высокомерно обозревал происходящее.

Бойцы тесно прижались друг к другу.

– У тебя борода пыльная, – шепнул противнику Билл, громко чихая.

– Джонни, Джонни, – орали болельщики, – ты что, возбудился на этого Нигера? Гаси его-о! Рви на части-и!

– Рвакля еще не выросла, – поднатужившись, провел прием негр, и оказался верхом на бородатом.

«Ну семейка подобралась… Ни на кого положиться нельзя. Бросить, что ли, все и в депутаты с горя податься?» – загрустил дон Чезаре, уловив краем уха трель телефонного звонка.

Мигнул бармену и тот, слащаво улыбаясь, подал трубку шефу.

– Дон Чезаре на проводе! Нет! Не повесили пока… Руки коротки. Да Чезаре это, а не Мандини. Мандини сейчас банк грабит в Чикаго, – загоготал он. – Кого? Я вам что, швейцар, что ли, к телефону подзывать? – протянул трубку бармену.

Тот, прижав ее к уху, закивал головой и произнес:

– Да-а, сэр. Минуточку. Здесь какого-то агента Джека спрашивают, – покрутил головой по сторонам.

– Это меня, – взял трубку ловкий негр. – Да, сэр. Слушаюсь, сэр. Сейчас будем, сэр… Босс вызывает! – сообщил Биллу, который, кряхтя, поднялся с пузатого противника. – Ах, да! – подлетел к татуированному бильярдисту Джек. – С тебя десять долларов.

– Друзья мои, что вы так рано уходите… не случилось ли чего? – язвительным голосом пропел дон Чезаре. – Может, вам кто досаждает или преследует? – провожал он их к выходу. – Меня тоже с ранней юности преследуют… Товарищи, не потеряли ли вы револьверы? – крикнул им вслед и помахал холеной ручкой, сбив невидимую пылинку с прекрасно сшитого костюма. «Мексиканский койот тебе товарищ! – мысленно ругнулся Джек. – Знаю твою родословную… Смолоду еще, состоя в компартии Италии, членские взносы не платил… и налоги тоже… Вот тебя и преследовали… Особо гордится тем, – вспомнил строки досье, – “что его дед, будучи в России, тащил на субботнике бревно вместе с Лениным… ” Куда они его тащили, зачем? Кто такой этот Ленин? Что такое “субботник ”? И что подразумевалось под бревном?..» – размышлял Билл, пока вороной “форд”, сигналя на поворотах, мчал их на секретную квартиру ФБР.

– Босс чем-то озабочен, – ловко крутил руль агент Джек.

– Скорее всего тем, какую выбрать подругу… Толстую или худую? – легкомысленно отмахнулся напарник. – Ты лучше пять долларов гони.

Агент Джек сделал вид, что не услышал приятеля.

Дон Чезаре, сидя в небольшой, уставленной аппаратурой комнате, слушал разговор фэбээровцев: «Ловко волосатый толстяк облапошил нигера и навесил ему на штанину жучок… Сейчас узнаю, чего это начальник отдела по борьбе с наркотой их вызывает… Сколько денег ему плачу, а он что-то темнит, скотина… Явно двойную игру ведет», – вслушивался в пустой треп фэбээровцев.

Джек, как и положено агентам ФБР, ловко сбил водяную колонку, тормозя у металлической ограды, заросшей зеленым вьюном, за которой виднелась роскошная вилла.

Пройдя пуленепробиваемые металлические ворота, которые открыл знакомый охранник, чернокожие приятели очутились у большого бассейна, в голубой воде которого плескались несколько стройных девиц.

– Вон и босс, – указал пальцем на шестидесятилетнего мужчину с крашеными волосами Билл.

Раскачиваясь в кресле-качалке, тот наблюдал за плавающими в бассейне красотками, лениво покуривая при этом толстую гаванскую сигару. Заметив агентов, помахал им рукой и упруго поднялся с кресла.

– Пройдемте на конспиративную квартиру, господа, – указал на виллу, – а то здесь шумно и нам не дадут поговорить. Располагайтесь, – указал на широкий кожаный диван, стоявший у стены просторной комнаты, приятно охлажденной кондиционером. – Если коротко, то дело состоит в следующем… – потряс он газетой. – Некто Беня Епштейн, перед отъездом из России в Израиль, тиснул статейку в газету “Московская утка” о том, что, будучи в советское время на уборочной в деревне Шалопутовке Чекушкинского района, спрятал между планками гармони формулу получения из силоса высококачественного наркотика…

В комнате повисла тревожная тишина.

У дона Чезаре уши стали краснее партбилета итальянской компартии: «Если выгорит, – подумал он, – нагребу деньжищ и буду баллотироваться в сенаторы».

«Если выгорит, – подумал начальник отдела по борьбе с наркобизнесом, – я столько “гринов” вычищу из дона Чезаре за формулу, что запросто смогу баллотироваться в сенаторы».

– Обнаружить инструмент реально, – взорвал тишину начальник отдела.

У дона Чезаре затряслись руки, и он оборвал очень важный проводок. В заставленном приборами и подслушивающими устройствами помещении наступила просто-таки зловещая тишина. Дон Чезаре попытался себя удушить, обхватив горло холеными руками, но вовремя одумался.

– Джонни-и, мать твою, как говорят русские коммунисты… Быстро, быстро, быстро, – колотил он в толстое брюхо двухметрового гиганта.

– Если кого пристрелить, это мы мигом, – пророкотал гамадрил.

– Нет, нет, нет… – успокоился дон Чезаре. – Еще рано. А сейчас бери лимузин, бери помощника и мчись к самой секретной квартире начальника отдела по борьбе с наркотой… Когда из нее выйдут двое нигеров, не спускай с них глаз…Чувствую, что тебя ожидает дальняя дорога…

– В Чикаго?! – обрадовался буйвол.

– В Ша-ло-пу-тов-ку! – с трудом выговорил трудное слово главарь преступного синдиката.

Совещание на тайной квартире подходило к концу.

– Повторяю еще раз, агенты Билл и Джек… обнаружить инструмент реально, так как Беня Епштейн пометил две верхние планки гармони знаками “икс” и “игрек”. А под тайным знаком на нижней планке и хранится секретная формула, – в волнении вскочил с кресла начальник отдела, на миг потеряв над собой контроль.

В следующую минуту он опять сидел в кресле.

– Наша аналитическая служба выяснила, что этот самый Епштейн родом из областного города Тарасова, что на Волге, – это река у русских. А вот в этой-то области и находится Чекушкинский район, в котором имеется деревушка Шалопутовка, – победно закончил он. – Вот туда сегодня ночью вы и будете сброшены на парашютах…

– Сэ-э-эр?! – выпучил зенки агент Джек. – Но я никогда не прыгал с парашютом… И это дело ЦРУ.

– Господа! – построжал босс. – Все уже обговорено в верхних инстанциях, – поднял он палец, указав на потолок. – Сам директор ФБР дал добро…

– Сэ-э-р, но ведь мы же черные, а в России все белые, нас же сразу вычислят…

– Ну-у, во-первых, деревенские жители, говорят информаторы, загорают до такой степени, что на их фоне белыми будете вы…

– А что “во-вторых”, босс? – печально поинтересовался Билл.

– Во-вторых, ты, агент Билл, знаешь, как написано в досье, десяток русских слов… А агент Джек и того больше – целых пятнадцать…

– Но со словарем! – воскликнул Джек.

– Словарь я уже приобрел, – порадовал подчиненных начальник отдела. – А также снаряжение, оружие и деньги… Все это вас ждет в самолете… Ну а если выполните задание… – многозначительно закончил он, – счет в банке прилично пополнится, – пожал им руки, провожая до двери.

Не успели агенты сесть в машину, как заметили длинный “кадиллак”, припаркованный под струей из сбитой колонки. Рядом с задней дверцей, опершись на нее всей тушей, блаженствовал от попадавших на него брызг волосатый Джонни. Другой старый знакомый – татуированный головорез – прислонился бедром к сверкающему на солнце переднему крылу. На этот раз на нем была светлая рубаха навыпуск типа: “Мама, я хочу на Багамы”.

Показав им средний палец, Джек нажал на стартер своего “форда”. Засуетившись, громилы сели в машину и рванули за агентами.

– Черт знает что происходит! – визжа тормозами на поворотах, вполголоса вещал Джек. – Мы за ними должны гоняться…

– У нас демократическая страна! – пессимистически произнес Билл. – Если хочешь, давай остановимся, и ты заработаешь еще десять долларов, – предложил он.

– Если бы не задание, десятка, конечно, не помешала бы…

Агенты долго кружили по городу и, как им показалось, оторвались от хвоста.

– Теперь на военный аэродром, – крутанул руль Джек.

– Дон Чезаре! Дон Чезаре! – орал в мобильник обросший орангутанг.

– Мы их выследили… Они припарковались у военного аэродрома…

«Все сходится», – подумал дон Чезаре, еще раз перечитывая статью Епштейна в молниеносно раздобытой “Московской утке”. Он прилично владел русским языком. «Ребятам предстоит лететь в Москву, оттуда в Тарасов… Там уже рукой подать до Шалопутовки… Через пару деньков, чтобы забрать у них формулу, подлечу и я», – с довольным видом, скомкав, облобызал газету.

Самолет над Россией без конца попадал в воздушные ямы, и агенты ФБР, кляня своего босса и русские дороги, с трудом сдерживали тошноту, плохо слушая инструктора, читавшего им, дабы не тратить понапрасну времени, лекции о России и ее странных жителях.

– Господа! – внушал он агентам. – Главное, с кем бы и о чем бы ни говорили, вставляйте в речь слово “мать”. Русские – сентиментальные люди и всегда думают о матушке. “Дрань господня” у русских не проходит, а “филфаки” какие-то свои есть. Круче сказать: «В бога, в душу мать… – и можно добавить: – Ети». Как сие расшифровывать, я не знаю, но при этом следует выставить вперед два пальца – указательный и мизинец… Прошу вас, господа, не перепутать со средним пальцем руки…

– У-а-а-а! – сморщившись, наполнил пакет толстый Билл.

– Спокойно, джентльмены, не волнуйтесь, – не обращая внимания на мучения подопечных, продолжил инструктор. – По одежке и лицу – вы чистые колхозники. Главное, в жару не снимать майки, под ними русские мужики немного белее. А так – прикид у вас клевый: кепки, фуфайки в заплатах, кальсоны, трико «ветерки» с вздутыми коленками и войлочные ботинки “прощай молодость” – это в России их так называют.

«А еще под фуфайками наши фирменные куртки с надписью “ФБР”», – борясь с тошнотой, подумал Джек.

– Господа! – увидел сэнсэй замигавшую лампочку над кабиной пилота. – Время пришло… Первым прыгает Билл, потом я выбрасываю контейнер, а следом – Джека… Прощайте, господа!.. Надеюсь, внедрение пройдёт тихо и бесшумно…

Толстый Билл, с воплем ужаса покинув самолет, долго вертелся в воздухе, обрыгав бывшую свиноферму и поле с подсолнечником. Когда парашют раскрылся, он по привычке продолжал орать, перебудив всех местных жителей. Еще сильнее завопил, когда заметил, что его сносит на какую-то длинную приземистую постройку, крытую шифером.

– Что это над нами воет? – поинтересовалась одна корова у другой.

– Наверное, волки летают… – жеманно вздохнула соседка, кося круглым глазом на быка.

«Бабы – дуры!» – не успел подумать бык Мишка, как над головой что-то ужасно загрохотало, затрещал лопающийся шифер, что-то дико завыло, затем посыпались опилки с чердака… коровы утробно замычали, козел заблеял, а на быка сверху навалился кто-то черный, с огромными белыми зубами, с мешком за плечами и к тому же беспрестанно орущий: «Ети мать!. Ети мать!..»

У бедного быка выпучились глаза, и завязался колечком хвост. Чудовище, посидев на нем, вдруг вскочило и, больно оттолкнувшись от хребтины с дыбом стоящим ворсом, полезло по веревкам на этот раз тихонько бормоча: «Ети мать… Ети мать…», – и исчезло в проделанной дыре.

– Брат-т-т-ишка-а! Что это б-б-ыло? – заикаясь, спросил у козла Мишка, заметив, что буренки лежат в глубоком обмороке.

«Как зашугается, так – братишка! А как понты бросать, так – козел!» Яшка ничего не ответил быку, сделав задумчивый и героический вид типа: “пастух Евсей – победитель похмелья”.

Выбравшись из коровника на крышу, Билл подергал стропы, но купол парашюта запутался в ветвях нависшей над фермой ветлы и никак не желал соскальзывать.

К тому же в слабом проблеске наступающего рассвета он заметил приземлившегося у крайних домов напарника, смотавшего уже парашют и тащившего тяжелый контейнер в сторону фермы: «Пойду, помогу сначала Джеку, – глянув на стоявшие за коровником длинные здания с выбитыми стеклами, подумал Билл, – а потом прибегу за парашютом. Куда он денется?..»

Пыхтя и чертыхаясь, друзья понесли контейнер в самое последнее здание с застекленными кое-где окнами.

Проспавшийся пастух Евсей шел по деревне, настукивая в звонкий детский барабан, и зевая во весь рот. Хозяйки, тоже зевая, выводили со двора коров. Надолго задержавшись у дома Кошмарова, он расписался в ведомости по приему дюжины председательских буренок и не спеша погнал стадо в сторону колхозного коровника, время от вре-

мени щелкая для острастки кнутом. Верный его пес – худющий как смерть Шарик, в меру своих собачьих сил помогал хозяину.

«Бляха-муха! – замер пораженный пастух, заметив над коровником цветастый материал. – Кто это с утра пораньше флаг над крышей поднял?» – грозно щелкнув кнутом, ускорил он шаг.

– Шевели-и-сь, родимыя-а-а, – заорал надтреснутым с похмелья голосом, обращаясь к рогатым дамам.

У коровника его догнала не выспавшаяся Дунька.

– У кого это такие красивые простыни, дядя Евсей?

– А вот ща сымем и узнаем.

И пока доярка опрастывала от молока двух колхозных буренок, Евсей похмельной обезьяной лазил по дереву, отцепляя от ветлы шелковую материю.

Шарик, страшась за хозяина, в ужасе закрывал глаза, но счастливый пастух благополучно снял парашют и аккуратно, складным ножом, обрезал стропы.

– Так что, Дунька, ты того… не болтай про находку, – поделился с ней шелком. – Платье сошьешь… и веревок вот еще возьми… белье вешать.

– А чей же это? – пряча под фуфайку материал, размышляла она. – Неужто Америка шпиена забросила?.. – ужаснулась девушка.

– Да какой, на хрен, шпиен?.. – загоготал Евсей, обильно сморкаясь из левой ноздри, зажав при этом, большим пальцем правую. – ДОСААФ³ парашют потерял… бардак ведь кругом… – щелкнул он кнутом, направляя коров на пастбище.

Последним, на трясущихся ногах, понуро брел бык. Рядом с ним браво семенил бородатый козел.

– Джек! Мы расшифрованы, русские нашли мой парашют, – схватился за сердце Билл. – Я смотрел их фильм про Отечественную войну… Сейчас пастух побежит в деревню, и на нас будет облава.

– Успокойся, друг, – остудил его Джек, – я глядел фильм про перестройку… Сейчас этот пастух побежит к какому-нибудь перекупщику и загонит матерьяльчик, сообщив, что парашют достался в наследство от бабушки, которая воевала в 1812 году с французами. Пойдем-ка лучше вон к тем дальним столбам и раскинем там спутниковую антенну… Надо же просигналить боссу, что мы на месте.

Джек как в воду глядел.

Передав кнут и указания наблюдать за стадом Шарику, Евсей погнал на своих двоих в Гадюкино – менять у злостной самогонщицы баб Тони ткань на продукт.

Когда, перед обедом, прилично отхлебнув из бутылки и гремя еще четырьмя в авоське, Евсей брел обратно, то вдруг заметил в траве за кустами что-то странное…

«Е-е-е-корнобабай! Крышка от цистерны, – обрадовался он, подходя к спутниковой антенне и со всех сторон разглядывая ее. – Ну-у везуха прет, – заметил ведущий к столбу от тарелки кабель и тут же отхватил его, раскрыв складной свой ножичек. – Сколько кнутов наделаю, – скручивал на согнутый локоть и ладонь провод, – а в крышке – алюминия на несколько сотен… В город смотаюсь и сдам… То-то налопаюсь… держись, Шалопутовка, – бережно подняв с земли авоську, споро покатил тарелку к коровнику. – Заныкаю до завтра под сухой навоз, – по пути размышлял он, – и рядом литр самогона… на сегодня и двух бутылок хватит, – любовно погладил авоську. – А завтра слиняю с работы, дядьку Кузьму попрошу скотину попасти, а сам на автобусе в Тарасов…» – строил он громадье планов.

– Ети-и-и ма-а-ть! Ну, дрань господня! – в бессильной злобе шептал Билл, сжимая в руке “Магнум” сорок пятого калибра и наблюдая за пастухом из неглубокого овражка.

– Стрелять нельзя, – успокаивал друга Джек, – а то хватятся вечером, искать начнут, на нас и наткнутся. К тому же мы не бандиты… Чего-нибудь придумаем, – впечатал кулак в землю, чтоб успокоить нервы болевым ощущением.

– А может, это вовсе и не пастух?.. – предположил Билл. – И почему босс не захотел прислать нас сюда официально?.. Ведь Россия наш друг!

– В Штатах в такой ситуации, ты что бы предпринял? – задал вопрос Джек.

– Ну-у что – что? Пошел бы в магазин и купил новую антенну…

– Во-от! Вот он выход, – вскочил на ноги агент Джек. – Бегает же отсюда в город автобус?! Остается найти автостанцию, а прежде взять на базе деньги и оставить оружие.

– Ну, так пошли на базу, – гордый собой, воскликнул Билл, подтянув повыше пузырящееся на коленях трико.

На базе, вдыхая застоявшийся запах помета, агенты, морща носы, пообедали консервированной курятиной, на десерт выкурили по сигарете “Прима”, которые на Брайтоне достали специально для них, откашлялись, вытерли слезы и поплелись в деревню. Джек нес под мышкой словарь, а Билл положил во внутренний карман куртки, с аббревиатурой “ФБР” на спине, пачку стодолларовых купюр и пачку сторублевок. Фуфайки решили не надевать: солнце стояло над головой и пекло немилосердно. Озираясь по сторонам, агенты вошли в поселок. Жителей не наблюдалось.

– Может, нас ищут в полях или в лесу? – волновался Билл.

– Да кому мы нужны! – стал читать название улицы на прибитой к углу Дунькиного дома дощечке Джек. – Ул. им. Ив. Су-са-ни-на, – по слогам прочел он.

В этот момент на крыльцо вышла первая шалопутовская мисс Дунька Рогожина.

Потянувшись, она охнула, увидев рядом с домом двух черных мужиков в топорщившихся на коленях трико и в тельняшках под распахнутыми куртками.

– Мэм! – радостно мэмкнул агент Джек. – Ай эм тоурист! Жить тундра, – сообщил ей. – Имею попасть в Тарасов, – жизнерадостно глядел на круглое, в веснушках, лицо и на полную фигуру со сдобными выпуклостями грудей.

Парализованная от вида черных мужиков, Дунька замерла на месте. Парализованный от женской красоты Билл молча наслаждался видом русской красавицы.

– Ай лав ю-у, – прошептали толстые билловские губы.

– Немая, наверное, – дернул приятеля за рукав Джек. – Пойдем, еще у кого спросим, – двинулись они вдоль по улице, прошли дом бывшего председателя, миновали еще несколько домишек и вышли на небольшую площадь с трибуной у ржавой ограды.

Приятель его шагал словно зомби, ни на что не обращая внимания. Душа его была полна счастьем от увиденного недавно русского чуда. И вдруг произошло еще одно чудо – обильно пыля, на площадь вынырнул маленький облупленный автобусик. Тут же из тени ближайшего дома показалось несколько сельских жителей, в основном – женщины с корзинами в руках. Что-то лопоча, и со страхом поглядывая на посторонних, они бойко полезли в облезлое авто.

– Тарасов… Тарасов… у-у-у, – показал рукой вдоль дороги Джек. – Туристо-тундра!

– Так вот ты какой, северный чукча-а… – пробормотала жена главного шалопутовского браконьера Филимона. – Залазьте, залазьте в машину.

Первым вскарабкался Джек. Следом в дверях местной автотехники, появилась мечтательная черная физиономия.

– Будто в гуталине весь, – исподтишка перекрестилась супружница некурящего мужика – средних лет женщина в белом платочке на голове.

Чихнув от пыли, автобус, гремя и скрипя всеми железными суставами, лихо тронул с места и, оставляя за собой шлейф пыли, погнал в сторону города. Женщины с любопытством глядели на “туристов”.

– Почем у вас в тундре огурцы? – ради знакомства задала вопрос жена некурящего.

Джек, блеснув зубами, принялся листать страницы словаря. Билл глядел в окно и чему-то улыбался.

Сдачи от водилы они, конечно, не получили.

«Чукчи – они и есть чукчи!» – радостно подумал шофер, с блаженством закуривая “Приму”.

– Обратно в пять вечера, – вспомнив, заорал он в окошко.

«Может, еще сотней баксов разживусь», – мечтательно выпустил в воздух ядовитое облачко никотина, с удивлением увидев, как рядом упала убитая лошадь.

На этот раз народа вокруг было полно, но люди почему-то обходили Билла и Джека стороной и в общение не вступали.

Пройдя еще немного по улице с домами старой постройки по краям, агенты увидели, как распахнулась дверь, над которой висел на цепях макет здоровенного черного сапога, и тупоносый ботинок двумя точными ударами под зад, выкинул на подиум парочку небритых личностей, одетых так же, как и агенты – в трико с пузырями на коленях, войлочные башмаки и тельняшки. Только вместо курток на небритых личностях было надето по старому пиджаку без пуговиц, затем по грязному плащу нараспашку, поверх плащей – по осеннему пальто в пятнах и дырах, а покрывало весь этот кутюр-мутюр – в нескольких местах прожженное зимнее пальто с каракулевым воротником у одного модника, и вылинявшая зимняя шуба у другого. Такие “аксессуары”, как пуговицы на всех видах одежды отсутствовали напрочь, зато форма изобиловала пятнами, фирменными дырами от кутюрье и специфическим запахом.

Однако у “сладкой парочки” имелись и индивидуальные расхождения… Так, один был в солдатской шапке с опущенными ушами, а другой – в тюбетейке.

– Билл, а вдруг это тоже наши агенты, только заброшенные в город? – зашептал приятелю Джек, и почти дружелюбно произнес, приблизившись к потирающим задницы “камрадам”.

– Джентльмены, ай эм оф Америка. ФБР.

Перестав чесать гузки, “джентльмены” о чем-то задумались, разглядывая негров.

– Ес, ес, ес, – закивал черной башкой Джек.

– Слышь Хоттабыч, а эти еще грязнее нас, – выдал мысль индивид в шапке. – И тоже жрать хотят…

Второй в это время что-то заметил в урне, нагнулся и радостно вытащил оттуда половинку пирожка, ловким щелчком сбив с него оплеванный бычок, споро отправил находку в рот с черными зубами.

– Хоттабыч, ну и жмот же ты, – расстроился его друг, на минуту забыв о коллегах, – все готов один сожрать… Помнишь, намедни я с тобой куском зеленого сыра поделился?

Джек, не понимая, слушал их разговор, стараясь вдыхать воздух мелкими порциями.

– Давно бомжуете, мужики? – проглотив пирожок, начал светский разговор Хоттабыч.

– Мы есть тоуристы-ы. У-у-у-у, – загудел зачем-то Джек, разобравшись, что джентльмены имеют к Америке такое же отношение, как он к Тунгусскому метеориту.

– Выражайся яснее, – обиделась Шапка-Ушанка, – а не как губами по сковороде.

– Ноу сковорода!.. Нам нужен тарелька… – обрадовался Джек, надеясь, что они могут помочь. – Тарелька… – стал крутить над головой рукой и показывать вверх пальцем.

«Куда он указкой тычет?» – утерев нос последовательно всеми рукавами, огляделся Хоттабыч и, внутренне гордясь собой, прочел вывеску “БАНЯ”.

– Да гадил я в таз, из которого ты в бане моешься, – сдвинув тюбетейку набекрень, цыкнул он сквозь гнилые зубы. – Чего клешнями размахался, как вертолет на балконе? Ты знаешь, что находишься на суверенной территории старика Хоттабыча, а-а-а? – глаза его алчно блеснули, и он кинулся к окурку, который отщелкнул бородатый мужчина в костюме и галстуке.

– Дру-у-у-г, оста-а-вь докури-и-ть? – пропела Шапка.

Но ответом была не тишина, а встречный вопрос, произнесенный язвительным голосом:

– А нос не заболить?..

– Ох, Хоттабыч, ты такой вредный, что в тебе даже глисты не живут, – расстроился верный помойный друг.

– … А раз хотите работать на моей территории, – стал тоже крутить рукой над головой Хоттабыч, – то гоните нам с корешем шифрованные клифты, – плотоядно указал на куртки.

– Билл, они хотят нам помочь с тарелкой в обмен на куртки, – похлопал приятеля по плечу Джек. – Да где ты витаешь? – покрутил ладонью перед его лицом.

Не споря, Билл стянул с себя куртку и протянул Тюбетейке.

– Да постой, – выхватил из кармана деньги Джек и отдал свою куртку Шапке.

Бомжи, не разглядев, что за сверток вытащили из кармана, тут же, волшебным образом, испарились.

Прождав “джентльменов” около часа, агенты поняли, что их, мягко говоря, надурили, и отправились искать магазин сами, ни с кем больше не вступая в контакт.

Примерно в то же время, когда агенты общались с бомжами, до Тарасова добрались их главные конкуренты из “Опиумного кругляшка” Джонни и Джинн.

Прилетев из Москвы в тарасовский аэропорт, они на трамвае доехали до Соломенного рынка и, увидев надпись: “Ресторан”, решили перед дальнейшей дорогой немного промочить пересохшие глотки. Усевшись на высокие табуреты перед стойкой бара, заказали виски и с блаженством потягивали крепкий теплый напиток, так как льда у бармена не оказалось из-за отключения света, и он пообещал наколоть ко второй порции.

– Почти как у нас в Америке, – расслабился татуированный Джинн, разглядывая с десяток бандитского вида молодых людей, увлеченно следивших за игрой в бильярд и потягивавших кто пиво из банок, а кто и водочку.

– Ну ты, мазила тарасовская, – весело орали зрители курносому крепышу с огромной, как у бегемота, лысой башкой и с татуировками на голом торсе.

– Делай его-о, Коля-а-н, делай, – другая часть поддерживала короткостриженого широкоплечего парня со шрамом на щеке.

Короткостриженый удачно закатил шар в лузу и под гогот зрителей произнес:

– Немного тебе осталось, мистер Вовчик… чуешь уже конец, коли побледнел, как спирохета…

– Ты пальцы-то не топырь рогами, – возмутился бегемотоголовый, – а то я их тебе с плечей посшибаю… – пошел вокруг стола. – Ну, че встали, как грибы возле параши, – расшугал зрителей, попутно пнув маленького, словно карлик, мафиозника. – Арнольд еще под ногами путается.

Колян промахнулся, и шар, громко щелкнув, отскочил от борта стола.

– Не считается, меня подтолкнули! – заорал он, покраснев шрамом.

– Не гони дерьмо по кишечнику, – сощурившись, стал примериваться к шару Вовчик.

– Кто-о гонит? Ты отвечаешь за базар?

Бегемотоголовый зловеще разогнулся.

В это время бармен наковырял в морозилке, сдвинув в сторону кусок мяса, красного от крови льда и покрошил клиентам в стаканы, наполнив затем их виски.

Поглядев напиток на свет, Джинн осторожно отхлебнул и пульверизатором выдул его на татуированного русского бильярдиста.

От подобной наглости тот даже оцепенел.

– Ай эм сорри… – защелкал пальцами Джинн, подбирая слова. – Я есть извиняйт…

– Да ты еще издеваешься?! – заревел медведем бегемотоголовый и кинулся на обидчика.

Последнее, что увидел в этом ресторане Джинн, – синие церковные купола, лучи восходящего синего солнца и надпись: “Не забуду мать родную”. Перевод он узнал много позже.

Карлик Арнольд Шварценеггер присел за спиной громадины Джонни, который тоже встал с табуретки и тут же от удара кувыркнулся через Арнольда на пол. Русские чрезвычайно умело обработали гостей ногами и, устав, бросили тела во внутренний дворик, на пустые коробки и ящики. Сумки с вещами, принадлежащие путешественникам, выбрасывать не стали, а оставили себе в качестве контрибуции.

– Мамитта мия! – вспомнив свои итальянские корни, разбитыми губами прошептал татуированный Джинн.

– Какие хулиганы эти русские, – держась за бока, поднялся с земли поверженный гигант Джонни.

Открыв калитку, они выбрались на улицу и увидели на противоположной стороне стоявшие в ряд автобусы. За сумками идти не решились. Деньги и документы были в пиджаках, а пиджаки – на них, поэтому побрели к автобусам. Но, как им с трудом удалось выяснить, автобусы ходили только в черте города, а чтоб добраться до междугородних, следовало ехать на автовокзал. И вдруг им вроде бы подфартило…

Мужики, вам в Шалопутовку надоть? – подкатил к ним небритый, пахнущий потом “пипл”, росточком едва достающий Джонни до пупка. – А я как раз там живу и работаю… сельсовет сторожу…

– О-о-о! Служба безопасности… Секьюрити… – поняли его импортные гангстеры. – Вери велл! – согласились они ехать.

Довольный мужичишка отвел клиентов к своей тачке. Увидев обшарпанный лимузин размером с утюг, гангстеры призадумались. Особенно “коротышка” Джонни.

– Ну и «роллс-ройс», – с сомнением смотрел на авто.

Мужичок стоял рядом и наблюдал за иностранцами.

– «Запорожец»! Последняя модель, – похвалил мыльницу на колесах. – Ну что, граждане? Хотите – поехали. Не хотите – оставайтесь…

Джонни тяжело вздохнул и с помощью Джинна и водителя, усердно толкавших его под зад, втиснулся на заднее сиденье, расположившись там буквой “зю”. Его приятель, согнувшись в три погибели, расположился рядом с шустрым водилой.

Их соотечественники в это время нашли нужный магазин и с облегчением прошли в дверь. В магазине людей почти не было, зато было прохладно от работающего кондиционера.

– Вон! Вон она! – указал пальцем на антенну Джек и, не сдерживая эмоций, радостно запрыгал.

Билл вышел постепенно из ступора и, дернув локтем вниз, громко заорал:

– Ие-э-с!

Два местных секьюрити – не хилые ребятишки, переглянулись с двумя симпатичными девчонками-продавщицами. Те с ужасом наблюдали за здоровенными, орущими и прыгающими бомжами.

– Светка-а! – зашептала одна продавщица другой. – Да это же психи с Алтынки… Из дурки слиняли… Вчера в газете читала. Мальчики, вы их отвлеките, сколько сможете, а я в психушник позвоню… Точно вам говорю – их клиенты, – схватилась за телефон.

– Вам чего надо? – с некоторой опаской подошли к покупателям охранники, красуясь форменными брюками и тужурками.

– Тарелька, тарелька… У-у-у-у… Спутник… – как можно обстоятельнее объяснил Джек и, торопясь, резко выбросил вперед лапищу с деньгами.

– Точно, психи! – увернувшись и заламывая ничего не понимающему агенту руку, с напрягом заорал другу парень. – Думают, что они инопланетяне…

Широко улыбающийся Билл, привыкнув, что в их магазинах продавцы и покупатели взаимно вежливы, тут же получил промеж ног от второго секьюрити.

– Светка! Скорее звони. А то как бы они нас не покусали-и, – молотя кулаками Билла, орал охранник.

Грамотно проведя прием и выбив из рук “инопланетянина” какой-то сверток, второй секьюрити ловко двинул Джеку сначала под дых, а потом профессионально подбил глаз.

И таким же способом, как недавно бомжей, их вежливо выставили из магазина, к которому, сверкая “мигалкой”, неслась уже санитарная машина.

– Вот! Вот лунатики, – указал на агентов один из секьюрити, и звероватого вида огромные мужики в белых халатах и с носилками кинулись на агентов.

Те, растерявшись, бросились бежать вдоль улицы, распугивая прохожих и миролюбиво гревшихся на солнышке бездомных собак. Санитары, забравшись в машину, принялись их азартно преследовать. Агенты бросились в подворотню, бежали какими-то дворами, перелезали через заборы и, собрав приличный эскорт из визгливых шавок, почему-то вновь оказались перед дверями того же магазина.

– Помогите-е кто-нибудь! – заорал не ожидавший увидеть их секьюрити, выглянувший зачем-то на улицу. – Мсти-и-ть пришли-и, – закрыл на задвижку входную дверь.

С другой стороны улицы, подвывая сиреной, показалось авто с азартными санитарами.

– Вон! Вон они! Эй, психи, стой!..

– Бежим в ту сторону, – потащил Джек приятеля за рукав тельняшки.

На этот раз, используя профессиональные навыки, им удалось оторваться от погони. Усталые и загнанные, они сидели на скамейке во дворе какого-то двухэтажного дома и медленно приходили в себя.

– Билл, тебе не кажется, что Тарасов опаснее Нью-Йорка? – тяжело дыша, поинтересовался Джек.

– Да Нью-Йорк в сравнении с этим городом – тихое сонное болото, – ответил Билл, с опаской разглядывая приближающегося к ним со стороны открытого деревянного сарая так же, как они, одетого мужчину.

Абориген, миролюбиво покуривая вонючую “Приму”, разглядывал агентов.

– Откеда такие будете, пацаны? – дыхнув похмельной волной, поинтересовался он.

– Мы из тундра! – заученно отрапортовал Джек. – Ищем спутниковую тарелку, – почти без акцента произнес он.

– А-а-а, чукчи! – чему-то обрадовался абориген. – У меня как раз имеется спутниковая тарелка, – заверил агентов, – но она очень дорогая, – с сомнением разглядывал северных гостей, – сто баксов, – швырнул под ноги бычок.

– Баксов у нас уже нет, – разобрался в цене Джек, потрогав пальцами подбитый глаз, – а рубли не подойдут? – достал из кармана трико оставшуюся пачку денег.

– Ух ты! – потрясенно прокомментировал увиденное коммивояжер. – Сто баксов – только провод… а вся антенна, – зашевелил он губами, – десять тысяч деревянных, – указал на пачку.

– О-о! У нас как раз столько и есть, – обрадовался Джек, – но сначала тарелку, – спрятал за спину деньги от алчной лапищи русского дилера.

– Вы мне не верите?! – ударив себя в грудь, обиделся продавец. – Да щас принесу… Ждите здесь, – и исчез в сарае, откуда тут же послышался грохот, поминание мамы и другие непонятные слова.

Потом агенты услышали звук дрели, опять грохот, воспоминания о маме, грёбаной тарелке, грёбаному ушибленному пальцу и, наконец, появился облепленный паутиной, но довольный коммивояжер. В руках он держал огромного диаметра тарелку со штырем посредине и с проводом, привязанным к двум просверленным отверстиям на эллипсной рукояти по центру, как он её определил «хреновины».

– Придуро-о-ок! – услышали они женский визгливый голос из окна второго этажа. – Ты куды, козья морда, крышку от моего бака потащил? В чем я, раскудрит твою лысину, белье кипятить стану-у-у?..

– Бабы дуры!!! – уверенно произнес коммивояжер. – Вот вам спутниковая тарелка, а мне гоните денежки…

Агенты с сомнением разглядывали тарелку с мелом нарисованным спутником и надписью: “Антенна, блин”.

– Старая модель, но действует, как зверь… – принялся рекламировать аппаратуру продавец.

– Гоните мою крышку! – выбежала из подъезда толстая, с синяком под глазом, тетка.

– Отстегивайте копейку и бегом валите, – насильно всучил им аппарат мужичок, – ей с Америкой говорить захотелось…

Схватив тарелку и отдав деньги, агенты помчались к воротам.

– Эх, и набегались мы сегодня, – остановились они отдышаться среди похожих одна на другую панельных пятиэтажек.

– Джек, а ты точно знаешь, что эта штука будет работать? – сильно засомневался Билл.

– Ну-у, модель хоть и старая, – обтер испачканные в спутниковом мелу пальцы Джек, – но у русских работает… А вот где автовокзал, и на что мы поедем обратно? – похлопал себя по пустым карманам трико. – Да и есть хочется, – глянул на дешевенькие часы “Победа”, которые босс лично нацепил им на руки вместо “Роллексов”.

– Через полтора часа отходит наш катафалк, – в раздумье сели они на бордюр, положив перед собой спутниковую тарелку.

Жалостно оглядев их, проходившая мимо старушка бросила на дно антенны несколько металлических рублей. Ничего не понимая, агенты поглядели ей вслед. Затем другая женщина, порывшись в кошельке, тоже кинула в крышку несколько монет. Через полчаса дно тарелки было усеяно мелочью. А какой-то мордастый парень, остановив рядом с ними “мерседес”, протянул им приличную пачку соток.

– Помяните моего кореша, мужики, – смахнув слезу, умчался прочь. Другой автомобилист на простых “жигулях” отвез их на автовокзал, взяв из пачки пять бумажек.

– Все-таки русские – странный народ! – стоя в “пирожковой”, которую клиенты называли “рыгаловкой”, и уплетая беляши с чаем, рассуждали агенты. – То все отнимут, то вдруг деньгами поделятся…

Ровно в пять часов чумазый водила помчал их в Шалопутовку. Вылезая через час из пыльного автобуса, агенты увидели, как из маленькой облезлой машины двое мужиков вытаскивали третьего, который, даже вытолкнутый в свободное пространство, так и не сумел распрямиться, оставшись стоять на четвереньках.

Они не знали, что целых три часа испытуемый мучился в “запорожце”, пока водитель, чтоб хапнуть пожирнее бабок, два раза провез его через Гадюкино и три раза через Чекушкинск, доставив, наконец, полумертвого, в Шалопутовку.

Снизу вверх, стоя на четырех мослах, глядел полуметровый Джонни на автобус “Тарасов – Шалопутовка” и мрачно скрежетал зубами, а по щеке его катилась скупая мужская слеза.

– Што шлучилощь, шинок? – подковыляла к нему тоже скрюченная в дугу, примерно его нового роста бабулька с батожком, с рюкзачком на горбу и в цветастом платочке.

– Тоурист! – указал пальцем на друга Джинн.

– Ту-у-ришт! Ш горы видать рашшибщи? – пожалела скомканного быка старушка. – Далёко в поход оне таперя не ходок! – сделала бабка правильный вывод. – А вот моя ижба нашупротив штоит… Милошти прошу отдохнуть, – поклонилась она гостям.

Агенты, дабы не терять драгоценное время, взяв на базе страховочный пояс и когти для лазанья по столбам, что случайно нашлись под столом, направились подключать спутниковую тарелку – пора было выходить на связь.

– Давай, Билл, надевай когти и лезь на столб, все равно в передатчике ничего не волочешь, – поделил обязанности Джек.

Тяжело вздохнув и перекрестившись, Билл полез на свою голгофу, таща в зубах провод. Его приятель в это время, определив по компасу части света, устанавливал тарелку штырем в сторону Америки.

Агенты потом долго ничего не помнили, но проезжавший на скрипучем велосипеде из Гадюкино дядька Кузьма рассказывал вечером односельчанам, что с интересом наблюдал, как двух электриков, видать, из Чекушкинска – не нашенских, охрененно екнуло током.

– Стали черные, как головешки, – делился впечатлениями под бутылочку огненного продукта от баб Тони деревенский гармонист. – Один со столба навернулся, а другого аж затрясло всего… как уголек стал, дрожит весь, за крышку от бака держится и во-о-пи-и-т… даже русский язык забыл… Зачем они ее к липездричеству подсоединяли, до сих пор не пойму… Можа, опыты какие ставили?.. Кстати, мужики! А ну-ка угадайте: «Летит, а не птица, когтями машет и матерится?..»

Никто, конечно, не допетрил, что это электромонтер.

Да-а-а! – чесал в затылке Евсей. – Мишка сегодня не ходок… Вряд ли сумеет телку покрыть… А ведь Нинка Кошмарова команду дала… и стольник, – погладил себя по карману. – Ну, уж как-нибудь уговорю бугая…»

У быка не маячило, и даже наоборот…

Зато проняло козла! Нанюхавшись от шефа самогонных испарений, он предпринял отчаянную попытку забраться на телку, но только ушиб себе хребет, низвергнувшись с нее наземь. Да в придачу получил ощутимый пинок от пастуха.

Хотя Евсей и отогнал распутника, чтоб не вывелась порода под названием “Шалопутовские козляры”, но ставил его Мишке в пример.

Две колхозные коровы – Зита и Гита, жутко ревновали своего суженого и бурно радовались его неудачам и промахам.

– Пусть из Чекушкинска осеменителя выписывает, – мотая хвостами, чесали они языки, – а то к нашему мужику пристает, шалава, – костерили председателеву телку. – А Яшка-то – во козел! Кобель рогатый…

К их радости, у Мишки так ничего и не получилось.

Раздосадованный Евсей погнал стадо в деревню, горланя во всю глотку и подстукивая себе на барабане:

– С фермы вышел бригадир и поведал на-а ве-е-сь ми-и-р: “Нету-у больше-е молока-а – член сломалси-и у быка-а!”

Э-э-э-х! Ми-и-ша-а…

Мишаня весь этот знойный день обучал найденного дятла азбуке Морзе.

– Молодец, птичка, – хвалил одноглазого стукача, отбивая медленные и частые удары пальцем по столу.

Дятел дублировал их на струганной доске.

За уроком наблюдали невидимые Мишане жители другого измерения, поселившиеся в его лесной сторожке.

Домовой Ерофей, столетний пузатенький дедок в ситцевой рубахе, трико и тапках. Прежний его дом со старыми хозяевами сгорел, вот он и поселился у Мишани, не имевшего на то время собственного домового. А без домового, как известно, что за жизнь?..

Так как Ерохе было скучно, то где-то в лесу он нашел бабу Кумоху, славную тем, что десятого марта, на день Тарасия, мучила засонь лихорадкой. Каждому известно, что на Тарасия нельзя спать днем, и совсем кранты – всхрапнуть под закат солнца. Но, к сожалению, десятое марта – один раз в году…

Эту тему, попивая чаек, и обсуждали домовой с Кумохой.

– Эх, Кумука Мумуковна, не скоро ты дождесси дня святого Тарасия…

– Сколько тебе говорить, Ероха, не Кумука Мумуковна, а Кумоха Мумоховна. Кажись, и молодой ишшо, склероза не должно быть. Бери с дятлика пример. Вишь, как птичка все на лету схватывает… Даром что дятел, а памятливый, – ворчала она, наслаждаясь чаем с сушками. – А то припер Мишаня эту башку намедни, – макнула сушку в чай, – до сих пор тошно вспоминать… Ну-у, уснет он на Тарасия… – мстительно пригрозила егерю.

– Тарас – опрокинь на матрас, – обнял за плечико даму Ерофей. – Кумука Мумуковна, а-а выходь за меня замуж… – развеселил он тетку.

– За тебя-а, склеротика?! Да ты через день забудешь, что жанатый, и в деревню блудить улетишь…

– Ну, будя врать-то… Ты кого, прынца, что ли, подземного ждешь?.. Гнома какого-нибудь зачуханного? Тьфу! – осерчал на подругу Ерофей и стал наблюдать за учебой дятла, сам иногда постукивая по лбу.

Пообедав и вздремнув, благо, на дворе стояло лето, а не март, Мишаня решил поглядеть видак, который приобрел на срубленные верхушки елок, и достал с полки кассету, купленную на Соломенном рынке Тарасова во время командировки в областной центр. «Гарри Поттер и тайная комната», – прочел он название ленты.

– Рассаживаемся согласно купленным билетам, – оживился Ерошка, приудабливаясь на шкафу перед экраном телевизора.

Рядом, позевывая, примостилась Кумоха, закрыв подолом черного платья острые свои коленки.

– В телевизор гляди, Ероха, – посоветовала возбудившемуся домовому.

После фильма на Кумоху нашла лихоманка. Она тряслась от неожиданно обрушившейся на нее любви к эльфу Добби.

Зелененький ты мой… – шептали синие губы Кумохи Мумоховны. – Любовь ты моя единственная… Прынц ты мой заморский, – вспоминала стройную фигуру, большие глаза и прекрасно очерченные уши… – Добби-и! – забывшись, вскрикнула она, ломая в тоске пальцы с нестрижеными ногтями и дергая полсотни лет нечесаные лохмы волос. – Мальчик ты мой единственный… – привела в шок домового.

– Кума! Ты че? Втюрилась, в натуре? – перейдя на молодежный сленг, поинтересовался у подруги.

Ее черные сияющие глаза были ответом.

– Мумуковна! Не впадай в кому. Ведь он зеленый! С огромными ушами, глазами навыкате и к тому же – кожа да кости…

– Он сла-а-вный! Он ду-у-шка-а! Он огу-у-рчик! – мечтательно жмурилась влюбленная и вдруг ринулась в сени –поглядеть в ведро с водой на свое отражение.

«Ежели постригусь, подкрашусь и сделаю “химию”, стану клевой девахой», – прикинула она, полюбовавшись бесподобной своей внешностью.

Два офицера ФСБ, в черных костюмах и белых рубашках, сидели в допотопной желтой “Волге” двадцать четвертой модели с шашечками на дверцах и, включив подслушивающее устройство, прослушивали номер, в котором находился подведомственный им шпион.

На Москву опустились сумерки, а вместе с ними прохлада и ночная жизнь.

Неподалеку от гостиницы, рядом с небольшим кафе, дымил мангал с шашлыками, и за пластиковыми столиками под цветастым тентом сидели мордовороты, вливающие в себя пиво и водку. Рядом стояли их припаркованные тачки: БМВ, “мерседес” и “джип”.

– Алло, алло, шеф, плачу пять счетчиков, на поезд опаздываю, – хлопнул по плечу старшего лейтенанта Железнова запыхавшийся гражданин с чемоданом в руке.

Егор Железнов: молодой, белозубый и сероглазый парень с квадратным подбородком – глянул на командира.

– Помоги ему приехать, – распорядился капитан Иван Крутой – точная копия своего подчиненного и друга.

Резко распахнув дверцу, старлей угодил ее ребром в пах спешащему гражданину, глаза которого тут же затуманились далекими воспоминаниями детства. Выронив чемодан, неудачливый путешественник обхватил пострадавшую часть тела. Выйдя из машины, старлей кувыркнулся на асфальте, расшугав прохожих, затем встал в стойку, немного подумав, сделал обратное сальто и с криком: «Я-а-а-а» – врезал бедняге ногой в челюсть. Несостоявшийся транзитный пассажир стал пятым в куче лежавших у автомобиля жертв.

Убрав чемодан в багажник “Волги”, чтоб люди не спотыкались, Железнов сел на свое место.

– Что-то смена сегодня опаздывает, – произнес он, глянув на капитана.

– Да загорать, наверное, уехали или девочек кадрят, – лениво процедил сквозь зубы Крутой.

В ту же секунду на противоположной стороне автострады, завизжав тормозами, резко остановилась бежевая “десятка”, и выскочивший из нее, одетый в черный костюм с маской на лице водитель, поднял к плечу гранатомет, поводил им из стороны в сторону и жахнул по “мерсу”. Веселый шашлычник тут же присел за мангалом, а мордовороты, повыхватывав «волыны», подбежали к кромке тротуара и стали палить в “десятку”, из которой выпрыгнули два автоматчика, и, маскируясь проезжающими машинами, открыли беглый огонь по мордоворотам.

– Вот и цирк начался, – улыбнулся, сверкнув зубами, капитан. – Сейчас они их накормят шашлыками, – с удовольствием глядел, как подпрыгивает, приседает, танцует лезгинку и кувыркается, пытаясь достать из-за шиворота уголек, веселый шашлычник.

Отвлекшиеся от стрельбы мордовороты стали хлопать ему в ладоши, призывая и дальше исполнять так понравившийся им народный кавказский танец. Громкий звонок отвлек капитана от забавного зрелища. Достав из кармана телефон, он бодро произнес: «Алло!»

– Сам ты “алло”! – услышал в ответ. – Как там шпион? – поинтересовался собеседник.

– Какой шпион? – на секунду опешил Крутой. – Ах, шпи-и-о-о-н… Нормально. Сидит дома и смотрит телевизор…

– Так он же слепой, – в свою очередь удивился звонивший.

– А-а-а. Хотел сказать – радио слушает. “Голос Америки”, – отстраненно разглядывал вышедшего из дверей гостиницы человека в круглых черных очках и с палочкой, который опасливо покрутил головой и уселся в подъехавший автомобиль.

– Смена прибыла? – поинтересовался голос.

– Ждем! – ответил Крутой, отмахиваясь от дергавшего его за рукав и указывающего пальцем на отъезжавшую машину со слепым, Железнова. – Отстань, Железяка, не видишь с дежурным офицером генерала Потапова базарю, – закрыв трубку ладонью, недовольно глянул на напарника капитан. – Нет, нет, слушаю, никуда не ушел, – ответил собеседнику.

– Вас ждет новое задание, – вещал дежурный офицер. – Сейчас поедете на конспиративную квартиру номер двести семнадцать, там будете ждать шефа, он сам вам все объяснит… Только приберитесь до его прихода… Убедительно прошу… А то у меня на этой хате вчера происходила встреча с секретным сотрудником…

– Сделаем! – пообещал капитан.

– Да смотрите, – закричала трубка, – пока на квартире находитесь, чтоб хулиганы опять колеса не увели и аппаратуру на запчасти не разобрали.

– Будем следить, – буркнул в умолкнувшую трубку сотового телефона покрасневший капитан и замахнулся на старлея.

– За что-о? – вскрикнул тот, закрываясь рукой.

– Сам знаешь, – подпрыгнул на сиденье от толчка в бампер.

– Это-о я-а, мужики-и, – завопил из кабины таранившего их грузовика пьяный водила, – на смену прибыл, – орал он, – с напарником за шпиком приглядывать станем, – указал на абсолютно невменяемого от водки дружбана, мутными глазами смотревшего на окружающий мир.

– Да-а я его, гада, ща-а, – вспомнил он, по-видимому, о шпионе и тут же богатырски захрапел, свалившись затылком на измызганную спинку сиденья, вонявшую пылью, нагретым дерматином, прогорклым потом, вперемешку с ароматом мокрой псины и тройного одеколона.

– Дава-а-й, братаны-ы! – высунувшись в окошко, махал водила отъезжавшей “Волге”.

– Приглядывать они прибыли… за шпиком… – ведя такси, бурчал капитан. – Сейчас пивка добавит, и ко всем проходящим девкам приставать начнет, бахвалясь, что работает в ФСБ и получил задание наблюдать за иностранным разведчиком. Я уж про напарника не говорю…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

“МММ” – одна из самых скандально известных в эпоху перестройки лохотронных пирамид. – Прим. ред.

Вернуться

2

Шанцовый – шанцевый инструмент, саперное снаряжение (лопаты, ломы, пилы, кирки). – Прим. ред.

Вернуться

3

ДОСААФ – Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту. – Прим. ред.

Вернуться