Дмитрий Лифановский
Проект "Ковчег". Последний бой

Сороковые, роковые,

Военные и фронтовые,

Где извещенья похоронные

И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.

Просторно. Холодно. Высоко.

И погорельцы, погорельцы

Кочуют с запада к востоку…

А это я на полустанке

В своей замурзанной ушанке,

Где звездочка не уставная,

А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,

Худой, веселый и задорный.

И у меня табак в кисете,

И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,

И больше нужного хромаю,

И пайку надвое ломаю,

И все на свете понимаю.

Как это было! Как совпало

Война, беда, мечта и юность!

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые.

Свинцовые, пороховые…

Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

(Давид Самойлов)

I

Мягкий невесомый снежок плавно опускался на знакомую с детства брусчатку главной площади страны. Света задрала лицо к начинающему темнеть в свинцово-серых сумерках небу. Снежинки кружились как маленькие балерины, исполняя свой замысловатый танец, и таяли, касаясь разгоряченной кожи щек. Вот одна шалунья закружилась, заметалась, подхваченная легким ветерком и прыгнула прямо в глаз. Девушка заморгала и прикрыла глаз огромной, жесткой армейской рукавицей. Глубоко вздохнув, Света улыбнулась. После разговора с отцом, которого она так боялась, и в то же время так хотела и ждала, с сердца словно убрали сжимающую, вымораживавшую до самого нутра с тех пор, как она прочитала тот сволочной американский журнал, всю ее сущность, жесткую, безжалостную пятерню.

Они сидели на диванчике у него в кабинете при тусклом свете настольной лампы пили чай с печеньем, приспособив вместо стола стул для посетителей, и просто разговаривали. Так, как не разговаривали никогда в жизни. Отец рассказывал про свою молодость и первую жену, про Якова, про то, как он работал синоптиком в Тифлисе, про ссылку и революцию. И про маму… Что, наверное, он действительно виноват в ее смерти, не уделял ей внимания, бывал груб… И было в его голосе что-то такое, что заставило Свету просто обнять отца и, уткнувшись лицом в колючий, пропахший табаком китель, заплакать. А он гладил ее по голове своей сильной рукой, как когда-то в детстве, и шептал что-то непонятное, но доброе и нежное на грузинском. И ей стало так тепло, так хорошо и уютно. Захотелось забраться на этот маленький диванчик с ногами и остаться здесь навсегда. И чтобы папа наливал чай и, усмехаясь в желтые от табака усы, рассказывал свои интересные истории.

И чего она боялась? Давно надо было поговорить, а не верить каким-то там журналам и сплетням.

А потом отец поздравлял ее с наградами, уважительно цокая языком на гвардейский знак и новенький орден. Глаза его в это время светились истинной, неподдельной гордостью и счастьем. Он много и подробно расспрашивал про службу. Про подруг. Про пленных. Немецких и наших. Что запомнилось, что поразило? Он жестко и принципиально отчитал ее за побег на передовую, заметив, что лично он отдал бы такого недисциплинированного бойца под трибунал. А потом, почти без перехода, хитро̒ прищурившись, с улыбкой спросил кто такой младший лейтенант Бунин, и какие у этого младшего лейтенанта планы на его дочь. Или, может, наоборот, у его дочери планы на младшего лейтенанта. И посмеивался, слушая путанные и сбивчивые объяснения Светланы, что нет у них никаких планов, и Игорь просто друг, хороший товарищ, который даже не знал, чья она дочь. И обиделся, из-за того, что она об этом умолчала. И все бы ничего, если бы сама не замечая того, Светлана не вставляла это имя к месту и не к месту в разговор.

Отцовское сердце кольнуло ревностью. Кольнуло и отпустило. Вот и дочка выросла. Пусть дружит, любит, живет во всю ширь. Ведь ради этого они и делали революцию. А парень. Нормальный парень, самый неприметный из тех, кого в свое время в темную подвели к Стаину. Но по-хорошему упертый и честный. И происхождения самого, что ни на есть пролетарского. Отец из рабочих, воевал в Гражданскую в составе 5-ой армии с Колчаком, был ранен. Там же на Восточном фронте был принят в партию. После ранения на партийной работе. Сначала в Сибири потом в Москве. В 41-ом ушел на фронт комиссаром полка ополчения. Сейчас воюет на Юго-Западном фронте. Мать беспартийная, работает нормировщицей на одном из номерных заводов Москвы. Обычная простая советская семья. И это хорошо.

А в приемной Сталина ждали генералы. Уже несколько раз позвонил с напоминаниями Поскребышев.И только после того, как Иосиф Виссарионович рявкнул:

– Ничего, подождут! У меня дочь с фронта приехала, – секретарь звонить перестал.

Время шло, и пришла пора прощаться. Его ждали дела, а Светлану уже, наверное, заждались девчонки. В самом конце разговора, Света все-таки набралась храбрости и попросила разрешения на перевод в летный состав. Отец долго и изучающе смотрел ей в глаза, а она, закусив губу, собрав в кулак все силы, всю свою волю, чтоб не отвести взгляд, с вызовом глядела на него. Наконец, он с резким, усилившимся акцентом спросил:

– Ты понимаешь, что ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, не должна попасть в плен?

– Да, – она решительно кивнула. Он отвернулся и, подойдя к столу, долго и тщательно набивал трубку, потом не торопясь, словно растягивая время для обдумывания ответа, раскуривал ее. И только после того, как сделал несколько глубоких, вкусных затяжек, скупо кивнул головой:

– Хорошо, товарищ гвардии младший сержант, я позвоню товарищу гвардии полковнику Стаину. Но решение о твоем переводе принимать ему.

– Спасибо, папа.

Отец, проводив Светлану до приемной, крепко обнял ее на прощание. Ей даже показалось, что ему просто захотелось похвастаться перед генералами наградами дочери. Ну а с чего бы он тогда поправлял орден Красной звезды у нее на гимнастерке, который и так прикручен, как положено. Она кивнула в ответ на приветствие Василевского, единственного кого знала из присутствующих и, смутившись под удивленно-пристальными взглядами других генералов, схватила с вешалки шинель, шапку и выскочила в коридор. Здесь ее уже ждал Власик:

– Вот, как заказывали, – улыбнулся он ей, – четыре билета в партер.

– Ой, дядь Коля, спасибо, – Светлана расплылась в улыбке и, привстав на цыпочки, чмокнула Николая Сидоровича в гладко выбритую, пахнущую одеколоном щеку.

– Могла бы и в ложу попросится у отца, – пожал плечами Власик.

– Не по рангу, гвардии младшему сержанту в правительственной ложе сидеть, – усмехнулась Света.

– Можно подумать в партере по рангу, – делано ворчливо заметил Николай Сидорович.

Девушка задумалась и, тряхнув кротко стриженой челкой, весело ответила:

– Ну, если у гвардии младшего сержанта есть знакомый комиссар государственной безопасности третьего ранга, – она специально проговорила звание полностью, подняв при этом указательный палец вверх, чтоб показать значимость такого знакомства, – то по рангу. Все, дядь Коль, я побежала, меня девочки там уже заждались, замерзли, наверное.

– Не замерзнут, тепло сегодня, – улыбнулся Власик, – беги, егоза.

Девушка почти вприпрыжку умчалась, а Николай Сидорович еще долго смотрел ей вслед. Уж очень сильно изменилась его бывшая подопечная. Серьезней стала и спокойней. И взгляд… Что ж она успела повидать там, на фронте, что у нее стал такой взгляд?

Крутнувшись вокруг себя в подобии фуэте, Светлана показала язык охранявшим Спасские ворота серьезным бойцам НКВД и зашагала к зданию исторического музея, уехавшего в эвакуацию еще летом сорок первого. Захотелось зайти в Александровский сад, где они с Марфой[i] так любили гулять перед войной, пока не рассорились из-за Серго. Света поймала себя на мысли, что воспоминания о бывшей любви ничего не шелохнули в душе, да и обида на Марфу исчезла без следа. Она замедлила шаг. Может все-таки заглянуть на минуточку? Там, наверное, сейчас безумно красиво. Нет. Девочки ждут. И так задержалась у отца, совсем не предполагала, что он столько времени проведет с ней.

А все же жаль, что Игорь не смог поехать. Так хочется прогуляться с ним под руку по Красной площади, а потом пойти в Большой, на балет. Сегодня премьера. «Алые паруса». Первый спектакль после возвращения труппы из эвакуации. Ей с Машей Логачевой и Мотей Юродьевой несказанно повезло, что именно на сегодня выпала увольнительная, до самого утра. Еще с ними попросилась Зоя Космодемьянская, с которой Света тоже неожиданно сдружилась, во время рейдов по татарским аулам. А у Игоря полеты, не отпустили. Ничего, еще успеется. После войны.

Когда немецкая 11-ая армия капитулировала в Крыму, местное население, активно помогавшее оккупантам, разбрелось по домам. Вот вертолетчикам и пришлось летать по отдаленным аулам, доставляя следственные группы НКВД, которые должны были проводить проверки населения на пособничество врагам. В составе одной из таких групп и оказались вместе Света и Зоя. Космодемьянская, получившая недавно вместе со второй звездой Героя за Манштейна звание младшего лейтенанта, командиром отряда, осуществлявшего охрану и силовую поддержку следователей и Света, временно прикомандированная к группе, как имевшая опыт работы в госпитале, в качестве медика. Медработников не хватало катастрофически. Необходимо было оказать помощь раненым и больным пленным немцам и румынам. Освобожденным из концлагерей советским бойцам и командирам. Да и боевые действия еще кое-где продолжались. Не все враги решили сдаться, особо фанатичные или запятнавшие себя военными преступлениями, сражались до конца. Вот и пришлось Светлане вспоминать, чему она научилась во время недолгой службы санитаркой в госпитале. Но она не роптала. Все кто мог, кто хоть что-то понимал в медицине, были привлечены к работе. Даже Федоренко с Волковой повесили на плечо сумки с красным крестом и параллельно с работой пилотов-операторов выполняли обязанности медсестер.

Следователи НКВД, совместно с прокуратурой искали захоронения советских военнопленных, которых местные держали у себя в качестве рабов. Рабов! В ХХ веке! У Светланы сначала не укладывалось такое в голове. А потом насмотрелась. На сваленные кучей и слегка присыпанные каменистой крымской землей трупы. На живых, спрятанных в грязных, вонючих ямах-схронах. Изможденных, голодных, избитых, в прелых обносках вместо одежды. И это зимой! В таких случаях разговор с рабовладельцами был короткий. Трибунал, проведенный тут же, в поле. И расстрел! Несколько раз случалось так, что расстреливали всех мужчин поселка. Как потом выживали без кормильцев женщины и дети, неизвестно. Да и не интересно. Они знали, на что шли, принимая участие в преступлениях своих глав семейств. Была бы Светланина воля, она бы вообще всех «этих» расстреляла или выслала в Сибирь. Но нельзя. Им можно, а нам нельзя. Потому что они советская власть, а значит все должно быть по закону!

Едва она свернула с Исторического проезда на площадь Революции, сзади раздался удивленный и очень знакомый голос:

– Света?! Сталина?!

Светлана резко развернулась. Надо же. Неожиданно.

– Марфа?! Сережа?! – старая подруга стояла под руку с Серго. Младший Берия был одет в ладно сидящую на нем командирскую двубортную шинель с погонами лейтенанта госбезопасности и командирскую белую шапку-ушанку. Форма ему очень шла. А на Марфу было надето каракулевое пальто и пушистая кроличья шапка. «Все новенькое, с иголочки», – неприязненно подумала Света. Но, тем не менее, подумала, что смотрятся они вместе очень красиво и гармонично. – Привет. А вы разве не в Саратове? Последний раз она видела их там, весной прошлого года. Надо же, почти год прошел с тех пор.

– Привет-привет. Нет, что ты! – защебетала подруга, с веселым ироничным недоумением разглядывая местами штопаную фронтовую шинель и давным-давно потерявшую форму красноармейскую ушанку. – Сережа давно уже в Москве, а я к нему приехала. А ты что, в армии? Младший сержант? – и столько непонимания, недоумения было в голосе подруги, что Свете вдруг стало стыдно за нее.

– Гвардии, – поправила она Марфу.

– Что, не поняла?

– Говорю, гвардии младший сержант. И да. Я в армии. С лета.

– Ну, ты даешь! – покачала головой подруга, – А я думаю, куда ты пропала?! Кого не спрашиваю, никто ничего не знает. Даже Сережа, ничего не знает.

То, что кивающий головой Серго ничего не знает, Света очень сомневалась. Но что промолчал, ничего не рассказал невесте, правильно. Ни к чему оно.

– Здравствуй Светлана, – наконец подал голос Берия-младший, – где служишь, кем?

– Привет, Сереж, – мягко улыбнулась Света, и, правда, от былых чувств не осталось и следа. Получается, не было никакой любви? – Авиакорпус осназа НКВД, простым механиком, – улыбка стала другой, вызывающей и упрямой. И чувство стыда, за латанную-перелатанную шинельку и повидавшую Крым и Рым армейскую шапчонку, сменилось гордостью, за себя, за своих подруг, за полк и корпус, прошедших за эти полгода через такое, что Марфе с Серго не приснится и в страшном сне. А еще вдруг подумалось, что с Крымом выражение это уже приняло буквальное значение, а до речки Рымник им еще только предстоит дойти с боями.

– У Сашки Стаина что ли? – усмехнулся Серго.

– У гвардии полковника Стаина, – отрезала Света, ей почему-то стало неприятно, что какой-то нарядный тыловой хлыщ, пусть это даже товарищ по детским проказам и бывшая любовь, фамильярно назвал «их Сашу» Сашкой. Но женское любопытство все равно вязло свое: – Вы что, знакомы?

– Встречались в сорок первом, – неопределенно пожал плечами Серго. Не рассказывать же, что познакомились они в ноябре сорок первого, и что Серго был одним из первых, кто был допущен к технике из будущего. И именно Сашка Стаин обучал его работать с компьютером и оргтехникой. Да и сейчас он служит в 26-ом отделе под командованием комиссара госбезопасности третьего ранга Волкова, возглавляя отдел связи и параллельно проходя обучения на спецкурсах, устроенных Владимиром Викторовичем для технических специалистов НКВД, занятых на Ковчеге. Только вот курсы эти по уровню преподавания и преподавательскому составу дадут фору лучшим университетам планеты. Бернштейн и Лузин, Курчатов и Ершова, Введенский, Берг и Аркадьев[ii] и многие другие, задействованные на проекте ученые. Только зачем об этом знать Марфе и Свете. Для всех вокруг он самый обычный лейтенант госбезопасности, перекладывающий бумажки в административно-хозяйственном отделе ГУ НКВД и иногда мотающийся с этими бумажками по городам и весям нашей необъятной страны.

– Ребят, а вы куда сейчас? А то я опаздываю уже, – Света нетерпеливо посмотрела в сторону площади Свердлова.

– В Большой, – гордо задрала свою симпатичную головку Марфа, – Сереже билеты на «Алые паруса» удалось достать. На премьеру. Тихомирова, Преображенский, Мессерер[iii]! – девушка мечтательно закатила глаза.

Ага, удалось достать. Сыну товарища Берия. Так же как и ей, принесли и вручили лично в руки.

– Ой, я тоже. Давайте, тогда быстрей пойдем. А то меня там ждут.

– Я его знаю? – хитро посмотрела на подругу Марфа.

– Не его, а их. Девчонки из полка ждут. А с ним я тебя все равно не познакомлю! – отрезала Светлана намекая на отбитого Марфой Серго. И подруга отлично поняла намек. Надув губки, она протянула:

– Да очень надо! – и не преминула отомстить, – А ты что, так и пойдешь?

– Как?

– Ну, вот в этом? – Марфа окинула взглядом Светлану, брезгливо оттопырив нижнюю губу.

– А у меня другого нет. И не будет до победы! – Света смотрела на Марфу зло, с яростью, от которой Пешковой стало не по себе. На самом деле было у Светланы, что надеть. И переодеться можно, благо часть одежды осталась на квартире в Кремле. Но как бы она выглядела в своих нарядах, пошитых у лучшего портного Москвы, рядом с подружками в казенной армейской форме. Да парадной и, в отличие от шинелей, совершенно новой, а куда им было надевать парадку на фронте. Два раза на награждение и все…

– Девушки, не ссорьтесь, – с обаятельной улыбкой попытался успокоить разошедшихся подруг Серго. Света бросила раздраженный взгляд на молодого мужчину. Он, вообще, был обаятельный и… Скользкий? А ведь действительно скользкий. Не настоящий. Было в нем что-то такое, спрятанное, что он никому не показывает. Да и Марфа. Красавица, умница. А как иначе? Внучка самого Горького! Но ведет-то себя будто барыня какая. И как она раньше не замечала? Или сама такой была? А ведь была же! И сейчас иногда проскакивает.

– Пойдемте, – Светлана решительно шагнула к площади Свердлова, – меня действительно ждут. Или вы сами?

– Пойдем, – все с той же улыбкой шагнул за ней Серго. Марфе ничего не оставалось, как, ухватившись за рукав шинели Берия-младшего, последовать за ними.

В скверике перед театром было многолюдно и суетно, будто и нет войны. Только отсутствие освещения напоминало, что фронт не так уж далеко от столицы, в каких-то двухстах километрах. И пусть давно не летали на Москву вражеские бомбардировщики, это не повод отменять меры светомаскировки. Сегодня не летают, завтра прилетят, глупо предполагать, что у Гитлера закончились самолеты и летчики. Само здание театра было до сих пор накрыто маскировочной сеткой и разрисовано схематичным изображением кустов и дорог. Квадрига Аполлона на фронтоне заколочена досками и обложена мешками с песком. Наметанным глазом фронтовички, Светлана определила позиции зениток и поймала себя на том, что шарит взглядом по земле в поисках щели укрытия.

А вокруг нарядные дамочки важно вышагивали рядом со своими кавалерами, держа их под руку и высокомерно поглядывая вокруг. И чем больше звезды были на погонах кавалеров, тем высокомерней был их взгляд. Хорошо хоть в присутственных местах не надо козырять, а то б рука отвалилась. И так высокое армейское начальство, выведшее своих дам в свет с недоумением поглядывало на маленькую гвардии младшего сержанта с неуловимо знакомыми чертами лица. А ведь прав был дядя Коля, не место им здесь. Ну ничего, не царизм-чай, что б нижних чинов чураться, потерпят фронтовиков-гвардейцев цацы тыловые. Света гордо вскинула голову и оглядела площадь. Подруг не было. А ведь договаривались у центрального входа встретиться. Только кто ж предполагал, что тут такое количество полковников и генералов соберется. А первый армейский принцип гласит держаться от начальства подальше, даже если начальство не твое. Забыв про Марфу с Серго, Светлана задумалась. А где б она сама спряталась так, чтоб было видно площадь и подходы к ней и в тоже время не мозолить глаза. Так и есть, вот они, у Детского театра притаились. Светлана размашисто зашагала к подругам.

– Пачка, ну ты где ходишь? – недовольно закричала Мотя, завидев подругу, – Мы тут замерзли уже.

– Извините, девочки, у папы засиделась.

– Тогда, ладно, – махнула рукой Матрена, – Ну что, есть билеты? Для нее, выросшей в небольшой саратовской деревеньке, попасть на балет в Большой театр, было сродни какому-то сказочному чуду. Оттого и вела себя обычно спокойная, тихая и работящая Мотя немного вызывающе.

– Есть! – Света радостно тряхнула заветными бумажками.

– Пачка? – хмыкнула позади Марфа, напоминая о себе. И девушки тут же вытянулись перед незнакомым лейтенантом.

– Ой, девочки, знакомьтесь, – опомнилась Светлана, – это моя подруга детства Марфа Пешкова. Внучка Алексея Максимовича Горького. А это Серго…

– Просто Серго, Сережа, – улыбнулся Берия-младший, показав Светлане взглядом, что не стоит называть его фамилию, – И не надо тянуться, мы же в театр пришли. Света кивнула и продолжила:

– А это Зоя, Маша и Мотя.

– Очень приятно, – без души улыбнулась Марфа, – Так почему Пачка? – и посмотрела сначала на Свету, потом на девушек, которые, хихикнув, пожали плечами, а Светлана буркнула, сделав Матрене злые круглые глаза:

– Позывной такой. Пойдемте. Запускают уже, – она недовольно кивнула в строну входа в театр. Ну Мотька, ну зараза, подруга называется! Вот, не могла промолчать, коза!

Старый капельдинер на входе их узнал:

– Светлана Иосифовна, Марфа Максимовна, Серго Лаврентьевич, – Берия-младший кинул быстрый взгляд на подружек Светланы. Девушки не обратили внимания на приветствие, восторженно рассматривая внутреннее убранство театра, – Рад снова приветствовать Вас, – капельдинер с аристократическим достоинством поклонился посетительницам, – Сегодня у нас премьера. Ирина Викторовна танцует восхитительно! Вы получите истинное наслаждение!

– Спасибо, Матвей Леопольдович, – благодарно кивнули девушки пожилому человеку, отдавшему Большому всю свою жизнь. А Света продолжила: – Как Ваше здоровье, супруга?

– Какое у нас здоровье? – покачал головой мужчина, – Война. Даже Вас не обошла, – он кивнул на шинель Светланы. – Скорей бы уже закончилась, проклятая.

– Закончится. Скоро закончится, – утешила его Света, – еще немного.

– Дай то Бог, дай то Бог, – покивал старый капельдинер. Света бы с удовольствием еще поговорила с ним, расспросила, про театральных знакомых, про жизнь в эвакуации, но позади уже слышалось возмущенное покашливание, и она не стала задерживаться. А еще пришлось буквально за руки вести Машу и Мотю. Да и Зоя, хоть и пыталась казаться опытной театралкой, было хорошо заметно, что именно в Большом она впервые. А театр буквально подавлял роскошью. Белоснежные лестницы с ярко-красными ковровыми дорожками, барельефы, позолота, ослепительно сверкающие люстры. Девушки буквально замерли, открыв рот. Света услышала тихое, презрительное хмыканье Марфы и резко повернулась к подруге:

– Четыреста пятьдесят и шестьсот, – сквозь зубы прошипела она.

– Что четыреста пятьдесят и шестьсот? – не поняла Марфа.

– Столько боевых вылетов они подготовили. Тонны бомб и снарядов. Ночью, на морозе. А ты знаешь, что если голой рукой ухватиться за промороженное железо, можно оставить на нем кожу? – ладони Светы непроизвольно сжались. Случалось с ней такое. Да, наверное, со всеми девочками техниками и вооруженцами случалось. Потому что, торопясь, забываешь надеть рукавицы. Думаешь, что вот, сейчас по-быстрому, еще на один вылет пополнить БК, и все. А глаза уже слипаются, и руки трясутся от напряжения. Ты хватаешься за промерзший металл и, чувствуя, что прилипла, машинально дергаешь рукой, и ладонь обжигает болью. А экипаж ждет. И на передке ждут вертушки. И приходится, закусив губу от саднящей в ладонях боли, продолжать свою работу. А потом, когда вертолет взлетел, тихо поскуливая, чтоб никто не услышал, мазать бардовые ладони, чудом раздобытым где-то Софьей Ивановной, гусиным жиром. – Так что не хмыкай, Марфа, поругаемся, – Света неприязненно прищурила взгляд.

– Опять ругаетесь? – примирительно вмешался Серго, – Свет, Марфа ничего такого и не думала.

– Вот и хорошо, что не думала, – Светлана дернула головой и вдруг осознала, она только что потеряла лучшую подругу, которую знала с детства. Даже когда Серго выбрал Марфу, они оставались подругами. Хоть и легла между ними трещина, и появился холодок в некогда теплых, почти интимных отношениях[iv]. А сейчас все! Слишком разными они стали. И не вина в этом Марфы. Просто слишком изменилась Светлана за эти полгода на фронте. С легким напряжением они прошли к гардеробу. А когда девушки скинули шинели, Марфа с Серго удивленно выдохнули.

– Светка, так ты и правда воевала? – Марфа уставилась на Светланин орден. – За что наградили?

– Да так, – махнула рукой Светлана. И не потому, что захотела пококетничать. Просто, не время и не место. Да и как рассказать об огороженном несколькими рядами колючей проволоки с вышками охраны куске земли под Симферополем в бывшем совхозе Красный? И сотнях, едва передвигающихся, голодных, завшивленных, простуженных людей? О том, как их брили, мыли, переодевали. И сортировали, на тех, кому надо оказать быструю медицинскую помощь, а кому нет… Потому что бесполезно… Потому что и так умрет. А кого-то еще можно спасти, если не тратить время на этого, умирающего. И глаза человека, который все понимает и все равно хочет жить. Во что бы то ни стало. А еще ямы. Одна, две, три… семь. Огромные ямы, заваленные пересыпанными известью трупами голых людей. Оскалившиеся лица, глядящие в небо пустыми глазницами. И запах. Она добровольно вызвалась помогать санитаркам, пока следственная группа, к которой она была прикомандирована, фильтровала пленных и фиксировала злодеяния охраны лагеря. Она до сих пор просыпается по ночам от собственного крика. Потому что сняться эти страшные оскаленные лица, шевелящие безгубыми ртами, словно пытаясь что-то ей рассказать. О том, что она видела в этом лагере, Света не рассказала даже отцу. Зачем? И так доложили. А вспоминать лишний раз не хочется…

– Вы Космодемьянская?! – раздался голос Серго, увидевшего награды Зои. Ну да. А кто еще может быть? Она пока первая и единственная женщина – дважды Герой Советского Союза. Внимание Марфы к Светланиной радости переключилось на смущенную Зою. Да и Маше с Мотей было чем похвастаться. После капитуляции немцев, их корпус наградами не обошли. Так в обсуждении наград девушек и расспросах о службе дождались первого звонка. К счастью сидели порознь. Светлана почему-то стала тяготиться общества Марфы и Серго. И даже после спектакля разошлись не попрощавшись. Видимо и Марфе не очень-то хотелось видеть изменившуюся до неузнаваемости подругу.

Балет произвел впечатление. Красивая музыка, декорации, сама история, романтическая и трогательная. И, конечно же, несравненное исполнение танцорами! Даже искушенная Светлана была восхищена, что уж говорить о девушках. Так и шли они до Васиной квартиры, переговариваясь, обсуждая перипетии сюжета и особенно понравившиеся партии. Один раз их остановил патруль, но проверив документы, извинившись, отпустили, предупредив о скором начале комендантского часа.

А вечером Светлана впервые в жизни напилась. Так было надо. Сегодня она окончательно распрощалась со своим прошлым изнеженной принцессы, потеряла лучшую подругу и забыла первую любовь. А еще помирилась с отцом. Надо же, какой насыщенный день.

– А ты Зойка, не улыбайся! – Света пьяно кивнула головой, – Еще родственницей будешь! Ага! Васька он такой, своего добьется! Ты не думай, – она смотрела мутными, косыми глазами на полупустой бокал с вином и не замечала, как горят огнем щеки Космодемьянской, – они со своей Галкой не живут давно, – она отрицательно помотала головой и икнула, – А Васька тебя любит. Только боится, – Света хихикнула, – Все, я спать! – она поднялась из-за стола, перевернув бокал. Красное пятно растеклось по белоснежной скатерти. – Не убирайте тут, – Светлана махнула рукой, – у Васьки убирают. Потом постояла, помолчала и добавила, – Хотя нет, сама уберу. А то скажете, что Светка – прынцесска!

Пришлось в приказном порядке уторкивать ее спать на широченную кровать. И тут же укладываться самим. Потому что рано утром надо будет возвращаться в часть, увольнительная заканчивалась. И никто из девушек не подумал осудить Светлану. Просто, в отличие от знавшей Свету с детства Марфы, понимали, что творится на душе и подруги. Понимали и принимали.

[i] Марфа Пешкова, внучка А.М. Горького, была подругой Светланы Сталиной, что, впрочем, не помешало Марфе, по утверждению самой Светланы, отбить у нее Серго Берию. Вот такая она – женская дружба.

[ii]Серге́й Ната́нович Бернште́йн (22 февраля (5 марта) 1880, Одесса – 26 октября 1968, Москва) – советский математик, профессор Харьковского и Московского университетов, академик АН СССР. Никола́й Никола́евич Лу́зин (9 декабря 1883, Иркутск – 28 февраля 1950, Москва) – советский математик, член-корреспондент (1927), академик АН СССР (1929).

Профессор Московского университета (1917). Иностранный член Польской АН (1928), почётный член математических обществ Польши, Индии, Бельгии, Франции, Италии. И́горь Васи́льевич Курча́тов (30 декабря 1902 (12 января 1903)[6], Симский Завод, Уфимская губерния, Российская империя – 7 февраля 1960, Москва, СССР) – советский физик, «отец» советской атомной бомбы. Трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954). Академик АН СССР (1943) и АН Узбекской ССР (1959), доктор физико-математических наук (1933), профессор (1935). Основатель и первый директор Института атомной энергии (1943—1960). Главный научный руководитель атомного проекта в СССР, один из основоположников использования ядерной энергии в мирных целях. Лауреат Ленинской премии и четырёх Сталинских премий. Зинаида Васильевна Ершова (23 октября 1904 год – 25 апреля 1995 год) – крупный советский радиохимик, профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки и техники РСФСР, трижды лауреат Сталинской премии, лауреат премии им. В. Г. Хлопина АН СССР. От коллег, специалистов атомной промышленности, получила неофициальное прозвище «русская мадам Кюри». Борис Алексеевич Введе́нский (7 [19] апреля 1893, Москва – 1 июня 1969, там же) – советский учёный в области радиофизики, основал (совместно с А. И. Бергом и др.) Институт радиотехники и электроники им. В. А. Котельникова РАН, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда (1963), лауреат Сталинской премии, был главным редактором 2-го издания Большой советской энциклопедии и 3-го издания Малой советской энциклопедии. А́ксель Ива́нович Берг (29 октября (10 ноября) 1893, Оренбург – 9 июля 1979, Москва) – советский учёный-радиотехник и кибернетик, основоположник отечественной школы биологической кибернетики и биотехнических систем и технологий, адмирал-инженер (08.08.1955), заместитель министра обороны СССР (1953—1957). Академик АН СССР (1946, член-корреспондент с 1943). Доктор технических наук (1936), профессор (1930). Герой Социалистического Труда (1963). Влади́мир Константи́нович Арка́дьев (9 (21) апреля 1884, Москва – 1 декабря 1953, там же) – российский, затем советский физик. Член-корреспондент Академии наук СССР (с 1927 года).

[iii]Ири́на Ви́кторовна Тихоми́рнова (18 (31) июля 1917, Москва – 29 октября 1984, там же) – советская артистка балета и педагог, солистка Большого театра, заслуженная артистка РСФСР (1951), лауреат Сталинской премии I степени (1947). Организатор вместе с Игорем Моисеевым ансамбля «Молодой балет» (1966, ныне – «Театр классического балета Н. Касаткиной и В. Василёва»). Влади́мир Алексе́евич Преображе́нский (1912—1981) – советский солист балета и балетный педагог. Заслуженный артист Украинской ССР (1941). Заслуженный артист РСФСР (1951). Лауреат Сталинской премии первой степени (1946). Аса́ф Миха́йлович Мессере́р (Мешойрер) (6 [19] ноября 1903, Вильно – 7 марта 1992, Москва) – советский и российский артист балета, балетмейстер, хореограф, публицист. Лауреат двух Сталинских премий (1941, 1947). Народный артист СССР (1976). Представитель артистической династии Мессерер – Плисецких.

[iv] Здесь просто очень близкие, доверительные отношения. Они очень долго такими и были в РИ. А Марфа Максимовна до самой смерти считала Светлану подругой.

II

Стаин ехал в Кремль с чувством тревоги и в то же время предвкушением. Так просто Верховный командира корпуса дергать не стал бы, а значит, предстоит дело. А вот то, что не все его части пока вернулись с юга, это плохо. Как бы не ограбили. Могут, как пить дать могут. Потом конечно возместят. Но ведь они все сработались, своевались, понимают друг друга с полуслова. Отдать любой полк, любую эскадрилью, это как по живому отрезать. А ведь только-только стали нормальным слаженным боевым соединением. Все, что было до Крыма, было так себе. Лишь пройдя яростные, беспощадные бои на юге, сначала оборонительные, а потом и наступательные, победные, Александр понял, как далеки были они даже весной сорок второго, от нормального, обученного и слаженного боевого соединения. И какой авансище им всем, и ему, в первую очередь, выдало командование своим доверием.

А сейчас, скорее всего, их ждет новое назначение. Вопрос только – куда. На юге, наши войска освободили Курск и Белгород. А взяв Харьков, пожалуй, до лета остановятся и встанут в крепкую оборону. Еще чуть-чуть и в тех местах начнется такая распутица, что ни о каких вразумительных боевых действиях не может быть и речи. На севере и так прекрасно справляются, освобождены Мга, Тосно, Гатчина. Фронт застыл на линии Чудово-Вырица-Волосово-Копорье. Для группы армий «Север» создалась катастрофическая ситуация. Под угрозой полного окружения оказалась вся Новгородская группировка. А южнее назревал еще один котел – Демянский. Вот туда-то вполне могут кинуть. Значит или Северо-Западный или Калининский фронт. Ну, если только командование не придумало еще что-нибудь. Но это вряд ли. До весны времени осталось всего ничего, и начинать еще одну крупную наступательную операцию смысла нет. Или все-таки Брянск и Орел, с выходом во фланг Смоленской группировки противника? Да что гадать, еще немного и все и так будет ясно.

В приемной у Поскребышева, к своему удивлению, застал Маргелова. Поздоровавшись с вечно занятым и замотанным секретарем Сталина плюхнулся на стул рядом с десантником:

– Здорово, Филиппыч, и тебя вызвали? – они еще в Крыму перешли на «ты», а после совместного построения и вручения гвардейских знамен с последующим отмечанием этого дела Стаин стал называть Маргелова Филиппычем, а тот в свою очередь Стаина Саней. Был еще третий, командир 11-ой отдельной гвардейской бригады морской пехоты гвардии полковник Леонтьев, который стал Палычем, но куда занесли его фронтовые пути-дорожки неизвестно, может еще и сведут их где-нибудь в Берлине или Вене, а может и Париже, чем черт не шутит. А может и того раньше. Вон с Маргеловым думали надолго прощаются, а не прошло и трех месяцев, как свиделись. И судя по всему совместное дело предстоит.

– Здорово, Саня, – кивнул Маргелов, – Вызвали. Знать бы еще зачем? – он вопросительно глянул на Стаина. Тот лишь отрицательно махнул головой:

– Без понятия, – и добавил о наболевшем, – я еще не все свои части с юга вывел, а уже похоже что-то новое предстоит.

– Не дергайся, – он кивнул на массивную дверь кабинета Верховного, – там в курсе, значит и задача будет поставлена исходя из того что есть у нас в наличии. Кстати, будем теперь соседями, – он усмехнулся, – нам место постоянной дислокации в Люберцах определили. Вы же тоже где-то там?

– Там. А вас куда именно?

– Полигон Училища инструкторов воздушно десантной службы знаешь? Там неподалеку казармы 37-ой гвардейской…, – Стаин кивнул:

– Недалеко от нас. Что в гости не заехал?

– Заедешь к тебе? – усмехнулся Маргелов, – у вас там охраны больше чем личного состава.

– Есть такое дело, – улыбнулся в ответ Сашка, – но разве может такая мелочь остановить гвардейца-десантника?

– Некогда, Сань. У меня, как у тебя, только неделю назад последний батальон с фронта прибыл. Пополнение, размещение, учеба, сам понимаешь. Забыл когда спал нормально. Порой, кажется, что на фронте легче.

– Это точно, – криво усмехнувшись, кивнул Стаин.

– Товарищи командиры, – прервал их Поскребышев, – проходите, вас ждут.

– Товарищ Сталин, гвардии полковник Маргелов, по Вашему приказанию явился!

– Гвардии полковник Стаин, по Вашему приказанию явился!

Сталин смотрел на гвардейцев с веселым хитроватым прищуром.

– Видал, Наум, какие герои? – обернулся он к сидящему на диванчике в углу рядом со столиком, на котором по-домашнему уютно стояли стаканы с чаем, вазочка с вареньем и баранки, комиссару госбезопасности третьего ранга. – Проходите, товарищи, присаживайтесь, – Сталин гостеприимно показал рукой, на стоящие там же рядом со столиком стулья для посетителей. Полковники синхронно шагнули к столу и так же синхронно уселись за стол, что вызвало еще одну усмешку Сталина. – Наливайте чай, товарищи, – махнул он рукой, а сам, бесшумно ступая, стал расхаживать за спиной прибывших командиров. С напряженными ровными спинами полковники налили себе чай и поставили стаканы в серебряных подстаканниках с серпом и молотом перед собой. – Пейте, пейте, товарищи, – раздалось из-за спины. Пришлось швыркать крутой кипяток. Стаин, пользуясь тем, что Сталин не видит его лицо, вопросительно задрал брови, посмотрев на Эйтингона. А комиссаром госбезопасности оказался именно он, старый знакомый по операции по пленению Штрауха. Наум Исаакович, сверкнув глазами, в глубине которых плескалась нахальная смешинка, слегка опустил веки, показывая, что все, мол, нормально. Наконец, Сталин, находившись, тяжело опустился на диванчик.

– Времени у нас мало, поэтому, Наум, давай, вводи товарищей гвардии полковников в курс дела, а потом вместе с ними обсудим, что мы с тобой тут напридумывали.

– Помогите, – скомандовал комиссар госбезопасности, убирая со стола чайные принадлежности. На освободившееся место тут же расстелил карту. – Значит так. По донесениям партизан и нашей разведки вот здесь, в Жлобине, – он ткнул толстым пальцем с потрескавшимся желтым ногтем в карту, – немцы открыли госпиталь для раненых офицеров. А вот здесь, в двадцати километрах от Жлобина, в деревне Красный берег, создан временный пересыльный лагерь и донорский пункт для раненых господ офицеров – Эйтингон выплюнул «господ офицеров» как что-то отвратительно мерзкое. – А донорами там являются дети от 8 до 14 лет согнанные со всей Беларуссии и Брянской области, в основном дети из семей красноармейцев и командиров, советских и партийных работников не успевших эвакуироваться и евреев. Детей постарше угоняют сразу в Германию у тех, что помладше берут кровь. Часть детей планируется к отправке в Саласпилс или, как его называют немцы лагерь Куртенхоф. Место мерзкое, до которого руки чешутся добраться. Но пока это невозможно. А вот с Красным берегом разобраться надо.

Сталин задумчиво кивал головой, слушая Эйтингона. И по линии Службы внешней разведки и по каналам НКИД стали поступать тревожные сведения, что в финансовых кругах США, напуганных успехами РККА стали искать выходы на руководство Абвера и Вермахта для проведения сепаратных переговоров. Целью которых является свержение Гитлера, формирование лояльного США и Британии правительства с последующим заключением мира с Великобританией и совместным крестовым походом на Советский Союз. Первый тур переговоров с высокопоставленными офицерами армейской разведки и рядом представителей финансово-промышленных кругов Германии, так сказать, прощупывание почвы, уже был проведен. Факт переговоров и его участников, решено было сдать Гиммлеру. Но сделать это надо так, чтоб у рейхсфюрера не возникло ни малейшего подозрения, что информация ему предоставлена со стороны советской разведки. Фитин с Судоплатовым над этим работают. А вот что делать с «союзниками»?

И тут, как нельзя кстати, возник Эйтингон со своим предложением освободить детей в Красном береге. То, что у Наума там свои интересы, Сталин не просто догадывался, знал точно. Связи с сионистскими организациями довели его до ареста в мире «Ковчега». А здесь, пока эти интересы не идут в разрез интересам страны, работать Эйтингон будет. А потом… А потом, пусть строит государство Израиль, раз у него идея фикс такая. Например, на месте Польши, вернее ее части, под протекторатом СССР.

Но это пока только наметки. А сейчас надо вытаскивать детей. И чтобы весь мир узнал и увидел весь ужас, всю бесчеловечность нацистов. А то что-то забываться стали на западе документы плана «Ост», опубликованные в начале сорок второго. Вернее не забываться, а основательно замыливаться в западной прессе. Надо напомнить. А значит, нужны журналисты. И не только наши. Жаль Колдуэлл[i] вернулся в Америку, человек, разделяющий коммунистические взгляды, он не стал бы умалчивать или перетасовывать факты в угоду политической конъюнктуре, чего не скажешь об остальных американцах. Значит, пусть летит кто-то из британцев. Тот же Верт[ii]. А из наших Симонов с Синявским, они уже работали со Стаиным, справятся. И из кинооператоров Сухова[iii], она работает с Штабом партизанского движения, ей и карты в руки. Опять Александр пыхтеть будет. Не любит он, когда ему обузу навешивают. Сталин посмотрел на молодого полковника. Возмужал, заматерел за год. Уже не тот неуверенный в себе мальчишка, прибывший к нему осенью сорок первого. Самый молодой комкор в армии. Когда его ставили на эту должность, думали сыграть в игру с разведками немцев и союзников. Да и сам корпус возник в первую очередь, как дезинформация, призванная ввести в заблуждение Абвер на Ленинградском фронте. Это уже потом было принято решение, что соединению фактически быть. Уже после оценок действий Стаина и его вертолетчиков. И немалую роль, в этом решении сам не зная того сыграл Жуков, буквально потребовав оставить ему авиакорпус. И ведь не ошиблись! Конечно, и окружение парню подобрали не слабое и максимально возможное содействие оказали. Но ведь воспользовался. Не профукал, как некоторые. И не успокаивается. Совершенствуется, учится постоянно. А самое главное – верный.

Стаин слушал Эйтингона, описывающего суть операции, морща лоб, что-то подсчитывая в уме. Маргелов, тоже кривился, склонившись над картой. А комиссар госбезопасности перешел к сути операции:

– Предлагаю, провести совместную с партизанами операцию по освобождению детей. В общих чертах, выглядит это так. Силами авиакорпуса НКВД и воздушно-десантной бригады предлагается осуществить десантирование и захват временного лагеря для детей с последующей их эвакуацией. Пока вертолетчики вывозят детей, десантники совместно с партизанами Могилевской военно-оперативной группы сдерживают немцев, давая время на эвакуацию. Бойцы товарища Маргелова обеспечивают захват лагеря и его охрану на время проведения операции. Партизаны выставляют заслоны на дорогах из Жлобина, Шатилок, Рогачева и Бобруйска, сдерживая немецкие подкрепления. Затем десантники эвакуируются вертолетами, а партизаны рассеиваются по лесам.

– Не получается, – возразил Стаин, – по дальности не достаю. Туда с дополнительными баками от Курска достану, обратно, даже взлететь не остнется.

– Мы учитывали это при планировании операции, – кивнул Эйтингон, – операция начнется отсюда, он ткнул пальцем в место на карте на западе Брянской области. – Урочище Накот. Здесь база партизанской бригады и большой аэродром. На аэродроме, вернее неподалеку, запасено около 100 тонн немецкого авиационного бензина…

– Откуда?! – не удержавшись, удивленно воскликнул Стаин.

– Украли у немцев три цистерны. Вообще угнали состав, – самодовольно усмехнулся Эйтингон, будто он лично осуществил экспроприацию, – но все что было, уже пошло в дело, а вот с бензином… В общем сжечь было жалко, отогнали на заброшенную тупиковую леспромхозовскую ветку. Брали там помаленьку для своих нужд, техники у партизан хватает, там целый район, куда немцы стараются не соваться. В общем если будет решение, что операции быть, горючее перетащат на аэродром. Это все непросто, но справимся. Нужно только знать, ваши потребности, – комиссар госбезопасности вопросительно посмотрел на Стаина, который, как и Маргелов восхищенно качал головой. Шутка ли, угнать у немцев целый эшелон!

– Считать надо, – задумчиво произнес Александр, – сколько детей, какими силами десантироваться, сколько вылетов, как лететь. Такого масштаба вертолетный десант еще никто не осуществлял.

– А как же Крым? – вмешался в разговор Сталин, – Там же было нечто похожее?

– Там не было такого отрыва от своих, товарищ Сталин, – посмотрел на Верховного Александр, – и то накладки случались.

– Значит, сейчас надо просто тщательней подготовиться, – отрезал Сталин, – товарищ Маргелов, – обратился он к десантнику, – при планировании операции учитывайте, что некоторых сотрудников лагеря необходимо взять живыми и доставить к нам для военного трибунала. Это касается руководства лагеря и работников медицинской секции. Так же, для освещения преступлений нацистов, с вами полетят представители прессы. Кто-то от союзников и товарищи Синявский, Симонов и Сухова. Их безопасность тоже на вас. Все, товарищи. Дальше планируйте без меня. Командует операцией в Москве товарищ Эйтингон, на местах сами решите. Наум, – Сталин, прищурившись, посмотрел на разведчика, – не забывай про основную цель операции, не заиграйся, – и бесшабашно смелый авантюрист, не боящийся ни черта, ни бога вдруг побледнел, а над переносицей выступили бисеринки пота. Наум Исаакович понял, что Верховный знает о его связях с Всемирным еврейским конгрессом, если не все, то многое. И ему позволяют жить и работать, пока эти связи приносят пользу.

Спустя двое суток тихие сумерки аэродрома под Курском разорвал рев множества моторов и шум рассекающих воздух вертолетных лопастей. А за час до этого с аэродрома из-под Калуги взлетели дальние бомбардировщики авиакорпуса НКВД, задачей которых является нанесение бомбового удара по железнодорожной станции в Новозыбкове, призванного замаскировать проход трех вертолетных эскадрилий в немецкий тыл. Правда и маршрут составляли так, чтобы минимизировать возможность обнаружения постами ВНОС с немецкой стороны. Вместе с транспортниками шли и две штурмовые вертолетные эскадрильи под общим командованием гвардии капитана Весельской, им предстоит отработать по ближним вражеским тылам и тоже с целью вести в заблуждение немецкие службы оповещения. Сводные десантно-транспортные эскадрильи, две от своего полка и одна гвардии старшего лейтенанта Никулиной от полка Бершанской повел гвардии майор Никифоров. В эскадрильи Никулиной в экипаже гвардии младшего лейтенанта Крутовой бортстрелком летела добившаяся своего Света Сталина. А среди штурмовиков впервые вылетела командиром экипажа Герой Советского Союза гвардии лейтенант Федоренко, летчиком оператором у которой оказалась Зина Короткова.

Смолк шум винтов, растаяли, скрывшись в потемневшем ночном февральском небе, точки улетающих машин, а на аэродроме, молча вглядываясь в небо, остались стоять трое мужчин. Наконец один из них нарушил тишину:

– Пойдемте что ли. Холодно. Оттого что мы здесь стоим, там ничего не изменится.

– Пошли, – махнул рукой, второй. И Коротков со Стаиным потянулись вслед за Василием к узлу связи аэродрома. Им предстояло самое сложное в начавшейся операции – слушать и ждать.

Александр Верт, родившийся в Санкт-Петербурге и с детства отлично знавший русский язык сын прибалтийского немца Адольфа Верта и англичанки Камиллы Шмидт, уехавших в 1917-ом году от революции в Шотландию, был безмерно удивлен приглашению в Кремль к господину Сталину. Дядюшка Джо, как называли Сталина американцы, не особо жаловал капиталистических журналистов. Но видать сыграли свою роль русские корни Александра и его любовь к России, а иначе, почему именно его выбрал для беседы Сталин.

Хоть Верт и симпатизировал советам, но все же являлся подданным британской короны, поэтому о вызове в первую очередь он уведомил посла Великобритании в СССР Керра, а во вторую, конечно же, главных редакторов Reuters и ВВС, на которых в данный момент работал. Когда Сталин предложил ему поучаствовать в качестве единственного представителя западной прессы в боевой десантной операции по освобождению узников немецкого концлагеря, Александр ни минуты не сомневался. Было ли ему страшно? Конечно! На войне всем страшно, тем более он не солдат, он обычный корреспондент, хоть и военный. Но то, что он может, со слов Сталина, увидеть, внесет его имя в историю мировой журналистики. А от такого не отказываются. Тем более с ним летит его старый знакомый по работе в Крыму советский журналист Симонов, второго корреспондента, представившегося Вадимом Синявским, Верт тоже видел в Крыму, но лично до этого знаком не был. А еще с ними летел кинооператор, к удивлению Александра оказавшийся симпатичной улыбчивой женщиной.

Симонов с Синявским, оказывается, отлично знали командира авиакорпуса, чьи вертолеты должны были их доставить к месту боя. Совсем молодой парень, оказавшийся тезкой Верта, с полностью седой головой и жестким взглядом, который стал еще жестче, когда он узнал, что Александр британец.

– Вы не любите британцев, Александр? – поинтересовался Верт такой реакцией русского командира. Тот криво усмехнулся и ответил:

– Я не люблю грабителей и лжецов. Являются ли британцы таковыми решать Вам, Вы человек наверняка образованный, историю знаете лучше меня, – и больше к этой теме не возвращался, как бы Верт не пытался его вытянуть на разговор, он просто отмалчивался.

Но, несмотря на это, Александр был доволен. К знаменитым вертолетчицам, «сестренкам», как с легкой руки Симонова их стали называть в русской армии, пытались попасть многие из его журналисткой братии, но всегда получали вежливый отказ, а тут наоборот полное содействие со стороны командования советов. И условие только одно, освещать только правду. Можно было его не озвучивать, это один из основных принципов журналистики, и тех, кто ему не следует, Александр презирал, относясь к ним, как к падшим женщинам.

Несмотря на холодность полковника Стаина, приняли его хорошо, практически дав полный карт-бланш на разговоры с личным составом, как десантников, так и летчиков. Правда, в присутствии офицера из политуправления армии, но такие уж порядки у русских, Верт к ним привык.

Он с удивлением узнал, что в одном из экипажей служит бортстрелком дочь самого Сталина, и мало того, летит вместе с ними на боевой вылет. Причем, как оказалось, ей не впервой участвовать в боях, судя по рассказам десантников, Светлана уже успела повоевать в Крыму и даже под огнем выносила раненых солдат с поля боя, за что имеет награды. Эти суровые немногословные русские парни готовы были носить ее на руках. Верт сам видел, как разительно меняется выражение их лиц, с жесткого, даже свирепого, на трогательно-нежное, когда упоминают Светлану Сталину. Впрочем, это отношение распространялось у десантников ко всем вертолетчицам. А ведь в штабах, где в основном бывал британский журналист, к ним наоборот имело место быть презрительное пренебрежение. Разве что генералы Жуков и Рокоссовский высоко оценивали вклад женщин-летчиц в разгром немцев на юге и под Ленинградом. Хотя Георгий Константинович и кривился при этом.

Перед вылетом на Александра надели комбинезон, такой же, как у бойцов воздушно-десантной бригады единственное отличие, это нашивка «Пресса» на спине. Вряд ли немцы обратят на нее внимание, но такой дотошный подход к мелочам со стороны русских Верту импонировал. Летели долго, около трех часов. Сели на большой аэродром окруженный лесом. Александр с восхищением и удивлением смотрел, как споро разъезжаются, казалось тяжелые, неповоротливые машины по отведенным для них местам и едва останавливаются винты, экипажи тут же натягивают сверху белые маскировочные сетки. Над кромкой деревьев стал едва-едва пробиваться рассвет, подкрашивая небо бледно-розовым цветом, а все 52 машины, участвующие в операции, уже были укрыты, а взлетно-посадочная полоса, перерытая шасси, присыпана снегом. Над бараком, расположенным под кромкой леса, развевалось красное знамя. Там и тут сновали бойцы. При чем, не десантники, которых сразу по приземлению развели на отдых, а местные. Они, весело переговариваясь, тащили куда-то какие-то ящики, катили бочки. Вот откуда-то появился немецкий бензовоз и направился к одному из вертолетов. Обычная суета прифронтового аэродрома. Вот только находится он в глубоком тылу немцев. Рядом раздался характерный стрекот, Мария – женщина-кинооператор начала съемку.

– Алекс, – подошел к Верту Симонов, – пойдем, поедим и отсыпаться. Еще успеешь материала набрать. После операции нам тут несколько дней еще отсиживаться предстоит. А ночью в бой пойдем.

– Да, Константин, пойдем, – согласился Верт, – Мария, вы с нами? – женщина кивнула и выключила камеру.

Ближе к вечеру на лесном аэродроме началась суета, а в воздухе повисло тяжелое, тягучее, почти осязаемое напряжение. Журналистов заставили надеть странные, довольно тяжелые жилеты, называемые тут «брониками». В британской армии таких не было точно. Да и в русской ничего подобного он не встречал. К корреспондентам прикрепили десяток бойцов, одетых в такие же жилеты, командовала которыми совсем юная девушка младший лейтенант с миловидным скуластым лицом. Немногословный инструктаж о том, что нужно слушать ее команды и команды приданных им десантников, первыми никуда не лезть, отнестись к ее словам предельно серьезно и вот они уже сидят в вертолете.

– Зойка, привет, привет, ребята. С нами сегодня? – мимо них проскользнула юная девушка, почти девочка, махнув рукой десантникам и, не дожидаясь ответа, рыбкой нырнула куда-то вниз, откуда послышался оружейный металлический лязг.

– Светлана Сталина, – шепнул, склонившийся к Верту Синявский. Поразительно! Какой внутренней силой, каким духом надо обладать, чтобы всех своих детей отправить на фронт, при этом потеряв самого старшего сына в первые же дни войны. Правда, ходят слухи, что Яков попал в плен, но Александр не очень-то им верил. Был бы сын Сталина у немцев, Геббельс трубил бы об этом, не переставая. А тут промелькнуло что-то и все. Да и даже если он в плену, это ничего не меняет.

Из размышлений Верта выдернул гул раскручивающихся винтов. Сердце екнуло от страха, который сменился охотничьим журналистским азартом. Легкий толчок и покачивание оповестили о том, что они взлетели. Лететь пришлось около часа. А потом ночь за небольшим иллюминатором рядом с Александром вспыхнула огнем, а со стороны отсека, в котором скрылась Света Сталина послышалось покашливание авиационной пушки. Когда они сели на укатанную колесами грузовиков дорогу, ведущую к проступающим в ночи в зареве пожара силуэтам огороженных колючей проволокой бараков и вышек, все было кончено. Там и тут на снегу чернели пятна трупов. На дороге чуть дальше, рядком стояло еще пять вертолетов, несколько силуэтов виднелись у бараков, остальные, видимо, сели с другой стороны.

– Не разбредаемся, ждем команды, – скомандовала Зоя. И корреспонденты послушно замерли у вертолета. Глаза Синявского горели азартом, Симонов аккуратно, по фронтовой привычке курил в кулак, Мария стрекотала своей камерой. То там, то тут слышалась стрельба и всполохи гранатных разрывов.

– Товарищ майор, рядом с вертолетом не курите, – попросила выглянувшая в люк Светлана.

– Не буду, – улыбнулся Симонов и покорно затушил папиросу об снег.

– Товарищ младший лейтенант, можно, – вынырнул откуда-то один из десантников.

– Товарищи корреспонденты, – Космодемьянская обернулась на журналистов и запнувшись взглядом об Верта, скривившись добавила – и господин Верт, пойдемте со мной. И она направилась к баракам. А навстречу им уже вели детей. Александр знал, что лагерь детский, но от этого было не менее страшно и мерзко. Ребятишки испуганно бежали к вертолетам, подгоняемые криками десантников. Те, что постарше несли на руках малышей. Совсем малышей! Лет четырех-пяти. Это, какими же зверьми надо быть, чтобы отнять таких маленьких у матерей. У многих на куцых пальтишках и телогрейках нашиты белые тряпки со Звездой Давида небрежно накарябанной химическим карандашом. Верт заметил, как у младшего лейтенанта Зои из прокушенной губы потекла тоненька струйка крови.

Их провели по баракам. Длинные кое-как сколоченные нары с каким-то тряпьем, вонь от стоящей тут же у двери параши, металлическая печка посреди барака, совершенно не дающая тепла. А младший лейтенант поясняла:

– Лагерь не концентрационный, а пересыльный, не рассчитанный на долгое пребывание. Сколько времени здесь провели дети на самом деле, предстоит выяснить следствию, – Симонов в это время щелкал фотоаппаратом, Верт пожалел, что не захватил свой, обычно он работал с фотографом, но тут было только одно место.

– Константин, поделишься снимками? – спросил Александр.

– Не вопрос, Алекс, – кивнул головой русский. Все-таки они другие, совершенно другие. Любой из британцев ни за что не отдал материал просто так, только за деньги. А тут, не вопрос, и все.

– Спасибо, – Александр записывал то, что видел. Пока ничего необычного, кроме того, что узниками являлись дети, не было. Из некоторых бараков узников еще не вывели, и ребятишки жались по нарам, сверкая глазенками при тусклом свете ламп. Бледные, худые, с черными кругами под глазами. А потом они пришли в лазарет. Так он здесь назывался. Отдельно стоящее помещение. Стены в нем оштукатурены и тщательно побелены. Чистенькая прихожая. Шаг в процедурную, и Верт чудом сдержал рвоту, едва не споткнувшись об таз, наполненный человеческими внутренностями, плавающими в крови[i]. Сквозь приоткрытую дверь в соседнюю комнату было видно, что на полу лежат обнаженные трупы. Еще одно помещение. Чистое. Стерильное. Яркий свет. На голой кушетке девочка. Бледная, почти белая. Рот страшно приоткрыт. Мертвые глаза. И вдруг она медленно-медленно моргает.

– Расступитесь, – раздалась команда и в комнату ворвалась женщина с медицинской сумкой, – Сейчас, сейчас деточка, потерпи миленькая, – запричитала она, ухватив тоненькое запястье. – Кровь, нужна. Выкачали всю, сволочи, – с ненавистью произнесла она.

– Так вон же, Анна Александровна, – кивнул на стеклянный холодильник боец прибежавший вместе с врачом.

– Я не знаю что там, и какая у нее группа, – покачала головой женщина.

– Так мы же этих, захватили тут. Давайте их притащим, пока не отправили.

Женщина задумалась и кивнула:

– Веди!

Боец моментально исчез.

– Тетенька, я умру да? – прошептала чуть слышным голосом девочка.

– Что ты, солнышко, – тепло улыбнулась женщина, погладив ее по голове и тут же отвернулась, смахнув слезу, – нет, конечно. Мы тебя обязательно спасем! Тебя как зовут, маленькая?

– Наина, – прошептала девочка.

– Потерпи, Наиночка, еще немножко. Потерпишь? – шушукалась с ней военврач сдерживая слезы.

– Я постараюсь, – девочка устало прикрыла глаза. Тут в помещение буквально влетел что-то верещащий по-немецки мужчина. Глаза девочки распахнулись, и она испуганно вздрогнула.

– Что он говорит? – властно спросила женщина, с отвращением глядя на испуганного немца, – Может кто-то перевести?

Верт, знавший немецкий ничуть не хуже английского и русского, шагнул вперед:

– Он говорит, что всего-навсего военный врач, выполнявший приказы начальства. Раненым офицерам была нужна кровь. Он требует обращения согласно конвенции, – Александр с удивлением и брезгливостью смотрел на пленного нациста. До какой степени цинизма надо дойти, чтобы что-то требовать у постели практически убитого тобой ребенка?

– Переведите ему, – сухо потребовала женщина, – что если девочка умрет, я лично, наплевав на все конвенции, выцежу с него всю кровь по капле, – к концу фразы она буквально шипела, испепеляя взглядом немецкого врача, – И плевать мне на конвенции и трибунал!

А Александру впервые в жизни стало стыдно, что в его жилах течет тевтонская кровь.

Они еще долго ходили по лагерю, снимали, записывали, расспрашивали подростков и служащих лагеря. Оказывается, охрану осуществляли не немцы, а коллаборанты из местных. Этих расстреливали тут же, после допроса сотрудниками НКВД, прибывшими вместе с десантниками. Они видели ямы полные детских трупов. Видели карцер, из которого красноармейцы вытащили два заледеневших трупа мальчишек. А перед глазами Александра все стояло бледное лицо этой девочки Наины. И когда он садился в вертолет, чтобы лететь обратно, вместе с освобожденными детьми и уже по прилету на партизанскую базу и утром в теплой землянке, когда он долго ворочался не в силах заснуть. И он знал, чувствовал, что напишет, расскажет своим читателям и слушателям. Потому что весь мир должен знать про Наину, про эти тонкие бледные ручки, мертвые глаза и тихий страшный шепот: «Я умру, да?». Знать, чтобы больше никогда не повторить такого. Чтоб раздавить и уничтожить идеологию, породившую таких чудовищ, как этот доктор и тех, кто отдавал ему приказы.

А спустя трое суток, когда они прибыли на большую землю их встречали Стаин со своими командирами, медики, представители политуправления фронта и особого отдела. И когда начали выводить эвакуированных детей, вдруг от группы командиров со страшным, разрывающим сердце криком кинулась одна из женщин. Она буквально схватила маленького, щуплого мальчонку, задушив его в объятьях и сама задыхаясь от слез. Женщина что-то повторяла сдавленно и явно не по-русски, а плачущий малыш, обхватив ручонками ее шею, вторил ей на том же языке.

– Надо же. Бывают чудеса на войне, – раздался девичий голос рядом с Александром, он обернулся и увидел рядом с собой Свету Сталину.

– Не объясните мне, что случилось?

– А что тут, объяснять, – дернула щекой девушка, – наша товарищ капитан, сына нашла. С сорок первого не видела[ii].

Светлана судорожно втянув воздух отвернулась и скрылась за вертолетом, а Александр долго стоял и смотрел то на плачущую женщину, обнимающую чудом найденного, и, наверное, в мыслях давно похороненного ребенка, то на столпившихся вокруг них людей, то на вертолет за которым скрылась дочь Сталина и думал, как же прав был советский лидер, сказав ему на прощание, что того, что он увидит и переживет в этой командировке, ему хватит на всю жизнь. Только тогда он был не прав, подумав, что Сталин имеет в виду репортаж всей его жизни. Нет, он подразумевал совсем другое, что еще предстоит понять и осмыслить и что изменило его, родившегося в России подданного британской короны урожденного прибалтийского немца с русской душой, навсегда.

[i] Из воспоминаний Григория Голубицкого, опубликованных в книге "Дети войны": "Всех повезли в Красный Берег. Привезли, высадили и повели к речке Добосна. Там стояли палатки. Нас раздели и заставили мыться холодной водой из речки. Затем под конвоем повели на осмотр. В одной из комнат стояли тазы с внутренними человеческими органами. Это привело нас в ужас, мы дрожали". На самом деле Красный берег не был донорским пунктом, как и лагерем смерти. Это скорее пересыльный лагерь. В РИ, забор крови у детей осуществляли непосредственно в Жлобине в госпитале. Описываю сборный образ немецкого детского лагеря. Но может же автор своим произволом несколько преувеличить факты, тем более все, что описано было на само деле, просто не в Красном береге.

[ii] В РИ все близкие Зинаиды Горман были уничтожены немцами. "После освобождения Белоруссии работник нашего штаба Зина Горман съездила в деревню, где ее отец работал в колхозе. Туда она на лето отправила своего маленького сына в июне 1941 года. Вернулась почерневшая от горя. Всех евреев уничтожили. Кого-то расстреляли, а большинство закопали в землю живыми…» – из воспоминаний Ирины Ракобольской.

[i] Эрскин Престон Колдуэлл (англ. Erskine Preston Caldwell, 17 декабря 1903 – 11 апреля 1987) – американский писатель-прозаик, представитель реалистического направления в литературе. Долгое время Колдуэлл поддерживал тесные связи с СССР. Был вице-президентом просоветской Лиги американских писателей. На русский язык его произведения неоднократно переводились начиная с 1938 года. С мая по сентябрь 1941 года писатель был корреспондентом в Москве. В результате у него вышли публицистические книги «Москва под огнём» (англ. Moscow Under Fire) и «Всё брошено на Смоленск» (англ. All-Out on the Road to Smolensk, 1942), а также роман «Всю ночь напролёт» (англ. All Night Long, 1942) – о партизанском движении в СССР.

[ii] Александр Верт (англ. Alexander Werth; 4 февраля 1901[1], Санкт-Петербург[2] – 5 марта 1969[2], Париж[2]) – британский журналист, корреспондент газеты The Sunday Times и радиокомпании ВВС (1941–1946), а также газеты Manchester Guardian (1946–1948) в Советском Союзе.

[iii] Мари́я Ива́новна Су́хова (1905 – 4 мая 1944) – советский оператор документального кино, фронтовой кинооператор в годы Великой Отечественной войны. Лауреат Сталинской премии второй степени (1946 – посмертно). Погибла во время прорыва партизанскими бригадами в ночь на 5 мая 1944 года немецко-фашистской блокады Полоцко-Лепельской партизанской зоны в районе Ушач Витебской области Белоруссии. Раненая в живот, Мария Ивановна отдала партизану отснятые пленки и потребовала, приказала застрелить ее. Не захотела оставаться врагу, а выбраться шансов не было.

III

Вот и подошли к концу два месяца относительно мирной жизни. Только что, из Генерального штаба сообщили, что их корпус на весеннюю кампанию входит в состав войск Западного фронта под командованием недавно получившего звание маршала Жукова. Ну что ж, с Георгием Константиновичем Стаину воевать приходилось. Несмотря на тяжелый и жесткий характер, к Александру он относился хорошо и лишнего себе не позволял, хотя порой и мог пройтись матом. Ну, так это вполне нормально. В армии по-другому бывает, но очень-очень редко.

Едва ознакомившись с приказом, Стаин убрал его сейф, раздался телефонный звонок:

– Жуков говорит, – раздался в трубке знакомый голос маршала, без приветствий и предисловий – Знаешь уже?!

– Здравствуйте, товарищ маршал Советского Союза, поздравляю с новым званием, – если Жукову простительно не поздороваться, то простому полковнику, такое не позволительно, – Знаю.

– В какой готовности корпус?

– В боевой, – Стаин пожал плечами, будто комфронта мог его видеть, – Личным составом и техникой пополнились. Люди отдохнули. Готовы к выполнению любых задач.

На том конце провода возникла небольшая пауза, и послышался чей-то бубнеж, потом снова раздался голос Жукова:

– Хорошо. Тебе верю, – приятно, черт возьми, – Я сейчас выезжаю в войска, послезавтра буду в Москве. Будь готов. Или вызову, или заеду.

– Есть.

– Все, бывай, – и комфронта повесил трубку.

Ну что ж, пока не ясно, куда и когда их перебросят, двое суток относительно спокойных есть и раньше времени воздух сотрясать не стоит. Корпус действительно готов, насколько это вообще возможно. Тем более им не привыкать срываться с места в авральном порядке. И так, после февральской операции в Белоруссии их практически не трогали, дав возможность подтянуть боевую подготовку, привести в порядок материально-техническую часть, дать отпуска наиболее отличившимся красноармейцам и командирам.

И все бы хорошо, если б не журналисты, при упоминании которых у Стаина и Ивелича начинал дергаться глаз, а рука сама собой тянулась к кобуре. Не понятно только для чего. То ли пристрелить навязчивую пишущую и везде сующую свой нос братию, то ли застрелиться самим. А корреспонденты после операции по спасению детей зачастили в корпус и бригаду к Маргелову. Дело в том, что фотографии, сделанные Симоновым в немецком детском пересыльном лагере, с помощью британца Верта облетели весь мир. Девочка Наина и капитан Горман, нашедшая своего сына, стали знаменитыми в течение одних суток. Со всех концов земного шара в Советский Союз пошли письма. Писали рабочие, фермеры, учителя, служащие и отставные военные, бизнесмены и ученые. Все у кого есть сердце. Слали деньги и слова поддержки. В адрес Правительства Советского Союза массово стали поступать просьбы о зачислении в ряды Красной Армии для борьбы с преступным гитлеровским режимом. Такого ажиотажа не было даже после публикации плана Ост. Там были всего-навсего абстрактные документы, существование которых оспаривали не только в Германии, но и в странах антигитлеровской коалиции. А здесь живые люди, с которыми можно поговорить, увидеть, расспросить. Радиопередача «Русский комментарий» на Би-Би-Си, для которой писал тексты Верт, била все рекорды по слушателям. На этом фоне, оживились, ведущиеся до этого ни шатко, ни валко, переговоры советских спецслужб с белой эмиграцией. Слишком уж много противоречий было у переговаривающихся сторон, слишком много их было и внутри эмигрантов. А вот сепаратные переговоры американцев с немцами, по донесениям разведки, заглохли. Нет, они не прекратились вовсе, уж очень много интересов было завязано на эти переговоры, но были на время приостановлены, «для выработки новой позиции, в связи с открывшимися обстоятельствами».

А Стаину было не до высокой политики, ему хватало забот с вверенной ему частью. Он вообще к политике относился с брезгливым презрением, от чего частенько выслушивал нудный гундеж замполита. Формальный. Ивелич знал, что Стаину плевать на лозунги и политическую обстановку, но преданней Родине и Сталину человека, чем Александр найти сложно. Ну а, Саша к бубнежу Николая относился, как к неизбежному злу и о своей преданности делу большевиков и лично товарищу Сталину даже не догадывался. Для него просто существовали свои и чужие. И большевики с Иосифом Виссарионовичем во главе были своими, потому что они за Родину. Был бы на месте Сталина царь или князь, ничего бы для Саши не изменилось. Вожди, политический строй меняется, а Родина она как была одна, так и остается. А все эти марксистко-ленинско-сталинские теории это не для него, он от них засыпает и знает их, постольку-поскольку, приходится выступать перед людьми, да и то, все выступления, ворча и матерясь себе под нос на несознательного командира, пишет для него Николай.

У Александра была другая головная боль. Они с Никифоровым и Бершанской обобщали опыт крымских боев в «Наставление по применению боевых вертолетов», которое требовалось еще вчера. На базе их корпуса приказано было сформировать еще четыре вертолетных полка. Сейчас у Максимова проходило обучение и переобучение около трехсот человек, еще тридцать летчиков из ночных легкобомбардировчных авиаполков переобучались непосредственно в полках у Бершанской и Никифорова. У Стаина были не безосновательные опасения, что корпус ограбят на командиров, кому-то же надо будет командовать этими людьми. Значит, в лучшем случае, придется отдать четырех комэсков. А про плохой вариант и думать не хотелось. Правда, была надежда, что командовать новыми полками поставят кого-то из кадрового состава ВВС. Но для этого и нужны были наставления и тактика применения вертолетов. Все-таки отличия от обычной авиации у них были довольно существенные и новым командирам надо их знать и понимать, чтоб не угробить людей и успешно выполнять боевые задачи. Вот и корпели Стаин, Никифоров и Бершанская с утра до поздней ночи, над журналами боевых действий, докладными командиров эскадрилий и звеньев и технических служб. Привлекали своих начальников штабов, летчиков и летчиков-операторов, бортстрелков, стараясь не упустить ни одной мелочи. И работа эта занимала немало времени. А ведь и обязанности командиров с них никто не снимал. За все это время ему лишь дважды удалось провести время с Валей и один раз 23-го февраля сходить с Настей в театр на праздничный концерт в честь двадцати пятилетия Красной Армии. А потом они, взявшись за руки, гуляли под мягким пушистым снегом по набережной Москвы-реки, пили вино, втихую умыкнутое с праздничного банкета, а ночевать пошли на квартиру к Ваське Сталину. Именно тогда Сашка и принял свое решение, которое и предстояло воплотить за эти два оставшихся спокойных дня. А может, все решено было еще раньше, под Брянском, когда он стоял и ждал со штурмовки эскадрильи. А потом, обнимая вернувшуюся из своего первого самостоятельного боевого вылета Настю, с осознанием невыносимой ценности для него этой маленькой девушки, смотрел на распоротый зенитным снарядом борт ее вертолета. Мысль о том, что она могла не вернуться, что ее могло не стать, острой болью резанула грудь. Каких усилий ему тогда стоило не подать виду, не показать свою слабость. Он лишь выдавил из себя скупое: «Молодец!» – и умчался в штаб, отговорившись делами.

Стаин поднял трубку:

– Дежурный, лейтенанта Федоренко ко мне.

А вдруг она не согласится? Да, нет! Не может такого быть! Руки сами собой нервно сжимались в кулаки и опять разжимались. Хватит! Как истеричка какая-то! Сашка открыл ящик стола и сжал в кулак лежащее там золотое маленькое колечко. Хоть бы с размером угадал. В голове опять заметались мысли. Кто бы мог подумать, что бесстрашный и сдержанный полковник Стаин сейчас отчаянно трусил. Да что там трусил, он был на грани паники.

А причина паники уже стремительно влетела в кабинет, сверкая любопытными голубыми глазами. Белокурая прядка прилипла к потному лбу. В руках шлем. Точно, у нее же сегодня учебно-тренировочные полеты. Это поучается, он ее прямо с аэродрома выдернул. Ну, ничего. Надо будет, потом сам с ней полетает.

– Товарищ полковник, лейтенант Федоренко по Вашему приказанию явилась, – весело протарахтела Настя, приложив левой рукой шлем к голове, а правой отдав приветствие.

– Садись давай, явление, – он кивнул на стул, – чай будешь?

– Нее, – она беззаботно махнула рукой, – не хочу. Что вызывал-то? А то меня на разбор ждут.

Стаин поднялся из-за стола и зашагал по кабинету, сам того не осознавая, копируя Сталина.

– Тут такое дело, Насть, – замялся он, и посмотрел на девушку, выражение лица которой с беззаботно-веселого стало меняться на встревоженное, – на фронт нам скоро опять.

– И почему ты решил мне сообщить об этом отдельно? – подозрительно посмотрела на него Федоренко, – Саша случилось что-то? – она прикусила губу, готовясь к плохим новостям.

– Что? Нет, – он мотнул головой, – Не случилось. В общем, Насть тут такое дело, – она с недоумением и беспокойством смотрела на непохожего на себя Сашку.

– Саш, ты чего? С мамой что-то?! Со Славкой?!

– Почему? Нет! – он опять мотнул головой, а потом странно посмотрел на нее и выпалил, – В общем, Насть, выходи за меня?!

– В смысле, – не поняла его девушка, – ты чего, Саш?

– Замуж выходи за меня? – набравшись решимости он посмотрел в ее широко распахнутые от удивления и от того еще более красивые глаза и протянул ей кольцо. Настя недоуменно посмотрела на блеснувшее в его пальцах золото, потом на лицо парня и выдавила фразу Волковой:

– Да, Стаин, умеешь ты удивить, – она медленно поднялась со стула, уронив на пол шлем, и даже не заметив этого.

– Это значит, нет?

– Дурак ты, Саша, хоть и полковник! – улыбнулась она сквозь неожиданно выступившие слезы, – Это значит, конечно, да! А когда? Надо же маме сказать! И платье. Ой! Саш, нам же восемнадцать нет, нас распишут?!

Парень ошалел от потока обрушившихся на него слов.

– Насть! Нааасть! – попытался он остановить находящуюся слегка не в себе девушку.

– Что? -она обожгла его взглядом.

– Какое платье? Парадку надевай и поехали! Заедем в ЗАГС, все узнаем, оттуда к маме, все равно она сейчас на службе.

– Что, прям сейчас? – Настя испуганно прижала кулачок к губам.

– Ну да, – Саша, глупо улыбаясь, кивнул, – Михалыча вызову, да поедем.

– У меня ж полеты, – выпалила Федоренко и глупо хихикнула. Какие полеты?! Она замуж за командира корпуса выходит.

– Беги, давай, – усмехнулся Стаин, – скажешь Никифорову, снимаю я тебя с полетов. А вообще, сам скажу, – Сашка вдруг понял, что замылить событие не получится, и проставляться друзьям придется. – Полчаса хватит тебе переодеться?

– Мне б, помыться еще…

Парень кинул взгляд на часы.

– Хорошо, через час.

Настя отчаянно кивнула и, быстро чмокнув Сашку в губы, пулей вылетела из кабинета, забыв про шлем, который так и остался валяться на полу. Стаин поднял его, покачав головой, и, отряхнув, аккуратно свернул и положил на стол. И чего он боялся? Все же хорошо. Все просто замечательно.

Спустя два с половиной часа к неприметному входу в Краснопресненского отдела записей актов гражданского состояния Наркомата внутренних дел подъехал роскошный «Опель-адмирал» из которого выпорхнула миниатюрная девушка в командирской шинели с погонами лейтенанта госбезопасности и крылышками ВВС на петлицах. Из-под недавно введенного для войск особого назначения НКВД крапового берета выбивалась непослушная белокурая прядка. Следом выбрался молоденький полковник с седой головой, на которую он тут же привычно надел фуражку, но тут же ее снял и решительно шагнул к казенной в серой облупившейся краске двери. Девушка лейтенант поспешила за ним.

Темный пустой коридор с въевшимся в темно-зеленые стены конторским запахом мастики и сургуча. Обшарпанные некогда белые а сейчас пожелтевшие от времени двери. Стаин дернул ближайшую с листком бумаги прикрепленном кнопкой на уровне глаз: «Регистрация заключения брака осуществляется с чт. по вскр. с 10-00 до 13-00 по предварительному заявлению». Плохо. Сегодня только вторник. Дверь оказалась закрыта. Впрочем, как и следующая. Зато открытой оказалась последняя с черной табличкой: «Нач. отдела ЗАГС Краснопресненского р-на лт. милиции Кулешова Л.М.».

– Здравствуйте, мне бы лейтенанта Кулешову – постучавшись, заглянул в кабинет Стаин. На него, оторвавшись от бумажек, из-за груды картонных папок, подняла усталые глаза худощавая женщина лет сорока пяти в вязанной коричневой бесформенной кофте, поверх которой была накинута старенькая белая шаль. Несмотря на довольно теплую весеннюю погоду на улице, в помещении было довольно прохладно.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – поднялась из-за стола женщина, – Лейтенант Кулешова это я. Вы по какому вопросу?

Стаин шагнул в тесный кабинет заставленный шкафами с папками и стопками бумаг. Следом протиснулась Настя.

– Да нам бы расписаться, – улыбнулся женщине парень, девушка у него за спиной закивала головой.

– Пишите заявление, – женщина пододвинула на край стола лист бумаги, – вас на какой день записать?

– Нам бы завтра, – нахмурился Стаин.

– К сожалению, завтра нельзя, – покачала головой женщина и, видя, что Стаин хочет что-то сказать, пояснила, – я одна на весь ЗАГС, а завтра у меня совещание в управлении. Просто некому будет.

Стаин закусил губу, обернулся на расстроенную Настю и снова посмотрел на замотанную начальницу ЗАГСа.

– А сегодня? Понимаете, мы на фронт скоро. Просто не получится у нас в другой день. Я заплачу, если надо.

– Не надо мне ваших денег! – обиженно возмутилась женщина. Она еще раз оглядела молоденького полковника, девушку, почти девочку, с влажными от разочарования глазами и тяжело вздохнув, протянула руку, – Давайте ваши документы. И заявление все равно пишите.

– Спасибо, – радостно поблагодарил Стаин, в унисон с Настей. Плюхнувшись на стул, он стал писать заявление, сверяясь с лежащим тут же образцом. Настя аккуратно примостилась на стул рядом, с любопытством выглядывая через плечо, что он там пишет. А женщина, раскрыв их командирские книжки, стала вносить данные в огромную амбарную книгу.

– Постойте, – она подняла на Стаина удивленный взгляд, – тут какая-то ошибка.

– Где? – нахмурился Стаин.

– Вот, – ткнула в дату рождения сухим пальцем женщина, – полковник Стаин Александр Петрович 26 мая 1925 года рождения.

– И? – поднял брови Сашка.

– Вы действительно 25-го года? – не выглядел этот парень на не полные восемнадцать. Она сначала подумала, что ему лет двадцать пять – тридцать. Слишком старила его седина и холодный уверенный взгляд карих глаз.

– Так получилось, – улыбнувшись, полковник развел руками, и Кулешова поверила, что может быть действительно, так оно и есть. А ведь он даже моложе ее сына, воюющего где-то на Юго-Западном фронте. И девочка. Тоже майская и тоже 25-го. А ведь возраст бракосочетания в РСФСР с 18 лет. По идее, она сейчас должна запросить у них согласие родителей, разрешение райисполкома. Только, глупо это. Какое им разрешение? Ерунда это все. Воевать можно, а жениться нельзя? Скольких таких она уже видела с начала войны, которые уходя на фронт, шли к ним. Кто ради аттестата, а кто, потому что «потом» для них могло и не быть и хотелось хоть немножко, хоть чуть-чуть побыть по-настоящему одной семьей. Эти как раз из таких. Дети же совсем и на фронт. Им бы дружить, гулять, на танцы ходить. А они воюют. – Вот, написал, – полковник придвину ей лист заявления, после того как они с девушкой поставили внизу свои подписи.

– Подождите, минут двадцать в коридоре, я сейчас, зарегистрирую вас, и свидетельство выпишу. Шинели, если хотите, можете снять, вешалка у двери, – она махнула рукой на стоящую у входа металлическую вешалку, на которой одиноко висело черное пальто.

– Спасибо, мы так, – махнул рукой полковник, а девушка кивком подтвердила.

– Анастасия Владимировна, берете фамилию мужа? – окликнула женщина Настю уже на выходе.

Девушка, вспыхнув, махнула головой:

– Да, – ей до сих пор не верилось в происходящее. Казалось, что все не по-настоящему, понарошку.Так быстро и неожиданно все решилось. Не сказать, что она не думала об этом дне, не мечтала в своих девичьих грезах. Но совсем не так ей представлялась ее свадьба. Хотелось, чтоб мама рядом была, Славка. Подружки. И платье. Обязательно белое. И туфельки. Бежевые. С пряжечкой. Она такие в ГУМе видела перед войной. Только вот, кто ж знал, что так все сложится. В коридоре она прижалась к Саше уткнувшись носом в колючую шинель: – Ой, Сашечка, что теперь будет-то?

– Женой моей будешь, как полагается, – погладил он ее по голове.

– Все так неожиданно. Не мог заранее сказать, – надула губы Настя.

– Не мог, – буркнул парень.

– Почему? – подозрительно прищурившись, снизу вверх посмотрела на него девушка.

– Потому, – дернул щекой Александр. И добавил, под пристальным взглядом пока еще невесты. – Боялся, что откажешься, – на что Настя заливисто и счастливо расхохоталась:

– Ой, Сашка, девочкам расскажу, не поверят, что ты жениться испугался.

– Что я, не человек что ли, – обиженно проворчал Стаин, – Ну, что она там долго так?! – он раздраженно посмотрел на дверь начальницы ЗАГСа. Скрипнула входная дверь, осветив сумрак коридора весенним солнцем и вновь закрылась:

– Граждане военные, руки вверх подняли, – раздался смутно знакомый требовательный голос.

– А ты кто такой, чтоб советский полковник перед тобой руки поднимал?! – вскипел Стаин.

– Капитан госбезопасности Калюжний начальник Краснопресненского районного отдела государственно безопасности.

– Слушай, Калюжный, вы всегда меня арестовывать будете, в самые счастливые моменты моей жизни?

Капитан подошел ближе, не пряча зажатый в руке пистолет и в темноте вгляделся в лицо говорившего.

– Вона как! – воскликнул он, пряча оружие, – Извините, товарищ полковник, Лидия Михайловна позвонила, сообщила, что какие-то странные военные у нее сидят. Полковник и лейтенант, а самим еще восемнадцати нет. Вот я и зашел проверить. Поздравляю с повышением, год назад, Вы еще лейтенантом госбезопасности были.

– Тебя тоже с повышением, – кивнул Стаин, протягивая старому знакомцу руку. – А я-то думаю, что она резину тянет, – он недовольно фыркнул.

– Вы на Лидию Михайловну не обижайтесь, товарищ полковник, – пожал плечами Калюжный, – у нее инструкции, да и служба.

– Ладно, проехали, – махнул рукой Стаин, ему было бесконечно стыдно перед Настей, все-таки в сложившейся ситуации была и его вина, дотянул, не подготовился, – ты добро дай своей Лидии Михайловне, а то у нас тоже время не резиновое.

Калюжный кивнул и заглянул в кабинет:

– Лидия Михайловна, нормально все.

– Спасибо, Ванечка, – раздался голос начальницы ЗАГСа, а Калюжный, смутившись, пояснил:

– Мы с теть Лидиным сыном дружим с детства. Он на фронте сейчас, вот она меня по старой памяти по имени и кличет.

Саша пожал плечами, а Настя тихонько хихикнула. Из кабинета вышла Кулешова:

– Вы меня простите, товарищи, – с виноватой улыбкой извинилась она, – Но у меня тоже служба, а вдруг вы диверсанты какие.

– Все, я побежал, – вмешался в разговор Калюжный, – товарищ полковник, товарищ лейтенант, поздравляю, счастья вам! – он вскинул руку к фуражке и попытался, было, выскочить на улицу.

– Капитан, – окликнул его Стаин и, когда Иван обернулся, спросил, – Федоренко Анна Александровна у тебя работает?

– У меня, делопроизводителем – настороженно кивнул Калюжный, – а что?

– Отпусти ее на завтра со службы? Теща это моя. Хоть свадьбу отпразднуем.

– Сделаем, товарищ полковник, – радостно улыбнулся капитан, – сейчас в отдел приду и отправлю домой.

– Только не говори ей ничего, капитан. Я сам, – попросил Александр. Калюжный непонимающе посмотрел на парня, а потом восхищенно повел головой:

– Ну, Вы даете, товарищ полковник! – и, развернувшись, пружинистым шагом выскочил на улицу.

Дальше все прошло спокойно. Кулешова, виновато пряча взгляд, поздравила их с бракосочетанием и вручила свидетельство. Едва они покинули кабинет, Настя со счастливым писком кинулась Сашке на шею, впившись губами в его губы. Нацеловавшись и едва отдышавшись растрепанные, с красными лицами выскочили на улицу, смущаясь под понимающей улыбкой Михалыча. Наткнувшись на вывеску фотоателье, напротив ЗАГСа, потащил туда за руку Настю. Потом, пока ждали фотографии, зашли в сберкассу, сняли денег, вручив их Михалычу, с наказом закупить вина и продуктов, в коммерческом магазине. Забрали фотографии, со смехом обсудив свои серьезные, напряженные лица на карточках и пешком пошли домой. Сначала к Сашке, за девочками и Дарьей Ильиничной, а потом к Насте, где и планировали устроить небольшой праздничный стол. Стаин предлагал ресторан, но Настя категорически отказалась. Ей хотелось побыть дома, а не в табачном дыму среди пьяных тыловиков.

Просидели до поздней ночи. Уже ушли спать Валя с Верой, следом засобиралась Дарья Ильинична. А они все сидели втроем: Саша, Настя и тетя Аня, которая то плакала, то улыбалась, с нежностью глядя на так быстро повзрослевшую дочь.

А рано утром, не выспавшиеся, но счастливые поехали в часть, где их ждали друзья и служба. Настя дремала, привалившись к Сашкиному плечу, а Стаин с глупой счастливой улыбкой смотрел на проносящуюся за окном робкую весеннюю зелень с грязно-белыми проплешинами не успевшего растаять снега и думал, как хорошо, что он попал именно сюда, именно в это время. Ведь случись по-другому, не было бы у него такой замечательной любимой жены и отличных друзей. Погрузившись в свои мысли, он сам не заметил, как задремал. И разбудил его только гудок их Опеля, требующий открыть ворота КПП, потому как командир приехал.

IV

За столом их собралось не много. Никифоров с Лидочкой, Коротков с Зиной, Ивелич, Назаркин, Бершанская с Тихоновым, после ранения и возвращения из госпиталя Алексея Евдокия все-таки сдалась, не устояв перед ухаживаниями лихого разведчика, Рачкевич, Весельская, Волкова, Бунин, братья Поляковы. Должны были быть Миль с Васей Сталиным, но у Михаила Леонтьевича случился аврал на заводе, а Василий с Жорой Петровым обещали прилететь позже, под самый вечер, задержавшись в полку у Петрова. Разместились как обычно, в оперативном отделе, выселив дежурного в кабинет Стаина. Стол не ломился от изобилия. Сладковатое пюре из подмороженной картошки, рыбные котлеты, то ли из трески, то ли из минтая, американская консервированная фасоль вместо салатов и вечная ржавая пайковая селедка, плавающая в уксусе с луком. Из роскоши только грузинский «самтрестовский» коньяк и шоколадс красноречивым названием «Дирижабль» где-то раздобытые Михалычем.

– А вообще, Саня, ты хоть командир и друг, а все же редкая сволочь, – эти слова Никифорова были первыми, что услышал Сашка, едва умостившись за столом.

– Вона как, неожиданно! И с чего такие выводы?

– Ты раньше не мог сказать, что вы с Настей расписаться собрались? – с обидой выдал Петр. Лидочка, поддержав его, кивнула, с укоризной глядя на Настю.

– Тебя, Настьк, это тоже касается, – она посмотрела на новобрачную, – я думала мы подруги!

– Да я сама ничего знала, – вскинулась Настя, – он вчера только предложение сделал, и сразу в ЗАГС потащил!

– Дааа, Стаин, ты еще более безнадежен, чем я думала, – покачала головой Волкова.

– Гусар! – хохотнул Ивелич, – Настоящий гвардеец!

– Да что не так-то?! – ощетинился Стаин, – поженились и поженились, что такого-то?! На фронт скоро. А там.., – он не стал договаривать, что «там» присутствующие знали и так.

– Просто мы с Лидой тоже хотели пожениться. Думали вместе, – пожал плечами Никифоров, с обидой взглянув на Сашку.

– А сказать? – пожал плечами Стаин, – я откуда знаю, что вы хотели.

– Так мы ж не думали, что ты молчком все сделаешь, – буркнул Никифоров.

– Извини, – примирительно улыбнулся Сашка надутому, как мышь другу, – Просто само как-то получилось, – и тут же получил от жены чувствительный тычок в бок. Шадрина прыснула в кулак, Зинка заразительно расхохоталась, а Волкова молча кивнула и переглянулась с улыбающейся Весельской.

– Полковник наш рожден был хватом, – посмеиваясь, процитировал Ивелич, разливая коньяк, – командир наш придерживается заветов своего великого тезки: «Глазомер, быстрота, натиск!» А тебе, дорогой наш товарищ майор Петя Никифоров, жениться, вообще, рано, – с язвительной улыбкой посмотрел на Петра замполит.

– Че эт? – вспыхнул комполка.

– А ребенок ты еще, – закивал головой Ивелич, под улыбки присутствующих, уж больно забавно смотрелся покрасневший под ехидно-сочувствующим взглядом замполита майор Никифоров – Кто на прошлой неделе на уши дальников Микрюкова поставил? И это командир полка, Герой Советского Союза!

– И что он опять отчебучил? – на правах невесты поинтересовалась Лидочка, настороженно оглядев едва сдерживающих смех Стаина, Ивелича и Короткова и, недобро прищурившись, остановилась на Петре. Они единственные из присутствующих знали, о чем идет речь. Происшествие решили не раздувать, но Никифорова пропесочили. А дело было так. Тыловики, что-то напутав, отправили оборудование, предназначенное вертолетчикам на замену старого, исчерпавшего ресурс, в дальнебомбардировочный полк. Ситуация не то что бы рядовая, но вполне себе обычная, особенно учитывая, что корпус готовился к отправке на фронт и интенданты просто зашивались, обеспечивая части корпуса всем необходимым. Само железо Илам не подходило ну никак, и в полку бомберов быстро разобрались бы, что к чему. Но у Никифорова горели все графики и регламенты. Петр решил разобраться с проблемой лично и, прыгнув в связной По-2, вылетел в полк Микрюкова. Дальники без дела не сидели и нет-нет совершали боевые вылеты по заявкам Западного и Калининского фронтов. Вот и сейчас эскадрилья Илов возвращалось с боевого вылета. Отбомбились успешно, на подходе к родному аэродрому доложились на ВКП, все как полагается: «Я такой-то, отработали нормально, бомбы сброшены, остаток топлива столько-то тонн, обороты в норме, шасси выпущены». Обычный доклад на подлете к дому. И дернуло Петра встрять в эфир:

– Я одиннадцатый, объем топлива 56 литров, иду на одном двигателе, шасси не убирается, – ну, да, конечно, они еще на заводе намертво законтрены. На принимающем аэродроме начинается суета. Аэродромные службы в приведены в полную готовность, на рулежке пожарные и медики, сама рулежка освобождена, нервы у людей звенят. И вот, стрекоча, как швейная машинка, из-за деревьев появляется биплан Никифорова и медленно и важно опускается на бетонку. Сколько матов услышал Никифоров от подполковника Микрюкова, выбравшись из кабины! Сколько добрых и ласковых взглядов поймал на себе.

– Дурак ты, Никифоров, и шутки у тебя дурацкие, – немного успокоившись, резюмировал командир бомберов.

– Извини, Василич, – с виноватой улыбкой развел руками Петр, – Кто ж знал, что у тебя на ВКП такие дятлы сидят, – Никифоров развел руками, на что Микрюков в сердцах махнул рукой. Вертолетчик в чем-то был прав. Нет, то, что майор начудил, этого не отнять, а вот то, что на воздушном командном пункте не разобрались, что у них лишний самолет в воздухе, что в докладе в каждом слове несоответствие их машинам, это уже его недоработка, как командира полка. Микрюков с Никифоровым по обоюдному согласию так и замяли бы это дело, потому как виноваты были оба, но вот только замполит Микрюкова майор Потапов думал иначе и доложил о ЧП в политотдел корпуса Ивеличу, тот Стаину, ну, а дальше последовали соответствующие организационные выводы. Досталось всем и Петру, за раздолбайство и нарушение дисциплины радиообмена, и Микрюкову за плохую подготовку ответственного за полеты личного состава. Ну и больнее всех, конечно, досталось дежурному по ВКП. Под недовольное фырканье Никифорова и заразительный смех остальных, Ивелич рассказывал эту историю в лицах с присущим ему артистизмом, резюмировав:

– Нет, Петя, нельзя тебе жениться. Дело это важное, ответственное, а ты товарищ безответственный, несознательный, я бы сказал, товарищ. Но мы это исправим, привлечем товарищей, товарищ Лидочка нам поможет, как лицо заинтересованное, – Ивелич строго посмотрел на Петра, но, увидев красное от возмущения лицо майора, расхохотался, – Ладно, Петро, не будем мы тебя воспитывать, поздно уже. А сейчас, давайте поднимем наши бокалы за молодых, – Николай махнул стаканом в сторону Саши и Насти, – я не буду сегодня много говорить. Вы молодцы, ребята. Война не помеха настоящей любви. Любите друг друга, дорожите друг другом, берегите друг друга. Ну и теперь перед вами стоит еще одна задача, – Ивелич сделал паузу и под вопросительными взглядами Сашки и Насти, усмехнувшись, закончил, – дать Родине, как можно больше маленьких вертолетчиков и вертолетчиц. Горько!

Как волнительно и в то же время стыдно было целоваться вот так перед всеми на показ. А сколько счастья и радости было в глазах Насти, когда Саша, нежно ее приобняв, впился в жадные податливые губы. Все что с ней происходило, казалось девушке какой-то невероятной сказкой. А ведь еще вчера она обижалась на Сашу. Ну не так, совсем не так она представляла себе свою свадьбу. Ни цветов, ни белого платья с фатой! Разве модно так?! И куда торопился?! После войны бы и поженились по-людски. Но то было вчера. А ночью, уткнувшись в родное, теплое, такое сильное и надежное плечо мужа, поняла – не надо по-другому. Ничего не надо. Ни платья, ни фаты, ни туфелек. Ведь это так, так… Она не могла найти для себя слов, чтобы описать чувства переполняющие ее. А еще она была благодарна мужу, за эти мгновения всепоглощающего, переполняющего сладкой истомой каждую частичку ее молодого, ненасытного тела счастья. И пусть война. Пусть! Теперь и погибнуть не страшно. Нет, оно кончено, не хочется. Хочется пожить мирно. Родить детей. Девочку и мальчика. Саша бы ходил с сыном на рыбалку, а она бы шепталась с дочкой, повязывая бантики и наряжая в красивые платья, играла бы с ней в куклы, учила хозяйству, как учила когда-то ее саму мама. Эх, скорей бы закончилась эта проклятая война! Мама, мамочка. Любимая, родная, ненаглядная ее мамулечка. Как она была рада за дочку и сколько слез за нее пролила. И с какой болью в глазах и нежеланием отпускать провожала ее утром.

Мысли бешеным круговоротом носились в голове у Насти. Она будто в тумане слушала тосты,которые говори им с Сашей, поддакивала разговорам, сквозь счастливый угар не совсем понимая, о чем они. Ей просто было хорошо и радостно. Откуда-то появился граммофон. Ах, точно, это же теперь их граммофон, подарок от ребят. Красивый. Коля Ивелич сказал – английский. Наверное, хороший. Вон как гордится, что сумел его где-то достать. Улыбающийся Назаркин уже ставит какую-то пластинку. Надо же, оказывается их особист умеет улыбаться! Никогда бы не подумала. Он всегда такой серьезный, суровый. Почти как ее Саша. Комнату наполнил голос Утесова. «Сердце, тебе не хочется покоя…»! Не хочется! Ох, как не хочется! А хочется танцевать! Только вот Сашка не танцует. Говорит, не умеет. Чудак, разве это важно. Она бы научила. А он ни в какую. Стесняется. На небольшом свободном пятаке у двери уже топтались Зинка со своим Кортоковым и Тихонов с Бершанской. Место есть, всем хватить. Чай, не в вальсе кружиться. А как хорошо бы было! Нет, надо научить мужа танцевать. Зинка обещала когда-то. Забыла, видать, со своим Коротковым. Ну и хорошо, что забыла! Нечего, сама как-нибудь справится.

– Саш, давай потанцуем? – Настя ткнула мужа локтем в бок и прыснула от смеха, в ответ на его испуганный взгляд. Коньяк как-то резко ударил в голову. Видимо, бессонная ночь сказалась. А может это и не коньяк вовсе. – Пойдем! – она подскочила и потянула Сашку из-за стола. Парень нехотя, с пунцовым лицом, поднялся, а Настя упорно тянула его туда, где толклись танцующие пары. Она сама положила его руку себе на талию, сама вложила свою руку в его горячую, обжигающую ладонь, и, ухватив его второй рукой за плечо, бесстыдно приникла к нему всем телом. Плевать! Ей можно. Она жена! Сашка неуклюже затоптался на месте, подражая Короткову и Тихонову, косясь на оставшихся за столом. Ему казалось, что над его неловкостью сейчас рассмеются, а языкатая Волкова опять выдаст что-нибудь язвительное. Но нет. Никто не смеялся. Евдокия Яковлевна задумчиво смотрела на них, а на губах ее играла легкая, немного грустная улыбка. Иевлев с Назаркиным что-то горячо обсуждали с красными разгоряченными спиртным лицами. Ида с Леной тихонько перешептывались пока к ним не подошли братья, приглашая танцевать. На пятачке сразу стало тесно. Но разве это может кого-то остановить? Пары сталкивались, перешучиваясь. Утесова сменил нелюбимый Сашкой, недавно вернувшийся на Родину Вертинский. Но сегодня даже его пафосно-трагичный голос не так раздражал. Никто не заметил, как дверь в кабинет приоткрылась, и на пороге возник Берия. Пройти, не расталкивая танцующих было невозможно, и Лаврентий Павлович так и замер в дверях, прислонившись к косяку с улыбкой на лице. Назаркин, видимо почувствовав легкий сквозняк, кинул взгляд на вход и увидел начальство. Берия жестом остановил порывающегося вскочить подчиненного, приложив палец к губам. Но было уже поздно. Вслед за Назаркиным Лаврентия Павловича увидел Ивелич и буквально тут же Стаин, мгновенно оторвавшийся от Насти и вытянувшийся по стойке смирно, одновременно командуя:

– Смирно!

– Не надо смирно, – махнул рукой Берия, входя в кабинет. Народ, при виде наркома прижался к стенкам, оставив по центру Сашку с Настей. – Я сегодня к вам просто в гости, хоть меня и не приглашали, – он укоризненно покачал головой, глядя на вспыхнувшего Стаина и зардевшуюся Настю с веселой искоркой в глазах. Неудобно получилось. Но молодые не планировали торжеств, думали просто посидеть скромно своим кругом. И откуда только узнал? Хотя, это же Берия. Доложили. Да, даже тот же Назаркин. Или Ивелич. А может и Калюжный из райотдела. – Ладно, не жмись, – он махнул рукой, – понимаю и не осуждаю. Поздравляю! – Берия подошел к Саше с Настей и, улыбнувшись, хлопнул Стаина по плечу. – И тебя, красавица, поздравляю, – он подмигнул замершей пред ним бледной Насте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.