Дмитрий Лифановский
Проект "Ковчег". Воздушные рабочие войны. Часть 2

***

О цветах ли думать в небе грозном,

Когда воздух порохом набит?

Иль о море, что во мгле морозной

Черной глубиной меня страшит?

Злобно лают в десять ртов зенитки,

Самолет в лучах. Ну как тут быть?

Жизнь, как говорят, висит на нитке…

Вот тогда чертовски жажду жить!

Вот тогда, до боли стиснув зубы,

Вырываясь из кольца огня,

Закусив от ярой злости губы,

Я шепчу упорно про себя:

«Ну, шалишь», – шепчу я в темь ночную,

Обращаясь к смерти, к ста смертям,

Жизнь свою, хотя и небольшую,

Я, клянусь, без боя не отдам!

Буду драться. Ты меня ведь знаешь.

Сколько раз встречались по ночам

В тесном небе! Врешь, не запугаешь…

Убирайся ты ко всем чертям!

Ты меня не раз уже пугала,

Хохоча во весь свой рот пустой,

Ты грозила, пулями плевала,

Даже раз царапнула косой.

Ты шипела, усмехаясь мерзко:

«Догоню, живой тебе не быть!»

Я ж в ответ всегда бросала дерзко;

«Не боюсь! Хочу – и буду жить!»

(Наталья Кравцова (Меклин) 1943 год)

I

Теплый ветерок несет с собой запах моря и степных трав. На изумрудном травяном ковре, словно пятна крови ярко алеют маковые полянки. Вот ветерок подул сильнее, и степь заколыхалась, будто волнующееся море, зашумела, задышала, покатились зеленые волны, переваливаясь через холмы и скрываясь за далеким горизонтом. И над всем, над этим пронзительно голубое, глубокое небо без единого облачка. И там в этой лазурной вышине вальяжно кружат беркуты, хозяева здешнего неба. Но вот холмы стали выше, и степные просторы Тамани сменяются лесистыми предгорьями Кавказа. Именно здесь в двадцати километрах от курортной Анапы, окруженная с одной стороны ровными рядами виноградников, а с другой лесами, богатыми грибами и ягодами, раскинулась в тени садов станица Гостагаевская. Здесь базировался Первый ночной легкобомбардировочный полк особого назначения НКВД СССР и отдельная вертолетная эскадрилья. Второй бомбардировочный и два истребительных полка расположились чуть восточней в станицах Славянской и Ахтырской, а дальники с разведчиками в Краснодаре.

Лучи утреннего солнца веселыми искорками играли на паутинках, свисающих с ветвей яблонь, вишен и слив. От дворов пахло дымком и чем-то съедобным. Из черной воронки громкоговорителя, установленного на подоконнике настежь распахнутого окна самой крайней хаты, слышался напряженный голос диктора, передающего вчерашнюю сводку. Станица жила своей жизнью. Война еще не докатилась до Кубани, но она была совсем рядом, в нескольких десятках километров и это чувствовалось. За околицей, там, где до войны зеленели богатые виноградники, сейчас был перепаханный, тщательно выровненный тракторами и покрытый редкой, жухлой травой пустырь, с еле заметными глазу холмиками маскировочных сетей, укрывающих капониры с самолетами и вертолетами и зенитные орудия. Маскировке в корпусе уделялось огромное внимание. Только эти сети, полосатый чулок ветроуказателя и еще караульные, размеренно шагающие туда-сюда, туда-сюда, выдавали, что здесь находится действующий аэродром. Но это только днем. А с наступлением сумерек здесь начиналась напряженная на износ работа. Бипланы вылетали один за другим. Первый, второй, третий, четвертый… Последний… Но уже возвращаются первые экипажи, чтобы дозаправится пополнить боекомплект и снова в ночное небо, работать по железнодорожным станциям и переездам, переправам, колоннам вражеской пехоты и техники, тянущимся и тянущимся к ожесточенно сопротивляющемуся Керченскому полуострову. И так от заката до рассвета, без перерыва, без отдыха, чтобы едва забрезжит рассвет, посадить свой усталый самолет, отогнать его к капониру и вывалиться из кабины. Еле-еле держась на ногах скинуть парашют, черт бы его побрал, все равно нельзя им пользоваться, лучше в землю, чем в плен, добрести до столовой, накидать в себя еды, не чувствуя голода и вкуса, и упасть на соломенный тюфяк в приютившей тебя хате, тут же забываясь тяжелым сном. А вечером подъем и новая воздушная работа на износ.

А c другой стороны Крыма героически сражался Севастополь. Но там работали второй дальнебомбардировочный полк Микрюкова и третий бомбардировочный Расковой под прикрытием истребителей Казариновой и Петрова. Дальники так, вообще, добирались до самой Румынии, но пока только на разведку, уж слишком хорошо немцы и их союзники защищали свои горюче-смазочные материалы[i]. Но бомбить румынские нефтепромыслы, практически полностью обеспечивающие Группу армий «Юг» ГСМ, придется, не считаясь с потерями. Поэтому и поднимались каждую ночь с Краснодарского аэродрома четвертые Илы с ковчеговским секретнейшим разведывательным оборудованием на борту.

Не сидели без дела и вертолетчики. Их работа тоже начиналась ночью. Доставка на передовую боеприпасов и медикаментов, свежих газет и писем, переброска личного состава и вооружения, а обратными рейсами шла эвакуация раненых, для чего к каждому экипажу были прикреплены фельдшеры. Все то же самое делали и моряки Азовской флотилии и Черноморского флота, но у вертолетчиков было преимущество, они летали непосредственно на передовую, за что, буквально в первую же неделю пребывания на Крымском фронте, стали пользоваться искренней любовью и уважением бойцов. Ведь это так важно получить из дома весточку, а если тебя ранят, знать, что этой же ночью за тобой прилетят и доставят в госпиталь. И не надо трястись, сцепив от боли зубы, на подводе или машине, напряженно вглядываясь в небо, чтобы не проморгать немецкие самолеты, с радостью расстреливающие транспорт помеченный красным крестом. А потом ждать на берегу катера, которые увезут тебя с сотнями таких же раненых на материк. «Наши сестрички», так стали звать на передовой девушек вертолетчиц, а их винтокрылые машины «милками» или «стрекозами». А ведь еще бывало, приходилось работать по вражеской передовой, выполняя роль штурмовиков. Причесывая «эрэсами» и крупняком немецко-румынские траншеи.

Пошла третья неделя, как они здесь. Вроде недавно, а уже обжились, обустроились, распределились по хатам, завели знакомства среди станичниц, мужчин-то почти не осталось, все ушли на фронт.

– Хорошо-то как, Любочка! – раскинувшись на мягкой траве и задрав на ствол яблони босые ноги, восторженно протянула ослепительно красивая блондинка, одетая в армейские бриджи защитного цвета со следами аккуратной штопки, задранные почти до самых коленок и белую нательную рубаху. Сапоги, ремень с кобурой, пилотка и гимнастерка со звездочками младшего лейтенанта на погонах госбезопасности, но с крылышками ВВС аккуратной кучкой лежали рядом, – как будто и нет войны. И морем пахнет, чувствуешь?

– Морем – не чувствую, – бросила на блондинку быстрый взгляд из-под длинных темных ресниц вторая девушка с такими же погонами только с двумя лейтенантскими звездами, с серьезным видом сидящая за сколоченным неподалеку от яблони столом, покрытым листами карт и делающая карандашом какие-то пометки в лежащем перед ней блокноте – а вот то, что кто-то получит от мамочки[ii] по шее за грязное исподнее – чувствую. Наташка, вставай, зазеленишь же рубашку!

– Ай, – легкомысленно махнула рукой Наташа, – отстираю. На море хочу, – мечтательно протянула она, – на пляж!

– Вот отобьём Крым, будет тебе и море и пляж, – пробормотала Любочка, глядя на карту и задумчиво покусывая кончик карандаша. Наталья резко поднялась и уселась, сложив ноги по-турецки. Она тревожно и с надеждой во взгляде посмотрела на подругу:

– Думаешь, отобьем?

– Обязательно отобьем! – уверенно блеснула глазами Ольховская.

– Хорошо бы! Силища-то какая прет! Прошлой ночью на Ички летали. Там танков – ужас просто! И зенитки, – она зябко повела плечами.

– Ну, так отбомбились же, – улыбнулась Люба.

– Толку-то, от наших пятидесяток танкам, – прикусила губу Наталья.

– У каждого своя работа, – голос Любы стал жестким, – Вы эшелон с горючим подожгли. ПВО проредили. А танки Марины Михайловны забота.

– Так-то оно так, – покачала головой Наташа, – но… – что «но» Люба так и не услышала, из динамика радио раздался бодрый голос:

– А сейчас «Песни с фронта». Сегодня вы услышите в исполнении младшего сержанта Зинаиды Воскобойниковой так полюбившиеся нашим бойцам и командирам на фронте песни, написанные еще одним фронтовиком, командиром Первого отдельного смешанного авиакорпуса особого назначения НКВД СССР дважды Героем Советского Союза подполковником Стаиным, – Наташа подскочила и, бросившись к окну, сделала звук громче. А диктор продолжал: – Младший сержант Воскобойникова встретила войну в Ленинграде, потом была блокада, эвакуация и вертолетное училище. Так она оказалась в экипаже товарища Стаина. В декабре на Ленинградском фронте, при выполнении боевого задания в неравном бою с немецкими истребителями их вертолет был сбит над Ладожским озером. Раненый, тогда еще капитан, Стаин смог дотянуть до своего аэродрома и посадить подбитую машину. А младший сержант Воскобойникова получила тяжелые ранения. Долгое лечение и она возвращается в строй. Только летать ей запретили врачи. Но Зинаида не сдается и мечтает вернуться в небо, бить ненавистного врага! А пока она служит писарем при штабе корпуса, поет и, вы не поверите, товарищи, по приказу командования, снимается в кино про летчиков, где играет почти саму себя. Надеемся скоро увидеть Зинаиду в кинотеатрах, а пока послушаем песни в ее исполнении. Всем девушкам-фронтовикам, летчицам родного авиакорпуса и отдельно сержанту Волковой, проходящей лечение в госпитале, Зинаида поет эту песню.

Послышался шорох, тихая музыка и проникновенный, хорошо знакомый летчицам голос:

Щербатый месяц на воле за рекой,

Запах из детства над скошенной травой,

Мамины руки плетут мою косу, -

Всё, что мне снится, всё, что люблю.

Мы вернемся назад.

По-другому не может быть, слышишь, родная!

Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать…

Прорастает трава по весне и березы шумят, не смолкая.

Мама, мама, прислушайся, – это мой голос, я дома опять!

– Эх, завидую я Зинке, – воскликнула Наташа, – талантливая, ужас просто! Да и командир тоже.

– Кто бы говорил, – усмехнулась Люба, – сама вон какие стихи пишешь!

– Нее, – махнула рукой блондинка, – это все не то. Не сравнить!

– А мне нравятся, – пожала плечами Люба, – да и кто тебе не давал, как Зинке в артистки пойти. Звали же.

Венгеров действительно звал Наташу в свою картину, но она отказалась. Владимир пытался даже забрать ее через ГлавПУР, но тут горой встали Бершанская, Рачкевич и сам Стаин, жестко поставив условие – корпус или воюет или снимается в кино и участвует в парадах. Пришлось киношникам отступить. Правда Венгеров еще долго дулся на Сашку, но Стаину было глубоко плевать на переживания режиссера, у него и своих забот хватало. Да и вообще, когда бригада артистов покинула расположение, весь личный состав вздохнули спокойно, уж больно много было с ними проблем. Да и держать творческую вольницу в узде становилось все сложней и сложней. Артисты и дисциплина оказались совершенно несовместимы. Даже серьезный на первый взгляд Крючков оказался еще той занозой, то пытаясь приставать к летчицам, то устроив пьянку в расположении. За что побывал на губе и получил предупреждение от Стаина, что еще одно замечание и Николая Афанасьевича, не смотря на все его творческие заслуги, выведут за КПП с приказом не подпускать его к части на пушечный выстрел.

– Какая из меня артистка, Люб? – улыбнулась Наташа, – Да и куда я от вас. Вон, даже Зинка вернуться хочет. И вернется. Зинка она такая – упрямая. Любую стену пробьет.

– Эта пробьет, – усмехнулась в ответ Ольховская, – и вдруг прищурившись, стала всматриваться в небо, забыв про музыку и беседу – а это еще кто?! – вторя ее вопросу, под масксеткой заворочались стволы зенитных орудий, а рядом вскинул к глазам бинокль лейтенант – командир батареи. Но судя по тому, как он был спокоен, приближающиеся самолеты были свои, но зенитки, тем не менее, поймав цель, продолжили ее сопровождать. Вот уже над аэродромом ясно послышался звук моторов и два звена «яков» на бреющем, покачав крыльями со звездами, пронеслись над полем, станицей, свечой взмыли вверх и, выполнив бочку и вираж пошли на посадку, – Пижоны! – зло прошипела Ольховская, – Наташка, бегом к Бершанской, доложи, что у нас гости, – а сама, не обращая внимания на суетливо наматыющую портянки Меклин, бросилась на поле, где первая пара истребителей уже коснулась шасси травы полосы и шустро побежала ей навстречу, в сторону околицы станицы. Следом уже садилась вторая пара.

Яки встали рядком, как на парадном смотре, метров за сто пятьдесят не доезжая плетня и то, наверное, потому что дальше начиналась не выровненная пашня и летчики побоялись скапотировать или сломать стойку шасси. Пока Люба бежала, фонари кабины откинулись, и на землю выбралась четверка парней, чему-то посмеиваясь. Еще не успев до них добежать, Люба звонко сердито закричала:

– Кто такие?! Почему без предупреждения?!

Один из парней с темными на выкате глазами, весело смотрящими из под разлетевшихся крыльями птицы бровей и слипшимися от пота волосами зачесанными назад, шагнул ей навстречу:

– Майор Иванов, – представился он, с масляным интересом поглядывая на высокую статную девушку, – командир специальной авиагруппы. Прибыл в распоряжение подполковника Стаина.

– Лейтенант Ольховская, – по уставу представилась Люба, – дежурный по аэродрому. Извините, товарищ майор, нас не предупредили о вашем прибытии.

– А мы сюрприз решили сделать, – хохотнул прибывший майор, вместе с ним задорно сверкнули зубами, стоящие позади него летчики.

– Это плохой сюрприз, товарищ майор, – сердито выговорила Люба, – вас могли сбить на подлете зенитчики! И уберите, пожалуйста, с поля ваши машины, вы демаскируете аэродром.

– Какая сердитая! – хохотнул Иванов, игнорируя ее требование, – мне бы с подполковником Стаиным сначала поговорить.

– Сначала уберите самолеты с поля! Туда, – Люба, сердито нахмурясь, махнула рукой в сторону маскировочных сетей, – я распоряжусь, их замаскируют.

– Вот же ты заноза, лейтенант, – покачал головой майор. Из станицы на поле, тарахтя мотором, вылетел мотоцикл с коляской, из которой практически на ходу выпрыгнула Бершанская.

– Что здесь происходит, кто такие?! – она требовательно посмотрела на прибывших.

– Майор Иванов. Командир особой авиагруппы. Прибыли в распоряжение подполковника Стаина.

– Товарищ командир, – тут же вставила свои две копейки Люба, – они самолеты убирать не хотят. А вдруг немцы!

– Майор Бершанская. Командир полка. Убирайте самолеты с поля, потом поговорим.

Иванов покачал головой и, кивнув, пошел к самолетам, показав рукой своим летчикам, чтоб двигались за ним. Пришлось отгонять «Яки». Летчики с удивлением наблюдали, как буквально из-под земли появившиеся девушки в спецовках техников, споро накидывают на машины маскировочные сети. И если Василий просто любовался на ладные фигуры девушек, скрыть которые не могли даже мешковатые в пятнах масла комбинезоны, прибывшие с ним парни уже успели повоевать и оценили царящий здесь порядок. Да и если б им в штабе фронта не сообщили точное расположение аэродрома, сами они его не нашли. Слишком хорошо он был замаскирован.

– Да серьезно тут у вас, – одобрительно протянул один из парней с капитанскими погонами, седой прядью в волосах и шрамом от старого ожога на щеке, отчего казалось, что он все время кривиться в усмешке.

– По-другому никак, – серьезно отозвалась невысокая, некрасивая девушка со скуластым лицом и кряжистой, какой-то мужской фигурой, – бомбят.

– Часто? – спросил капитан. Другие летчики тоже заинтересованно прислушивались к разговору, посматривая за тем, как их самолеты буквально за несколько минутпревращаются серо-зеленые холмики с торчащими из них веками кустов.

– Нас не бомбили, – охотно отозвалась девушка, – у нас приказ по корпусу о маскировке. Комкор лично все аэродромы облетал с проверкой, сразу после прибытия. А соседей два дня назад разбомбили. Три самолета сгорело, людей побило много, говорят. Командующий ВВС фронта прилетал с товарищем Мехлисом, комполка сняли, хотели под трибунал отдать.

– Отдали?

– Не знаю, – пожала плечами девушка, – мне не докладывали.

– Так откуда тогда вы такие подробности знаете?

– А они потом к нам приезжали. Приказ о мерах маскировки читали, – она усмехнулась, – а что нам его читать? У нас и так все в порядке. У товарища майора не забалуешь. Вы за самолеты не переживайте, товарищи командиры, присмотрим, – она придирчиво посмотрела, как работают девушка и крикнула, – Тоня, веток побольше накидайте, силуэт видно.

– Сделаем, товарищ лейтенант, – звонко отозвалась Тоня откуда-то из-за самолетов. А собеседница парней продолжила.

– А вот обслуживание не проведем. Девочки вашу технику не знают.

– Ничего, – хрустнул плечами Иванов, орлом поглядывая вокруг, – у нас свои механики есть. Что парни, пойдемте? Тут и без нас справятся. Спасибо вам, товарищ лейтенант. Простите, не знаю, как вас звать.

Девушка смущенно улыбнулась. И не такая уж она некрасивая.

– Лейтенант Алексеева. Не за что, товарищи летчики

– Майор Иванов, – Василий лихо вскинул руку к козырьку новенькой фуражки.

– Капитан Агеев, – представился следом капитан со шрамом.

– Старший лейтенант Баклан.

– Старший лейтенант Карначенок.

Еще раз спасибо, товарищ лейтенант Алексеева, – улыбнулся Василий и махнул головой своим летчикам. Они с ребятами, не спеша пошагали в сторону станицы, а Алексеева делово нырнула под маскировочную сеть, у техников работа не кончалась ни днем, ни ночью.

За напускной бесшабашностью и весельем Василий скрывал неуверенность. Перед вылетом на фронт состоялся разговор с отцом. Первый хороший разговор, пожалуй, после того, как Вася, не спросив разрешения женился. И ведь прав оказался отец, не получилось у них с Галей совместной жизни. И виноват в этом в основном был он. Рано ему было жениться. Не перебесился еще. До сих пор не перебесился. Даже сейчас, находясь на фронте, в голове его гулял легкомысленный ветер. А теперь ему было стыдно перед подчиненными и этими девочками. За этот прилет без предупреждения в боевой полк, за лихую выпендрежную посадку, за дурацкое позерство перед дежурной по аэродрому. А Агеев молодец, Василий покосился на идущего рядом с ним капитана, простым разговором дал понять, что тут не Москва, не Главное управление ВВС, а фронт, куда он так стремился. И здесь за ошибки наказывают. И хорошо, если это будут свои. А ведь может наказать и враг. По спине пробежал холодок. А если бы пока они красовались на поле, аэродром засекли немцы? Тогда под бомбами могли бы погибнуть и эта некрасивая лейтенант Алексеева, и высокая, чернявая дежурная, как ее там, Ольховская и другие девчонки. А командира полка за такое снимут и отдадут под трибунал. И все из-за какой-то глупой бравады. И опять же, именно об этом его предупреждал отец. Об ответственности, о разумности принимаемых решений. Просил учиться у тех, кто рядом. А он опять пропустил все мимо ушей! Стыдно, очень стыдно! Надо исправляться!

Так в размышлениях они подошли к группе командиров, среди которых стояла командир полка, еще одна женщина, полная, круглолицая, со строгим взглядом и майорскими погонами и Ольховская. При их приближении Ольховская с двумя девушками тут же куда-то исчезли, а Бершанская повернулась к летчикам:

– Мой замполит, майор Рачкевич, – представила она, стоящую радом с ней женщину. Пришлось им представляться по- новой. – Итак, товарищ майор, почему вы ищите Стаина у нас? – спросила она, внимательно изучив документы прибывших летчиков, – Штаб корпуса находится в Краснодаре.

– В штабе корпуса мне сказали, что подполковник Стаин вылетел к вам, – Бершанская с Рачкевич переглянулись.

– Разрешите? – обратилась замполит к командиру.

– Идите, Евдокия Яковлевна, – Рачкевич быстрым шагом скрылась за деревьями, а Бершанская продолжила разговор.

– Стаина у нас нет. Так что зря вы летели, товарищ майор, – в глазах ее блеснул стальной огонек, – а если б вы запросили нас по телефону, то и не пришлось бы лететь.

Иванов вспыхнул, его лицо пошло красными пятнами. Василий хотел вспылить, но с трудом сдержался. По сути, эта майор была права. Что ему мешало связаться с полком? Нет, бросил своих людей, полетел неизвестно куда и зачем, еще и капитана Агеева с лейтенантами сорвал за собой. Ведь наверняка у них приказ прикрывать его любой ценой. Будто он не летчик-истребитель, а транспортник какой-то. Здесь Василий был не прав. Не было у капитана Агеева такого приказа. И ни у кого в авиагруппе не было. Просто ребята знали, кто именно им достался в командиры, и сами приняли такое решение. Сын Сталина должен остаться в живых в любом случае. До сегодняшнего дня Василий не обращал внимания на эту опеку, он просто не задумывался о ней. А вот сейчас, вдруг понял и осознал. Как же тяжело быть сыном Сталина! Ну почему Темку Фрунзе, Леньку Хрущева, Степку и Володю Микоянов так не опекают?! Чем он хуже их?! Василий от обиды закусил губу, но тут же взял себя в руки.

– Не подумал. Я вот так впервые на фронте, – он развел руками, замявшись и неожиданно, поймал на себе уважительные взгляды Агеева и Бершанской.

– Ничего, – тепло улыбнулась комполка, – все мы здесь были когда-то впервые, привыкнете, – ее глаза на мгновение покрылись ледяной пеленой, но тут же оттаяли. – А пока прошу к столу. Чаем напою, – она по хозяйски и даже как-то по домашнему повела рукой.

– Да раз командира корпуса здесь нет, мы полетим к своим, наверное, – решил отказаться Василий.

– Вы так и будете летать? – весело спросила Бершанская, – Пойдемте. Раз в штабе сказали, что к нам вылетел, значит, скоро будет. Наверняка к соседям в гости заглянул или в Ахтырку к нашим бомберам. Видя, что Василий раздумывает, она настояла: – Пойдемте, пойдемте. Прилетит подполковник, не до чаев будет.

Пришлось принять приглашение. А на окраине станицы, где расположилась основная часть личного состава, уже закрутилась суета, свойственная любой воинской части перед прибытием начальства. Срочным образом исчезало с растянутых между яблонями веревок стираное белье и форма, там и тут поднимались клубы пыли от метущих дворы веников. И единственное, что отличало эту суету от любой другой армейской, проходила она практически в полной тишине. Полк отсыпался после ночной работы. Станичники с пониманием тоже старались особо не шуметь.

В аврале принимали участие только те, кто не летал этой ночью и кому не надо лететь предстоящей. А таких в полку было не много. Проходя мимо одного из дворов, летчики услышали в полголоса разговор:

– Маш, что за срочность-то? Вроде не ПХД сегодня.

– Наш Саша к нам летит.

– Аааа, ну тогда ясно.

– Разговорчики! – почти не повышая голоса, прикрикнула на неизвестных болтушек Бершанская, послышался сдавленный девичий «ой» и веники зашуршали в два раза быстрее. Парни тихонько рассмеялись, а Василий с улыбкой заметил:

– Уважают Вас.

– Иначе нельзя, – серьезно кивнула Бершанская, – девчонки же совсем. Там такое в головах… – она покачала головой, – хорошо, хоть, с комиссаром повезло.

– С замполитом? – уточнил Василий. Майор кивнула:

– Нет. Именно с комиссаром. Она у нас комиссаром как была так, по сути, и осталась. Ее девочки мамочкой зовут. Заботиться она о них, правда, и гоняет. Евдокия Яковлевна с 32-го года в армии на политработе. Кадровая. А у нас в полку кадровых раз-два и обчелся.

– А вы?

– Что я?

– Кадровая?

– Кадровая. До войны инструктором была, командиром звена. А потом вот так вот сразу на полк. Так что все мы здесь, товарищ майор, неопытные. Только вот война быстро учит, – ее губы скривились в горькой усмешке. – А вы, товарищ майор, где служили? Лицо ваше мне кажется знакомым.

– Вряд ли мы встречались, – покраснел Вася, – я в главном управлении ВВС служил, инспектором. Вот. Кое-как на фронт отпросился.

– Это хорошо, – и на вопросительный взгляд Василия пояснила, – свои люди в ГУ ВВС нам не помешают, – усмехнулась она, – мы хоть и по другому ведомству снабжаемся, но тут, на фронте, все иначе, кто где смог урвать того и тапки, как наш комкор говорит. Мало ли, как судьба сложится. Ну, вот и пришли, – она по хозяйски распахнула плетеную из лозы калитку. – Теть Анфиса, гости у нас, – крикнула она в никуда, – можно самовар?

Из добротного сарая выглянула пожилая статная женщина:

– Чегось нельзя-та, – певуче протянула она с ярким южнорусским говором, – Василь, аглаед такой, поставь товарищам командирам чайку! И поснедать тащщы!

– Ща, ба! – из-за мазанки выскочил малец лет семи и, сверкая босыми пятками, скрылся за хатой, откуда тут же послышались удары топора и металлический звон.

– Как по-свойски вы с местными, – впервые подал голос Агеев.

– Так я и есть своя, – улыбнулась майор, – со Ставрополья. Да и депутатом в Краснодаре избиралась. А народ у нас тут хороший, хлебосольный. Айдате, мойте руки, – она показала на прикрученный к яблоне проволокой металлический умывальник, – и за стол садитесь. Васька сейчас чаю закипятит. А я минут через десять подойду. Василий с парнями, вымыв руки, расселись тут же в саду, за столом.

– Что скажешь, капитан? – поинтересовался мнением опытного Агеева Василий.

– В хорошую часть попали, товарищ майор. Порядок здесь, – Василий пока еще не стал своим для этих повоевавших ребят, он хоть и пытался перейти с ними на неформальный стиль общения, но встретил глухую стену непонимания. Или скорей опасения. Люди не знали чего ждать от сына Сталина и пока еще приглядывались к нему.

– Порядок везде, это же армия.

– Э, не скажите, товарищ майор, – покачал головой Агеев, – это вы инспектором были, вам и показывали порядок. А так…, – он махнул рукой. – А здесь служба, – в голосе службиста капитана послышалось уважение.

– Только полк бабий, – ворчливо заметил Василий, – да и весь корпус.

– Слышал я про них, – вмешался в разговор Карначенок, а Баклан кивнул, подтверждая, что все, что скажет старлей правда, – хорошо воюют, хоть и девки. Дружок у меня на Ленинградском фронте. Рассказывал про них, – и снова замолчал, не вдаваясь в подробности. А Василию стало опять стыдно. И угораздило его влезть с этим бабьим полком! Наслушался друзей-товарищей в управлении! Нет, уж лучше молчать, пока сам не разобрался. А то так уважения этих парней не заработать, будь ты хоть трижды храбрецом и сыном Сталина.

– Расположились? – у стола появилась Бершанская, – я связалась с командиром полка бомбардировщиков. Стаин от них уже вылетел к нам. Так что допивайте чай, пойдемте встречать, с минуты на минуту прилетит.

[i] Румыния почти не вывозила сырую нефть, а торговала почти исключительно нефтепродуктами.

В своей секретной записке о сырьевом хозяйстве Румынии «Rumänien Rohstoffwirtschaft und ihre Bedeutung für das Deutsche Reich» сотрудник Имперского управления военно-хозяйственного планирования доктор Вильгельм Ляйссе пишет, что в 1937 году Румыния добыла 7,1 млн. тонн нефти, из которых на экспорт пошло 472 тысячи тонн (РГВА, ф. 1458к, оп. 14, д. 15, л. 37). Экспорт сырой нефти составил 6,6% к добыче, что очень немного.

[ii] Мамочкой «ночные ведьмы» называли комиссара полка Рачкевич.

II

Теплый ветер приятно обдувал лицо и тело, но стоило чуть-чуть высунуться из-за блистера, тугой поток перехватывал дыхание. Благодаря открытой кабине «уточка» дарила своему пилоту волшебное ощущение скорости, хоть и считалась тихоходной машиной. Зато простая, как велосипед. Сашка усмехнулся своим мыслям, припомнив свой первый полет на У-2, как он тогда боялся, что эта фанерная этажерка развалится в воздухе. А теперь не представляет себе, как раньше обходился без такого замечательного самолета. И ведь научился он на нем летать буквально за две недели. Ничего сложного, когда у тебя целый полк инструкторов, да еще каких! Зато теперь можно оперативно попасть в любой полк на любой аэродром своего корпуса. Да и к соседям летать частенько приходится, в штаб фронта, так и вовсе почти каждый день. А гонять туда-сюда вертолет… В общем «уточка» оказалась отличным решением. Правда, Коротков с Назаркиным ворчали, не дело, мол, комкору летать без прикрытия, на что Сашка возражал, что У-2 в сопровождении истребителей это явная цель, а просто У-2, может и не заинтересовать охотников. Да и не собирался он подставляться под немцев, ему хватило того ощущения бессилия, когда их с Бершанской расстреливали мессеры в ленинградском небе. Вот и крутил Сашка не переставая головой, делая небольшие крены и виражи, улучшая обзор. Хотя здесь нарваться на немцев было бы отчаянным невезением, слишком далеко от линии фронта и слишком хорошо прикрыт этот участок неба. Правда, есть одно «но», которое собственно и погнало Стаина по всем полкам корпуса – по данным разведки на их участок фронта немцы перебросили из Сицилии вторую группу 53-ей эскадры, знаменитых «пиковых тузов». И что им не сиделось в своей Италии?! Там тепло, море… Вот и топили бы в этом теплом море с наглами друг друга, всем было бы только лучше! Нет же, лезут и лезут! Твари!

Вместе с «пиковыми», на юг был переброшен восьмой авиакорпус Рихтгофена. Надо же, Сашка был уверен, что их основательно потрепали при первомайском разгроме. Оказывается, нет. Повезло барону. На переформировании был со своим корпусом. Ну что ж. Придется исправить эту вопиющую несправедливость! Будут их фрицы еще пугать своими «пиковыми тузами» да «курицами»[i]! Ощиплем, как есть ощиплем! После разгрома Люфтваффе под Москвой в войсках царила победная эйфория. Еще бы! Больше двух сотен самолетов с летчиками немцами потеряно безвозвратно! Фюрер объявил трехдневный траур по погибшим героям Люфтваффе. Геринг отстранен от командования и сослан в свой замок, его обязанности временно перешли к Кессельрингу, отозванному из Италии.

Правда, здесь, на юге, разгром, постигший германские ВВС, практически не ощущался. Наоборот, немцы стали только злее. Над Таманью особо воздушных боев не было, а вот над Керченским полуостровом, Севастополем и Ростовом на Дону шла настоящая бойня. И появление свежих сил у люфтов могло резко качнуть часу весов в их пользу. А этого допустить было нельзя. Потеря неба стала бы катастрофой для советских войск в Крыму. А значит, битва предстояла нешуточная. И Сашкиному корпусу тут отводилась немаловажная роль. Все таки три бомбардировочных, два истребительных и штурмовой авиаполки это сила! Вот только от такой ответственности становилось сильно не по себе.

Впереди показались окраины станицы. Сашка еще раз оглядел небо. Чисто. Заложив плавный вираж со снижением, он прошелся над аэродромом, придирчиво вглядываясь в рельеф внизу. Ну что ж, молодцы! Маскировка отличная! А вот полосы на поле от шасси это не порядок. Почему не заровняли? Не похоже на Бершанскую. Ладно, разберемся. Он плавно пошел на снижение. Легкий удар об землю, машина слегка подпрыгивает, еще удар и самолет катиться по полю переваливаясь на неровностях поля. Сашка поморщился, посадка получилась так себе. Козла не дал, но сел жестковато. Самолет сразу подогнал к капонирам. Выбравшись из кабины на крыло, скинул шлем, заменив его на фуражку. Спрыгнув на землю, отстегнул ремни парашюта, сбросив его тут же у самолета.

– Товарищ подполковник, здравствуйте. Полк отдыхает после боевой работы. Механики проводят ремонт и техническое обслуживание согласно регламенту. Дежурная по аэродрому лейтенант Ольховская.

– Самолет замаскировать, – Сашка кивнул на свою машину, – Почему на поле следы от шасси? – его голос стал жестким.

– Не успели убрать, товарищ подполковник, – покраснела Ольховская. – Буквально перед Вами истребители садились.

– Кто такие? – брови Стаина взлетели вверх.

– Майор Иванов. Сказал, что Вас ищет.

– А почему он меня ищет здесь? – то, что им придали особую авиагруппу, Сашка знал. Знал даже, что командует ей сын Сталина. Но встретить его у ночников совсем не ожидал.

– Не знаю, товарищ Стаин. Они с командиром полка говорили.

– Ясно. Где Бершанская?

– Так вот же они, – Ольховская кивнула головой Сашке за спину. Стаин обернулся. К ним быстрым шагом приближалась Евдокия в сопровождении майора со знакомым лицом.

– Товарищ подполковник… – Сашка махнул рукой.

– Не надо рапорта, Евдокия Давыдовна. Товарищ лейтенант, – он кивнул на Ольховскую, – мне уже отрапортовала. Остальное потом. Здравствуйте товарищ майор, – он обратился к Василию, не дожидаясь, пока он представиться, – не ждал Вас здесь застать.

– В штабе корпуса сказали, что Вы сюда полетели. Вот мы и решили перехватить.

– А группа?

– В Краснодаре.

Сашка кивнул и посмотрел на Евдокию.

– Товарищ Бершанская, собирайте командование полка. Сколько времени Вам надо?

– Полчаса. А что случилось, товарищ Стаин?

– Вот всем и расскажу. Вас, товарищ майор, раз уж Вы здесь тоже прошу присутствовать. Сколько самолетов у Вас?

– Двадцать. Як-3. Все летчики, кроме меня, – Василий покраснел, – имеют боевой опыт.

– Отлично, отлично, – пробормотал Сашка. Двадцать опытных летчиков на новейших машинах это щедро со стороны Сталина. Вот только командир у них… Хотя, что тут такого? Ну, сын Сталина и сын! Они тут все чьи-то сыны. Он Мехлиса, например. Приемный, правда. А в полку у Петрова служит сын Фрунзе, правдами и неправдами выпросивший перевод из своего 16-го ИАП к ним. Вот так вот! Кругом блат! Сашка усмехнулся. Надо же! На фронт по блату! И ведь здесь это нормально! Хотя есть и другие. Те, кто стараются уехать подальше от войны. Таких тоже не мало. Эти вызывали у парня лишь брезгливое презрение.

Дождавшись, когда Евдокия отойдет подальше, отдавая распоряжение о сборе командного состава, Сашка повернулся к Василию. – Поздравляю с майором.

– Спасибо, товарищ подполковник.

– Сильно от отца попало за ресторан? – Сашка улыбнулся.

– Нее, – улыбнулся в ответ в ответ Василий, – так, поворчал.

– А Вам, товарищ подполковник?

– Могло быть хуже, – Сашка подумал и протянул майору руку, – Саня. Вне строя.

– Вася, – ответил на рукопожатие Василий.

Пока они переговаривались в сторонке, к штабной хате стали подтягиваться командиры. Бершанская управилась даже быстрее, чем за полчаса.

– Товарищ подполковник, командиры собраны, – подошла к ним Евдокия. Сашка кивнул. Ну что ж. Придется расстроить девушек. Только они тут обустроились, а придется переезжать:

– Здравствуйте, товарищи.

– Здравствуйте, товарищ Стаин… – люди вскочили при появлении начальства.

– Садитесь. Товарищ майор, Вы тоже, – Сашка кивнул на свободное место у большого обеденного стола, расположенного по центру просторной светлой горницы. – Значит так. Ваш полк перебрасывается на Керченский полуостров, в Багерово – Сашка поморщился на возмущенный гул голосов, который тут же стих. – Товарищ Бершанская, сегодня же отправьте туда разведку. Пусть посмотрят площадку.

– Сама слетаю, – кивнула Евдокия, а Стаин продолжил.

– Осторожно только. Немцы над Керчью лютуют.

– Может, мы сопроводим? – тут же оживился Василий. Ему не терпелось в настоящее дело. Стаин задумчиво закусил губу и кивнул:

– Добро. Работайте.

Василий расплылся в улыбке.

– Спасибо, товарищ подполковник!

– Только без героизма.

– Как получится! – лихо крутнул головой Василий.

– Это приказ, – в голосе Сашки послышалась сталь.

– Есть без героизма, – разочарованно ответил Василий, а Стаин продолжил:

– Немцы готовят удар на Керчь и Севастополь. Майское наступление у них провалилось. Сейчас будет вторая попытка. По данным разведки на полуостров спешно стягиваются войска и техника. Наша задача не дать им усилиться. Вам работать по ближним немецким тылам. Обращаю Ваше внимание, – Сашка серьезно оглядел сидящих перед ним людей, – немцы перебросили к нам из Италии вторую группу 53-ей эскадры. Это асы. Опытные и злые. Товарищ Иванов, – он прищурился на Василия, с интересом украдкой разглядывающего сидящих за столом женщин – Вас это особо касается. Вам с ними разбираться. Ваша задача – прикрытие Керчи. Базироваться будете здесь, в Гостагаевской. Здесь же будет дислоцироваться полк майора Казариновой. Надеюсь, не подеретесь, – Стаин усмехнулся. – Нашими клиентами будет восьмой авиакорпус. Они постараются сорвать переброску наших подкреплений через Керченский пролив, ваша задача не позволить им этого. Мы должны забрать у немцев небо.

Василий кивнул. От разочарования не осталось и следа. Настоящая война еще впереди. И судя по всему на земле его мариновать никто не собирается.

– Вопросы есть? – Сашка оглядел людей.

– Разрешите? – поднялась старший лейтенант Озеркова.

– Да, товарищ старший лейтенант.

– Вопрос по переброске через пролив инженерно-технической службы. Личный состав перелетит с самолетами, а оборудование?

– С флотскими я решу отдельно. Переправят. Не переживайте, товарищ старший лейтенант, все свое заберете. Еще есть вопросы? – ответом была тишина, – Ну раз нет, все свободны. Комната тут же наполнилась гомоном и скрипом отодвигаемых скамейки и стульев. – Евдокия Давыдовна, проводите.

– Товарищ подполковник, может, на ужин останетесь?

Сашка задумался. Поесть, и правда, не помешало бы, скоро вечер, а он еще не обедал. Но все-таки пришлось отказаться – слишком много дел, надо к себе в штаб, там уже перехватит что-нибудь. Да и у Бершанской забот хватает. Ей еще на полуостров лететь.

Василий смотрел как медленно, словно нехотя, отрывается от земли и набирает высоту «уточка» Бершанской. Им предстояло вылететь минут через двадцать, чтобы догнать майора над Таманью и уже оттуда сопроводить до Багерово. Их яки стояли уже на старте, накрытые маскировочной сетью, стянуть которую дело нескольких минут. Капитан Агеев о чем-то тихонько переговаривается со старшим инженером полка, Софьей кажется. Баклан с Карначенком весело перешучиваются с девушками-техниками, с интересом трущимися, несмотря на близость начальства, около истребителей. Вообще, интересный полк, этот ночной легкобомбрадировочный. Вроде все как везде в армии – порядок, дисциплина, дежурные, дневальные, только вот все это как-то по-особенному, по-домашнему что ли. Да и обращения тут в ходу не по званию, а по имени. Люся, Таня, Соня, а то и вовсе Люсенька, Танечка, Сонечка. Не часть, а девичник какой-то. Но ведь воюют. И хорошо воюют, судя по наградам. У него вот ни одной даже медали нет. А тут у каждой второй орден или медаль. Ничего, награды дело наживное! И у него будут! Хорошо бы заиметь набор, как у Стаина! В груди кольнуло завистью, которую Васили тут же прогнал. А ведь при первой встрече в ресторане у подполковника Звезда Героя одна была. Эх, скорей бы в дело! Он с нетерпением посмотрел на часы. Еще пятнадцать минут. Пора.

– Ребята, – Василий был на показ спокоен, хотя внутри все буквально кипело от азарта и адреналина, – давайте по машинам, через пятнадцать минут взлетаем.

Василий, весело подмигнув, помог двум девчушкам суетливо стягивающим с его яка маскировочную сеть.

– Спасибо, товарищ майор, – пропищала одна из них с погонами младшего сержанта, вторая, густо покраснев, промолчала. Детский сад! Василий надел парашют и быстренько забрался в кабину. Поворочался в чашке, просунув ноги в ремни педалей, пристегнулся и устроился поудобней. Привычным движением закрыл и открыл фонарь. Нормально, нигде ничего не мешает. Пальцы на ручке подрагивали. Василий усмехнулся, волнуется, будто в первый раз в небо. Но привычная предполетная рутина успокаивала. Триммер руля высоты в нейтральное положение. Пожарный бензокран. Кран сети пневматической системы. Давление воздуха. Аккумулятор. Бензин. Вооружение. Ну, вроде все. Василий высунулся из кабины и крикнул:

– От винта!

– Есть от винта, – послышался знакомый высокий голос младшего сержанта.

– Воздух.

– Есть воздух! – винт самолета начал раскручиваться. Василий зажал кнопку вибратора и, дождавшись пуска двигателя, отпустил ее. Погоняв движок на разных режимах, проверил давление масла и высунул руку из кабины, подтверждая готовность. Агеев с парнями тоже были готовы. Буквально в ту же секунду небо взмыла зеленая ракета, и истребители начали разбег. На трех тысячах Василий прекратил набор высоты. Агеев с напарником полезли выше.

– На десять часов наблюдаю воздушный бой, – раздался в шлемофоне голос Агеева. Действительно, в районе лиманов сейчас кипела схватка. Эх, вмешаться бы, помочь! Но у них своя задача.

– Берем северней, обойдем, – скомандовал Василий. Бой остался позади а под крылом уже мелькали крыши Тамани. Василий вглядывался вниз, в поисках самолета Бершанской. Да! Вот она! «Уточка» медленно выползала на синий фон залива. – Вижу утку. Работаем, – спокойно произнес он, хотя кровь так и бурлила в венах. Над Керчью тоже творилась какая-то кутерьма. Самолет Бершанской сменил курс и стал обходить город южнее. Василий, закусив губу, последовал за ней. Самое сложное, было не потерять сопровождаемую, уж очень большой была разница в скоростях. Вот и приходилась выписывать кренделя, чтобы уровнять скорости.

– Двенадцатый, самолеты со стороны моря. Идут к нам, – «двенадцатый» был позывным Василия.

– Десятый, – ответил он Агееву, – понял тебя. Василию захотелось ринуться навстречу врагу, закрутиться в смертельной кутерьме. Доказать отцу, что он тоже чего-то стоит. Что он летчик, а не инспектор. Но не бросать же беззащитную уточку! – Десятый, встреть, – голос Василия был глух, – мы продолжаем выполнение основной задачи.

– Принято, – показалось или в голосе Агеева послышалось одобрение? Пара капитана пошла на перехват неизвестных самолетов, а Василий с напарником продолжили сопровождение. Спустя несколько секунд в шлемофоне снова послышался голос Агеева: – Двенадцатый, это наши. Догоняю вас.

С души словно свалился камень. Наши! Отлично! Значит, он не бросил Агеева с Бакланом, значит, все нормально, все просто замечательно. Василий еле дождался, когда тихоходный биплан благодарно качнув крыльями, не пойдет на посадку. Он еще прошелся на предельно низкой над самолетом Бершанской, заметив, как из кабины ему помахали рукой и скомандовал:

– Все, домой, – возвращаться к себе она будет уже ночью. Ждать ее не имело смысла. Они с набором высоты взяли курс на восток. Над Керчью все так же кружилась воздушная кутерьма. Вмешаться? Нет! У каждого свои задачи. Они свою выполнили. А ему, и правда, пора взрослеть. Начинать думать головой, а не сердцем. А то вон, уже мальчишки обошли в званиях и должностях. И в наградах… Сердце опять кольнула зависть, отчего Василий вызверился сам на себя. Ничего, ничего! Он тоже свое заработает! Дайте только срок!

– Двенадцатый! Справа! Справа, твою мать! – разрывает уши крик Агеева. Василий инстинктивно дергает ручку от себя. Самолет проваливается вниз, от чего душа комком подкатывается к горлу. Поздно, самолет дергается от попаданий. Синее небо закрывает черная тень с крестами на крыльях. Василий тянет ручку на себя. Нос самолета медленно ползет вверх, силуэт немецкого самолета приближается к перкрестью прицела. Пора! Василий нажимает гашетку и к немцу тянуться нити пулеметных очередей. Попал? Попал! Да! Да! Да! От немца полетели какие-то ошметки и он, завалившись на крыло, стал проваливаться вниз. Василий еще успел заметить на фюзеляже под кабиной изображение пикового туза, и все, немец пропал из вида. А вокруг уже закружился воздушный бой. Василий только-только заметил, что эфир переполнен матом и командами Агеева. Вот так вот. Первый бой, а он все прощелкал. Задумался. Наград захотел! И как теперь парням в глаза смотреть?

– Двенадцатый, ты как? – хриплым голосом спросил Агеев.

– Нормально. Где одиннадцатый? – Василий вдруг понял, что не слышит ведомого.

– Сбит. Вроде успел выпрыгнуть.

Василий закрутил головой в поисках купола парашюта. Да! Есть! Целых два. Значит, немец тоже успел выпрыгнуть. Ничего. Никуда он теперь не денется. Внизу наши. Примут его тепленького. Главное, чтоб с Караченком все нормально было. Рядом с ним появился Як с десяткой на фюзеляже. С другой стороны так же пристроилась «девятка» Баклана.

– Немцы где? – выдавил из себя Василий.

– Ушли.

Вот так. Ушли. Он так ждал этого боя, первого своего боя, мечтал о нем. И вот… Карначенок сбит, а сам он и не понял толком ничего. И даже сбитый немец не радовал. Это была случайность. Везение. Фриц, судя по всему подумал, что русский летчик убит, вот и расслабился. Внезапно на стекло фонаря густо брызнуло маслом и самолет затрясло, в кабине запахло горелым.

– Похоже, меня серьезно зацепили, движок масло кидает – почему-то ему совсем не было страшно. Ни во время боя, ни сейчас. Только в тот момент, когда перед ним оказались кресты, Василия запоздало охватило ледяным ужасом смерти и звериной жаждой жизни. Может быть именно поэтому ему удалось сбить того немца? А сейчас страха не было, только злость и обида.

– Прыгайте, товарищ майор! – забеспокоился Агеев, – тут наши кругом. Прыгайте!

– Нееет, капитан! – Василия охватил азарт. Ему теперь жизненно важно было дотянуть до аэродрома и сесть. Чтоб хотя бы счет по сбитым с немцами был равным. Василий потянул ручку на себя, набирая высоту. Мотор чихнул и надсадно загудел, кашляя маслом, как туберкулезник кровью. Горелым больше не пахло, наверное, система пожаротушения сработала. Самолет трясло, как в лихорадке, но он летел. Машина будто чувствовала настроение своего летчика и упрямо тянула из последних сил, словно яку тоже было важно долететь и сесть. А может и, правда, важно? Может он тоже хочет жить? – Потерпи, родной, – уговаривал самолет Василий, – еще немножечко потерпи. Прилетим, там девочки тебя подлечат. Видал, какие красавицы? Особенно эта шустренькая, младший сержант. Вооот! Нам с тобой падать никак нельзя! Папка ругаться будет! – Василий нервно хохотнул. – Еще и летать запретит! – сердце охватило холодком. Отец может. Опять в инспектора сошлет. – Угораздило же нас с тобой подставиться! Это я виноват! Размечтался! А тут война, брат! Тут мечтать нельзя! Сожрут пиковые! Хотя, так себе они. Не шибко-то и страшные, – кабина окрасилась кроваво-красным цветом от закатывающегося позади самолета солнца. – Смотри-ка! Как кровушка, прям! – бормотал Василий, сосредоточившись на управлении. В шлемофон ему что-то говорил Агеев, но Василий его не слушал, не до него было.

Все. Вот она станица. Он пошел на посадку.

– Ну, братишка, не подведи! Только сейчас не заглохни! – уговаривал он самолет, – А то кувырнемся мы с тобой на глазах у младшего сержанта! Расстроим девушку! А таким красавицам расстраиваться нельзя! У них от этого морщины.

Василий с замиранием сердца выпустил шасси. Есть щелчок. Вышли. Самолет тут же потянуло вниз. Ручка не слушалась. Вася с трудом тянул ее на себя.

– Ну же! Ну! Нууууу! – внизу проносилась трава аэродрома, самолет качался с крыла на крыло будто пьяный. – Даваааай! – буквально проревел Василий, прижимаясь к земле и выключая двигатель. Тяжелый удар. Еще удар. Только б стойки выдержали! Еще прыжок и самолет спокойно покатился по земле, постепенно теряя скорость. – Ну, вот и все, вот мы и дома, – он откинулся назад и закрыл глаза. Василий понимал, что надо быстрей покинуть машину, которая в любой момент может загореться. Но не было сил. Да и предательством это будет по отношению к Яку. Он сидел в каком-то оцепенении и очнулся только, когда в кабину замолотили чем-то тяжелым. Он открыл глаза и посмотрел на пытающегося сорвать снаружи фонарь Агеева. Вот же неугомонный капитан. Видно же, что все нормально. Или не видно? Василий тяжело откинул фонарь.

– Товарищ майор, вы в порядке? – и столько страха и беспокойства было в голосе капитана, что Василию стало не по себе.

– В прядке. Не переживайте. И это… Извини, капитан, – выдавил из себя Вася.

– Ай, – Агеев отчаянно махнул рукой и, спрыгнув с крыла на землю, размахивая руками, как крыльями пошел к своему самолету. Да, уж, нехорошо получилось. Надо будет поговорить с капитаном. Хороший он мужик.

Василий сам выбрался из кабины и посмотрел на свой самолет. Правое крыло из-под сорванной обшивки сверкало голыми ребрами нервюр. А на фюзеляже между кабиной и мотором виднелась аккуратная строчка пулевых отверстий. Повезло. Повернувшись от самолета, он буквально натолкнулся на полные ужаса и слез глаза младшего сержанта. Почему-то из всех людей, толпящихся и галдящих около его самолета, в глаза бросился именно ее взгляд.

– Тебя как звать, красавица?

– Таня, – всхлипнув, представилась девушка.

– Выше нос, Таня! – улыбнулся он ей, подмигнув – Нас так просто не возьмешь!

Девушка робко улыбнулась в ответ, но Василий этого уже не видел. Он шагал к Агееву и Баклану, устроившимся прямо на земле у своих самолетов. Не стоит откладывать тяжелый разговор. Надо извиниться перед парнями. Да и не помешает понять, как немцы их подловили. Ведь не только он не заметил атаку, но и более опытные Агеев со старшими лейтенантами. А потом надо позвонить своим в Краснодар. Может Карначенок с ними связывался? В гибель старшего лейтенанта Василий верить не хотел. Ведь был же парашют! Был!

[i] Пиковый туз – эмблема 53 истребительной эскадры Люфтваффе, ворона – эмблема первой эскадры пикирующих бомбардировщиков, входящей в состав VIII АК

III

– Докладывай, Семен! – голос Сталина был спокоен и только чуть дернувшаяся щека и побелевшие от напряжения пальцы с силой сжимающие телефонную трубку выдавали его волнение.

– Товарищ Сталин, в пять часов утра немцы атаковали наши позиции в Севастопольском оборонительном районе и на Керченском направлении. Массированной бомбардировке подверглись Севастопольский рейд и Феодосия. Потоплены эсминцы «Свободный» и «Безупречный», получил повреждения лидер «Ташкент».

– Опять Октябрьский обосрался! – Сталин выругался по-грузинский.

– Не понял, Коба, – в голосе Буденного послышалось удивление, вроде до этого вице-адмирал крупных промахов не допускал. Если не считать потерю лидера «Москва», но там особо его вины не было, решение о рейде на Констанцу принимали в наркомате ВМФ.

– Тебе и не надо! – излишне резко ответил старому товарищу Сталин, – Почему о потерях докладываешь ты, а не флотские?

– Октябрьский арестован Мехлисом. Временно исполняет обязанности командующего флотом контр-адмирал Владимирский, – в голосе Буденного послышалась обида, – а почему флотские не доложились, я не знаю. У них там сейчас Мехлис командует. Наверное, сначала разобраться хочет. Обстановка там тяжелая.

– Ясно, – Мехлис действовал в рамках полномочий, добро на отстранение Октябрьского в случае, если командующий Черноморским флотом не будет справляться, у Льва Захаровича было. Но добро было на отстранение, а не на арест. Да и доложиться Мехлис был обязан. Ладно, с этим вопросом надо будет разбираться непосредственно с исполнителями. – С Мехлисом и флотом я разберусь. Что у тебя? – Сталину было не до обид друга, не то время. Да и Буденный не кисейная барышня.

– Севастополь интенсивно бомбят. Массированного штурма пока не было. И не думаю, что будет…

– Почему?

– А не чем им рвать нашу оборону, – голос Буденного радостно зазвенел, – сорок минут назад авиакорпусом Стаина уничтожен 833-й немецкий артдивизион. Восемь шестисотмиллиметровых мортир в труху, Коба! – восторженно доложил Буденный. – И «Дора»! Понимаешь, Коба?! «Дора»!

– Это точно?! – очень тихо спросил Сталин, – Стаин мне ничего не докладывал.

– Твой Стаин сухарь, хоть и молодой! – не понятно то ли хваля, то ли осуждая Стаина, заявил Буденный, – На него драгунскую форму надень, вылитый ротмистр Крымшамхалов-Соколов! Такой же зануда и уставник! И то, ротмистр, пожалуй, поживей будет! Карачай, как-никак! А этот твой! Пока не будет фотоподтверждения уничтожения целей, докладывать в Ставку не буду! – явно передразнил Стаина Буденный. Но, тем не менее, чувствовалось, что ворчит маршал не зло, а скорее уважительно. – Только какое еще ему подтверждение надо?! В Севастополе слышно было, как рвануло и зарево на полнеба! Да и попритихли немцы как-то сразу.

– Везде попритихли?

– Если бы! На Керчь давят. Особенно по фронту 44-ой армии. Потери большие. Раненых не успеваем эвакуировать. Боюсь, если так будут давить, придется отводить войска к Киммерийскому валу, – немцы действительно атаковали большими силами. И хоть это наступление ждали и готовились к нему, но очень уж мощной оказалась сила удара. Войска пока держатся, но Черняк уже просил подкрепления. А где их взять? Резервы, конечно, есть, но их мало и бросать в бой в первый же день немецкого наступления… Отход на подготовленные позиции на Киммерийском валу напрашивался сам собой. Так можно сохранить людей и технику. Не спеша ввести в бой подкрепления, а потом, вымотав противника контратаковать. Но это означало сдачу Феодосии, а на такое Коба не пойдет.

– И отдать врагу Феодосию?! – зло зашипел Сталин, подтверждая мысли Семена Михайловича.

– Но… – Буденный хотел что-то возразить, но Сталин не дал ему сказать ни слова.

– Отвод войск запрещаю! Семен, зубами, когтями, чем хочешь, но Феодосию и фронт удержи. Вводи в бой резервы. Разрешаю.

– И с чем останусь? У меня тех резервов кот наплакал! – начал распаляться Буденный.

– Будут тебе резервы. В течение трех дней к тебе начнут прибывать части 27-ой армии Резерва Главнокомандования.

– Нового формирования?! Опять ополченцы необученные?!

– Обученные, – в голосе Сталина послышалось недовольство, – не нравится, Малиновскому отдам, он не откажется.

– Не надо Малиновскому. Самому пригодиться. Коба, а авиацию?

– Тебе что, мало? Я тебе целый корпус отдал в усиление!

– Мало. Немцы тоже ровно не сидят. В небе мясорубка, потери большие – Семен Михайлович осекся. Там, в той самой мясорубке сейчас крутился сын Сталина.

– Хорошо, мы подумаем, что можно сделать, – голос Верховного был чересчур спокоен, – у тебя все?

– Все.

– Держи фронт, Семен. Не одному тебе тяжело.

– Есть, держать фронт, товарищ Сталин.

– Семен…

– Что, Коба?

На том конце трубки повисла тяжелая тишина, давящая даже через тысячи километров, разделяющих собеседников.

– Ничего, – наконец выдавил из себя Сталин, – Вечером жду доклада, – и он повесил трубку. Иосиф Виссарионович тяжело оперся рукой на стол и несколько секунд стоял, уставясь невидящим взглядом в зеленое сукно столешницы. Встрепенувшись, словно отгоняя неприятные, надоедливые мысли достал из ящика стола пачку «Герцеговины Флор» и вытащил одну папиросу. Машинально смяв мундштук, стал разминать табак. Пальцы дрогнули и папироса сломалась. Выругавшись, Сталин в сердцах выбросил ее в урну. Он не может, не имеет права думать о себе, о своих близких! Васька уже не мальчик! Он военный летчик, а значит должен воевать! А как хочется уберечь, спрятать, спасти! Он уже отдал стране одного сына! Неужели мало?! В урну полетела еще одна папироса. Да, мало! И если так будет надо, отдаст и второго! И дочь! Как отдает самого себя, всего без остатка! Но как же ничтожно мало он проводил с детьми времени! Как быстро они выросли! Незаметно мальчишки стали мужчинами. Ушли воевать. Яша погиб. То, что он в плену не верилось. Геббельсовская пропаганда, шитая белыми нитками! Сейчас и Васька на фронте. В самом пекле. О плохом думать не хотелось, но тяжелы, тревожные мысли сами предательски лезли в голову. Там на юге сейчас настоящее пекло! Бездумное, шапкозакидательское наступление он не допустил, есть надежда, что не повторится в этой истории катастрофы лета 42-го мира Стаина. Но немцы сильны, очень сильны! Малиновский[i] докладывает, что немцы вышли на окраины Ростова- на -Дону. Войска ведут городские бои. Похоже, вместо Сталинграда будет Ростов. Город отдавать нельзя, потеря Ростова грозит потерей всей Кубани. Но сейчас у них было время подготовиться. Есть резервы, есть новая техника, есть обученные обстрелянные люди. Спасибо Стаину, вовремя он появился. Чуть раньше было бы, конечно еще лучше. Но что есть, то есть. А вообще, молодец парень! И воюет неплохо! Все-таки уничтожили они Дору! Сталин мимолетно улыбнувшись тому, как Буденный докладывал об уничтожении немецкой сверхтяжелой артиллерии, покачал головой. А Стаин так и не докладывает. Ждет подтверждения, результатов аэрофотосъемки. Молодец! Все командиры бы такими были. А то по рапортам некоторых товарищей выходит, что немецкую армию мы уже уничтожили полностью и не один раз. Ничего. С этим тоже порядок наведем! Уже наводим. Работают и Лаврентий и Лев.

Мысли опять вернулись к детям. Отправить что ли Светлану в корпус к Стаину? Пусть почувствует, что такое фронт? Да и подальше от московского гадюшника побыть полезно будет. И ничего что ей всего шестнадцать! Там ее ровесниц полно. Он лично заставил Светлану пойти санитаркой в госпиталь. Нечего ей ерундой заниматься. Может, мозги на место встанут, и не будет дочь товарища Сталина предательницей! Но московский госпиталь это одно, а фронтовая строевая часть совсем другое.

Света, Света! Где же он ее упустил?! Оказывается, он совсем не знает и не понимает своих детей! А они, получается, не понимают и не знают его! Василий, вон, даже женился без разрешения. Побоялся, что отец запретит. И правильно побоялся! Запретил бы! Потому что семья это серьезно! А Васька расдолбай! На сердце стало тяжело, грудь жарко сдавило. Иосиф Виссарионович, поморщившись, потер больной рукой левую сторону поношенного френча. Порой кажется, что лучше бы и не попадал к ним Александр. Слишком тяжелое послезнание принес он с собой. Про страну, про партию, про детей. И пусть говорят и думают о нем, что хотят, а детей своих он любит. Только вот на любовь товарищ Сталин права не имеет! Любовь делает слабым, а слабость ему не позволительна! Вот и приходится скрывать свои чувства, иначе ударят по Василию со Светланой. Как ударили в той еще не прожитой истории. Значит решено! Светлану к Стаину. Санитаркой. В госпитале она поднахваталась, значит на фронте обузой не будет. Зато будет подальше от разных «доброжелателей» подлыми змеями шипящих в уши наивной девчонке всякую гадость про отца.

Наконец получилось прикурить папиросу. Глубоко затянувшись, он хлопнул ребром ладони по столу, отчего крупинки пепла упали на зеленое сукно столешницы. Небрежно смахнув их на пол, он еще раз затянулся и решительно поднял трубку:

– Соедините с командованием Черноморским флотом…

Небо, пронзительно синее, сводящее с ума своей бесконечной глубиной небо и ярко-желтый палящий диск солнца, разогревший серые камни до состояния сковороды. И беркуты. Или коршуны. Какая разница?! Кружат, кружат, кружат… Медленно, монотонно, гордо… А еще давящий, одуряющий запах трав и чего-то цветущего. Бум, бум, бум раздается со стороны Севастополя то затихая, то вспыхивая с новой силой канонада. И вдруг, резкая тишина, и уши разрывает переливчатое пение какой-то птицы. Надо же! Птичье пение разрывает слух, а канонада воспринимается, как что-то обыденное, привычное и не имеющие никакого значения. Внизу послышалось шуршание камешков осыпающихся из-под чьих-то ног. Зоя медленно и плавно раздвинула ветки можжевельника и глянула вниз. Опять этот пастушок-татарчонок погнал на выпас своих овец. Трое суток они здесь и каждое утро он гоняет свою небольшую отару на другую сторону горы Таш-Казан, где они сделали свою лежку. Опасно конечно, но больно уж место хорошее. Удобное. И железка, как на ладони. Была. Теперь на месте железнодорожного полотна огромная воронка, а вокруг нее перекрученные куски металла, бывшие когда-то вагонами. И перевернутая на бок искореженная и обгоревшая махина немецкого тяжелого орудия. Их цель. Теперь уже уничтоженная. Только вот цена! Зоя кинула взгляд на груду камней наваленных чуть выше и в стороне, там, где когда-то была вымытая дождями расщелина. Как теперь Иде говорить, что ее Исы больше нет?! И паренька этого, Егора, приданного им перед самой операцией тоже нет. Из «студентов». Да и Вася Сиротинин неизвестно выживет или нет. Зоя посмотрела отекшее от контузии лицо товарища, неестественно желтевшее из-под окровавленных в районе ушей бинтов. Они до последнего сопровождали с помощью какого-то жутко секретного оборудования не менее секретный и очень точный боеприпас, сброшенный по их заявке на эту «Дору», будь она неладна! А потом было поздно. Рванул боекомплект! Егору снесло голову. Куда, так и не нашли. Да и не искали сильно, не до того было. Нужно было найти треногу с лазерным целеуказателем. Ее вот нашли. Под Васей Сиротининым. Сержант крепко прижимал аппаратуру руками к груди, накрыв собой. Зоя, несмотря на удушающую жару, зябко повела плечами. А Ису буквально перерубило напополам куском какой-то железяки. Взрыв был очень сильный! Землю тряхнуло так, что у Зои, лежащей на наблюдательной позиции на пути отхода группы наведения, выбило дух, а по спине тяжелым валиком прокатился спрессованный тугой воздух.

– Пиыть, – сипло, чуть слышно неразборчиво прохрипел Сиротинин, буквально выталкивая звуки из пересохшего горла. Зоя, закусив потрескавшуюся от жажды губу, прикрыла рот сержанта ладонью. Как не вовремя! Только бы мальчишка не услышал. Она еще раз сквозь ветки глянула на пастушонка. Тот, остановившись с наслаждением, будто дразня наблюдавшую за ним девушку, изнывающую от жажды, приник губами к кожаному бурдюку.

С водой у группы была совсем беда. Зоя и не знала, что в Крыму так плохо с водой. В школе, на уроках истории они, конечно, проходили Крымские походы Василия Голицына и Миниха. Как страдали русские войска от болезней и отсутствия питьевой воды. Но так, когда это было! А оказывается, ничего здесь с тех пор не изменилось. С водой в Крыму была большая проблема. У местных, конечно, вода была. Только вот к местным обращаться было категорически запрещено командованием. Зою еще удивил такой приказ, почему разведчикам Красной армии нельзя попросить помощи у советских людей?!

И уже здесь она поняла почему! Насмотрелась! И на рабов насмотрелась за эти трое суток и на обращение с военнопленными со стороны местных татар. Видела, как в ауле у подножия горы, где они расположились, красномордый мужик в богатом ярком халате стегал плетью худого паренька одетого в лохмотья красноармейской формы, а потом оставил его умирать на солнцепеке, привязав к столбу. Видела изможденных женщин, в таких же лохмотьях, работающих от рассвета до заката и получающих за это только тычки и побои. Видела лагерь военнопленных, где в охране радостно служили местные татары и русские предатели. И каждый день оттуда вывозились телеги с трупами красноармейцев. Смотрела и скрипела зубами, сжимая в руках новеньки ППС. А так хотелось стрелять, стрелять, стрелять! Убивать этих нелюдей! Предателей! Они же хуже фашистов! Те враги, с ними все понятно! А эти же были свои! Советские люди! Они праздновали советские праздники, выступали на митингах и собраниях, пользовались всеми достижениями революции. А потом, в самое тяжелое для страны время переметнулись к врагу. Практически все, весь народ! Она бы поняла, если б это были только местные богатеи. Но аульская беднота служила немцам даже с большим рвением, чем зажиточные татары! Почему?! Что?! Что им не хватало, не нравилось?! Советская власть дала им возможность учиться, лечиться, работать и отдыхать! А они! Рука потянулась к гранате. Нащупав пальцами рифленый бок лимонки, Зоя успокоилась. Это ее граната. На самый крайний случай. Чтоб не попасть в плен к этим! Она так решила! Подорвет себя, лучше вместе с кем-то из этих!

Мальчишка заткнул бурдюк деревянной пробкой, повесил его себе на шею и, крикнув что-то гортанно овцам, погнал их дальше. Пастушонок скрылся за изгибом тропинки. Напряжение, державшее Зою эти несколько минут, отпустило, оставив после себя саднящий от волнения бок и чуть подрагивающие пальцы.

– Ну что же ты так, Васенька, – зашептала Зоя не приходящему в себя Сиротинину, – чуть не выдал нас. Потерпеть не мог, что ли? Ты же разведчик! Элита! Нас так сам товарищ Берия назвал! Помнишь? Конечно, помнишь! – она шептала слова, зная, что Василий ее не слышит. Но ей так было легче. Спокойней. Будто и не одна она. Правда, она и так не одна. Еще есть лейтенант Тихонов, их «Тихоня», старшина Марченко, сержант Макаров, Ваня Лямин. Но Ваня отсыпается после ночного дежурства, Марченко с Макаровым в охранении. А Тихонов ушел наблюдать за притихшими после ночной бомбежки немцами. Зоя подрагивающими пальцами отвинтила крышку фляжки и капнула несколько капель на губы Сиротинина. Рот сержанта приоткрылся, требуя еще. Но девушка уже завинчивала фляжку. Несколько глотков, едва плещущихся на дне это вся вода, что у них есть. Если ночью не будет эвакуации, придется брать воду у врага, а это раскрытие и гибель группы.

Сверху тоненьким ручейком посыпалась земля с мелкими камешками. Зоя тут же, перевернувшись на спину, выставила в сторону шума ствол автомата.

– Космодемьянская, свои! – в просвете между веток показалось измазанное грязно-зелеными полосами лицо Тихонова в обрамлении лохматого капюшона маскировочного комбинезона, – ну как вы тут?

– Спокойно. Как обычно. Мальчишка стадо прогнал.

– Отару, – поправил девушку Тихонов.

– Чего? – непонимающе уставилась на него девушка

– У овец не стадо. Отара.

– Ааа! Да какая разница?

– Ну да, никакой. Докладывай дальше.

– Да вроде все, – Зоя пожала плечами, – когда пастух мимо проходил, Вася пить попросил. Но мальчишка не услышал.

– Точно? Зоя задумалась и неуверенно кивнула. – Ясно, – на лице Тихонова появилась тревога, – наблюдай дальше. А я гляну, чем это пастушок занят, – и Тихонов так же бесшумно скрылся, только теперь даже песчинка не скатилась вниз. А Зоя, пододвинув фляжку с остатками воды подальше в тень, до рези в глазах стала вглядываться в серую полоску пастушьей тропинки и зеленые островки у подножья горы, между которыми петляла дорога в татарский аул. Солнце припекало все сильней и сильней. Зоя несколько раз перетаскивала плащ-палатку с раненым Сиротининым в тенек. Василий лишь раз пришел в сознание. Он мутными глазами поводил вокруг себя, не замечаю Зою, попытался что-то сказать, но издал только хрип и опять потерял сознание. Сержанту становилось все хуже и хуже. Проснулся Лямин и сменил на посту Космодемьянскую. В ауле и на дороге было все спокойно. Чересчур спокойно. Казалось, после ночной бомбежки близлежащих железнодорожных путей поселок вымер или был оставлен людьми.

Зоя пыталась заснуть. Не получалось. Голова была тяжелой и мутной, саднило пересохшее горло. На душе было беспокойно. Судя по далекой стрельбе, становящейся интенсивней, бой у Севастополя разгорался все сильней. Тихонов, Марченко и Макаров так и не появились, хотя давно должны были. Девушка еще раз нащупала рукой гранату. Это движение становилось для нее привычным, успокаивающим, лимонка своей смертоносной прохладой дарила уверенность и веру в свои силы.

Солнце уже начало катиться к горизонту, когда внезапно, с той стороны склона, где должны были находиться Марченко с Макаровым, раздалась стрельба. Знакомое стрекотание ППС и ответные частые хлопки карабинов. Буквально в то же мгновение, крикнув: «Зоя!», – открыл стрельбу Иван. Девушка и сама не поняла, как оказалась на позиции. По склону смешно пригибаясь и расшиперивая ноги, перебежками, изредка постреливая, поднимались фигуры в серых, кургузых немецких курточках с белыми повязками на рукавах. Зоя только сейчас услышала свист пуль пролетающих над ними. Значит, все-таки услыхал пастушок, иначе откуда тут взяться шутцманам[ii]. Вот чуть правее из-за валуна показалась фигура полицая и Зоя открыла огонь. Она стреляла и стреляла. Куда-то на второй план отошли жажда и усталая муть, ее целиком захватил азарт боя. Она кричала что-то невразумительное, восторженное, когда выстрелы оказывались удачными и разочарованное, когда противник уходил от предназначенной ему пули. А враги приближались, упрямо, не смотря на потери, наваливаясь на их позицию. Вот уже можно различить лица искаженные боевой яростью, с белыми глазами. Еще чуть-чуть и задавят, ворвутся к ним на позицию и тогда все! Придет время ее гранате. А как хочется жить!

– Мамочка! Мамочка! Мамочка! – судорожно повторяла Зоя, отправляя в строну атакующих короткие очереди, меняя рожки один за одним. Второй, третий, последнй… Казалось уже все! Вот-вот и их с Ляминым захлестнет эта беспощадная, пышущая яростью и злобой волна, но вдруг, шуцманы не выдержали, откатились, изредка отстреливаясь. На той стороне склона стрельба тоже затихла. Что там?! Как ребята?! Все живы?! По лицу текло что-то мокрое и теплое. Зоя провела рукой, вытираясь. Кровь? Зацепили? Когда успели? Она даже не заметила. Зоя посмотрела на тяжело дышащего рядом с ней Лямина. Так вот в чем дело! На лице Ивана была такая же кровавая маска. Посекло осколками камней. Значит и у нее так же.

– Не ранена? – срывающимся, дрожащим от адреналина голосом спросил парень.

– Нет. По-моему. Не знаю, – отрывисто и так же срываясь ответила Зоя и вдруг судорожно хихикнула. От этого неуместного хихикнья ей стало еще смешней, и она принялась неудержимо смеяться, буквально захлебываясь и подвывая от смеха. Особенно смешным было удивленное лицо Лямина. Иван непонимающе смотрел на судорожно хохочущую девушку и начал подсмеиваться сам. А спустя несколько секунд с их позиции раздавался самый настоящий гогот двух молодых людей, только что чудом выживших в страшной мясорубке. А в ответ на их смех со стороны отступивших татар послышалась злобная стрельба, впрочем, тут же прекратившаяся видимо по команде командира. И Зое стало вдруг жутко от собственного смеха и тяжелого, тягучего воя раненного татарина, катавшегося от боли ниже и правее их позиции. Со стороны откатившихся шутцманов раздался хлопок выстрела, и раненный затих.

– Вы чего ржете? – издалека крикнул Тихонов, чтоб не попасть под шальную пулю нервных после боя людей. Зоя пожала плечами, а Лямин еще подхихикивая ответил.

– Да мандраж отпускает, товарищ лейтенант.

– Ну если мандраж, – Тихонов ужом скользнул к ним на позицию, – молодцы, хорошо повоевали, – удовлетворенно произнес он, глядя на трупы полицаев.

– Толку-то, – невесело протянул Иван, нервно дернув головой. Еще одна атака и задавят. Зоя с Ляминым не теряя времени набивали пустые магазины патронами.

– Ну, это мы еще поглядим, – хмыкнул Тихонов, – не думаю, что до темноты полезут, а там часа два продержаться и за нами прилетят.

– А прилетят? – голос Лямина был полон пессимизма.

– Саня обещал, – обнадежил Тихонов.

– Ну, тогда прилетят, – удовлетворенно кивнул Лямин. А Зоя молча смотрела на дырявую фляжку, под которой расплывалось мокрое пятно. Посеченное лицо начало саднить. Стало дергать болью сорванный в горячке боя ноготь. На плече тяжелым грузом, навалилась усталость. Пальцы стали ватными и не послушными, с трудом удерживая такие круглые, такие скользкие патроны. Веки стали слипаться и она сам не заметила, как погрузилась в тяжелую дрему, выронив недоснаряженный рожок из рук на колени. Тихонов аккуратно, чтоб не потревожить девушку взял рожок и продолжил его набивать.

– Умаялась, девочка, – нежно произнес он.

– Умаялась, – согласился Лямин, – Лех, – не по уставу обратился он к командиру, – продержимся?

Тихонов как-то невесело посмотрел на старого, еще с Халхин-Гола товарища:

– Не знаю, Вань. Ладно, вы тут не геройствуйте, особо, – сказал, лишь бы только что-то сказать Тихонов, – Васька-то как?

– Как видишь, – махнул рукой Иван. – В госпиталь ему надо.

Алексей хотел было что-то ответить, но лишь молча кивнул головой и скрылся за зарослями можжевельника.

Шутцманы до вечера в атаку так и не пошли, а едва стало смеркаться воздух прорезал знакомый вой и на склоне начали рваться мины. «Ну, вот и все!» – обреченно подумала Зоя. От мин им спрятаться негде. Неглубокие расщелины в скалах укрытие слабое. И словно подтверждая ее мысли, болезненно вскрикнув уткнулся лицом в камни Ваня. А буквально через несколько секунд обожгло болью бок и спину самой Зои. По телу тут же растеклась предательская слабость.

– Хрен вам! – прошептала девушка, и, выставив наружу автомат, открыла стрельбу. Просто наугад, что бы отогнать врага. К ее радости, немного погодя к ней присоединился автомат Лямина. Жив Ваня! Мины рваться прекратили и над склонами повисли осветительные ракеты, а по скалам защелкали пули. Зоя стреляла, выпростав руку с автоматом из расщелины наружу. Она слышала, как тяжело сипит под ней Сиротинин, на которого она навалилась, закрывая товарища от мин, но сползти, откатиться с него уже не было сил. А еще жутью наваливалось понимание того, что гранатой воспользоваться она не сумеет. Просто не сможет вытянуть кольцо. И застрелиться не получится, руки уже не слушались. Палец судорожно жал на спусковой крючок, но выстрелов уже не было, кончились патроны. И заменить магазин никак! Она смотрела в темное крымское небо, а по лицу катились слезы. Только бы не плен! Ну, пожалуйста! Ну, дай мне умереть! Она неистово молилась неизвестно кому, прося о смерти. А она все не приходила и не приходила. Вот над ней промелькнула какая-то тень, и глаза резануло резким светом. От этого перепада между тьмой и светом стало нестерпимо больно и она потеряла сознание, так и не увидев, как по позициям шутцманов прокатились разрывы бомб, а атакующих полицаев буквально смело очередями крупняка из зависшего над ней вертолета.

[i] Родио́н Я́ковлевич Малино́вский (10 (22) ноября 1898, Одесса, Одесский уезд, Херсонская губерния, Российская империя – 31 марта 1967, Москва, РСФСР, СССР) – советский военачальник и государственный деятель. С декабря 1941 по июль 1942 Командующий войсками Южного фронта.

[ii] Шу́цманша́фт (шутцманшафт нем. Schutzmannschaft), сокр. шу́ма (нем. Schuma), от шу́цман (шу́тцман нем. Schutzmann – сотрудник охранной полиции в Германии до 1945 года) – «охранные команды», особые подразделения, первоначально в составе вспомогательной полиции нацистской Германии на оккупированных территориях в годы Второй мировой войны, карательные батальоны, действовавшие под непосредственным командованием немцев и вместе с другими немецкими частями. Как правило, формировались из местного населения и военнопленных. Позднее на базе отдельных батальонов были сформированы части Ваффен СС.

Члены шуцманшафтов носили немецкую военную форму, но с особыми знаками различия (Schutzmannschaft der Ordnungspolizei – SchuMa 1943 – 1945), на рукаве имели нашивку с надписью «Treu, Tapfer, Gehorsam» – «Верный, Храбрый, Послушный».

Первые батальоны «Шума» стали создаваться немцами в конце июля 1941 года. К концу 1942 года численность «шума» достигла примерно 300 тысяч человек, организованных в батальоны, а также служивших на различных отдельных должностях.

Шуцманшафты разделялись по этническому признаку. Всего было создано 26 эстонских, 41 латвийский, 23 литовских, 11 белорусских, 8 крымско-татарских и 71 украинский батальон шуцманшафта.

IV

Аэродром в Багерово корпус Стаина делил с 15-ой ударной авиагруппой Ставки ВГК под командованием генерал-майора Климова, немногословного, сурового мужика с неприветливым взглядом. Впрочем, вся неприветливость и суровость сразу куда-то делась, когда Иван Дмитриевич узнал, что замом у Сашки служит Яков Яковлевич Гуляев с которым они вместе служили в 1934-ом в авиаэскадрильи особого назначения НИИ ВВС. Да и дислоцировались они в Люберцах, где был ППД корпуса. В общем, с хозяевами аэродрома у корпуса сложились нормальные, даже теплые отношения.

Работа не прекращалась ни днем, ни ночью. Днем с аэродрома взлетали штурмовики и истребители 15-ой авиагруппы, а ночь принадлежала девушкам из ночного бомбардировочного и вертолетчицам. Тяжелая, изнуряющая ночная работа. Взлет, бомбардировка, посадка, пополнить боекомплект и снова взлет. Под утро девчонки буквально вываливались из кабин своих самолетов. Не легче приходилось и вертолетчицам. Заброска в тыл к немцам разведывательно-диверсионных групп, доставка на передовую боеприпасов и медикаментов и эвакуация оттуда раненых бойцов. Приходилось иногда и поддерживать пехоту огнем своих крупняков и РС-ов. Просто чудо, что при такой интенсивной боевой работе девушки пока не понесли ни одной безвозвратной потери среди личного состава, что не скажешь о технике. Был сбит и упал в море недалеко от Феодосии вертолет Кати Юсуповой. Девочек подобрали наши моряки, но машина была потеряна. Сгорели в результате немецкого налета на аэродром два У-2. В других полках корпуса потери были серьезней. Особенно досталось истребителям и штурмовикам, но и работа у них была не в пример сложнее и опасней.

Сашка стоял на краю взлетного поля, задрав лицо к небу. Какое удивительное оно здесь на юге. Яркое, усыпанное мириадами звезд с белой, густой полосой млечного пути, чем-то напоминающей инверсионный след реактивного самолета. Неподалеку раздался нарастающий стрекот моторов, и в небо плавно поднялась пара бипланов. Подошла и молча встала рядом Бершанская. Так и стояли они, ничего не говоря и вглядываясь в звездное небо.

– Как тогда в Тобино, помнишь? Так же стояли, ждали, – нарушил их молчаливое созерцание Сашка.

– Помню, – кивнула Евдокия, закусив губу, – полгода не прошло, а кажется, так давно это было. С неба оставив за собой яркий росчерк, упала звезда. – Загадал?

– Что загадал? – недоуменно повернулся к Евдокии Сашка.

– Желание, – улыбнулась женщина, сверкнув в темноте белизной зубов.

– Зачем? – Сашка и правда не понимал, о чем его спрашивает Бершанская.

– Ты как будто тоже с неба свалился, командир. Поверье есть, если падает звезда, надо желание загадывать.

– Да? – Стаин пожал плечами, – Не знал.

– Мне порой кажется, что ты с другой планеты, – улыбнулась Евдокия, – Самых обычных вещей не знаешь.

И опять наступила тишина. Вдалеке послышался стрекот моторов, и две тени, зайдя на посадку покатились по траве аэродрома. Со стороны Евдокии послышался облегченный вздох. Как же хотелось и Стаину вот так же облегченно вздохнуть. Но рано. Он посмотрел на светящиеся зеленоватым фосфором стрелки командирских часов. Подарок Мехлиса. Странный человек Лев Захарович, жесткий, но и сентиментальный. В Москве перед отбытием сюда в Крым он зашел к Сашке, долго говорил ни о чем, выспрашивал как дела у него, у Вали, а потом сунул Стаину вот эти часы и уехал. Оказалось на фронт. Здесь уже довелось снова встретиться. Но не до разговоров было. Кивнули друг другу, перебросились парой слов и разошлись. Стаин к себе в корпус, а Мехлис в Севастополь.

До расчетного прибытия вертолетов с эвакуируемой группой Тихонова еще сорок минут. А скорее всего и того больше. На войне не бывает, чтобы все шло по плану. Чертовы нервы, чертово ожидание! Никак к нему не привыкнуть! Как там ребята?! Тихонов, Иса, Никифоров полетевший за ними? Зоя Космодемьянская? Надо же! Сама Космодемьянская служит у него в корпусе! Та самая! Он узнавал у Лаврентия Павловича после Белоруссии. Не было в этой истории с диверсиями под Москвой, вот и жива оказалась Зоя. Хорошо бы, чтоб до конца войны, до самой победы! Чтоб все живы были! Эх, не знал про звезду, а то загадал бы! Он с надеждой посмотрел в полное ярких точек мерцающее небо. Но как назло ни одна из них падать не собиралась.

– А ты? – снова первым нарушил затянувшееся молчание Сашка.

– Что я? – словно выныривая из каких-то своих глубоких, очень личных мыслей, зябко, несмотря на теплую ночь, повела плечами Евдокия.

– Загадала?

Бершанская не спешила отвечать. Она стояла обхватив себя руками и смотрела блестящими глазами вперед и вверх.

– Загадала, – наконец ответила она.

– Что загадала? – Сашке было не очень интересно, он сам не знал, зачем спросил.

– Не скажу, – усмехнувшись, задорно с врединкой, по девчачьи ответила Бершанская. Сашке даже показалось, что она сейчас покажет ему язык.

– Ну, и не надо, – пожал плечами он.

Видимо, посчитав, что он обиделся Евдокия тихонько сказала:

– Нельзя говорить. Не сбудется. Примета такая.

– Аааа, – понимающе кивнул Сашка и улыбнулся, – А я думал, большевики в приметы не верят.

– Большевики не верят. А бабы верят. А я, Саша, баба, хоть и большевик, и майор, и, вообще, командир полка. Думала, что забыла, что это такое. А вот нет, – она полувздохнула, полувсхлипнула. Она сама не знала, для чего она все это говорит, по сути, мальчишке, хоть и командиру. Просто эта теплая летняя звездная ночь, запах моря принесенный легким ветерком, еще и упавшая звезда. Как будто и нет войны. Только вот она, проклятая, рядом! А еще этот веселый младший лейтенант Алексей, так трогательно неуклюже пытающийся за ней ухаживать. Только сейчас, она вдруг осознала, что ждет его. Ждет не так, как привыкла на фронте ждать свои экипажи, ставших родными девчонок. А как родного, очень близкого человека. И от этого становилось страшно, а грудь сдавливало тоской и тревогой от жестокого понимания того, что если Леша не вернется, ей будет очень-очень больно.

– Дусь, ты чего? – Сашка с беспокойством посмотрел на Бершанскую. Странная она была сегодня. Необычная. Непривычно мягкая и домашняя что ли.

– Ничего. Нормально все. У нас у баб, так бывает, – горько усмехнулась Евдокия, – не обращай внимания. Никифоров на связь выходил?

– Выходил, – Сашка сморщился, как от зубной боли, – сообщил, что группу забрал из боя, идут домой.

– И все?

– И все, – он сердито плюнул, – сама же знаешь, какая у нас связь!

– У вас она хоть в принципе есть. У меня девчонки вообще без раций летают.

– Сами отказались, я вам давал рации, – буркнул Сашка. Бершанская кивнула:

– Давал. Пятнадцать килограммов[i]. Девочки решили, лучше еще одну бомбу взять.

– Других нет.

– Да, мы не в обиде.

Стаин молча кивнул. Не в обиде, так не в обиде. Им всем и так обижаться грех, снабжали их по самому высшему уровню, спасибо наркому и Верховному. Что частенько вызывало недопонимание и даже откровенную неприязнь со стороны летчиков других частей. Да и сплетни стали ходить по фронту. Мерзкие, отвратительные. И про «дунькин полк» и про бабий корпус, да и Стаина зацепили злые языки. Сашку поначалу обижало такое отношение, а потом плюнул. Не до того было. Тут еще всплыли старые слухи о том, что Стаин внебрачный сын Сталина, специально усыновленный Мехлисом. А это уже было серьезно. Сплетниками занялись органы госбезопасности. Сашка в эту грязь не лез, затихло и ладно. А его дело воевать. Да и сами фронтовики, со временем стали укорачивать злые языки. Когда ты каждый день видишь, как эти красивые девчонки летают на своих фанерных этажерках и непонятых винтокрылых машинах, похожих на стрекоз в самое пекло. Когда тебя и твоих раненых боевых товарищей по воздуху вывозят с передовой прямо в госпиталь, когда несколько раз за сбитыми за линией фронта летчиками прилетали вертолеты, буквально вытаскивая их из-под носа у врага, вопреки сплетням начинаешь проникаться уважением к своим спасителям.

У командно-диспетчерского пункта началась суета, к полю помчались санитарные машины и пожарка. С подножки одной из них на ходу спрыгнула Серафима Амосова, дежурившая сегодня по аэродрому, и подбежала к Сашке с Дусей.

– Подлетают! – крикнула она, на ходу поправляя сбившуюся от прыжка фуражку, – Запросили медицину.

Евдокия нервно расправила юбку, а Стаин, нахмурившись, кивнул. Расспрашивать подробности не стал, вряд ли Никифоров сообщил их по рации. Сейчас сядут, и сразу все станет ясно. И в это время послышался нарастающий гул винтов. Вертолеты массивными тенями зависли над аэродромом, подсвеченном тусклым светом автомобильных фар и плавно коснулись земли. Не дожидаясь, когда остановятся винты, к машине Никифорова кинулись медики. Не на много отстали от них и Стаин с Бершанской. Открылся боковой люк и оттуда выпрыгнула Лида, тут же заполошно махая рукой, призывая медиков. Пришлось товарищам командирам ждать, чтобы не мешать вытаскивать из салона раненых. Вот показались одни носилки, Сашка с Евдокией из-за спин суетящихся врачей пытались рассмотреть кто на них лежит. Тщетно. Не видно, да и бинты на голове и лице мешают. Вторые носилки. Слипшиеся волосы мальчишеской стрижки и бледное лицо. Зоя. И опять носилки. Марченко. Эти роскошные запорожские усы ни с кем не спутать. Тихонов, белея бинтами на голове и обоих руках выпрыгнул сам. Правда, тут же покачнулся и если бы не подставленное Лидочкой плечо, наверное упал бы. Девушка еле-еле успела поймать разведчика. Под тяжестью грузного тела она сама покачнулась и чтобы не упасть оперлась спиной об фюзеляж вертолета. Оттолкнув замешкавшегося санитара, подскочил Стаин и помог Лиде. Тут уже и медик подоспел:

– Что ж Вы, товарищ младший лейтенант, – он ворчливо стал отчитывать Алексея, – я же сказал Вам, лежите, сейчас носилки принесут. А вы подскочили. Да еще и прыгаете.

– Отойди! – едва слышно приказал Тихонов, пытаясь встать самостоятельно.

– Да как же я отойду-то! – возмущенно запричитал санитар, – Вы на ногах еле стоите!

– Уйди! Приказ! – сил спорить не было. Санитар что-то обиженно бормоча себе под нос отошел в сторону. А Тихонов повернувшись к Стаину доложил:

– Товарищ подполковник, задание выполнено. Погибло четверо, ранено трое.

Сашка кивнул:

– Потом доложишь. Тебе лечь надо.

– Нет, – упрямо замотал головой Тихонов, и от этого движения, застонав, сморщился, – Там в салоне. Под Ванькой, – он говорил тихо, рублеными фразами, видно, что каждое слово дается ему с трудом, – Целеуказатель! Что осталось! Забери!

– Я заберу, – тут же у них из-за спины выскочил особист Назаркин. Когда успел, вроде не было его на взлетке, а тут, как тут. Стаин кивнул:

– Заберем, Леша. А Тихонов уже поплыл, мешком осев у них в руках. – Санитары! Давайте носилки быстрее! Телитесь там, как курицы!

Тут же подскочили два медика с носилками:

– То уйди, то телитесь, – тихо бубнил один из них – Городские! Куры у них телятся!

Тихонова уложили на носилки и потащили к машине. Рядом, держа за рук потерявшего сознание младлея, семенила Бершанская. А Сашка уже запрыгнул в салон, едва не столкнувшись с Назаркиным.

– Забрал?

Капитан без слов показал черный оплавленный кусок металла и, прижав его к груди как величайшую ценность, выпрыгнул из вертолета. А Сашка подошел к парням. Макаров и Лямин.У Ивана вся гимнастерка была разорвана на груди, а из-под не виднелась красно-коричневая от запекшейся крови нательная рубаха. Взглянув на Макарова Стаин тут же отвел взгляд, пуля попала сержанту в лицо превратив его в страшную кровавую маску с ощеренными зубами. А вот Харуева и молоденького лейтенанта из прикомандированных от ГУ госбезопасности в вертолете не было. Остались там, под Бахчисараем. Саша не мог поверить, что Исы больше нет. Спокойного, молчаливого, надежного. Настоящего друга.

– Товарищ подполковник, можно? – в вертолет заглядывали санитары, – Нам бы трупы забрать надо.

– Забирайте, – слово «трупы» резануло слух. Заметив выбирающегося из гондолы стрелка Бунина, молча кивнул ему и выпрыгнул наружу. Никифоров уже покинул кабину и, стоял рядом с вертолетом, переговариваясь с Лидой. Завидев Стаина, шагнул к нему. – Брось, – махнул рукой Сашка, – сам все вижу. Заканчивайте тут, и ко мне. Там и расскажешь. И ребят помянем.

Никифоров кивнул. Только Стаин этого уже не видел. Он шел, понурив голову и тяжело переставляя ноги, к штабу полка Бершанской, где ему выделили отдельно отгороженный угол. Но вдруг резко передумал и свернул в сторону медсанчасти – надо было узнать, как раненые. Если тяжелые, пусть готовят их к отправке в Москву, в госпиталь НКВД, транспортный самолет он выделит. А еще надо доложить наркому о выходе группы. Хотя особист уже, наверное, доложился по своим каналам. Но то Назаркин, а перед Берией отчитаться надо. И штабных напрячь надо, чтоб готовили представления. Верховный за «Дору» обещал всем участникам Звезду Героя, вот и пусть пишут, пока не забылось. И на погибших тоже.

Василий летел в Москву, временно передав командование группой Агееву. Летел за новой машиной. А его Як сгорел, воткнувшись в крутой берег речки Бельбек. Глупо получилось. Опять увлекся боем, оторвался от своих. Тут их с Карначенком и зажали. Василий вовремя заметил, как на ведомого из облака хищно вываливается мессер. Решение пришло само, на автомате, ручку на себя, петля и вот уже вместо лейтенанта под прицелом он сам. Дробь попаданий, самолет дергается и начинает раскручиваться, проваливаясь вниз. Срывая ногти, Василий дергает фонарь и, с силой оттолкнувшись руками, выбрасывает себя из кабины, чудом разминувшись с плоскостью вращающегося самолета. Затянувшееся падение и вот над ним распускается купол парашюта, а мимо проносится «Як» Карначонка, прикрывающего беспомощного командира от расстрела вражескими летчиками. Внизу его уже ждали. Хорошо, что свои. С трудом погасил купол, непослушными руками отстегнул ремни и рванул из кобуры пистолет.

– Эй, летчик, не дури! Свои! – раздался чей-то голос.

– Представьтесь! – Василий выставил в сторону остановившихся метрах в двадцати от него бойцов в форме РККА пистолет.

– Младший сержант Жибин, 157-ой стрелковый полк.

Василий облегченно выдохнул и поднялся на ноги, пистолет, впрочем, убирать не стал.

– Майор Иванов, – Жибин и бойцы тут же вытянулись, – мне бы со своими связаться, младший сержант.

– Я Вам бойца выделю, товарищ майор, он к комбату проводит, а там как он решит.

Ну а дальше все было просто. Связался со своими, прислали машину, осуждающие взгляды летчиков. Опять он их подвел! Кровь горячая! Надо учиться с этим справляться! Ну и приказ Стаина лететь в Москву. Получить новую машину, параллельно порешать вопросы снабжения и проконтролировать, как разместят в госпитале разведчиков корпуса. Василий заинтересованно посмотрел на раненых, лежащих на носилках в салоне «Дугласа». Взгляд поневоле остановился на девушке. Если бы не правильные, тонкие черты лица ну и холмики в районе груди можно было бы подумать что это парень. Короткая, мальчишеская прическа, упрямые скулы и брови птичкой. Не сказать, что красивое, но какое-то притягательное лицо. Интересно, какого цвета у нее глаза? Василий невесело усмехнулся. В его случае, горбатого только могила исправит. Девчонка чуть живая, без сознания, а он уже ее уже взвесили и обмерил. «Скотина, ты Васька! – мысленно незлобно поругал себя парень, – а еще женатый человек!» Стало грустно. Надо написать Галине. Сыну скоро год, а он его и не видел толком. В последнее время все чаще стали давить тяжелые мысли. Хреновый муж, хреновый отец, командир тоже так себе оказался. Летчик, наверное, неплохой. Но этого было бы достаточно для майора Васьки Иванова, но никак не для Василия Иосифовича Сталина. Почему-то вспомнился Стаин. Не по годам рассудительный, спокойный, надежный. При этом в любой момент готовый кинуться за своих в драку, как тогда в ресторане. Не зря отец говорил об этом парне с нескрываемым уважением. А уважение отца заслужить не просто, очень не просто! Да и люди в корпусе подобрались под стать Стаину. А ведь рядом с ними и он сам стал меняться. Ведь раньше, подобные мысли просто не пришли бы ему в голову! Из раздумий его вывел взгляд пришедшей в себя девушки. Она мутными глазами смотрела на Василия и шевелила губами, пытаясь что-то сказать. Пришлось наклониться. В нос шибануло запахом крови, гноя и лекарств.

– Где я? – слабый голос едва пробивался сквозь гул моторов.

– В Москву летишь. В госпиталь, – громко, наклонившись к ее уху ответил Василий. Девушка помолчала, прикрыв глаза.

– А Ваня?

Почему-то упоминание ей какого-то Вани неприятно кольнуло Василия. Он пожал плечами:

– Не знаю. Ваших трое летит. Ты и еще два парня. Может и Ваня твой тут.

Девушка прошептала что-то неразборчивое и снова потеряла сознание. А Василий, погрузившись в мысли, задремал, очнувшись от удара шасси об землю. Вот и Москва. Их уже ждала санитарная машина. Дождавшись, пока погрузят раненых, Василий следом за ними полез в кунг.

– Товарищ майор, Вы куда? – удивленно уставился на него молоденький лейтенант медицинской службы.

– У меня приказ, проконтролировать размещение наших раненых в госпитале НКВД.

– Сюда не положено, товарищ майор, – смущаясь, что перечит старшему по званию, сказал лейтенант. Но тут же нашел выход. – Давайте, вы в кабине, а я с ранеными в кунге.

– Давай, – тут же согласился Василий. Лейтенант, повеселев, облегченно вздохнул. Вот чудак. Что тут такого? Василию и так, как старшему по званию в кабине положено ехать. Просто не хотелось напрягать медиков излишней субординацией.

А Москва изменилась. Весной Василий как-то этого не замечал, а сейчас, после фронта изменения просто бросались в глаза. Она все так же оставалась прифронтовым городом, ощерившимся в небо стволами зениток, с противотанковыми ежами и большим количеством военных на улицах. Но уже не было того чувства тяжелой обреченности, которое давило на столицу осенью и зимой. А показавшаяся на встречу поливалка, сбивающая струей летнюю пыль, так вообще вернула ощущение мира и двоенной беззаботности.

В госпитале проблем не возникло. Передал документы, дождался пока раненых разместят по палатам, записал данные кого куда положили и все, свободен. Выходя из приемного покоя услышал позади окрик:

– Васька! Красный! – так его звали только старые друзья. Настоящие. Вася с улыбкой обернулся:

– За Красного в морду получишь!

– Получалка не выросла! – перед ним улыбаясь во весь рот стоял Тимка Фрунзе, – Привет!

– Привет, Тимка! – Вася обнял своего старого товарища по детским шалостям, – Ты что здесь делаешь?

– Да знакомую навестить пришли, – Артем показал на стоящих рядом с ним девушек, одна из которых, бледная в больничном халате показалась Василию смутно знакомой.

– Знакомь меня с красавицами, – тут же приосанился Вася.

– Девочки, это Василий…

– Иванов, – быстро добавил Василий.

– Иванов, – кивнул Тимур, – мы в Каче вместе учились, а потом служили в 16-ом полку. А это Зина, – он кивнул на рыжую грудастую красавицу стрельнувшую в Василия искрами зеленых глаз, – и Лена, – бледная девушка в больничном халате кивнула.

– Мы знакомы, -тихо сказала она.

– Вот как?! – удивился Тимур, а Василий удивленно уставился на девушку, пытаясь вспомнить, когда они могли познакомиться, она явно была младше его, хотя вроде где-то и виделись, но Вася никак не мог вспомнить где. А Лена, видя его затруднение, напомнила:

– 2-ое января 41-го. Новый год.

И он вспомнил. Девочку-школьницу – дочку одного из охранников отца видимо впервые попавшую в Кремль и с восторгом глядящую вокруг. Но как она изменилась! Вместо восторженной девочки теперь была молодая женщина с усталыми, видевшими горе и боль глазами.

– Вспомнил, – улыбнулся Василий, пытаясь не показать виду, как его удивили изменения произошедшие с ней.

– А ты как здесь оказался? – вовремя спросил Тимур, – Ты же вроде на фронте, я слышал.

– Ага, – кивнул Вася, – Только оттуда. А сюда ребят привез раненых из нашего корпуса.

– Ясно. А где служишь-то?

– Авиагруппой командую. В Крыму.

– Горячо там у вас, – нахмурился Тимур, – я тоже просился. Не пускают!

– А давай я тебя к себе заберу? – загорелся Василий.

– А сможешь? – с надеждой отозвался Фрунзе, – Меня Мехлис лично не пускает. Мы с Зиной теперь при киностудии НКВД и ГлавПУРа. Консультанты и актеры, – Тимур сморщился, а следом скривилась и Зина.

– Если Мехлис, то не знаю. Попробую, – от Васиной уверенности не осталось и следа.

– Попробуй, – грустно и безнадежно отозвался Тимка, – надоело все! На фронт хочу! А тут! – и он махнул рукой.

– А Вы там в Крыму про наших не слышали? – вмешалась Лена, – Корпус Стаина. Тоже там воюют.

– Слышал, – улыбнулся Василий, – Еще как слышал! Там и воюю.

– Правда? – губы девушки впервые за весь разговор тронула легкая улыбка, – Как они там? А вертолетчиков знаете? Видели? – а потом вдруг ее глаза испуганно и в то же время требовательно вонзились в Василия, – Вы сказали, раненых привезли! Кого?!

– Да разведчиков. Потрепали их сильно в тылу у немцев. Космодемьянская, Сиротинин и Марченко здесь. Вряд ли ты их знаешь.

Девушка кивнула:

– Знаю. А остальные? Тихонов, Харуев?

– Лена, не знаю, честно. Я их в самолете впервые увидел, когда сюда сопровождал. А фамилии в документах сопроводительных прочитал. Но если это важно для тебя, то могу узнать.

Волкова отрицательно мотнула головой.

– Не надо. Я к Зое сама зайду.

– Тогда вот, – Василий вытащил из кармана гимнастерки бумажку с данными ребят, – здесь написано, отделение и палаты. Я запомнил, а тебе пригодится. Он посмотрел на Тимура с Зиной: – Вы надолго здесь?

– Да еще побудем, – вопросительно взглянув на девушек, ответил Фрунзе.

– Тогда давай так. Вечером ко мне. Адрес помнишь?

– Еще бы! – усмехнулся Тимур.

– Ну вот. Лена, Зина, вас тоже жду.

А вот тут сорвалось. Обе девушки категорически отказались. Лену не отпустят из госпиталя, а Зина сказала, что она мужняя жена и ходить в гости к чужим мужчинам не будет. Пришлось разводить руками и прощаться. Ему еще отмечаться в комендатуре, в ГУ ВВС, да и к отцу надо зайти. Все-таки с фронта приехал.

[i] Вес РСИ-3 (радиостанция самолета-истребительная) 15,2 кг. Радиостанция была рассчитана на прием в течении всего времени полета. Непрерывная передача могла продолжаться не более 30 минут. Нормальная работа гарантировалась в диапазонах высот до 10 000 метров. Дальность радиосвязи зависела от многих сопутствующих факторов и условий. Двухсторонняя радиосвязь между самолетам с однотипными радиостанциями была возможна примерно на расстоянии от 15 до 20 км. Дальность приема наземной радиостанции составляла примерно 80 км. На самом деле дальность была меньше, а качество связи, примерно, никакое. Единственный плюс – простая, как трояк советский. На коленке собрать можно. А вот РСБ (для бомбардировщиков) весила уже 56 кг. Правда связь давала получше и подальше до 350 км., но это в идеальных условиях и если у начсвязи руки и голова оттуда, откуда надо растут. А вообще, проблемы связи в РККА расписаны и обжеваны на сто рядов, не буду углубляться.

V

Ну, вот и разошлись. Умчался с озабоченным видом Василий Сталин, следом засобирался Тимур Фрунзе. Последней убежала Зина, протараторив, что ей еще надо зайти на почту отправить письмо Витеньке. Лена мимолетно улыбнулась. Суровый, с обожжённым лицом, которое делало его еще угрюмее, Коротков, в представлении Лены никак не вязался с Витенькой или Витюшенькой. Но при упоминании мужа у Зинаиды в глазах появлялось столько любви и нежности, а сама она начинала светиться изнутри. Повезло с ней Короткову. И ей с ним повезло. Несмотря на всю свою непохожесть, они как-то гармонично дополняли друг друга – красивая, разбитная и говорливая Зинка и молчаливый основательный капитан.

Сердце тяжело сдавило. Вспомнился ее Колька. Как он переживал, что не был в бою, как рвался воевать! Обижался на Стаина, что держит их с парнями на земле, вечными поднеси-подай. А как трогательно за ней ухаживал, стеснялся, ревновал к Сашке. И застенчиво краснел, после той ночи. А потом его не стало! И теперь все по-другому. Не так, как раньше. И она не такая. Нет больше той Ленки Волковой, прямой и порывистой, желающей постоянно что-то доказывать и спорить, стремящейся быть похожей на отца и мечтающей о героических сражениях и подвигах. Умерла вместе с первой своей любовью. Захотелось забиться в угол и заплакать, завыть тяжело, по-бабьи. Но слез не было. Кончились. Осталась только лютая ярость и ненависть к врагу, пришедшему на ее землю и разрушившему все самое дорогое, что у нее было. Как же она понимала теперь Сашу Стаина, впервые пришедшего к ним в дом и с удивление и обидой хлопавшего ничего непонимающими глазами, в ответ на ее глупые, совершенно несправедливые обвинения! Какой же беспросветной дурой она тогда была!

Лена доковыляла до курилки. Рука нырнула в карман халата. Эх, папиросы оставила в палате! Курить она начала уже здесь, в госпитале. Знала, что зря. Но от табака становилось как-то легче. А как ругался на нее за это доктор Царьков. Смешной он право слово, Аристарх Федорович. Курить вредно! Тут еще дожить надо до того, как этот вред проявится!

– Ребята, папиросы не будет? Оставила свои в палате, – она обратилась к стоящим тут же и о чем-то, не замечая ничего вокруг горячо спорящим мужчинам в таких же больничных халатах, как у нее. Они раздраженно обернулись, но увидев симпатичную девушку, разулыбались.

– Махорка у нас, красавица. Но папироску сейчас организуем. Лех, ты самый шустрый, сгоняй в палату, у меня там, в тумбочке Казбек, – обратился один из них к товарищу.

– Для такой красавицы сделаем! – блеснул масляным взглядом симпатичный чернявый паренек.

– Не надо, – поморщилась Лена, ей стало неприятно и от этих комплиментов и от оценивающих ее мужских взглядов.

Парни попытались настоять, но вмешался сидящий на подоконнике и читавший книжку, делая на полях пометки химическим карандашом, пожилой мужчина с роскошной вьющейся седой бородой и лихо подкрученными усами. Он, не торопясь, заложив страницу карандашом, отложил книжку и отлипнув от окна сделал шаг к Волковой:

– Цыць, шленды! Охолонись! Напали на девку, жеребцы стоялые! – осадил он парней и протянул Волковой пачку «Герцеговины», – Держи, дочка.

– Спасибо – Лена достала из пачки папироску и прикурила от зажженной дедом, почему-то про себя она именно так его стала называть, спички. Затянувшись ароматным терпким дымом, она закашлялась и отошла от скользких взглядов к тому самому окну, у которого читал книжку дед.

– Как звать-то тебя, дочка? – облокотился на подоконник рядом с ней дед, уверенно отодвинув в угол свою книжку.

– Лена, – разговаривать не хотелось. Хотелось покурить, отвлечься от грустных мыслей и пойти проведать ребят из разведроты. Только вот мужчину, видимо, тянуло поговорить. Вот ведь пристал! И не нагрубишь. Во-первых он старше, а во-вторых, вроде, хороший дядька. Да и не виноват он, что у нее настроение поганое. Оно у нее последнее время всегда такое.

– А меня Василием Исаевичем все кличут. Ну еще дедушкой иногда, – он хитро блеснув глазами усмехнулся в усы, – Давно здесь?

– С апреля.

– Как и я, – кивнул Василий Исаевич, – где вдарило-то тебя, дочка?

Вот же «дочка», да «дочка»! Какая она ему дочка?! У нее свой папа есть!

– Под Вязьмой, – односложно, давя в себе раздражение, ответила Лена.

– Вот как?! – ни с того ни сего оживился дед, – И как ты там оказалась?

«Да что ж ты пристал, хрыч старый! Лучше б мимо курилки прошла! Сначала эти, – она неприязненно посмотрела на переговаривающихся парней, – взглядами всю облапали! Теперь дед этот!»

– А почему это вас так интересует? – она подозрительно уставилась на мужчину. В Ленке проснулась дочь сотрудника госбезопасности, большую часть жизни прожившая на границе. Хоть госпиталь и считается ведомственным Наркомата внутренних дел, но лежали здесь все. И армейские и флотские и даже гражданские, больные и раненые, всяких хватало. И кто такой этот Василий Исаевич, она знать не знает. А такой пристальный интерес к ее месту службы был очень подозрителен. Да и в доверие вон как сразу втерся. Папиросой угостил, познакомился, разговорить старается.

– Похвальная бдительность, – улыбнулся дед, – дело в том, что я тоже ранен в апреле под Вязьмой. А учитывая, что в то время и в той местности бои происходили только в одном месте, делаю выводы, что повоевать нам пришлось вместе. Давайте представлюсь еще раз. Василий Исаевич Воронченко, командир партизанского соединения «Дедушка», вернее теперь уже дивизии, – с гордостью сообщил дед.

– Сержант Волкова, второй пилот отдельной вертолетной эскадрильи НКВД.

– Так это вы нас вытаскивали?! – обрадовался Воронченко, – Знатно нас там немцы прижали! Если б не вы, хана нам! Лично буду ходатайствовать перед товарищем Сталиным о наградах для вас! Только вот выйду отсюда! Совсем залечили, трубки клистирные! – и вид у него при этом был такой обиженно-возмущенный, что Лена поневоле улыбнулась. Только вот улыбка у нее получилась блеклая, не веселая улыбка. Что не укрылось от взгляда Василия Исаевича. – Ээээ, девонька, да ты сама не своя! Сморило? Не надо было тебе эту гадость, – он заботливо и в то же время настойчиво вытащил у нее из пальцев недокуренную папиросу и раздавил ее об консервную банку из-под американской свиной тушенки. – Давай, я тебя лучше до палаты провожу.

– Не надо до палаты, – покачала головой Лена, – все хорошо. Спасибо. Я сама, – и она побрела в сторону лестницы, под пристальными взглядами примолкших парней, и сочувствующим Василия Исаевича. Надо зайти, ребят проведать. Может, расскажут, как там наши. Главное, чтобы живы все были. На прошлой неделе Ида забегала проведать, но Весельская сама толком ничего не знала. У нее своих забот полон рот. Каждую ночь вылеты в немецкий тыл по заявкам партизан и НКВД.

Лена соскучилась по ребятам и девочкам из эскадрильи, по запаху аэродрома и по чувству полета. Сердце опять екнуло. А вдруг, больше не допустят до полетов, как Зину. Сколько нервов, упорства и наглости понадобилось Воскобойниковой, чтобы вернуться в небо. И все равно, не вышло! Формально разрешили, а фактически сослали в тыл. В кино сниматься. Надо же! Зинка теперь настоящая артистка! Как Любовь Орлова и Валентина Серова!

– Да знаем мы, как они воюют, – донеслось ей вслед, – кто на передке, а кто передком.

Плечи девушки вздрогнули, глаза полыхнули яростью. Вся боль, горе, обида за погибших девчонок и страх перед будущим сейчас вылились в ненависть к этому говоруну. Волкова обернулась, столкнувшись взглядом с похабно-улыбающимся чернявым. Ей нестерпимо захотелось выстрелить между этих глаз, прямо в складочку перечеркивающую лоб. И желание было настолько сильным, настолько пронзительным, что она просто молча смотрела на парня, на густые черные красивые брови птицей разлетающиеся над карими насмешливыми глазами и представляла, как между ними появляется аккуратное отверстие из которго тоненькой струйкой течет кровь, заливая лицо негодяя и превращая его в уродливую кровавую маску. И так явно проявилась картинка перед глазами, что Лене стало страшно. Неужели она готова выстрелить в своего?! Пусть подлеца, но своего! И поняла – да, готова! Будь у нее сейчас пистолет, выстрелила бы, не задумываясь! Да как же так?! Что же такое с ней стало?! Девушку стало потряхивать. Видимо что-то поняв по ее взгляду, парень отступил назад, обернувшись на своих товарищей, молча наблюдавших за отвратительной сценой.

– А ну-ка извинись! – раздался жесткий голос Воронченко. Паренек был уже сам не рад своей несдержанности.

– Да ладно, бать. Ты чего?! Что я сказал-то такого?! Баба она и есть баба! Не убудет с нее! – захорохорился он. Не хотелось ему извиняться перед этой пигалицей на глазах у товарищей. Засмеют же потом.

– Баба, значит, – зло зашипел Воронченко, – передком воюет, значит! – его глаза горели лютой злобой. – Представьтесь!

– Вот еще! Да ты кто такой, вообще?! – закусил удила чернявый. Будет ему еще кто-то указывать. Оно конечно, можно и нарваться. Но не похож этот дед с бородой на начальство. Гражданский какой-нибудь. Самое плохое, если по партийной линии. Тогда да, могут быть неприятности. А так – ерунда!

– Я командир 1-ой Смоленской партизанской стрелковой дивизии подполковник Воронченко. Ну?! – это «ну» прозвучало как выстрел.

– Лейтенант Евдокимов, – нехотя представился чернявый.

– И все?

– Лейтенант Евдокимов, 91-ый пограничный полк НКВД по охране тыла.

– Где ранен?

– Я не ранен, – смутился чернявый, – у меня язва.

Воронченко взорвался:

– Так какого хрена ты такой красивый с язвой, девочку обижаешь?! Ты про нее знаешь что-нибудь?! Нет?! А метешь помелом своим поганым! Они нас из ада вытащили! Она и такие же девочки, как она. Горели, но летели за нами! Да ты ногтя ее не стоишь! Извиняйся, засранец, пока я тебе морду не разбил! И не посмотрю, что ты лейтенант НКВД! А вы что молчите?! – он переключился на товарищей чернявого, – Ваш товарищ подлость творит, а вы стоите, улыбаетесь. Еще комсомольцы пади?! Да вы у меня в отряде из толчков не вылезали бы! Чтоб подобное к подобному! – Воронченко тряс тяжелым кулаком перед ошарашенными таким напором лицами парней – Ничего, разберусь я с этим! Смотри-ка! Извиняйся! – вызверился он.

– Девушка, Вы извините меня, пожалуйста, – пролепетал бледный Евдокимов, – глупость сморозил. Больше не повториться.

– Нас тоже извините, – вмешался еще один парень, выглядящий постарше своих товарищей.

– Хорошо, – кивнула Лена. – Василий Исаевич, спасибо Вам, – она развернулась и пошла к себе в палату. К ребятам потом. Не сейчас. Не после всего этого. Лена слышала, как Воронченко продолжал распекать парней. Но ей было все равно. Обида как пришла, так и ушла. Быстро. Не оставив после себя ничего, кроме тянущей пустоты. Она и раньше слышала подобные высказывания. Но чтобы именно про нее. Как же все это мерзко!

Соседка по палате спала, выводя курносым в веснушках носиком тонкие трели. Неунывающая хохотушка Света медсестричка из стрелковой роты. Красивая, светлая под стать своему имени. Только вот ноги левой как не бывало. Срезал осколок снаряда выше колена. Как живой осталась, чудо просто. Днем Света весело щебетала и шутила, сама же хохоча над своими шутками, а ночью, думая, что Лена спит, плакала, приглушенно воя в подушку. А утром, как ни в чем не бывало, улыбалась. Только красные опухшие глаза выдавали ее. Это вот она пердком воевала?! Или девчонки из ночного бомбардировочного и из их эскадрильи?! Да что он знает, этот Евдокимов?! Сволочь он! Самая настоящая! Лена тяжело уселась на койку. Заныли раны. Ничего. Бывает. Она уже привыкла к этой тянущей боли. Сейчас еще нормально. Первые дни вообще было, хоть волком вой. Волкова воет волком. Невеселый каламбур получается у нее. Она потерла ладонью бинты под халатом. Душно. И форточка открыта, а воздуха не хватает. К дождю что ли? Она посмотрела на лежащий на тумбочке чистый тетрадный листок. Пододвинувшись ближе, чтоб было удобней писать, взяла в руки карандаш. Листок стал покрываться аккуратными круглыми буквами с красивыми завитками. Почерк у Лены был отличный, Елена Петровна всегда хвалила ее.

«Дорогая, любимая моя, родная мамочка! Если б ты знала, как соскучилась я по тебе! Помнишь, как мы, бывало, сидели с тобой в темноте на моей кровати и шептались, ожидая со службы папу? Как он там? Есть вести от него?

У меня все хорошо. Учусь летать, и прокладывать курс, постигаю военную и летную науку. Кормят нас по летным нормам. До отвала! Даже молоко с булочками дают! Вкусными. С повидлом. Как я люблю. А еще…»

Она писала так, будто не лежала в госпитале, а училась в училище. Рассказывая маме разные забавные истории, случавшиеся когда-то у них, но не с ней, а с другими девочками-курсантами. Писала про столовую, про новую форму, про старшину Кандыбу, про всякую ерунду… Только вот написать, что она в госпитале, буквально в нескольких кварталах от дома духу не хватало. Не могла. Боялась. Мама же примчится сразу, будет переживать, плакать. Зачем? Не надо ей этого! Пусть лучше думает, что дочка в Люберцах учиться на казарменном положении. Так спокойней. Всем. Потом расскажет. Когда-нибудь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.