Ольга Владимировна Голотвина
Видали мы ваши чудеса!

Ольге Костржицкой – с благодарностью

© Голотвина О. В., 2024

© Копченов П. Н., карта на форзаце, 2024

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2024

Пролог
Дева-лебедь

За свои двадцать лет не видывал князь Даримир ни такого дива, ни такой красы. И знал, что больше не увидит, сколько бы лет ни отпустили ему Доля и Недоля, прядущие нити жизней человеческих.

Ки́пень-озеро и впрямь словно кипело, сверкало в солнечных лучах. Но еще ярче, еще блистательнее было то, что возникало в этих лучах и плавно опускалось на берег.

Огромные белоснежные птицы слетали на песок в солнечном потоке и превращались в статных женщин в длинных белых накидках из перьев.

Даримир забыл об охоте, забыл о свите, которая сейчас ищет заблудившегося князя. Да что там, он имя-то свое забыл!

Девы-лебеди! Прекрасные чародейки, о которых поют песни и слагают сказки!

Еще одна! И еще!.. Сколько их? Восемь? Десять?

Двенадцать?

Девы-птицы небрежно сбрасывали накидки на песок и, оставшись в длинных рубахах, бежали к воде. Счастливое Кипень-озеро принимало их в ореоле брызг. Волшебницы, словно деревенские девчонки, плескались и радостно вскрикивали.

До этого Даримир стоял, замерев и не дыша, в прибрежном орешнике, чуть разведя руками гибкие ветви. Но тут и сам не заметил, как выпустил бесшумно ветки из рук и шагнул на песок.

Что-то сверкнуло перед глазами – как молнией ударило снизу вверх! Невольно князь опустил взгляд.

У его ног, словно снежный холмик, лежала белоснежная накидка. Каждое перышко было словно сделано из сияющего серебра, но складки были мягкие, плавные.

Не удержавшись, князь нагнулся и поднял невесомую прохладную ткань…

И будто гром грянул!

Ударил порыв ветра. Взвихрился песок у ног Даримира. Скрылось за тучей солнце. Тревожно зашумел орешник.

А девы-птицы с гневными гортанными криками ринулись к берегу. Яростной стаей неслись они на князя. Тот стоял не шевелясь, а в памяти вдруг всплыли слова старого ловчего Бражки: «Лебедь – птица сильная. Ударом крыла может убить человека…»

Но прекрасные чародейки не обращали внимания на стоящего столбом князя. Каждая подхватывала с песка накидку, набрасывала себе на плечи – и тут же в небо взмывала огромная снежно-белая птица!

Этот неистовый ураган продолжался недолго, лебеди растаяли в небесах. Теперь перед Даримиром стояла последняя из женщин-птиц – высокая красавица с нежно-белой кожей и с пышными светлыми волосами, такими длинными, что струились по рубахе и окутывали волшебницу с головы до ног, как плащ.

Она властно протянула руку к Даримиру:

– У тебя моя одежда. Верни ее мне.

До этого мгновения князь стоял как зачарованный, прижимая к груди накидку из перьев и, кажется, не дыша. Но красивый повелительный голос разом заставил его очнуться.

Она приказывает?! Да ему, Даримиру, за всю жизнь только один человек и приказывал – отец, пока жив был!

Ухмыльнувшись, Даримир спросил:

– А если не верну – что сделаешь?

Лебедь гневно сдвинула брови (и стала при этом еще прекраснее):

– Сейчас же отдай! Без одеяния я не смогу улететь!

– Так я и не хочу, чтоб ты улетала! – объяснил Даримир. Глянул в глубокие, большие глаза – и вдруг сказал без тени сомнения, как о чем-то давно решенном: – Хочу в жены тебя взять. Люба ты мне.

Ух, каким презрением полыхнули в ответ эти синие глаза!

– Я? Замуж за тебя?! Опомнись, человек!

– Зря гневаешься. Я тебе не случайный встречный. Я князь Даримир. И зову тебя в княгини.

– А хоть бы в царицы… Да я же тебя в жабу превращу!

А вот угроз Даримир и в детстве не боялся.

К тому же он вспомнил слышанную в детстве от нянек-мамок сказку о царевиче, который забрал у девы-лебеди ее перышки – и без них она не смогла колдовать. Правда, та сказка плохо кончалась: глупый царевич, желая навсегда удержать лебедушку на земле, кинул перья в огонь – и тем погубил и любимую, и себя…

Князю захотелось проверить свою догадку. Он обеими руками взялся за накидку:

– А ежели пополам порву? Пока ты меня еще в жабу не превратила, а?

И увидел, как ужас исказил прекрасные черты.

– Нет! – воскликнула дева-лебедь. – Осторожнее! Мы… мы договоримся!

– Договоримся? – прищурился князь. – Я многого хочу. Мне нужно, чтобы ты была со мной рядом всю мою жизнь.

Он ожидал негодования… а красавица откинула голову и мелодично рассмеялась:

– Всего-то? Ну, это недолго!

И смел был князь, а при этих словах похолодел. Вспомнил, что лебединых дев называют вещими сестрами. Спросил хрипло:

– Ты прорицаешь будущее? Видишь людские судьбы?

Женщина приподняла высокие ровные брови, но тут же сообразила, почему князь задал этот вопрос.

– В одиночку будущее не увидишь, только всей стаей. Трудно это… Но ты не бойся. Мы, лебединые девы, живем такой долгий век, что с человеческим не сравнить. Для меня пробыть с людьми несколько десятков лет – это… это приключение. Неприятное, но приключение.

Князь устыдился своего мгновенного испуга, но постарался не показать виду. Сказал небрежно:

– Так оставайся со мною, покуда я жив. А как умру – получишь назад свои крылья, я заранее прикажу…

– Или покуда ты жив, – уточнила красавица, – или покуда я не верну свои крылья как-нибудь иначе.

Князь усмехнулся: мол, попробуй!.. Держа сверкающую накидку левой рукой, правой дернул застежку на своем плече, подхватил падающий на песок тяжелый плащ и протянул деве:

– Накинь, а то скоро тут будет моя свита. Незачем им на княжью невесту таращиться… Как тебя звать-то, душенька?

– Имя мое тебе ни к чему. Зови Лебедью…

Часть первая
Клад

1. Шишига

– Пусти переночевать, хозяин добрый! – поклонилась путница крепкому седовласому мельнику. – Семья покойного мужа меня выгнала, чтоб наследством не делиться. Иду к своей родне, а тут – гроза…

Собравшиеся вокруг мельника родичи и батраки разглядывали странницу: повязанный по самые глаза темный вдовий плат, серый сарафан, вдрызг разбитые лапоточки.

– Гроза и впрямь скоро грянет, – откликнулся мельник. – Грех гостью с порога гнать.

– Спасибо, хозяин ласковый, – снова поклонилась женщина и смелее подняла глаза на людей.

Молода была вдова. Лет, поди, двадцати пяти.

Статная, крепкая, сильная. Волосы темно-русые, глаза темные, взгляд умный, цепкий, живой.

– Хозяин? Это кто здесь хозяин? – раздался вдруг тихий страшный голос, похожий на змеиное шипение. – Здесь только одна хозяйка. Мельница моя. И хозяйство всё – мое. Мне и решать, кто тут ночует, а кто – нет!

Люди в тревоге расступились, и перед путницей оказалась старуха поразительного вида. Кика шита речным жемчугом, белая льняная рубаха, юбка из дорогого привозного аксамита. А сама старуха – длинная, тощая, высохшая, как рыбья кость. Горящие злые глаза глубоко запали в глазницы.

– Не серчай, бабушка, Гордея свет Выша́тична, – поклонился старухе мельник.

«Бабушка? – удивилась про себя путница. – Этот седой человек ей не сын, а внук?»

Гордея Вышатична продолжала гневаться:

– Смерти моей ждете? Я вас еще всех переживу. Я трех сынов схоронила, да пятерых внуков, да двоих правнуков! И вас всех схороню!

Гостья глядела на хозяйку и вспоминала старых до белизны змей, переживших свой яд.

Эта старуха свой яд не пережила. Она им просто сочилась.

Обернувшись к путнице, Гордея холодно бросила:

– Я такого обета не давала, чтоб со всей Славии бродяжек привечать. Ни к чему ты здесь. Пришла незвана, уйди негнана!

– Дозволь сказать, бабушка, – тихо вмешался мельник. – Человека в грозу в дом не пустить – богов прогневить. Перун-Громовник и покарать может. Молнией в крышу…

За лесом откликнулся дальний гром.

Старуха с прищуром глянула на подходящие из-за леса тучи, словно увидела за ними грозного великана с молнией в руке.

– Ну… будь по-твоему, пусть приблуда остается. Только чтоб в доме не ночевала, еще стянет чего… Пусть ночует в амбаре, что над мельничным прудом.

Кто-то из батраков ахнул.

– Бабушка, – попытался заступиться за гостью мельник, – может, хоть на сеновале? Что она там украдет – охапку сена прошлогоднего?

– Вот дождешься моей смерти – тогда командуй… И чтоб еды ей не давать! Моего добра не хватит – нищих угощать… – Гордея обернулась к путнице: – Как звать-то тебя, гостьюшка дорогая?

На последних словах голос ее задрожал от ненависти.

Странница ответила кротко и спокойно, с глубоким поклоном:

– Ты, Гордея свет Вышатична, мое имя угадала. Сказала ты: «Пришла незвана…» Незваной меня люди зовут…

* * *

Незвану отвели в амбар, покосившийся над прудом так, что вот-вот был готов рухнуть в воду, и оставили одну. В амбаре был свален всякий хлам: сломанная прялка, груда протертой до дыр обуви, какую не взялся бы чинить ни один сапожник, и облезлый кожух из овчин, на который путница тут же уселась.

Со скрипом приоткрылась дверь, в амбар заглянула светловолосая, голубоглазая девчушка лет двенадцати. Заговорила веселым шепотом:

– Эй, гостьюшка… Незвана, да? Я тебе поесть принесла. Только тихо!

И протянула путнице ломоть хлеба с горсткой каши на нем.

– Спасибо, девонька, – протянула Незвана руку за угощением. – Как тебя зовут-то, добрая душа?

– Дарёной кличут.

– Родня хозяйская? – поинтересовалась Незвана, делая вид, что не заметила потрепанной одежонки на девочке.

– Нет, батрачу. Да всё равно уйду скоро. Плохое место. А скажи-ка, добрая женщина, пока ты странствовала, не встречался ли тебе человек: по виду бродячий торговец, при нем лошадка навьюченная, а на правой щеке у него – красное пятно от ожога, большое такое, во всю щеку?

– Не встречала. Да я по свету недавно брожу, только как овдовела… А кого ты ищешь, девонька? Родич он тебе?

Дарёна отмахнулась:

– Коль не встречала, так и говорить не о чем… Ты ешь на доброе здоровье!

Пока путница ела, девчушка, стоя в дверях, рассказывала про дела, что творились на мельнице.

Оказалось, Гордея в юности чем-то угодила черту и за то попросила у него долгой-предолгой жизни. А долгой-предолгой молодости попросить, дура, не догадалась. Вот и живет второй век да злобствует на весь свет. Младший правнук, Прибыша, любит батрачку Милану, но старуха запрещает им пожениться. А когда Прибыша с Миланой захотели вдвоем уйти с мельницы – пригрозила проклясть правнука. Проклятие старшего в роду – страшная сила…

– А скажи-ка, девонька, – спросила Незвана, – отчего все испугались, когда хозяйка мне велела ночевать в амбаре?

– Сюда по ночам из тростников шишига таскается, – шепотом ответила Дарёнка. – Задавить может…

И прочь убежала. Незвана с улыбкой поглядела ей вслед: шустрая девчонка ей понравилась.

Затем женщина поудобнее устроилась на кожухе, развязала платок и стала вслушиваться в звуки за стеной – там на пруду сонно вскрикивали дикие утки.

Но шаги раздались не оттуда, откуда ждала их Незвана.

Открылась дверь. На пороге встала Гордея Вышатична.

– Зашла я поглядеть, не взяли ли тебя в дом супротив воли моей… А почему они тебя снаружи на щеколду не заперли, недотепы?.. Эй, чего ты на меня уставилась?

Легко поднявшись на ноги, Незвана ответила:

– Прости, Гордея свет Вышатична, твоя кика нарядная набок сбилась. Дозволь, я поправлю…

– Ой! Больно! – крикнула старуха. – Убери лапы, медведица!

Сама поправила жемчужную кику и ушла. Снаружи стукнула щеколда: заперла-таки гостью, гадюка…

И тут ударила гроза, рухнул на крышу дождь.

Незвана передвинула кожух, чтобы на него не лили струйки с потолка, и принялась переплетать русую косу.

И не услышала за дождем, как зашлепали за стеной по грязи ноги – широкие, не человечьи. Сквозь дверь, не тронув щеколды, прошла-просочилась в амбар шишига.

Была шишига ростом мала, горбата, волочила по полу огромное брюхо. Руки – словно ветки суховатые, ладошки – как у лягушки, а зеленые волосы закручены пучком-шишом. Личико с кулачок, а глаза острые, словно шилья.

– Человечьим духом пахнет, теплой кровушкой, – проквакала она, усаживаясь под текущими с потолка струйками.

– То от меня пахнет, – почтительно откликнулась женщина. – Здрава будь, шишига, шишова сестрица.

– Ишь ты, – удивилась пришелица. – А как же твое имя?

Гостья ответила без запинки:

– Имя мое – Гордея, по отцу величают Вышатичной.

– Смела ты, Гордея Вышатична… – Шишига повторила имя, словно пробуя на вкус. – Смела, да больно проста, доверчива… Что ж, за почтительные речи не задавлю тебя. Заберу к себе. У меня в тине дворец из тростника. Будешь там мне прислуживать.

– Я бы, шишига-госпожа, за тобой бегом побежала. Да куда же в тину в этаких лапоточках! – Женщина приподняла ногу, покачала ступней на весу. – Они же развалятся! Вот были бы у меня сапожки…

– Принести сапожки – невелик труд, – снисходительно откликнулась шишига.

Поползла к двери… но вдруг остановилась. Уселась на прежнее место. Уставилась на гостью глазами-шильцами.

– Ага! Попрошу я знакомого беса, достанет он сапожки. А ты примеришь и скажешь: малы. Я за другими сапогами беса пошлю. Ты скажешь: эти хороши, да к сарафану не идут. Сапожки красные, а сарафан серый. Пошлю я беса за красным сарафаном. Ты к сарафану расшитый пояс потребуешь, потом – цветастый платок, потом – монисто… Протянешь время до петухов. С петухами я уйду, а тебе останутся наряды.

Незвана расхохоталась задорно, звонко:

– Ой, догадлива ты, шишига-хозяюшка!

– Меня в старые времена этак провела одна девица, – с досадой хмыкнула шишига. И вдруг вскинулась, прислушалась: – Что там, на крыше, зашуршало?

– Так дождь стучит, – удивилась путница.

– Нет, вроде бы еще что-то…

– А ты вскарабкайся да проверь, – безмятежно посоветовала Незвана.

– Время тянешь до рассвета? – остро глянула на нее шишига.

– Тяну, – не стала отпираться гостья.

– Боишься меня, стало быть? – во весь свой губастый лягушачий рот разулыбалась шишига.

– Ничего не боятся только дураки, а я не дура! – откликнулась женщина, и вдруг весело предложила: – Я смекалистая, ты смекалистая – а давай загадки загадывать! Коли проиграю – пойду к тебе в тростниковый дворец, в тинные покои. А ты что поставишь?

– Скажу, где горшок с золотом зарыт. Только, чур, мне начинать. Ну-ка, что это такое: брат брата трет, белая кровь течет?

– При мельнице живешь, про мельницу загадываешь? Жернова и мука. А это что: седые кабаны всё поле облегли?

– Туман, – блаженно откликнулась шишига. – Люблю туман… А вот эту отгадай. Кто ее ладит – тот ей не рад, а для кого ее ладят – тот о ней и не знает.

– Ты про домовину-гроб? Кто ее для покойника сколачивает, тот не радуется, а сам покойник про нее не знает…

– Угадала, – с досадой бросила шишига. – Давай свою.

– Сами не светят, а без них темно.

Шишига думала долго, но все-таки сказала:

– Глаза. А вот о ком я сейчас скажу? Пошли двое на дорогу. Первый рукой махнул, второй убил. Обоих люди взяли. Первого казнили, второму рады были.

Путница ответила с неожиданной горечью:

– Это разбойник и его топор. Уж знаю, что топору люди рады, в хозяйстве сгодится. А разбойничья жизнь медяка не стоит…

– Загадывай! – приказала шишига, глядя в упор на женщину.

Незвана так же пристально поглядела на противницу.

«А ежели спрошу про такое, о чем тебе, шишига, и думать противно, не то что говорить?»

И загадала простенькую загадку, какую любой с малолетства знает:

– Конь скачет, жаром пышет. Весь мир обежит, а никто его не оседлает.

Долго думала шишига. Очень долго. Уже и отгремела гроза, и дождь перестал хлестать по крыше… Наконец сказала неуверенно:

– Ветер?

– Ветер редко жаром пышет. Не угадала ты. Это солнце.

– Тьфу! Где ты загадки такие мерзкие берешь?

– В лесу на пенечке нашла, – дерзко ответила гостья.

– Твоя взяла. Но просто так золото отдать не могу, такой уж у меня норов. Должна ты мне, баба, дать взамен что-то свое.

– Что у меня своего-то? Лапти рваные?

– Кому нужны твои лапти? Глаз отдай.

– Жаль мне очей моих ясных. Не отдам тебе, шишига, глаз.

– Так зуб отдай.

– Жаль мне зубов моих жемчужных. Не отдам тебе, шишига, зуб.

– Так каплю крови отдай.

– Жаль мне крови моей горячей. Не отдам тебе, шишига, ни капли.

– Так и оставайся без золота, коли жадная такая.

– Проиграла, шишига, так плати. Могу дать волосок свой.

– Давай!

В тот же миг молодица увидела перед глазами лес, овраг, старый дуб. Земля под дубом стала прозрачной, виден в ней был печной горшок, светящийся изнутри. Чего только не было в горшке – и серебро, и золото, и каменья самоцветные…

– На какой зарок клад положен? – деловито осведомилась молодица. – А не то буду его брать, а он глубоко в землю уйдет.

– Разбираешься! – оценила шишига. – Зарок – сплясать под дубом. Да чтоб одна нога босая была, а вторая – обутая. Тогда клад в руки дастся… Давай волос! – Шишига потянулась к голове гостьи лягушачьими лапами.

Та отпрянула:

– Сама вырву!

Расплела косу, протянула шишиге волосок.

Та глянула с подозрением:

– Косы у тебя русые, а волос седой!

– Я как тебя, шишига, увидала, так от страха седина в волосах пробилась.

Довольная шишига пошлепала прочь. У двери обернулась:

– Думаешь, умна ты? Ан не умна! Сама мне имя свое дала, отца своего назвала, волос свой подарила! Через волос да через имя власть я над тобой возьму, Гордея Вышатична. Не будет тебе ни сна, ни покоя, пока не придешь ко мне в глубокий пруд, в топкую тину, в тростниковый дворец. И станешь ты там мне верной рабой. Еще не ляжет первый снег, как заплачут твои родные, искать тебя начнут, да ты не откликнешься…

Незвана вскрикнула, закрыла лицо руками, плечи ее затряслись.

– То-то же! – сказала шишига и прошла сквозь запертую дверь.

Женщина отняла от лица руки – она беззвучно смеялась.

Запели петухи. Что-то прошумело в тростниках, хлюпнуло в тине – и стихло…

* * *

Утром девчонка Дарёнка отворила дверь амбара, обрадовалась, что гостья жива, и посоветовала уходить, пока Гордея ее не заставила ночлег отрабатывать.

Уходя, путница обернулась на мельницу и вспомнила слова шишиги.

– Еще не ляжет первый снег, – нараспев сказала она, – как придешь ты, Гордея Вышатична, в глубокий пруд, в топкую тину, в тростниковый дворец. И станешь ты там шишиге верной рабой. Но не станут плакать по тебе твои родичи. Радоваться будут. Пожила ты на белом свете – и довольно… А имя ты мне дала неплохое – Незвана! Оно мне удачу принесло. Оставлю его пока себе, а там погляжу!

* * *

Пока Незвана брела извилистой лесной тропой, она глядела больше не по сторонам, а вниз, чтоб хитрая ель не подставила ей под ноги корень. Но чуткий слух улавливал легкий хруст сучьев позади. Кто-то шел следом за женщиной, не догоняя и не отставая.

Только выйдя на проезжую дорогу, узкую, с накатанной тележной колеей, Незвана увидела, кто же плетется позади.

Женщина остановилась, поджидая, когда с нею поравняется худенькая девчушка со старой сумой на плече, в истрепанной по подолу юбке поверх длинной рубахи и в ветхом темном платке.

– Ну и куда ж тебя ноги несут, Дарёнушка?

Девочка степенно отвесила ей поясной поклон:

– Дозволь с тобой идти, тетенька Незвана!

– Со мной? – удивилась путница. – И куда ж ты хочешь дойти?

Не отвечая на вопрос, девчонка затараторила:

– Я в обузу не буду. Кормить меня не надо, лес прокормит, я еще полковриги хлеба взяла. Я хожу быстро, от усталости не ною, я бывалая, с осени странствую. На мельнице только застряла, потому что зима…

Незвана прищурилась, подозрительно оглядела девчонку с головы до ног:

– А ты не украла ли чего на мельнице? А то нагонят тебя – а отвечать двоим придется.

– Чего я украла-то? – возмутилась Дарёна и тряхнула тощей сумой. – Вот, погляди, коли не веришь! А что хлеба кусок взяла, так я ж за еду батрачила!

– До того куска хлеба мне дела нет, а вот почему ты за мной увязаться решила? На мельницу крестьяне зерно возят?

– Возят.

– Вот и попросилась бы на подводу. Идти бы не пришлось – довезли бы до деревни.

– Мне не надо до деревни.

– А куда ж тебе надо?

– Туда же, куда и тебе!

– С чего это вдруг мне такая честь неслыханная?

Девчонка повозила в дорожной грязи носком ноги в лапоточке и решилась:

– Потому что ты шишигу перехитрила. Ты и волос ей подсунула не свой, а Гордеи Вышатичны, да? Выдернула, когда ей кику поправляла?

Вот тут Незвана изумилась всерьез:

– Откуда знаешь?

– Подслушала, – шепотом созналась Дарёна.

Незвана всплеснула руками. В памяти ее зазвучал чавкающий, хлюпающий голос: «Что там, на крыше, зашуршало?..»

– Ты сидела на крыше?

– Угу… – уныло созналась девчонка.

– Ночью? В дождь?

– Так ведь днем шишига не приползает… А дождь – ерунда, я рогожкой накрылась…

– Рогожкой она накрылась, храни меня чуры-предки! Рогожкой!.. Вот залезла бы шишига на крышу… Так. Ладно. И что ты там вынюхивала, в рогожку завернувшись?

– Я ищу человека, который бы нежить перехитрил.

– Нежить бы перехитрил? – Незвана подумала про клад, о котором слышала несносная девчонка (хорошо еще, шишига не сказала вслух, где этот клад спрятан). – И зачем тебе такой человек, горе ты горькое?

– Я… мне… Осенью, по дороге в город Дубнец, я повстречала гадальщика. Он слепой был, его мальчишка водил… Я ему последнюю лепешку отдала, чтоб погадал. Он раскинул камни с вырезанными черточками, каждый камешек пальцами ощупал. И сказал, что передо мной сотни дорог, но все ведут к беде и погибели. Как ни ходи, что ни делай, а выходит, что мне пропадать. И только одна у меня есть надежда: встретить женщину, которая сумеет нежить обхитрить, и идти за этой женщиной. Это тоже будет опасная дорога, но она все-таки может и привести к счастью.

– Верно говорят: к голове ума не пришьешь! – расхохоталась Незвана. – Овца ты доверчивая! А тот гадальщик совсем совесть потерял. Мог бы за лепешку и повеселее чего насказать. Хочешь, я за полковриги, что в твоей суме, тебе судьбу напророчу лучше любого волхва?

Женщина сделала солидное, серьезное лицо, глянула властно, заговорила низким голосом:

– А ждет тебя, девица, жизнь богатая да сладкая. Есть будешь на серебре, спать на пуховых перинах, жить в высоком тереме. Княгиней будешь…

И замолчала, увидев, каким ужасом исказилось лицо девочки.

– Нет! – крикнула Дарёна и вскинула руку, словно защищаясь. – Не надо! Не говори так!..

Незвана махнула рукой:

– Надоела ты мне со своими причудами. У тебя своя дорога, у меня своя. И не таскайся за мною, поняла?

Повернулась и пошла прочь.

Уже отойдя довольно далеко, не удержалась, оглянулась.

Настырная девчонка упорно брела за нею следом.

* * *

Постоялый двор «Добрый путь», куда к полудню добрела Незвана, явно знавал лучшие времена. Опытный взгляд странницы подмечал: забор покосился, ставни на единственном окне повисли криво, колодезный журавль вот-вот завалится наземь. Тут не просто денег нехватка, тут явно нет мужской заботливой руки. Овдовела, видать, хозяйка…

На крыльцо вышла высокая, худощавая женщина, степенно поздоровалась. Но путница всё же заметила внимательный взгляд, которым хозяйка быстро окинула ее с головы до ног. Оценила, стало быть, бедный вид гостьи.

– Здравствуй, свет хозяюшка, – поклонилась ей Незвана. – Дозволь у тебя отобедать. Заплачу чин чином, как положено. Не смотри, что выгляжу нищенкой. Найдется немного меди.

Лицо хозяйки прояснилось:

– Заходи, сделай милость. В дороге мало кто наряжается в аксамит да в шелк, чего уж там…

Задержавшись у крыльца, Незвана обернулась и увидела, как из-за поворота дороги появилась маленькая фигурка. Девочка шла медленно, утомленно.

«Упрямая!» – подумала Незвана и быстро сказала хозяйке:

– Видишь бродяжку? Я добавлю к своей плате пару медяков, а ты ей плесни похлебки или каши положи. И дозволь ей переночевать. Только не говори, что я заплатила, а не то привяжется ко мне, не отцепишь…

2. Навьи

Д арёна плелась, едва переставляя ноги от усталости. Если бы она шла одна, сама по себе, то уже не раз отдохнула бы у обочины на пенечке или на поваленном дереве. В полдень у ручья съела бы кусочек хлеба да водицей запила – вот и сыта.

А к вечеру неспешно добрела бы до постоялого двора – про него девочка знала от крестьян, привозивших на мельницу зерно. Дарёна всерьез собиралась уйти с постылой мельницы, заранее вызнавала всё про дорогу.

Но сейчас отдыхать было нельзя. Незвана шла без устали. Сильная такая! Наверное, хотела от Дарёнки отвязаться. А вот не выйдет!..

И ведь почти не отстала Дарёна! Даже сил у нее прибавилось, когда издали увидела она Незвану на крыльце. Та сразу в дом вошла… Ну, теперь-то никуда не денется!

И дальше пошла Дарёне удача. Хозяйка постоялого двора оказалась очень доброй женщиной. Заахала: мол, как такая маленькая совсем одна по дорогам скитается? В дом повела, за стол усадила, посоветовала здесь же остаться и заночевать, не то темнота застанет в дороге.

Дарёна робко пискнула:

– Тетенька, денег нет, можно ли хоть в сарае приткнуться на ночь? Я отработаю… по хозяйству чего-нибудь…

Хозяйка только руками всплеснула:

– Да неужто я не вижу, что дитё намаялось? За стол садись! У меня похлебка только-только из печи – да с репой, да с грибами, да с лучком, да еще я мучицы туда для сытности добавила… А про ночлег и спору нет! Ночью по нашим местам бродить опасно. Можно нарваться на волков, на разбойников, а то и на отряд вар́ варцев – прошлой осенью шлялись в здешних краях, окаянные, соседнюю деревню сожгли, а жителей угнали в рабство, в свою Вар́ варию проклятую…

Ну, Дарёну уговаривать не надо. Раз уж она так удачно зашла…

Незвана, между прочим, тоже рядом сидела, неспешно ела похлебку и делала вид, что никакую Дарёну знать не знает.

«Ничего! Еще поглядим, кто кого переупрямит!»

Хозяйка собрала на стол не «по-деревенски» (одна большая миска на всех), а «по-княжески» (каждому по дешевенькой глиняной миске). Обычно так делают трактирщики, которые гостей кормят по-разному – кто больше заплатит, тому и еда сытнее да вкуснее… Но тогда почему Дарёнке-бродяжке плеснули похлебки щедро, густо, от души?

Да ладно, чего там разбираться, есть надо, пока дают!

Только девочка начала уплетать неимоверно вкусную похлебку, как со двора донесся шум, звон струн, голоса веселые:

– Эй, хозяюшка, Калина свет Баженовна! Рада не рада, а встречай гостей, не жалей объедков да костей! Привечай тумаками, провожай пинками!

Хозяйка проворно вскочила с лавки:

– Ой! Скоморохи пришли!

И выбежала из комнаты.

Девочка услышала из-за неплотно прикрытой двери:

– Поздорову ли, Горыня?.. Рада тебе и твоей ватаге. Только, сделайте милость, не галдите в доме. У меня дитё всю ночь плакало, только сейчас заснуло.

Дарёна скосила глаза в угол, на люльку, где спал хилый, болезненного вида младенец.

Скоморохи послушно прекратили галдеж и музыку, чинно вошли в дом. Было их немного: двое мужиков да баба – здоровенная, выше своих спутников, да и в плечах пошире. А вот вожак ватаги, Горыня, оказался низеньким, тощим, неказистым. Третьим был осанистый старик с балалайкой.

Дарёне доводилось уже видеть скоморохов, но всегда они были или ярко нарумянены свеклой, или раскрашены цветной глиной. А сейчас за стол садились усталые люди без краски на лице.

– Что-то мало вас на этот раз, – учтиво заметила хозяйка, ставя перед каждым новым гостем по глиняной миске. (Скоморохи, бывалые странники, ложки достали из мешков свои.)

– Уж такую ватагу удалось набрать, – развел руками Горыня. – В Звене́ц идем, на ярмарку.

– Звенец – скоморохам отец, – солидно поддержал разговор старик. – Каждое лето – ярмарка, каждую зиму – снова ярмарка. Богатый город. И жители щедры к веселым людям. Жаль, сейчас ватага и впрямь маловата…

– С нами еще Нерад, – тихим низким голосом вмешалась здоровенная женщина. – Отстал он от нас, захворал в Заозерье. Договорились, что, если быстро на ноги встанет, то здесь встретимся, в «Добром пути». А пока мы по окрестным селам прошлись…

– А ты, красавица, у меня впервые, – сказала хозяйка, приглядываясь к гостье. – Ты пляшешь или поешь?

– Я медведь, – смущенным баском призналась женщина.

Все рассмеялись было, но тут же притихли, виновато оглядываясь на колыбель.

– Зверя у нас нет, – пояснил Горыня хозяйке и Незване, – зато шкура есть. Матрёна шкуру натягивает и до того похоже медведем пляшет! Ходит – косолапит, а если рявкнет – народ шарахается, у всадников кони на дыбы встают.

– У меня муж горшечником был, – вздохнула Матрёна. – Как помер – четверо детишек остались. Мне-то гончарное дело не по рукам. Что ни вылеплю – сомну, что ни обожгу – перебью. Может, старший сынок, как подрастет, ремеслом займется, он уже пробует садиться за гончарный круг. А я прошлой весной оставила детей на деда с бабкой и ушла с ватагой скоморохов. Осенью вернулась, денег принесла, всей семьей зиму кое-как протянули. Этим летом решила тоже побродить, заработать…

– Это ты славно придумала, – впервые вмешалась в разговор Незвана.

Горыня бросил на нее быстрый заинтересованный взгляд:

– А ты, добрая женщина, не хотела бы малость заработать? У меня есть маска козы. Надела ее – пляши да мемекай по-козьи. У меня ватага и впрямь маловата…

– Только маску? – с легкой насмешкой спросила женщина. – В шкуру залезать не надо?

– Ты без козьей шкуры больше деньжат заработаешь, – ухмыльнулся вожак скоморохов.

– Подумаю, – спокойно кивнула Незвана.

Дарёна опустила взгляд на миску, чтобы не выдать свою отчаянную надежду:

«Вот бы она согласилась! Я бы тогда тоже напросилась в ватагу. Что я, плясать да петь не умею? И бродяжили бы мы вместе… Эх, не согласится она! Ей же клад искать…»

И тут разом накатила усталость. Дарёна была сильной, выносливой девочкой, но вчера у нее был тяжелый трудовой день на мельнице: Гордея Вышатична не давала батракам рассиживаться. Потом – бессонная ночь: в грозу на крыше Дарёна выслеживала шишигу. И сегодняшний день до полудня: утомительная, мучительная погоня за Незваной…

Девочка откинулась спиной к бревенчатой стене и закрыла глаза.

«Надо помочь хозяйке посуду перемыть, – подумала она. – Сейчас… только чуть-чуть посижу…»

И навалился сон, тяжелый, как душная перина.

* * *

Когда Дарёна проснулась, за маленьким оконцем уже стояли сумерки.

Девочка тихо охнула (столько проспать!) и заозиралась, ища глазами Незвану. Но увидела только двоих скоморохов, женщину и старика, которые шепотом беседовали в углу.

Вошла хозяйка, поставила на стол кувшин.

– Козье молоко, – пояснила она. – Не хочешь, маленькая?

– Калина Баженовна, а где та женщина, что сразу передо мною пришла?

– А как пришла, так и ушла, не стала и ночи дожидаться.

– Ох… Давно?

– Да как отобедала, так сразу и ушла.

– А не сказала – куда?

– В том-то и дело, что сказала, – нахмурилась хозяйка. – Я ее уговаривала здесь заночевать, чтоб тьма в пути не застала. А она говорит, что заночует в деревушке Горелая Падь. Я говорю: далеко это, не успеешь до темноты! А она: ничего, спрямлю по старой дороге. Знает, стало быть, здешние края. А я ее у себя в «Добром пути» что-то не припомню… Но всё равно смелая: старая-то дорога заросла уже. Не дорога – так, тропа. Заплутать легко…

Тут лицо хозяйки прояснилось (должно быть, сказала себе, что причуды путников – не ее дело):

– А ты пей молочко, маленькая, не бойся, за тебя заплачено, я тебя и ужином покормлю…

– Заплачено? Кем?

– Ох, она же говорить не велела… Ну да не беда, она же всё равно ушла…

Дарёна поблагодарила хозяйку, стараясь не выдать своего смятения. И сдержалась, не стала выспрашивать, где эта старая дорога, откуда надо на нее свернуть…

Поздно. Глупо. Уже темнеет. Если на той старой дороге и днем заплутать легко, то уж вечером-то…

«Думай, голова бестолковая, думай!» – в отчаянии приказала девочка.

Первое, что на ум приходит, это дождаться утра и идти искать эту самую Горелую Падь. Скорее всего, окажется, что оттуда Незвана уже ушла и не оставила даже зацепки, где ее искать.

А что второе на ум приходит?

Незвана ищет клад. В самой ли Горелой Пади или дальше где-то – не так уж важно. А вот куда она с этим кладом денется? В лесу жить не останется, чтоб у белок орехи покупать за золото и серебро. И в деревнях тоже золотом звенеть глупо, а Незвана не дура. Значит, надо ей в город выходить, а ближайший – Звенец. С какой стороны ни глянь, а город подходящий. Если в том кладе найдутся украшения или прочие дорогие вещи, так там их и продать можно…

А если она решит сразу в Град-Столицу идти и там деньги тратить, так дорога опять-таки через Звенец лежит. Никак город миновать нельзя…

А значит, надо идти в Звенец. Сразу, с рассветом, чтобы успеть как можно раньше. И ждать, караулить, искать Незвану. А раз вечером в путь не пустишься, надо отдохнуть как следует… Да, и главное не забыть узнать!

– Калина Баженовна, не останавливался ли здесь торговец с большим ожогом на правой щеке? Он странствует с лошадкой, навьюченной мешками…

– Не припоминаю такого. А кого ты ищешь, маленькая?

Тут скрипнула дверь, избавила Дарёну от ответа.

На пороге оказалась старуха в темной юбке, синей рубахе и суконной черной безрукавке, с дорожным посохом в руках и с сумой за плечами. На нищую бродяжку она не походила: одёжа добротная, сапоги не сбиты. Но почему пожилая женщина странствует одна?

Негромко, но властно новая гостья сказала:

– Мне нужен ужин и приют до утра.

И без приглашения уселась на лавку, прислонив посох рядом с собой к стене.

Хозяйка бросила на пришелицу быстрый взгляд (наверняка сразу оценив одежду и уверенный вид) и сказала приветливо:

– Добро пожаловать, матушка. Меня люди кличут Калиной, во крещении я Катерина. А тебя как величают?

– А меня как вчера величали, так и сегодня зовут, – резко ответила старуха.

Хозяйка пожала плечами: мол, твое дело, голубушка, не хочешь называть своего имени – не называй. Спросила холодно:

– В печке утрешняя похлебка с грибами – будешь ли?

Старуха молча кивнула.

Хозяйка отвернулась к печи, загремела ухватом.

Дарёна постаралась скрыть усмешку. А скоморохи, которые с приходом новой гостьи прервали свою беседу, – те ухмылялись в открытую. Еще бы! Несколько услышанных слов много сказали об обеих женщинах.

У хозяйки два имени: то, что ей дали при рождении, и крестильное. Назвала она оба. Видно, она из тех, о ком говорится: «На праздник два пирога пекут: один – попу, другой – волхву». Ничего удивительного. Таких – половина Славии, если не больше. Не хотят люди ссориться ни с новым богом, ни со старыми богами. По всей стране стоят и церкви, и капища. Для серьезной битвы у старых богов уже нет силы, а у нового бога – еще нет. Да и царь Дорофей, говорят, гневается, если попы с волхвами затевают серьезные свары.

А вот гостья старых правил держится: опасно свое имя чужим людям называть, особенно в дороге. Можно на спор идти, что крестильного имени у нее нет…

Не понравилась Дарёне эта старуха! Ой, не понравилась! Лицо бледное, как непропеченный блин, пальцы длинные – и она их всё время потирает. А неприятнее всего глаза. Тусклые, почти что слепыми кажутся… но Дарёна кожей почувствовала брошенный на нее взгляд. Ой, всё-то она видит!..

А старуха отвлеклась от еды, спросила:

– Для меня найдется какая-никакая каморка – или тут спать придется?

– Я бы тебе, матушка, свою светелку уступила, – вздохнула хозяйка. – Да ночью гроза была такая, что крыша протекла. Крепко так… Я даже люльку с ребенком сюда перенесла, пока крышу не починят. Этой ночью все будем спать здесь, на лавках. Хочешь на печь, на лежанку?

Гостья чуть подумала и отказалась:

– Не полезу наверх. На лавке лягу.

– Как скажешь, – кивнула хозяйка и обернулась к Дарёне: – А ты, маленькая, не хочешь на печь?

Дарёна с радостью согласилась.

Поужинав всё той же похлебкой, она взобралась наверх, на лежанку, за пестренькую занавесочку. Предлагать хозяйке помощь по хозяйству девочка не стала, раз за ее ночлег, оказывается, заплатила Не-звана. Лучше отдохнуть как следует. А Незвана-то, оказывается, не такая бессердечная, какой показалась ей сначала…

Но сразу уснуть не получилось.

Внизу хлопнула дверь. Послышался голос Горыни:

– Матрёна, Деян – повезло нам. Я прошелся до берега Блестянки. Там как раз остановились плотогоны. Заночуют и завтра утром в путь тронутся. За плату согласились нас взять на плоты и подвезти до Плешивой косы. А дальше берегом дойдем до перевоза на Звенец.

– А почему до косы, а не сразу до перевоза? – поинтересовался старик Деян.

– Так ведь плот – не лодка. Плотогоны от реки зависят, а реку они знают. Где их течение к берегу прибьет, там они либо шестами отталкиваются, либо высаживаются и ночуют. Здесь заночевали, а следующий раз их к берегу прижмет у Плешивой косы. Там нам и спрыгивать на берег. Это ладно, путь оттуда недолог. Хуже другое: высадиться придется не на том берегу, где Звенец. Потом платить перевозчику…

«Надо будет к ним попроситься на рассвете, – подумала Дарёна. – На плоту, чай, быстрее, чем пешком! Не проспать бы…»

– А задержаться на денек никак нельзя? – жалобно попросила Матрёна. – Вдруг Нерад нас все-таки догонит…

– Так тебе плотогоны и согласятся время терять, – хмыкнул Деян.

– Не согласятся, – подтвердил вожак. – Если к рассвету опоздаем, уйдут без нас, так что встаем затемно. Нам тоже горячие денечки терять ни к чему. А жаль. С Нерадом бы дело веселее пошло…

И тут снова скрипнула дверь и от входа донесся веселый голос:

– Про волка помолвка, а волк и в избу! Кто тут Нерада поминает? Я из-за двери услыхал. Потеха начинается – я пришел!

Как обрадовались скоморохи, как загалдели! На этот раз на них никто не зашикал: хозяйский ребенок не спал.

Дарёна лениво потянулась к занавеске – поглядеть сверху на этого Нерада. Но занавеска была так прилажена, что из-за откинутого уголка видны было только кадка с водой, окно, люлька под ним да склонившаяся над люлькой хозяйка.

Слезть да поглядеть на нового гостя? Но всё тело болело, словно Дарёну избили палками. Все-таки слишком быстро она шла… Не стала девочка спускаться с печи. Лежала и слушала. Голос Нерада ей понравился. Не старый, но и не мальчишеский – пожалуй, средних лет человек этот Нерад. Говорливый, веселый, бодрый…

– Хорошо, что ты успел, – сказал Горыня. – Еще немного – и не застал бы нас.

Вот тут голос Нерада вдруг утратил веселость, в нем плеснулся страх:

– Да, могли бы и никогда не увидеться.

– Почему? – не поняла Матрёна. – Догнал бы нас в Звенце…

– Никого бы я не догнал, – мрачно откликнулся Нерад. – Такое со мной случилось, что еле жив остался. Из зубов смерти выдрался, как мышонок из лисьей пасти. Рассказал бы вам, а толку-то?.. Всё равно не поверите!

Все закричали, что поверят. Хозяйка от люльки обернулась к рассказчику – тоже заинтересовалась. А уж Дарёна на печи уши насторожила, как белка в дупле, не собираясь пропустить ни словечка.

О ЧЕМ ПОВЕДАЛ НЕРАД

– Люди добрые, пустите переночевать живую душу! Я не вор, не тать лихой, я всего лишь скоморох, балабол да пустобрех! Приютите, не оставьте в лесу на радость зверью!..

А про себя Нерад тоскливо подумал: «Ой, не отворят!»

Да было ли тут кому отворить? Деревня, что вынырнула из лесной мглы, казалась нежилой. И не потому даже, что из крайней избы, под окном которой сейчас надрывался Нерад, не доносилось ни звука да не мелькал сквозь ставни огонек. Это ладно, ночь ведь… а вот почему собаки не брешут? Сейчас бы катился лай со двора на двор: чужак пришел!

«Мертвая деревня, брошена людьми! – стиснул зубы Нерад. – А всё ж лучше, чем под кустом спать. Выбрать дом, где окна не заколочены да крыша цела…»

Но тут дверь, тихо скрипнув, отворилась.

Высокая баба в серой кофте, черной юбке и низко повязанном платке отступила, пропуская незваного гостя в темные сени. Молча распахнула перед ним дверь в горницу.

– Уж простите, честные́ хозяева, что разбудил вас… – начал было Нерад – и осекся.

Хозяева не спали.

У стены за столом сидел здоровенный мужик, такой плечистый, что и в дверь, видать, боком проходит. Рожа утонула в густой черной бороде.

А разглядел это скоморох не потому, что в горнице горела лучина или свеча. Не было ни огонька! Зато настежь распахнуты были ставни. И когда только хозяева успели открыть окно? Пока Нерад поднимался на крыльцо?

– Ты, что ль, живая душа? – негромко, с насмешкой спросил хозяин дома. – Ну, входи, коль ноги сюда принесли. Садись вон на лавку.

Нерад сел на лавку, положил у ног свой узелок.

Лунный свет плыл по горнице, как болотный туман. Не помогал разглядеть хозяев. Прятал их, окутывал, играл с тенями.

Баба ушла в угол, к печи, тихо там завозилась.

А мужик спросил придирчиво:

– А что ж ты, балабол да пустобрех, один шляешься? Ваш веселый народец ватагами бродяжит.

– Отстал я от ватаги, – вздохнул Нерад. – Заболел, а мои ждать меня не могли. Договорились на постоялом дворе встретиться, вместе идти в Звенец… А сейчас от Кистеневки топаю. Мне там посоветовали, чтоб путь спрямить, старой просекой пойти. Вот я и того… спрямил… эх!

– Заблудился, стало быть… А имя у тебя есть, живая душа?

Вот тут бы и сказать напрямик: мол, мать Не-радом назвала, во крещении Никита… Но словно за плечо кто-то тронул, предупреждая: не смей! И парень, почти не запнувшись, затараторил:

– У меня их столько, имен-то… Назвался Ермилом, так дали по рылу. Сказал, что Демьян, так порвали кафтан. Сказал, что Антип, так чуть не погиб… А тебя, хозяин, как величать прикажешь?

– А ты уже повеличал. Назвал хозяином – так и впредь зови. А жену мою – хозяюшкой…

– Буду, – покладисто отозвался Нерад. – А ежели у вас с хозяюшкой осталось от ужина чего-ничего для прохожего человека, так я вас хоть князем со княгинюшкою назову. Поздно зашел в гости, так хоть поглодать кости…

– А мы с женой еще не ужинали, – ухмыльнулся хозяин. – Только сейчас собираемся. Да не обессудь, скоморох, тебя к столу не посадим. На незваного гостя не запасена ложка.

«Только сейчас садятся есть? – толкнулась в сердце тревога. – Среди ночи? Да что за люди такие? Куда я попал?»

Нерад бросил взгляд на окно. Мимо пролетела ночная птица, взбаламутила своей тенью лунные полосы.

– Не страшно тебе, хозяин ласковый, среди ночи окно открытым держать? Твоя изба с краю, в лес глядит, забора нету…

– Леший в гости не зайдет, не дрожи. Он деревню стороной обходит.

Нерад уже и сам жалел, что не обошел это недоброе место стороною. Но виду не показал:

– А ежели я тебе, хозяин, на дудке сыграю али песню спою? Может, подобреешь?

– Я не князь, чтоб застольными песнями меня тешить… – начал хозяин… но вдруг замолчал. А потом продолжил другим голосом, помягче: – Когда-то я сказки уж больно любил. Умеешь сказки сказывать?

– Скомороху – да не уметь?

– Тогда так сделаем. Расскажешь ты мне три сказки-небывальщины. Да так соври, чтоб я не поверил. Коль все три раза я тебе поверю, то мы с женой трапезничать начнем, а ты…

Он замолчал, и на это короткое мгновение сердце скомороха замерло, пропустило два удара.

– А ты уляжешься, – договорил наконец хозяин. – Пора тебе уже, пора… А, жена?

Баба не ответила мужу, даже не обернулась. Так и стояла у печи серым пятном – не вглядеться в полумраке.

– А коль не поверю я сказке, – закончил хозяин, – то для тебя получше дело обернется… Ну, начинай, не тяни время.

– Давненько дело было, – затараторил Нерад, – еще мои отец с матерью на свет не родились. Пошел я в те поры ловить рыбу. Вышел в чисто поле, где клюква колосилась, да и вспомнил, что сеть-то я дома забыл! А я и тогда уж догадлив был. Снял сапоги, зачерпнул ими в клюквенных зарослях, где погуще. Правым сапогом щуку вытащил, левым – сома. Дай, думаю, еще раз попробую! Левым зачерпнул – корову вытащил с золотыми рогами, правым – свинью с серебряным рылом. Ай, думаю, молодец! Хороша пошла рыбалка! Сызнова левым сапогом зачерпнул – вытащил раскрасавицу, щеки свекольные, уста сахарные. Правым зачерпнул – вытащил мужика с батогом. Как заорет он: «Ты чего это мою жену и скотину утащил?» Да как пойдет меня батогом охаживать! Я – бежать, а босиком далеко ли убежишь? Хорошо еще, смекнул: сел верхом на щуку, щука вскачь пошла – так я от беды и спасся…

– Это тебе повезло, – степенно кивнул хозяин. – Слыхал я про этот случай. Тот мужик – брат мой родной. Он мне и батог показывал, каким тебя лупил… Но я же тебе велел небывальщину сказывать! Не угодил ты мне… Жена, ставь на стол две миски!

Баба тихим, скользящим движением шагнула от печи к столу, бесшумно поставила на стол две широкие глиняные миски и вернулась к печи.

Нерад тоскливо скосил глаз на миску. В лунном свете видно было, что она покрыта темными потеками.

– А что твоя хозяюшка печь не затопила, коли ужин стряпает?

– А нам наше кушанье греть не надо, оно и так тепленькое… Ты сказывай давай!

У Нерада от страха в животе кишки скрутились. Но язык, длинный скомороший язык не подвел, исправно замолотил:

– Было у меня поле, по наследству от правнука досталось. Хорошее поле, большое, аж с шапку величиной. Посеял я там пшеницу. Выросла рожь, скосили мы ее. Хороша уродилась: от скирды до скирды – две недели езды. А только заметил я, что кто-то мой урожай ворует. Решил всю ночь караулить. Как только солнце да луна рядышком на небе встали, гляжу я: едет баба на козе верхом. Схватила скирду под мышку, козу пятками пришпорила и поскакала прочь. Я за ней бегом! А коза вверх прыгнула, на облако заскочила, по тучам вприпрыжку пошла. Ну, думаю, не поймать мне воровку! Но тут из тучи дождь пошел. Схватил я струи, сплел веревку да полез вверх. Совсем до тучи добрался… а вдруг дождь кончился! Моя веревка исчезла в руках, полетел я вниз да в болото шлепнулся – вот такая со мной беда приключилась!

– Ишь ты! – посочувствовал ему хозяин. – А ведь та баба – моя теща! Шустрая такая, на проказы горазда. А козу ту Зорькой звать… Но я тебе велел небылицу сказывать! Не угодил ты мне! Точи нож, жена!

Из угла послышалось размеренное шарканье стали по точильному камню. Звук этот пробрал Нерада до костей. Он тоскливо, без скоморошьей улыбочки взглянул на хозяина и зло спросил:

– Ты, дядя, всех гостей заставляешь сказки сказывать? С княжьего старосты тоже сказку спросишь?

– С какого еще старосты? – не понял хозяин.

– С какого, с какого… с Ощеры Толстомясого.

Князь Мстивой Всеславич повелел ему объехать княжьи деревеньки и собрать с крестьян подушную деньгу. Как раз я был в Кистеневке, когда он туда нагрянул. Кто заплатить не смог, тех Ощера на правеж поставил, батогами бить велел. А завтра к вам нагрянуть собирается.

В углу прекратились мерзкие звуки: хозяйка тоже слушала Нерада.

– Какой еще староста, чего ты врешь? – вознегодовал хозяин. – Какая с нас подушная деньга, мы давно уже…

И замолчал.

Понял.

Хлопнул себя ладонью по бороде, словно хотел рот запечатать… но поздно уже, поздно, вырвалось словечко!

– Вру, дяденька, – счастливым, нежным голосом выговорил скоморох. – Это ты верно сказал, вру!

В углу раздался стук: баба выронила нож.

Лицо мужика страшно исказилось. Опершись обеими руками о столешницу, он поднялся из-за стола.

Нерад в ужасе шарахнулся, ткнулся лопатками в стену. В глазах потемнело…

Когда скоморох пришел в себя, было светло. Утреннее солнце лило лучи в проломы крыши, в окно с оборванными ставнями, в щели меж бревен.

Нерад, сам не понимая, что делает, подобрал с пола свой узелок, прижал к груди, словно искал защиты.

Он был один в заброшенной, полуразвалившейся избе. На столе стояли две щербатые миски, густо покрытые пылью. Грязные сухие листья устилали пол.

Парень осторожно, стараясь не шуметь, пошел к двери. Проходя мимо печи, увидел на полу большой нож с изъеденным ржавчиной лезвием. А рядом на рассыпанной золе – крупные птичьи следы.

«Навьи! Мертвецы! – взвыл про себя парень. – Это от них такие следы… птичьи…»

Нерад вылетел на крыльцо, едва не провалился на прогнивших досках. Ошалело огляделся. Из-за избы виднелась крыша другого развалившегося дома. Деревня была мертва.

Скоморох дернулся было бежать, но вовремя вспомнил: нельзя! Навьи ночью по следу пойдут, сыщут!..

Повернулся, пошел спиной вперед. Шел, пока не свалился в ручей. Обрадовался: теперь уже всё! За текучую воду навьям дороги нет! Теперь можно и бегом…

Уже к полудню Нерад вышел к дороге. К этому времени он успокоился, сказал себе, что уснул в брошенной людьми избе и увидел жуткий сон.

А следы… что следы? Залетала в избу лесная птица, искала зерен да крошек…

Вскоре Нерада нагнала телега.

– Эй, добрый человек! – окликнул парень возчика. – Не подвезешь скомороха?

Возчик, румяный мужичонка с русой курчавой бородкой, приветливо глянул на путника.

– Так-то я пеших не подбираю, нечего лошадь зря маять. Но скоморохи – народ веселый. С тобой дорога короче будет. Давай я тебя подвезу, а ты мне до самой деревни будешь сказки сказывать… Эй, парень, ты куда-а?!

* * *

Рассказ Нерада был выслушан при всеобщем молчании. Когда он закончил, Дарёна от страха сжалась в комочек на печи, хозяйка мелко закрестилась и тихо забормотала молитву, а Горыня сказал задумчиво:

– И почему-то мне кажется, что ты, Нерад, врешь – как помелом метешь…

– Этот и семерых до смерти заврет, – поддержал вожака Деян, но всё же голос старика подрагивал от испуга.

– И верно, – с облегчением пробасила Матрёна. – Ему черт лыко дерет, а он нам лапти плетет…

– Еще наскажи про зайца в неводе и щуку в капкане, – подхватила хозяйка.

Но тут негромко и злорадно подала голос безымянная старуха:

– Зря вы ему не верите, зря. Слыхала я про ту деревеньку. Называлась она Гнилушки. Ее выкосила черная лихорадка, ни ребенка не пощадила, ни старика, ни добра молодца. Соседи не сразу осмелились туда наведаться, а когда пришли – хотели дома спалить вместе с мертвецами. Да хлынул ливень небывалый, загасил огонь. Испугались люди, разбежались. С тех пор гнилушкинским мертвецам в Нави и не живется, в загробном-то мире – не проводили их ни по какой вере.

И добавила с непонятным злым удовольствием:

– Вот они и бродят по земле. То в человеческом облике, то в образе огромных птиц. Кто знает, может, и через этот порог перешагнут?

Дарёна ойкнула.

А хозяйка рассердилась:

– Хватит мне тут мякину молотить! Все ложатся спать! Я ребенка убаюкиваю, а вы – живо по лавкам!

Впервые она повысила голос на постояльцев. И те подчинились без единого слова. Дарёна слышала, как они внизу шуршат и возятся, укладываясь на широкие лавки.

Вскоре всё стихло. Лишь негромко всхрапывал кто-то из скоморохов да еле слышно напевала над люлькой Калина:

Ходит-бродит серый кот,
Спать Демьяше не дает.
Ты, котище, не броди,
Ты Демьяшу не буди…
Но вот и она стихла.

Девочка глядела сквозь краешек откинутой занавески на окно, в которое заглядывала луна, и прикидывала, сколько времени займет путь до Звенца, если ее не возьмут на плот. И еще думала: а ведь Нерад тоже обманул нежить! Жаль, что гадальщик говорил про женщину, а то чего бы лучше – увязаться за скоморохами…

И тут луну в окне закрыла черная фигура.

«Мертвец! – взвыла про себя Дарёна. – Пришел!»

Она не закричала только потому, что язык отнялся от ужаса.

Но тут стукнула глиняная кружка о край жбана, хлюпнула вода – и Дарёна поняла, что один из мужчин захотел пить, вот и встал…

Кто же это? Горыня ниже ростом, дед Деян шире в плечах… стало быть, это Нерад!

Ага, поставил кружку на место, возвращается к лавке… его уже не видно…

И тут Дарёну словно кто-то в бок толкнул!

Вечером она не заговаривала со скоморохами, что-то ее останавливало. Но сейчас ночная тьма и память о только что пережитом страхе придали девочке смелости.

– Дяденька Нерад! – тихо окликнула она.

Из темноты послышался удивленный шепот:

– Что там за пичуга защебетала?

– Я Дарёна, я тоже здесь ночую… Дяденька Не-рад, вы по всей Славии бродите. Не попадался ли вам бродячий торговец с вьючной лошадкой? У него примета есть: ожог во всю правую щеку.

Темнота молчала.

Наконец Нерад ответил:

– Доводилось видеть одного с обожженными руками. Еще одного – у которого на пожаре волосы обгорели и расти перестали. Но на щеке – нет, не видал. А что это за человек?

– Коль ты его не встречал, так не о чем и говорить, – вздохнула Дарёна. – Прости, дядя Нерад, что побеспокоила. Спокойной ночи!

Свернулась калачиком и приказала себе заснуть.

3. Банник

О пасно бабе одной скитаться по дорогам. А ежели баба молода и собой недурна – опасно вдвое.

Может, и лучше бы Незване прибиться к ватаге скоморохов, благо с ними по пути. А что? Нацепить на себя козью маску, плясать да мемекать… Так нет же, не понравилось, как глядит на нее главарь ватаги, Горыня этот самый. Ну его к болотным бесам, Незвана и сама до цели дойдет.

Раньше-то не было у нее цели. Шла наугад, сама не зная, куда и зачем. Сперва ее гнали горе и страх (не припомнил бы кто, что в побитой разбойничьей шайке еще и баба была!). А потом… потом… просто надо же куда-то брести…

Так было до ночевки в сарае над мельничным прудом.

Тогда ночью, под шум дождя, в сарай из пруда притащилась шишига: скользкие лапы, отвислое брюхо, жабьи глаза. Проиграла, тварь чешуйчатая, Незване в загадки – и за то показала сопернице, где клад зарыт. Как наяву увидала Незвана опушку леса и дуб-богатырь. А краем глаза углядела берег реки, крутую излучину…

Вспомнилось: два года назад поднимался по Блестянке разбойничий струг… нет, забыть, всё забыть, помнить только то, что сейчас нужнее всего: крутой изгиб берега, лес на берегу, а на опушке – громадный дуб, такой могучий, прямо боярин!

Вот к нему-то и держит путь Незвана.

Не надо ей было сворачивать в лес, на старую дорогу. Да, так можно спрямить путь, а главное – отделаться от девчушки, что следом увязалась. Только не подумала Незвана, что давно здесь быть не доводилось ей. С тех пор тут уже и не дорога, а тропа полузаросшая, да и та вскоре из-под ног пропала.

Попробовала Незвана вернуться на проезжий тракт, да, видно, леший решил позабавиться, поводить ее по чаще.

Не впервой ей было по лесу ходить, да на этот раз словно чувствовала она чью-то злую волю, что сбивала ее с пути. Уже и кофту наизнанку вывернула – верное средство, чтоб леший отстал. А дорогу всё не найти.

До сумерек женщина кружила буераками да частым ельником. К темноте так умаялась, что засыпала на ходу. Казалось ей, что рядом идет старуха Чернава, ведунья, что подобрала когда-то девочку-сироту и учила тому, что сама знала. Путница брела – и не удивлялась, слыша скрипучий голос наставницы:

«Потаенные жильцы – народец вредный. Всё-то им угождать надо, всё-то ублажать. Ежели, скажем, домовой мастью рыжий, так и скотину ему подавай только рыжую. А ежели черный, то заводить надо черную скотину, не то не приживется. И блюдце с молоком на ночь ставить, не то примется домовой пакостить хозяйке, стряпню портить. Кикимора – только не болотная, а домовая – та у девок ночью пряжу путает. А хуже всех банник. Если ему не оставлять в ушате воду и обмылок, так он рассердится, хозяина варом ошпарит, а то и угару в баню напустит, тем угаром человека задушит насмерть…»

Тут Незвана разом очнулась, стряхнула с себя сонную оторопь, потому что деревья впереди поредели. И сквозь закатное зарево женщина четко увидела впереди крышу дома.

Человеческое жилье!

Усталость куда-то делась. Незвана прибавила шагу и вышла на берег лесного озера.

Эх… рано она обрадовалась. Да, стоит на берегу дом, при доме – сарай да баня. Вот только заброшено подворье, давно тут люди не живут.

А над деревьями сошлись тучи – быть дождю!

Стемнело. В лесу провыл волк.

Надо здесь ночь переждать. Да вот беда: в доме крыша провалилась, у сарая одна стена повалена.

А вот баня – та цела.

Знала Незвана, что баня – место нечистое, а уж от брошенной бани и вовсе добра не жди.

И что? Ждать на берегу, пока тут постоялый двор построят?

Взялась путница за дверь – а та мхом покрылась, в землю вросла. Пришлось потрудиться, пока хоть немного приоткрылась. Протиснулась Незвана в щель, в пахнущую плесенью темноту. Поклонилась в пояс:

– Банник-батюшка, хозяин здешний, дозволь путнице под твоей крышей переночевать!

Никто ей, понятное дело, не ответил. Закрыла Не-звана за собой дверь, в темноте осторожно по баньке прошла, на полок взобралась, легла там, притихла.

Лежит Незвана, не спится ей. Слушает, как по крыше дождь хлещет, как мокрые ветви под ветром шумят.

И вдруг… померещилось ей что-то? Нет. В шуме дождя различила она шаги под маленьким оконцем.

Да шаги разные. То вроде бы «топ-топ», а то «хлюп-хлюп». Словно двое вокруг бани бродят.

А потом шаги стихли – и голос такой страшный послышался, словно зверь рычит:

– Эй, банник-хозяин, выходи на порог, выдавай мне свою гостью!

А рычащему голосу другой отвечает, хлюпает да причмокивает:

– Выходи, банник, да гостью выдавай! Только не ему, а мне! Не дело тебе с озером ссориться!

– А с лесом тебе и вовсе не с руки тягаться! – возражает первый голос. – Отворяй дверь, выводи гостью! Моя добыча! Я ее весь день по лесу водил!

– А привел ко мне, расстарался! – хихикает второй. – Выводи гостью, банник!

Обмерла Незвана от страха. «Ой, храни меня чуры-предки!»

Но слышит – отвечает недобрым гостям третий голос. Человеческий вроде. Старческий, надтреснутый, злой:

– Не отворю я вам дверь, не выдам вам гостью. Она ко мне на ночлег чин чином попросилась. Да и давно я людей не видал. Так что ты, мешок с тиной, ползи к себе в озеро. А ты, морда в репьях, в лес проваливай. Не вы баню строили, не вы над нею крышу крыли, не вы печь складывали, не вы под порогом черную курицу зарыли. За моими стенами вашей власти нет.

– Власти нет? – взрычал грозный голос. – А ежели я сейчас твою баньку по бревнышку раскатаю?

А хлюпающий голос подхватил:

– А ежели я берег подмою да баню в озеро уроню?

Настала тишина. Незвана в комок сжалась, дышать боялась. Только в голове одна мысль назойливо крутилась: «Это не шишига да не леший, это кто-то пострашнее…»

А старческий голос сказал негромко, раздумчиво:

– Невелика банька, да хозяин в ней только я…

«Он меня не выдаст, – поняла женщина. – Но с двоими не справится… Эх, ежели так и этак пропадать, то надо рискнуть!»

И она подала голос – сильно, звонко. Так, чтоб за дверью слышно было:

– Ни к чему соседям из-за меня ссориться. Сделай, хозяин добрый, то, что они велят. Только одна просьба у меня есть. Чтоб урону моей чести-гордости не было, выдай меня, банник, тому, кто сильнее.

Умница банник подхватил:

– Это можно. Да только как знать, кто сильнее-то? Вы ж, соседушки, на моей памяти ни разу не дрались…

И только прозвучали эти слова – с неба гром ударил, молния сверкнула, через оконце баню осветила. А сразу за тем громовым ударом за окном пошел шум да треск. Поняла Незвана, что началась там драка, да такая свирепая, что кусты ломаются, деревья трещат.

Лежала Незвана на полке, прислушивалась. Битва то приближалась к самой стене бани, то откатывалась далеко.

Всё закончилось, когда в оконце рассветные лучи закрались. И гроза стихла. А знакомый старческий голос за оконцем кому-то принялся выговаривать:

– Дурни вы, дурни бестолковые! До чего друг дружку-то отделали! Сколько силушек потратили! Я же любого из вас теперь могу за шкирку взять да пополам порвать! Да и утро настало, а солнце вас не любит. Уходите-ка к себе да не ссорьтесь больше со мною!

И тишина настала.

Ждала-ждала Незвана, прислушивалась, но ведь до старости на полке не просидишь! Тихонько слезла, высунула нос за дверь. Никого не увидела – только дерн вокруг взрыт да кусты переломаны, словно там бешеное стадо промчалось.

Обернулась Незвана, в банный сумрак земной поклон отвесила:

– Спасибо тебе, банник-батюшка, век твою доброту помнить буду!

А потом побрела от озера куда глаза глядят.

По пути гадала:

«Кто же ночью ходил под дверью бани? Из озера, надо думать, водяной притащился. А второй? Не иначе как боровик – родич лешего, только хищный да кровожадный. Он в медвежьем облике ходит, от обычного медведя только тем и отличается, что хвоста нет. Человека встретит – заломает без жалости…»

Повезло путнице. К полудню услыхала стук топоров, выбрела к просеке. Лесорубы ей дорогу до Блестянки указали.

Шла Незвана и думала:

«Коль доведется клад взять – выстрою себе дом. Будет при нем и баня, и никогда не забуду я оставить баннику черный хлеб, мыло да воду. Но главное – дом. Чтоб была я в нем такой же хозяйкой, как банник – в бане своей. Чтоб так же за свое жилье стояла, никого не боясь…»

4. Ночница

В то самое время, когда Незвана вслушивалась в шум битвы за стеной бани, Дарёна вдруг проснулась, словно от резкого толчка.

В окно светила луна. Спали все, кроме хозяйки, склонившейся над колыбелью. И Дарёне бы спать, но страшно вдруг стало, так страшно, как вечером, когда слушала она байку Нерада о навьях.

Может, тихонько окликнуть хозяйку, раз она не спит? Хоть парой слов с нею обменяться – тогда уйдет тревога…

Ох, да хозяйка ли это? Лица не видно, но Калина Баженовна ссутулена, словно несет тяжкий груз. А у этой узкие плечи расправлены гордо, как у княгини!

Может, это сродственница Калины? Пришла тихо, когда Дарёна уже спала?

Словно прочитав мысли девочки (или услышав бешеный стук ее сердечка), женщина обернулась и попала в полосу лунного света.

Нет, это была не Калина! Худое серое лицо женщины казалось неживым, вообще каким-то нечеловеческим, словно отлитым из воска. Огромные глаза занимали пол-лица, и такая была в них злоба, что Дарёна вздрогнула, как от удара.

Недобрая пришелица встретилась с девочкой взглядом – и поднесла палец к губам.

Нет, не просьба молчать была в этом жесте, а повеление, даже угроза: мол, только пискни – и плохо тебе придется!

Промолчала бы Дарёнка, кабы не стояла та злая женщина возле люльки. Она же хотела что-то сделать с ребенком!

И Дарёна, глотнув воздуха, завопила так, что занавеска на печи трепыхнулась!

Женщина поспешно шагнула в поток лунного света и исчезла. Ребенок в люльке истошно заголосил.

Повскакали с лавок все разом – и гости, и хозяйка.

Дарёна, не слезая с печки, сбивчиво рассказала о страшной гостье.

– Да тебе это, небось, приснилось… – начал было вожак скоморохов.

Но его перебила «медведица» Матрёна:

– Ты, Горыня, чего не видел, про то не говори! Была чужая баба! Я только сморгнула – а она исчезла.

Подала голос безымянная старуха-постоялица:

– Еще бы ей не исчезнуть от такого шума-гама! Слышь, Калина, а ведь это к тебе ночница заявилась!

Хозяйка, которая достала из люльки орущего ребенка и укачивала его на руках, при этих словах горестно охнула.

А старуха продолжила напористо:

– Ты пеленки стирала, на дворе развешивала для просушки, а снять до заката забывала – было такое?

– Ну… – растерялась Калина. – За делами замотаешься, бывает, что и забудешь снять. В темноте уже выбежишь да снимешь.

– А пустую колыбель качала?

– Да зачем мне это надо… – начала было Калина. Но вдруг замолчала, вспоминая – и сказала огорченно: – Было и такое. Проезжал тут купец, вез жену с дочкой в Град-Столицу. Дочке шестой годик шел. Я Демьяшку из люльки вынула и села грудью кормить, а девчушка у люльки пристроилась играть: качает да колыбельную поет, будто дитё убаюкивает.

– Вот и доигрались, – с непонятной радостью заявила старуха. – Приманили ночницу, а с нею криксы пришли, по ночам ребенка будят, спать не дают. А сама ночница кормит ребенка грудью – а молоко-то у нее горькое, ядовитое…

– И что ж теперь делать? – Калина прижала к себе кричащего ребенка, словно боялась, что сейчас кто-то его отнимет.

– Можно заговорить от ночницы. Да и дитё твое горластое утихло бы, дало бы нам всем выспаться. Только с чего это я буду стараться посреди ночи? Мне завтра в путь идти, так я, пожалуй, лягу…

Хозяйка метнула на старуху укоризненный взгляд:

– И сможешь уснуть, зная, что рядом дитё малое мается?

– На весь мир не угодишь, только себя уморишь. Какой мне прок с тех хлопот? Люди – они неблагодарные. Ты разорвись хоть надвое, а они спросят: почему не нач́ етверо?

– Ясно, – вздохнула хозяйка. – Ложитесь-ка спать, люди добрые, а мы тут вдвоем еще посудачим…

Скоморохи без единого слова улеглись по лавкам. А Калина со старухой сели рядышком возле люльки. Они негромко переговаривались, но их голоса заглушал рев младенца. Дарёна прислушивалась, но разобрала только горький вскрик хозяйки: «Может, еще последнюю рубаху тебе отдать?!»

Наконец женщины договорились. Старуха встала, распорядилась:

– Заверни сына в свой плат, я его вокруг дома обнесу с заговором.

Дарёна юркнула за занавеску – пусть не видят женщины, что она подслушивает.

Хлопнула дверь, за нею стих детский плач.

Вскоре от открытого окна донесся неясный старушечий голос:

– Сестры-зарницы, красные девицы, вы обороните младенца Демьяна от ночницы, от криксы, от страха ночного. Гоните ночницу за быстрые реки, за глухие леса, за глубокие моря…

Словам старухи вторил сорочий стрекот. Дарёнка удивилась: ночь же! Сорока-то – дневная птица…

Голос старухи пропал за углом дома. Ребенок уже молчал.

«Вот теперь я точно не усну», – подумала Дарёна.

И соскользнула в глубокий сон.

* * *

Проснулась Дарёна от бодрого, властного голоса Горыни:

– А я говорю, дедко Деян: крась рожу сейчас! На плотах споем, плотогонов позабавим – они говорили, этот кусок пути легкий. Когда людей потешаешь, в правильном виде надобно быть! А к вечеру высадят нас у Плешивой косы. Дойдем до Сбитеневки, там поработаем за ужин и ночлег, так что изволь быть размалеванным. Ранним утром двинемся к перевозу – и к обеду будем в Звенце… Я раскрасился, Нерад раскрасился, один ты капризничаешь, как боярышня перед смотринами!

– Может, еще и Матрёну в шкуру прямо здесь упихаем? – строптиво возразил старый Деян.

– Матрёна нарядится перед Сбитеневкой, ей на плоту в медвежьей шкуре не плясать… Живо крась харю, не то опоздаем, уйдут плотогоны!

Дарёна проворно скатилась с печки и кинулась в ноги вожаку скоморохов:

– Дяденька Горыня, сделай доброе дело, возьми меня с собою на плот! Скажи плотогонам, что я из ватаги! Очень надо мне поскорее в Звенец!

Горыня чуть подумал и ответил:

– Ежели бы я плотогонам платил за каждого скомороха, с головы, то я бы тебя, милая, не взял. Я деньги на ветер не бросаю. И колодец до дна вычерпывается, не то что наш тощий кошель… Но раз я уговорился о плате за ватагу, то человеком больше, человеком меньше… Только имей в виду: ты с нами лишь до перевоза. Перевозчик-то как раз с головы берет плату.

– Спасибо, дяденька Горыня! Авось уговорю перевозчика меня даром перевезти!

– И еще: как придем в деревню, что по пути лежит, ты там с нами будешь петь и плясать. Сумеешь?

– Расстараюсь, дяденька Горыня!

Только теперь она подняла глаза на скоморохов.

Они и впрямь были забавно размалеваны. У Горыни одна щека была в красной глине, другая – в синей. А гибкий невысокий Нерад обе щеки сделал желтыми, вокруг губ нарисовал алую широченную улыбку, а на правой щеке изобразил синюю большую слезу.

Подошла хозяйка, протянула Дарёне сверток из чистой холстинки:

– Ты, маленькая, вчера ночницу спугнула. Я тебе за это кусок окорока на дорожку отрезала, возьми!

– Ой, спасибо, Калина Баженовна! А Демьяша остаток ночи спокойно проспал?

– И сейчас спит, да еще во сне улыбается!

– А та… старуха… где она?

Калина посерьезнела:

– Ушла почти что затемно… Знаешь, маленькая, она напоследок странные слова сказала. Остановилась возле печки, глянула на занавеску, за которой ты лежала, и негромко так сказала: «Ну, спи, спи. Увидимся еще…» Вот ты понимаешь, про что это она? Я бы тебе, маленькая, такой встречи не пожелала!

Побледневшая Дарёна медленно кивнула. Она тоже не пожелала бы себе такой встречи.

5. Кладовик

Труднее всего Незване было раздобыть лопату.

Нет, объяснить в крошечной деревушке (всего-то три двора), куда путь случайно вывел Незвану, откуда она здесь взялась – в лесу, на правом берегу Блестянки! – тоже было непросто. Ведь дорога-то ведет по левому берегу Блестянки. Именно на левом берегу, ниже по течению, стоит городок Звенец. А на правом – только лес.

И вдруг выходит из лесу в деревеньку путница!

Наврать-то, конечно, Незвана наврала. Поведала про то, как по Медвежьему тракту ехала к родне с небольшим купеческим обозом. Про то, как налетели на обоз разбойники, как пришлось спасаться в лесу, как заблудилась… ух ты, это она до Блестянки дошла, да? Ну и поплутала!

Ладно, поверили. Пообещали на лодке переправить на левый берег: от Звенца куда угодно добраться можно. И не стала им говорить Незвана, что не надо ей пока на левый берег.

Удрать от добрых людей – это легко. А вот лопата…

А что – лопата? Вон сарай открыт, лопата валяется. Стянуть – дело нехитрое…

Эх, нельзя! Хватятся хозяева, поймут, что приютили воровку, примутся сбежавшую гостью крыть последними словами. Хоть и говорится в народе, что брань на вороту́ не виснет, но Незвана знает: порой виснет, да еще как! Худое слово, сказанное вдогонку, может ей всё дело испортить. А дело-то задумано ой какое опасное!

Ну, брехать – не пахать, спина не переломится… Пошушукалась Незвана с молодой хозяйкой. Рассказала, что не просто так она в лесу заблудилась. То ли леший, то ли лесной колдун, то ли боровик, морда медвежья, ее к себе зазывал, в уши речи прельстительные шептал незримо. А чтоб отвязался он (старухи так бают), надобно прядь своих волос срезать да в лесу зарыть поглубже. Для того лопата надобна, а в залог Незвана последнюю серебряную монету оставит…

* * *

Вот он, дуб на опушке, на крутом берегу. От реки его отделяет густой ивняк, внизу, под обрывом. А дальше, словно свита при боярине, стеной стоит орешник…

Но когда женщина проломилась сквозь кусты к дубу, она ахнула. От корней тянулось пятно голой земли, даже трава не росла на нем.

Незвана перебирала в памяти слышанные когда-то байки о кладах. Ни в одной не говорилось, чтоб клад так выдавал себя!

Но нельзя было стоять и ждать. Солнце уже низко, а для ночлега – хоть бы и в лесу – хотелось найти более уютное место. От непонятного пятна тянуло жутью.

Сама виновата. Играла с нечистью в загадки? Играла. Выиграла? Выиграла. Вот и забирай свой выигрыш.

Хорошо еще, зарок на клад положен не такой уж строгий. Мог бы хозяин клада заклясть его, скажем, на десять человеческих голов… Нет, не надо Незване никого убивать. Надо только сплясать под дубом. Да так сплясать, чтоб одна нога была обутая, а другая – босая…

Незвана нагнулась, развязала опорки левого лаптя, сняла онучу. Тронула босой ступней бурую землю – и отдернула ногу. Словно в сугроб ступила!

Ох, как не хотелось плясать! Казалось женщине, что каждая травинка, каждый лист на дубе, каждая ветка орешника настороженно следит за нею, ждет: что будет дальше.

И почему так тихо? Птицы не перекликаются… ветер залег в кустах, подглядывает сквозь ветви…

Ждут, когда пришелица пустится наутек?

Не дождутся!

Незвана дерзко улыбнулась и шагнула в бурый круг. Громко, голосисто завела небывальщину, пошла в пляс под свою песню:

Как во нашей во деревне случилось,
Что корова поросенком отелилась.
Поросеночек-то на ноги встал
Да на всё село по-конски заржал.
Тут-то куры, что совы, заухали,
Тут-то гуси, что свиньи, захрюкали.
А Любавушка, Буслаева жена,
Говорит: «Я нынче вроде не пьяна,
А взлетел ко мне наш кочет на окно,
Говорит: пойдем, Любавушка, со мной!
Я-де, кочет, во боярских сапогах,
У меня-де златы шпоры на пятах,
Уж как я тебя, Любаву, улещу,
Уж как я тебя крылом защекочу…»

Как плясала Незвана! Ах, как же она плясала! Забыла про холод под ногами – сама горела костром!

Песня гнала прочь страх, рвала в клочья недобрую тишину, отзывалась эхом в лесу и птицей летела над Блестянкой!

Наконец женщина умолкла. Вернулась на траву (какой теплой показалась живая земля под ногами!). Намотала на левую ногу онучу, сунула ногу в лапоть, завязала опорки, разогнулась… и только сейчас поняла, что уже сгустились сумерки, на небо взошла полная серебристая луна.

А вроде бы недолго плясала…

Огляделась, чувствуя сердцем какой-то подвох, и взялась за лопату. Даже не начала копать – так, краешком вонзила железо в землю.

И не удивилась, когда сзади послышался свирепый лай. Казалось, сейчас в дерзкую гостью вцепится злобный пес.

Незвана стиснула рукоять лопаты, не обернулась, четко сказала:

– Цыц, Лаюн!

За ее спиной пес удивленно взвизгнул – и замолк.

Зато воздух вокруг наполнился сорочьим стрекотом-щекотом, хлопаньем крыльев – словно птичья стая закружилась вокруг чужачки. Сейчас набросятся, вцепятся когтями, забьют клювами…

– Улетай прочь, Щекотун! – твердо проговорила Незвана.

И стих щекот. Незвана не шевелилась, не поворачивалась. Но и землю копать не продолжала. Ждала.

И раздался сзади мягкий старческий голос:

– Не сладили с тобой мои подручные, так я сам потолкую…

Вот тут Незвана оглянулась. Вгляделась в густые тени, залегшие в орешнике. Поклонилась на голос:

– Здрав будь, кладовик-дедушка! Стережешь то, чего не закапывал?

– Так и ты, красавица, не свое добывать пришла. Как тебя зовут-то?

– Я, дедушка кладовик, столько имен поменяла, что уж и не помню, как меня батюшка с матушкой величали.

– Осторожная… А откуда знаешь, как моих подручных кликать? Или и этого не скажешь?

– Отчего ж не сказать? От старых людей слыхала, они много знают… – Незвана чуть поколебалась, но всё же добавила: – Как была я малолетней сиротой, меня к себе ведунья в названые дочки взяла. Она мне кое-что рассказывала.

– Вот оно как… – Голос незримого кладовика посерьезнел. – Стало быть, толковая… А про клад откуда знаешь?

– У шишиги выспорила.

– Шишиги – они хитрые. Расплатилась с тобой чужим добром… А скажи-ка, смелая: что тебе твоя ведунья баяла про чистые и нечистые клады?

– Тут и ведунья не нужна, это все знают. Бывает, спрятал человек свое добро от разбоя или пожара, а забрать не сумел, погиб. Такой клад называют чистым, его легко взять. А бывает, золото грабители зарывают или другие худые люди. Это нечистые клады, на них-то зароки кладутся. И охрана при них.

– Стало быть, понимаешь, какой клад брать пришла?

– Ты меня, кладовик, не пугай. Я за разбойничьим атаманом замужем была. Ела-пила награбленное, наряжалась в награбленное…

– И люба тебе была такая жизнь?

– Атаман был люб.

– Ну так слушай, что я тебе скажу. Клад, что у тебя под ногами лежит, куда грязнее, чем ваши наворованные да награбленные денежки.

– Да ну? – искренне удивилась Незвана. – Разве бывает добыча грязнее, чем та, что разбоем взята?

– Бывает, бабонька, бывает… Ты оставь лопату, она тебе не понадобится. Я тебе клад сам из-под земли подниму. Сядь вон на корень дуба да послушай меня…

– Если беседа надолго, так можно мне костерок развести? Темно уже.

– Нельзя. – Голос кладовика стал строгим. – Сиди и слушай.

Незвана послушно опустилась на могучий корень дуба, пытаясь разглядеть в лунном свете своего собеседника. Не получалось. А голос звучал – словно рядом:

– Ниже по течению Блестянки, ближе к морю, стоял когда-то город. Он давно разрушен…

– А! – не удержалась Незвана. – Ты о Проклятом Месте? Знаю! Говорят, там в стародавние времена варварцы разрушили город. А потом какой-то князь хотел снова там строиться, да весь город великий пожар пожег…

Ей бы помалкивать да слушать. Но давила на душу враждебная ночь, тревожил лунный свет – словно круглое серебряное лицо с неба заглядывало через плечо Незваны, перемигивалось с кладовиком.

– Шибко умная! – осерчал кладовик. – Всё-то ты знаешь… Вот бери свою лопату да тыркай в землю. А я полюбуюсь…

– Прости, дедушка кладовик! – быстренько покаялась Незвана. – Ты рассказывай!

– Ну то-то же… Город назывался Яснец. Никто уже про то не помнит, кроме меня… Когда к стенам подошли варварцы, яснечане отправили гонцов к соседнему князю и затворили ворота. И дождались бы помощи: были в городе колодцы, была еда, были крепкие руки, чтоб врага со стен сбрасывать. Да только нашелся предатель. Звали его Моргун. Варварцы под стенами кричали, награду обещали. Моргун на награду позарился, ночью ворота открыл. Варварцы город врасплох взяли, разграбили да пожгли. Жителей – кого не убили, тех в рабство угнали в свою Варварию, ни живой души на развалинах не оставили.

Незвана зябко передернула плечами.

– Моргуну обещано было столько добычи, сколько он унесет. И враги слово сдержали. Моргун вместе с варварцами разбивал в теремах сундуки, срывал кольца с мертвых пальцев, выдирал серьги из ушей. И нагреб полный печной горшок золота. Другому бы и не поднять, а Моргун силен был – зашагал с горшком к воротам. Мимо него гнали пленников. Те начали его проклинать, а одна женщина пожелала: «Пусть твоя совесть проснется и загрызет тебя!»

Кладовик замолчал.

– А потом что? – шепотом спросила Незвана.

– Моргун зарыл горшок под дубом, положил зарок, чтоб случайному человеку клад не дался, а сам ушел странствовать. А я стерег клад и ждал… Дождался. Вернулся Моргун – худой, седой, в рванине. Долго сидел под дубом, думал. А потом снял опояску да повесился – во-он на том суку, что над твоим плечом.

Незвана встрепенулась, как вспугнутая птица. Обернулась.

Длинный сухой сук, словно протянутая за помощью рука, чернел даже в ночи, а над ним нависла круглая недобрая луна.

– Тело его расклевали птицы и сожрали звери, а я всё караулю клад… – продолжал тихий голос.

Незвана выпрямилась и сказала себе:

«Не трусь! Чернава тебе в детстве и не про такие страхи баяла!»

Мелькнувшее в памяти имя потянуло за собой и другое воспоминание. Незвана сунула руку в дорожную суму и нащупала вещь, с которой не расставалась никогда. Единственный подарок Чернавы – круглое зеркальце. Бронзовое, посеребренное.

Старуха говорила, что зеркальцем можно поднимать из могил упырей, чтоб наслать на своих врагов. Сперва надо было зеркальце завернуть в смертный плат – платок, которым было накрыто лицо покойника. Потом в полнолуние прийти на могилу самоубийцы, навести зеркальце на луну и пойти прочь. А за твоей спиной зашевелится земля, встанет упырь и пойдет за тобой следом…

«Тогда веди его к дому своего врага, – тихо говорила Чернава. – Да помни: если дрогнет твоя рука, перестанет в зеркальце отражаться луна… если облачко луну закроет… если в зеркале хоть на миг промелькнут ветки деревьев, ночная птица или летучая мышь… тогда тебе конец. Набросится на тебя упырь!»

Никогда Незвана этого не делала и сейчас делать не собиралась. Да и кого тут поднимать? Ни могилы, ни тела: звери потрапезничали. Но луна так упорно таращилась сзади, словно звала обернуться…

Не удержавшись, женщина достала из сумы зеркальце и поглядела в него через плечо, поймав на посеребренный диск луну, черную ветку дуба… и длинную безжизненную фигуру под этой веткой. Черная тень удавленника вытянулась в ночном воздухе, бессильно опустив длинные руки.

«Ох, храни меня чуры-предки!»

Незвана знала: когда говоришь с нечистью, нельзя показывать страх.

– Что ж ты, дедушка кладовик, не один караулишь, а с приятелем? – спросила она учтиво.

– С приятелем? – не сразу понял тот. – С каким еще… А! Ты про Моргуна? Он не караулит. Маячит там, под веткой, да молчит. Скучный сосед. Сам не знаю, почему он до сих пор не ушел…

– Ладно, – твердо сказала Незвана. – Не ушел – его дело, пусть себе болтается. А ты мне, дед кладовик, зубы не заговаривай. Обещал поднять сюда клад? Так поднимай.

И тут она разглядела кладовика. Словно из лунного света соткался – невысокий бородатый старичок в долгополом кафтане. Глаза острые, внимательные:

– Не побоишься, что будет тебе беда от проклятого золота?

– От золота, дядя, беды не бывает. Все беды или от других людей, или от нашей собственной глупости. Доставай горшок из-под земли!

Она ожидала спора, какой-то хитрости… но кладовик сказал покладисто:

– Как скажешь. Я тебя предупредил.

В лунном свете, струящемся к ногам Незваны, земля вспучилась пузырем, словно снизу пробивался огромный крот. Поднялась – и опала, оставив на виду черный печной горшок.

Когда-то горшок был завернут в рогожу, но за века рогожа истлела. И Незвана, склонившись над добычей, разглядывала поблескивающие в лунном свете монеты и украшения. Они казались холодными – и невыносимо, до томления в душе прекрасными.

Видела раньше разбойничья жена и серьги золотые, и браслеты, и очелья, и височные кольца. Не только видела, но и носила на радость мужу. Да не держались у них дорогие вещи. Легко добытые, легко и уходили – и ни слезинки по ним не пролила беспечная женщина.

А этот клад заставил ее вдохнуть – и задержать дыхание от алчного восторга. Золотое сияние влилось ей в жилы, вместе с кровью заскользило к сердцу.

Сколько золота – и сразу! Какие крупные алмазы! Да ей никогда и не снилось… В богатых каменных палатах она жить будет, шубы собольи носить, толпе слуг приказы отдавать… Как боярыня заживет… нет, как княгиня! А что? С таким приданым ее князь за себя возьмет!

– Унесешь ли такую тяжесть? – с легкой насмешкой поинтересовался кладовик.

– Волокушу из веток сделаю! – огрызнулась Не-звана. – Волоком утащу! Своя ноша не тянет!

Она оторвала глаза от золота, бросила на кладовика быстрый взгляд: не задумал ли отнять ее сокровище?

И вздрогнула, успев заметить на лице старика ехидную улыбочку. Тут же лицо его вновь стало серьезным и сочувственным, но ведь видела Незвана, видела!.. И говорила та поганая ухмылка: мол, всё идет как надо!

Женщину словно ведром холодной воды окатили. Отпустил ее звонкий, сияющий морок. Вновь подняла она зеркальце, глянула на луну за плечом, на черный сук – последний приют самоубийцы.

И увидела Незвана, как тень удавленника дрогнула, простерла перед собой длинные руки, они удлинились еще больше… Тень потянулась к горшку, обняла его бестелесными руками.

Незвана поняла: предатель отправится за нею вместе с кладом. Всегда за ее плечом будет стоять истлевший мертвец. Навь. Упырь. За свое золото высосет жизнь…

В ушах зазвучал голос Чернавы:

«Не сладит с нечистью тот, кто с собой не сладит!»

– Да, матушка названая, – беззвучным шепотом, одними губами ответила ей Незвана.

Всё вдруг стало понятно, просто и легко. Незвана широко, искренне улыбнулась в лицо опешившему кладовику:

– А может, и волокуша не понадобится. Много ли мне надо?

– Что ты говоришь, бабонька? Не пойму я тебя.

– А чего тут не понять? Пока я шла сюда – поняла, чего мне от всей души хочется. Дом хочется. Свой. Сроду у меня своего дома не было. А чтоб дом поставить, не нужен горшок с золотом да ценными украшениями. Возьму сколько надо, а весь клад пусть остается тому, кто его зарыл.

– Вот оно как? Удивила ты меня. А ну как поставишь ты себе дом, глянешь на него да скажешь себе: эх, дура я, не пожелала высокие хоромы, каменные палаты! Не прибежишь ли снова сюда за золотишком?

И тут очи его засветились, вспыхнули расплавленным золотом. Кладовик почти перестал походить на человека. Незвана вспомнила, что иногда в пустынных местах люди видят золотой свет, словно глаза сияют. И говорят друг другу: «Дедка горит. Клад где-то близко, да разве найдешь…»

В этом золотом сиянии женщина вновь почувствовала приступ алчности, но усилием воли справилась с собой и твердо ответила:

– Не прибегу, дедушка кладовик. Ни к чему мне каменные палаты. А коли понадобятся – сама добра наживу да поставлю!

– Ух ты! Наживешь? Что ж ты не пошла сразу наживать деньжат на новый дом, а сидишь тут над чужим кладом?

Незвана хихикнула: все-таки поддел ее вредный старик! Но ответила честь честью:

– Я, дедушка, этот клад не на дороге нашла, а выиграла. И ставкой в той игре была не медная монетка, а жизнь моя. За своим-то выигрышем – да не прийти? Сроду бы я себе такого не простила!

– Хм… Ну бери… если сумеешь!

Последние слова кладовика прозвучали негромкой угрозой.

Незвана склонилась над горшком, понимая, что предстоит непростая задача. Заговорила вслух:

– Могу взять чужое добро, могу – чужое горе на свою хребтину. Как же мне выбрать-то? Вот очелье с рубинами. Больших денег стоит. Богатая женщина его носила – может, боярыня? Муж ей очелье подарил, чтоб перед людьми красовалась, богатством гордилась? Давно тебя нет в живых, боярыня, не один век уже. Не серчай на чужую бабу, что берет твое очелье. Не буду я в нем красоваться, я на него дом себе построю. Будет у меня крыша над головой – вспомяну тебя добрым словом…

Закусив губу, взяла очелье с рубинами. Вытащила из сумы старенький платок, расстелила на траве, положила на него очелье.

– Может не хватить денег. Скупщики-то хитрые да подлые, как щуки речные. Правильной цены не дадут. Придется еще малость добавить. Вот монеты.

Кто их наживал, копил да хранил – простите меня, люди добрые. Не пожалейте вдовице на жилье. Много не возьму, а хозяину денег пусть легче станет там, в Нави, за последнею рекой…

Осторожно отсчитала три золотые монеты, завязала добычу в узел, убрала в суму. Потом взяла из горшка серебряную монету, тоже положила в суму – отдельно.

– Серебро-то зачем берешь? – не удержался кладовик. – Вон же сколько золота!

– Мне на постоялом дворе пить-есть придется, – деловито, буднично объяснила женщина. – Чего я там золотом светить буду? Разменяю серебро…

Глянула через плечо в зеркальце. Луна казалась прозрачной на предрассветном небе (это уже и ночь прошла?!), а тень удавленника смирно чернела под дубовым суком.

– У клада хозяин есть – вот пусть с ним и остается, – поклонилась Незвана кладовику. – А ты, дедушка, стереги клад в оба глаза…

Она не договорила: кладовик исчез в тенях, среди ветвей орешника…

* * *

Когда над Блестянкой встало солнце, Незвана ушла уже далеко от памятного дуба.

А ближе к полудню увидела она с крутого берега вдали, на пологом левом берегу, дорогу, хижину перевозчика и причаленную к берегу лодку.

Только тогда Незвана вздохнула облегченно, до конца поверив, что лес, кладовик и черный призрак отпустили ее.

– Спасибо за науку, Чернава, матушка названая, – сказала женщина вслух. – Без твоей мудрости пропала бы я там, под дубом. Была б ты жива – взяла бы я тебя к себе, до смерти бы холила и лелеяла. А раз тебя нет в живых… – Незвана запнулась, мгновение подумала и продолжила твердо: – Как заживу своим хозяйством – возьму в дом сироту, как ты меня когда-то взяла!

И с легким сердцем пошла по берегу к перевозу.

6. Бродница

Уж до того славно было спускаться на плоту по Блестянке! Сидела Дарёнушка бок о бок с Матрёной. Они то пели песенки (а плотогоны им подпевали), то молча смотрели на свешивающиеся в воду ветви плакучих ив, на заросли камыша у берега, на летающих над крутым правым берегом ласточек и стрижей. Один раз к берегу вышла медведица с медвежатами и проводила плоты настороженным взглядом.

Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Река принесла плоты к вытянувшемуся далеко в воду земляному «языку». – Шевелись! – крикнул старший из плотогонов. – Мы тут долго торчать не будем!

Скоморохи быстро попрыгали на покрытую высохшими водорослями Плешивую косу. Дед Деян оступился, ухнул по колени в воду. Дарёнка тоже оступилась, но ее поймал за руку Нерад, не дал упасть в реку.

Плотогоны еще работали шестами, отталкиваясь от берега, когда скоморохи и Дарёна уже поднялись по торчащим из земли корням на высокий берег и двинулись дальше своим путем.

Деревня Сбитеневка лежала чуть дальше по реке.

Скоморохи вошли туда с музыкой – под гудок и балалайку. Нерад завопил сбежавшимся мужикам и бабам:

– Потеха начинается – мы пришли!

Негромко, подрагивающим от азарта голосом сказал оробевшей Дарёне:

– До чего ж я люблю, когда на меня этак глаза пялят!

И заверещал пронзительно:

– Пошел я на Кудыкину гору лыко драть, кафтан плести. Гляжу – озеро на утках плавает! Полез я на осину, нарвал на ней яблок и давай ими в уток бросать! Озеро вспорхнуло и улетело, а утки остались…

Дарёна сразу сбросила робость. Она еще по пути попросила у Горыни козью маску – и теперь с удовольствием прыгала, мемекала и угрожала рогами хохочущим мужикам и бабам.

На ночь рассыпались по избам. Дарёну пустила на сеновал старушка. Перед сном она накормила девочку гороховым киселем – так густо уваренным, что его пришлось резать ножом. Добрая старуха еще и полила кисель топленым маслом. Так что уснула девочка на сене сытая и счастливая, жалея лишь об одном: ей нельзя насовсем остаться с ватагой.

А рано поутру скоморохи двинулись к перевозу.

Идти пришлось недолго. Вскоре вышли на узкую проселочную дорогу, которая вывела их к спуску к реке. А на том берегу стояла хижина перевозчика.

На крики перевозчик вышел из хижины, отвязал от колышка большую лодку и заработал веслами.

Этот плечистый пожилой дядька был суров, неразговорчив и безжалостен. Везти бесплатно на другой берег девочку он отказался наотрез. Его не убедили уговоры Матрёны: мол, куда же ребенку деваться? Он только махнул рукой: мол, пусть идет по проселочной дороге в деревню Зимники. Далековато, но дойдет. А там, глядишь, найдется работа и еда.

– Но мне обязательно нужно в Звенец! – вскинула руки к груди Дарёна.

– А коли нужно в Звенец, – то ли шутя, то ли всерьез сказал перевозчик, – так бродом иди. Во-он в той стороне – горелая сосна на берегу, молнией разбитая. Там брод и есть.

– Сдурел? – возмутилась Матрёна. – Какой дитю брод? Где взрослому по плечи, ей с головой будет! И теченьем ее унесет!

– Может, и унесет, – равнодушно отозвался перевозчик, отталкивая от берега тяжело осевшую в воде лодку. – Лучше ей и впрямь в деревню идти.

* * *

Разбитая молнией сосна на берегу была только одна, не ошибешься. А когда Дарёна спустилась с обрыва к самой воде, к прибрежным зарослям орешника, то увидела сквозь пронизанную светом толщу воды замечательное песчаное дно, наверняка надежное. Водорослей тут не было совсем, только ходила стайка мальков, играла в прозрачных струях.

Течением Дарёну унесет? Вот еще! Она прекрасно плавает. Да, Блестянка – широкая река, а брод наверняка годится лишь для взрослых людей. Но всё же она пройдет по дну хотя бы часть пути до другого берега, меньше придется плыть. А если течение отнесет ее далеко от дороги – подумаешь, потом берегом вернется. Покажет язык вредному перевозчику и пойдет в Звенец…

Девочка развязала и сбросила лапти, скинула онучи. Сняла платок и юбку, оставшись в длинной рубахе. Сложила одежду в суму, накинула суму так, чтобы она оказалась за спиной. И, держась за ветки орешника, ступила на твердое песчаное дно.

Даже здесь, у самого берега, вода была такой холодной, что Дарёна невольно взвизгнула.

Сделала шаг… другой…

И тут случилось странное, страшное.

Песок, только что надежный и плотный, вдруг стал вязким, втянул в себя ноги девочки. Дарёна в ужасе поняла, что прямо здесь, на мели, она уходит под воду. Девочка забарахталась, пытаясь вырваться из плена, но уходила всё глубже – и вот вода уже накрыла ее с головой!

Но тут Дарёна почувствовала, что кто-то тянет ее за косу. Песок отпустил ноги, девочка глотнула воздуха пополам с водой, отчаянно закашлялась…

Что-то понимать она начала, уже лежа грудью на берегу, а ногами в воде. Тело ее сотрясалось от кашля, но Дарёна уже сообразила: кто-то ее вытащил.

– Жива, глупая? – ласково спросил женский голос.

Дарёна справилась с кашлем, подняла голову – и встретилась взглядом с ясным зеленым взором.

Какая странная женщина склонилась над Дарён-кой! Прекрасное бледное лицо, волосы цвета ветвей орешника, в них вплетены листья. То ли орешник окружает незнакомку и прячет от глаз, то ли она сама вырастает из зеленых зарослей. И разглядеть ее в листве трудно: сморгнешь – и расплылось лицо, словно отражение на воде. Снова сморгнешь – опять красавица рядом, смотрит насмешливо, но не зло.

– Кто ты? – спросила Дарёна.

– Я бродница. Мы с сестрами храним броды по всей Блестянке – и ниже по реке Гремячей, от того места, где Блестянка в нее впадает.

О бродницах Дарёна уже слышала. Вроде не злые…

Опираясь на руки, девочка с трудом села и хрипло сказала:

– Плохо ты броды хранишь, раз тут люди тонут…

– А ты не вовремя в воду сунулась, – не смутилась бродница. – Мы незваных гостей ждем, нарочно все броды перепутали, дно топким сделали. Чтоб каждая вражина, которая попробует перейти на левый берег, об этом сильно пожалела. Ступил в брод – да по самый рот!

Дарёна хотела было сказать, что никому она не вражина. Но тут девочка сообразила:

– Ой! Варварцы?

– Они самые. Птицы и ветер принесли весть об отряде. На город не нападут, мало их, а вот в здешних деревнях жители уже детей спрятали в глуши. Заметили, стало быть, варварцев… А мы с сестрами на всякий случай превратили броды в топь. – Тут лицо бродницы исказилось, словно от боли. – Мы очень не любим, когда в речную воду льется человеческая кровь. А в прошлую войну эти пришлые негодяи вволю напоили нас кровушкой… Этот-то набег – не война, невелик отряд. Пошастают по берегу да уйдут. Но на тот берег им трудно будет перебраться.

– Ой, а мне-то как быть? Бродница, светлая госпожа, хоть меня-то пропусти!

– Не могу! Думаешь, легко превратить песчаное дно в топь? А я еще омутов там нарыла… Дня три оно так продержится, а потом снова всё станет по-прежнему. Мой тебе совет, девочка: пока не поздно, беги по тропке в деревню Зимники. Птицы говорят, что там мужики уже готовы уйти в чащу да в болото. Они-то здесь каждый куст знают. Если не опоздаешь, возьмут тебя с собой.

Ветви орешника сомкнулись, закачались под ветром. За ними больше не видно было лица речной девы.

Слабость разом отхлынула от Дарёны. Девочка поднялась на ноги, быстро оделась и обулась, легко вскарабкалась по обрыву наверх.

Да, бродница дала верный совет. Надо спешить в Зимники, пока деревня не опустела, пока не скрылись в лесу последние, самые неосторожные крестьяне…

Дарёна вернулась к дороге, уже видна была сверху хижина перевозчика…

И тут девочка увидела то, что заставило ее забыть даже о вражеском отряде, который рыскал поблизости.

Навстречу ей по берегу к перевозу шла Незвана!

Дарёнка с криком кинулась ей навстречу и, глядя прямо в изумленно округлившиеся глаза женщины, затараторила про варварцев, про опасность, про то, что к броду нельзя…

Незвана поняла всё сразу и не стала задавать глупых вопросов. Она повернулась к реке, поднесла руки «лодочкой» ко рту, чтоб голос звучал громче, и заорала так, что из-под берега в панике взлетела стая уток:

– Перево-о-оз!!

– Перево-оз! – во всё горло подхватила и Дарёна.

Перевозчик неспешно вышел за порог – и, завидев его, Незвана завопила еще пронзительнее:

– Варварцы!

Перевозчик быстро оглядел противоположный берег, убедился, что прямо сейчас врага рядом нет, быстро столкнул на воду лодку и проворно замахал веслами. Незвана и Дарёна, не теряя времени, спустились к самой воде. Едва лодка приблизилась к берегу, женщина и девочка зашли в воду по пояс и вскарабкались на борт.

– Лодку не опрокиньте, – сурово сказал перевозчик. Узнал Дарёну и спросил: – Ты, пичуга, не сочинила про варварцев, чтоб бесплатно на тот берег перебраться?

Вопрос-то он задал – но уже греб обратно. Не хотел рисковать.

– Я заплачу за нас обеих, – сквозь зубы процедила Незвана.

А Дарёна, обернувшись, вскрикнула и указала рукой на оставленный берег.

Перевозчик поднял глаза – и во всю мочь навалился на весла.

– Храни нас чуры-предки! – истово выдохнула Незвана.

На крутом берегу стояли два всадника и смотрели вслед лодке.

– Варварцы! – взвыл перевозчик. – Расстреляют из луков, чтоб мы тревогу не подняли!

Один из всадников неспешно поднял лук.

– Греби! – рявкнула на перевозчика Незвана. – Бросишь весла – глаза выдеру!

И, сдвинувшись в лодке, закрыла собой Дарёну.

Но тут второй всадник тронул соседа за плечо, указал рукой куда-то на левый берег.

Рука первого всадника дрогнула, спуская тетиву. Стрела, чуть сбившись со своего незримого пути, вонзилась в корму лодки.

Варварец, держа лук в левой руке, поднес кулак правой к своему лбу – и сделал резкое движение, словно отшвырнул что-то прочь от своего лица. Второй всадник повторил его жест. При этом оба не сводили глаз с левого берега.

И тут же оба всадника повернули коней и ускакали прочь, скрывшись из вида.

Люди в лодке разом поглядели туда, куда только что указал варварец.

Над вершинами деревьев поднимался столб черного дыма.

– Княжьи караульные дали знать в Звенец, – просипел перевозчик.

– Значит, теперь им на нас стрелы тратить не расчет, – неожиданно твердым голосом откликнулась Незвана. – Раз их приход уже не тайна…

Перевозчик, продолжая грести и приходя в себя, спросил почти нормальным голосом:

– А чего это он кулаком перед своей рожей махал?

– Я слыхала, они так беду отгоняют, – напряженно откликнулась Незвана. – Вроде как христиане крестятся.

Лодка ткнулась в берег. Перевозчик выбрался на берег и трясущимися руками привязал лодку к колышку. Незвана вытащила серебряную монету. Несмотря на пережитый страх, оба внимательно пересчитали медь, которую перевозчик дал на сдачу.

– Не уйдешь отсюда? – спросила женщина, увязывая медь в тряпочку. – Тут же опасно стало…

– Было опасно, – успокоился перевозчик. К нему вернулся прежний голос. – А теперь вороги уже удирают. Понимают, что тут скоро будет княжья дружина. По ту сторону реки – земли князя Мстивоя Всеславича, а по эту – нашего князя, Светозара. Но князья промеж себя договорились, что ежели надо варварцев гонять, то можно с дружиной на чужую землю заходить, из-за того ссоры не выйдет…

Дарёну еще не отпустил ужас, ей хотелось поскорее уйти от опасной реки – в город, под защиту высоких стен и крепких ворот. Но Незвана не унималась, продолжала любопытствовать:

– А что ж ты чужого князя по отчеству повеличал, а своего – только по имени?

– Да куда его по отчеству, годами не вышел. Как осиротел, так по малолетству за него вдовая княгиня да бояре правят, а дружиной командует воевода Буйтур Мечеславич. Вот этот – матерый боец!.. Слышишь, красавица, а ты смелая! Не хочешь со мной остаться на перевозе? Не пожалеешь!

– А ты даже не спросил – может, у меня муж есть? – ухмыльнулась Незвана.

– Был бы у тебя муж – не отпустил бы одну по дорогам бродить. Но и в девках такие не засиживаются. Вдова, так?

– Угадал. Но если захочу нового мужа сыскать, то не тут поищу, а в Звенце. Князь, говоришь, еще ребенок? Так надо присмотреться к боярам да к воеводе.

Оба рассмеялись – и Незвана двинулась по дороге от реки. Дарёна поспешила следом.

Идя рядом с Незваной, девочка тараторила о пережитом – рассказывала про скоморохов, про ночницу, про плоты, про встречу с бродницей. Так выходил из души девчушки страх. Вскоре Дарёна успокоилась, но продолжала рассказывать, надеясь втянуть Незвану в разговор. Но женщина шла молча, и не понять было, слушает ли она свою маленькую спутницу – или думает о своем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.