Ирина Калус
Современная русская литература: статьи, эссе, интервью

© Ирина Калус, 2017

Автор выражает благодарность:

– президенту ХК «Энергетик» Вячеславу Александровичу Бредневу, а также АСК «РОСМЕД» за многостороннюю, в том числе финансовую помощь в издании этой книги;

– моей семье (родителям, мужу и сыну) за неоценимую моральную поддержку;

– моим мудрым учителям и добрым друзьям доктору филологических наук, профессору Юрию Михайловичу Павлову и доктору философских наук, профессору Александру Дмитриевичу Похилько;

– Ренату Ваизовичу Аймалетдинову, который много лет бескорыстно отдаёт свои силы журналу «Парус», а также редактировал все статьи, вошедшие в данную монографию;

– всем, кто верил в меня и всячески поощрял мой интерес к литературе.

Введение

Проблемы изучения и преподавания современной литературы в школе и вузе

Современная русская литература – феномен, развивающийся на наших глазах, активно привлекающий к себе внимание и требующий осмысления уже сегодня. Остановимся на трёх, на наш взгляд, наиболее актуальных проблемах, связанных с изучением и преподаванием современной литературы: во-первых, что считать таковой, во-вторых, уместно ли вводить её в школьный и вузовский курсы, и, в-третьих, если да, то как.

Несомненно, это явление вызывает гораздо больше вопросов, но большинство из них вытекают из названных трёх. Начнём с первой проблемы: какой ряд художественных явлений с точки зрения академического филолога можно поместить в раздел «современная литература»? На этот счёт существуют два крайних мнения:

1. Всё, что пишется в последнее время на русском языке, и есть современная литература.

2. Современной литературы у нас нет, потому что нет произведений, достойных оказаться в одном ряду с творениями классиков. Это, дескать, раньше, по высказыванию В. Белинского, «Гоголи у нас росли, как грибы»…

Но, как и большинство крайностей, эти позиции не могут претендовать на достоверность. В первом случае, к современной художественной литературе присоединяется большой пласт массовой литературы («Бешенство бешеных», «седых», «слепых» и других «героев нашего времени»), и также литературы русскоязычной, подчас близко граничащей с беллетристикой и имеющей определённые формальные достоинства, но настроенной на совершено иную шкалу культурных и духовно-нравственных ценностей. Во втором случае видится нежелание филолога брать на себя ответственность и давать оценку тому, что не устоялось, не прошло проверку временем. Необходимо выработать некий «срединный путь», издавна свойственный русскому человеку.

Между тем, на уровне учебников, учебных пособий и программ творится невообразимая путаница. В перечни текстов для обязательного чтения вводятся новейшие модные произведения Сергея Лукьяненко, Татьяны Толстой, Виктора Пелевина, Владимира Сорокина (как например, в учебном пособии «Русская проза конца XX века» под ред. В.В. Агеносова, М., 2005 или в учебном пособии «Современная русская литература» под ред. М.А. Черняк, СПб., 2004.) и всё это поставлено в один ряд с В.Г. Распутиным, В.И. Астафьевым, В.Н. Крупиным и др. Аргументируется такой подход «многообразием ликов русской литературы» (слова, сказанные преподавателем лицея на одной из недавних конференций «Филология и школа»). Это показатель серьёзного мировоззренческого неблагополучия. Причины «всеядности» и восприятия всех иерархических слоёв современного литературного процесса как мозаики тоже вполне понятны: не имея ориентира (или по каким-то причинам не желая его иметь), легко утонуть в колоссальном потоке выходящих мало- и многотиражных изданий, а здесь следует заметить, что доступнее и известнее всегда наиболее финансируемые образцы (и можно предположить, что такая участь им выпала отнюдь не за художественные достоинства).

Часто преподаватель руководствуется тем, что, учащимся якобы гораздо интереснее читать про сегодняшнюю жизнь. Но стоит ли идти на поводу у детских незатейливых вкусов, формируемых во многом средствами массовой информации, Интернетом, западно-ориентированными родителями и разным неискушённым окружением?

Каковы факты? Вот выдержка из одного интернет-форума, на котором высказывались учащиеся старших классов, обсуждая школьную программу: «В школьную программу нужно обязательно добавить Урсулу Ле Гуин (“Волшебник земноморья”, естественно), Брэдбери побольше, (…) и конечно же Толкина. Убрать Есенина и поставить Толкина, вот! Убрать Пушкина и поставить Стругацких! Убрать Достоевского и поставить Лема! Убрать… ещё кого-нибудь и поставить Перумова!». И многие школьные учителя и вузовские преподаватели идут вслед подобными пожеланиям.

Обычное возражение преподавателей, «идущих в ногу со временем»: Пушкина им читать неинтересно, а «текущего» N. N. – прочитают взахлёб. Странно, что подобные аргументы не применяют к физике, химии, географии. Что-то давно не слышно про модные новинки в этих областях, даже если речь идёт о современном состоянии естественных наук. Кроме того, можно ли требовать от учеников любить алгебру?.. Можно ли, руководствуясь пожеланиями детей, оставить в учебнике по химии самые захватывающие страницы?

Конечно, родную литературу лучше любить и вследствие этого лучше её понимать. Но литературу обязательно знать, независимо ни от каких условий и личных предпочтений. Некоторым учащимся совершенно неинтересны правила умножения многочленов. Но учитель алгебры обязан растолковать эти правила и потребовать, чтобы их знали – это и есть школа. Мы изучаем те или иные художественные произведения, потому что независимо от чьего-либо желания они вошли в национальный канон и в национальную систему координат.

Остановимся подробнее на некоторых «спорных» кандидатурах, о которых уже давно вещают с университетских кафедр, а некоторые критики и литературоведы изучают их с большим интересом. С. Лукьяненко является одним из наиболее ярких представителей, уже вошедших, как было сказано выше, в некоторые учебники. Всякому, знакомому с трилогией о «дозорах», вполне очевидно, что автор внимательно читал М. Булгакова или, к примеру, Стругацких (вплоть до бессознательного заимствования мелких деталей), но вряд ли потрудился осмыслить Новый Завет и святоотеческое наследие. В мире С. Лукьяненко христианства не существует вовсе. Сугубо гностическая идея равенства, равновесия добра и зла, света и тьмы, взаимодополнительности их, необходимости зла для жизни подробно развита и доведена до логического завершения. Лукьяненко хорошо постарался, чтобы лишить свой художественный мир именно ценностной иерархии, художественно реализовав идею относительности добра и зла. Оккультный гуманизм Лукьяненко, его модель мира и истории при всей, казалось бы, оригинальности этой художественной идеи, основаны на старом разделении человечества на так называемую «элиту», претендующую на решающую роль в мировой истории, и ведомое ею «быдло». Никакому Царствию Божьему в евангельском понимании, разумеется, здесь нет места.

Думается, дальнейший разговор о творчестве этого автора, которое всей мощью рекламы буквально впихивалось в сознание обывателя и особенно молодежи, излишен. В этом смысле постановка фильма «Ночной дозор» является логическим завершением огромного течения в современной культуре, которое наиболее адекватно выражает ее внехристианский характер. «Дозоры» С. Лукьяненко – это шаг к дехристианизации России, что в свою очередь является шагом в пропасть, отделяющую человека от своей национальной идентичности и от человеческого облика вообще. Отречение от истины национального существования исключает целый народ из истории, превращая его, по выражению Н. Данилевского, в «этнографический материал».

Идём далее и заходим на Православный образовательный портал: лауреат конкурса «Я иду на урок», учитель русского языка и литературы средней школы, кандидат педагогических наук (Самарская область). Тема урока: «Творчество Татьяны Толстой на уроках в 11-м классе». В конспекте заявлено, что в лице Татьяны Толстой художественная литература нашего времени достойна внимательнейшего прочтения, интересна своеобразным раскрытием нравственных аспектов (!), неординарна своим экзистенциальным подходом к изображению героев.

Учителя говорят об этом «своеобразии» приблизительно так: «Книги интересные, но вслух прочесть их с учащимися не могу» (!). В то же время, это якобы продолжение великой русской классики на новом витке: нарицательный Пушкин, стилизованный дремучий язык: «тродиция», «ринисанс», «оневерситет»; новая модель истории и культуры. Толстая придумала для своей России флору и фауну, историю, географию, соседей, нравы и обычаи населения, песни, пляски, игры. Кысь – Русь. Цепочка звуковых ассоциаций: кысь – брысь – рысь – Русь. Русь – «неведома зверюшка». Истории нет, как нет вчера, сегодня и завтра. В общем, что называется, «энциклопедия русской жизни». В добавление к вышесказанному в адрес писательницы, напомним: в одной из дискуссий Т. Толстая как-то вполне откровенно обозначила своё «творческое кредо», сообщив, что искусство должно быть вне нравственности.

Иными словами, это такое творчество, в котором все традиции, ценности и табу, центр и периферия, свое и чужое, высокое и низкое, плохое и хорошее – абсолютно всё утратило ценность; точнее, стало равноценным, лишь разноцветными камушками, из которых новый художник волен складывать бесконечное число узоров, каждый из которых будет по-своему значим, потому что никаких критериев, по которым можно было бы оценивать эти узоры, тоже не предполагается. Помимо прочего, многие модные авторы, например, И. Перумов или С. Лукьяненко и другие откровенно заимствуют у классиков художественные элементы, атрибутику и даже персонажей. При этом их считают признанными, печатаемыми авторами, а не плагиаторами.

В стихотворении выдающегося русского поэта Юрия Кузнецова есть такие строки: «Потому что Третья мировая // Началась до первой мировой». О Третьей мировой войне – войне за нашу душу говорили и Валентин Распутин, и Василий Белов, и Василий Шукшин, и Юрий Селезнёв, и Юрий Павлов, и многие другие. Получается, что одним из плацдармов этой войны становится русская литература. Студенты многих вузов страны, в том числе, московских, и большая часть преподавателей не знают и не хотят знать таких прозаиков, как Георгий Семёнов, Олег Волков, Владимир Личутин, Пётр Краснов, Леонид Бородин, Вера Галактионова, не знают или плохо знают поэзию того же Юрия Кузнецова, Владимира Соколова, Геннадия Серебрякова, Ольги Фокиной, Дианы Кан, Евгения Семичева. Программа 11-го класса (её колоссальный объём при ничтожно малом количестве времени на обучение), как правило, приводит к тому, что изучение русской литературы XX века заканчивается Серебряным веком или произведениями о Великой Отечественной войне. Большинство школьников и даже некоторые студенты не знают о существовании «толстых» литературных журналов, а примерно половина думает, что они давно перестали выходить. Если же мы обратимся к учебникам по современной литературе и русской литературе XX века, то большинства достойнейших русских писателей в этих учебниках не увидим: тут уж, как говорится, кому портрет в золоченой рамочке, а кому «шиш с маслом»: один учебник назовет писателя N. гением, другой – бездарностью, а третий вообще не соизволит упомянуть. Один литературный лагерь банально сводит счёты с другим. Тем не менее как факт преобладают русскоязычные авторы (И. Бродский, В. Гроссман, А. Бек, Т. Бек, С. Довлатов, А. Вознесенский, Б. Окуджава, Д. Самойлов и др.).

В итоге, как когда-то отметили в своей беседе критики Юрий Павлов и Станислав Куняев, создалось впечатление, что Третью мировую войну мы проиграли, или почти проиграли. И в нынешней ситуации нет ничего нового. Вновь произошло вырождение русской мысли, русского взгляда на мир. Великое пушкинское понимание истории, его пророчества (начиная с «Клеветникам России») были отринуты. В сущности, Пушкин предугадал всё, что произошло в 90-е годы XX века, в первую очередь, стирание русского мира. Об этом же писали и два великих Фёдора русской литературы – два гения геополитической мысли – Фёдор Иванович Тютчев (в работах «Россия и Германия», «Россия и революция») Фёдор Михайлович Достоевский в «Дневнике писателя».

Как быть? Во-первых, необходимо всё же выбрать критерий, помогающий различать «лики» и «личины» русской литературы. Это должно быть нечто устойчивое и максимально надёжное. Кроме того, современную литературу нельзя воспринимать как изолированное явление. Необходим контекстный ряд, причём на разных уровнях – в свете литературы прошлого (классической); видение с точки зрения национальной культуры и в контексте мирового наследия. И здесь не нужно ничего изобретать. Таким обобщающим критерием, соединяющим все уровни, вне всяких сомнений, будет соответствие магистральному направлению русской классической культуры – Православию. Это камертон, звучащий сквозь творчество разных авторов: от А.С. Пушкина и А.С. Хомякова до Ф.М. Достоевского и И.С. Шмелева, проповедовавших целомудрие, милосердие, сострадание (три кита русской литературы), любовь и красоту в евангельском истолковании и духовно-нравственный закон. Соответственно, полнота принадлежности того или иного народа к человечеству (и далее – ко Всевышнему) будет зависеть от полноты принадлежности этого народа к своей национальной культуре.

Второй вопрос: нужно ли вообще знакомить учащихся с современной литературой?

Серьезность разговора о месте современной литературы в школе и вузе осознают на методических кафедрах вузов, в редакциях периодических изданий соответствующего профиля; обеспокоенность проявляют многие преподаватели. И не раз звучало мнение об исключении этого курса. Но, обратившись к истории, мы увидим, что преподавание современной литературы имеет богатую традицию, сформировавшуюся к концу XVIII века. Учебник 1796 года включал в себя примеры из новейших отечественных авторов – Державина, Хераскова и др. Следили за новинками современной литературы и выпускники Царскосельского лицея. Среди учителей Пушкина были живые писатели, такие как, например, поэт и переводчик Н. Гнедич. Лицей часто посещали В. Жуковский и живший по соседству Н. Карамзин. В XIX веке новейшая литература то и дело попадала в школьные пособия. Изданный в 1833 году учебник В. Плаксина не обошел своим вниманием Пушкина. «Курс истории русской литературы» (1863) К. Петрова включал «Бедных людей» Ф. Достоевского, рассказы И. Тургенева и пьесы А. Островского. В учебнике «Новая русская литература» П. Евстафиева (1877–1879) были представлены очерки о И. Гончарове, И. Тургеневе, А. Островском. Можно, конечно, вспомнить, что на первых порах категорически возражал против изучения новейшей литературы Ф. Буслаев (основной аргумент ученого: новейшая литература все равно будет читаться вне класса— теперь же это звучит не слишком актуально), тем не менее, к концу жизни и он пересмотрел свое отношение к проблеме, включив в «Общий план и программы обучения языкам и литературе» (1890) прозу И. Тургенева и Л. Толстого, критику В. Белинского, И. Гончарова, С. Шевырева. Наиболее последовательно линию на преподавание современной литературы в школе проводил А. Галахов (1807–1892), постепенно дополнявший переиздания своих хрестоматий произведениями Н. Некрасова, Ф. Тютчева, А. Хомякова, И. Козлова, Я. Полонского и И. Никитина. В XX веке, начиная с 30-х годов, даже в школьную программу входили произведения М. Шолохова.

Иными словами, в отечественной школе сложилась богатая традиция изучения живого художественного процесса, и современная русская литература, в том или ином виде, всегда присутствовала.

Третий вопрос: как преподавать? Определившись с первой и второй проблемами: что такое современная литература и нужно ли её преподавать— решение третьего вопроса уже фактически предопределено. Однако сделаем ещё несколько оговорок общего характера. Нижесказанное применимо к преподаванию любого предмета вообще. Во-первых, уча новому, нельзя учить по-старому. Во-вторых, проявляя творческий, оригинальный, современный подход, нельзя забывать о вечном камертоне русской словесности – о её традиции. В-третьих, основное занятие школьников и студентов составляет по-прежнему зубрежка. А между тем мир так быстро меняется, что знание как набор фактов становится просто никчемным. Здесь необходимо вспомнить, каковы роль, цель и назначение образования, не говоря уж о том, как его лучше организовать. Православие – концепция жизненности. И то, чему мы учим детей, не должно быть от жизни оторванным, должно быть устойчивым. Обучать кого-то – это означает давать знания. Но больше всего нашим воспитанникам нужны не знания, а мудрость. Мудрость – как уже примененное и осмысленное знание. Подчас мы учим детей, что думать, вместо того, чтобы учить, как думать. Когда даётся мудрость, мы говорим им не что именно «следует знать», а скорее, как добраться до своей собственной правды. Знание утрачивается, а мудрость невозможно забыть. С другой стороны, не бывает мудрости без каких-то первоначальных знаний. Сейчас идёт сосредоточение только на знаниях, а мудрости уделяется очень мало внимания. Редко встречаются программы, которые направлены на развитие способностей и навыков, а не на механическое заучивание. Не мыслящий, внушаемый среднестатистический ученик или студент – будущий идеальный член общества потребления; филолог, с упоением читающий Б. Акунина или Д. Донцову, С. Лукьяненко или Т. Толстую. Православная же традиция, взывающая человека к «умному деланию», к осмысленному бытию, не допускающая подмены подлинного на суррогатное, выработавшая целую систему такой проверки на подлинность, наиболее жизнеспособна, наиболее адекватна нашей национальной культуре.

Итак, мы имеем некоторые факты, которые нельзя игнорировать:

– современная литература действительно есть, как бы это ни подвергали сомнению и представлена она вполне достойными именами;

– существует давняя, почти 200-летняя традиция, по которой русская школа всегда включала в круг преподавания современную литературу;

– в преподавании современной литературы, как и всякого другого предмета, нужно учитывать национальную шкалу ценностей, без которой предмет превратится, как минимум, в нечто оторванное, висящее в воздухе, а в более широком масштабе – вредоносное, разрушительное явление.

Разрыв между современной литературой и современным читателем грозит литературе гибелью, оставляет ее без завтрашнего дня. Учащиеся, благодаря тонкой «литературной политике» педагога, именно через современную литературу чувствуют живую связь между старыми и новыми книгами, и литература становится для них не памятником культуры, а дружественным явлением, живым и влекущим к себе. Произведения современной литературы и отечественный культурный багаж должны вступать в постоянные взаимоотношения, измеряемые тесным сопряжением. И только тогда не прервётся линия русской традиции, тогда произведения современной литературы, бережно отобранные преподавателем, станут закономерными звеньями в «златой цепи» русской классики, тогда знание будет идти рядом с мудростью, тогда мы будем стремиться к формированию целостного мышления наших воспитанников, к тому, чтобы отдать предпочтение подлинно художественному факту литературы в выборе максимально эффективного способа благотворного воздействия на души и умы.

Профессионализм педагога и его роль в формировании целостной читающей личности в современных условиях

Рене Декарт говорил: «Верно определяйте слова, и вы освободите мир от половины недоразумений». Руководствуясь этим высказыванием, обратимся к центральным понятиям, от которых будем отталкиваться в данной статье – профессионализм педагога, целостная личность, современные условия.

Профессионализм педагога обозначим как его эффективность (социальную и деятельностную профкомпетентность) и будем подразумевать под ним особое свойство людей систематически, продуктивно и надежно выполнять сложную деятельность в самых разнообразных условиях. Мировоззренческий аспект профессионализма, заключающий личностную и индивидуальную профкомпетентность, будет служить необходимым дополнением к социальному.

Для приобретения профессионализма необходимы соответствующие способности, желание и характер, готовность постоянно учиться и совершенствовать свое мастерство. Понятие профессионализма не ограничивается характеристиками высококвалифицированного труда, это особое мировоззрение человека.

Профессионализм педагога на современном этапе подразумевает постоянный рост на всех уровнях. Напомним, известное высказывание, бытующее в среде педагогов о том, что учитель, переставший учиться, – это «учебник».

Современные условия – своего рода «Зазеркалье» из сказки Льюиса Кэрролла, где функционирует закон, сформулированный писателем: чтобы остаться на месте, нужно бежать, а чтобы двигаться вперед, нужно бежать еще быстрее. Сегодняшний мир – не столько предметный, сколько информационный. И педагогу, и ученику необходимы новые формы адаптации – умение не просто получать или транслировать информацию, но и работать с большими её объёмами, уметь трансформировать имеющейся опыт под собственные задачи.

Ведущая роль в этом процессе принадлежит чтению – не сухому планомерному поглощению информации, а творческой деятельности.

Осуществить такую задачу способна целостная личность ученика (ребёнка, школьника, студента), ведомая целостной личностью педагога-профессионала.

Сущностными характеристиками личности и её основными особенностями можно считать следующие составляющие: мировоззрение человека, его психологическая сущность; степень целостности мировоззрения и убеждений, отсутствие или наличие в них противоречий, отражающих противоположные интересы разных слоёв общества; степень осознанности человеком своего места в обществе; содержание и характер потребностей и интересов, устойчивость и лёгкость их переключаемости, их узость и многогранность; специфика соотношения и проявления различных личностных качеств.

Будем учитывать, что уровней восприятия мира, требующих согласования, два – рациональный и внерациональный. В идеале – личность едина. В действительности – часто раздроблена, что приводит к внутреннему конфликту.

Обратимся к древнему славянскому символу снеговика, три части которого можно условно назвать «надо», «правильно», «хочется». Первые две можно отнести к рациональному уровню, а третья – находится над логическим осмыслением. Самая большая часть, придающая «снеговику» устойчивость – безусловно, «надо», затем идёт шар объёмом поменьше – «правильно», венчает фигуру «голова», соотносящаяся с «хочется».

Мотивационная деятельность педагога должна быть адекватна личностным запросам ученика, чтобы ученик понимал, что читать – надо; чтобы осознавал, что чтение – это правильный, разумный путь личного развития; чтобы читать ему – хотелось.

При гармонизации представлений о чтении в трёх сферах сознания «надо», «правильно», «хочется», при соединении рационального и внерационального уровней происходит чудесное преображение нерадивого ученика в человека читающего и творческого. Это непростой путь, но наиболее эффективный, органичный восприятию, поэтому педагог-профессионал должен думать о согласованной работе всех граней личности.

Так, например, функция «надо» будет реализована отчётливой постановкой учебной задачи: необходимости выполнения обязательной программы по чтению, последовательным контролем за выполнением заданий.

То, что чтение— «правильный», разумный путь помогут понять разъяснительные беседы о значении книги, о писательской профессии, организация виртуальных и реальных экскурсий в знаменитые библиотеки и музеи книги, встречи с писателями и издателями, проникновение в тайны типографского процесса. На данном этапе необходимо на логическом уровне восприятия, в первую очередь, добиться принятия идеи чтения как важной социальной деятельности.

Включение в сознании огонька «хочется» обеспечит ученику открытие знания, что чтение – целый мир, содержащий и художественные образы, и ценную информацию – ответы на многие насущные вопросы. Чтение как переживание, чтение как «палочка-выручалочка» в трудных ситуациях, чтение-путешествие, чтение-научение, чтение-диалог, чтение, подвигающее на созидание, – многокрасочная палитра читательской деятельности должна быть явлена ученику во всем цвете деталей и подробностей, включая в работу внерациональные мотивационные аспекты личности.

Ключом к пробуждению ученика-читателя выступает личность педагога, демонстрация его собственной заинтересованности в книге, произведении, авторе.

Атмосфера активной, живой «читательской среды» также является сильнейшим мотивационным инструментом для побуждения к чтению. Апробация вышеприведённых теоретических изысканий была проведена кафедрой русской литературы МГГУ им. М.А. Шолохова, где в рамках учебнометодической и воспитательной работы внедрялись различные способы активизации чтения: так, в 2004–2008 гг. при кафедре функционировал Кружок любителей русской словесности «Поэтическое зерцало» (руководитель: И.В. Калус). Основными видами деятельности Кружка выступали обсуждение и публикация авторских стихотворений студентов, преподавателей МГГУ им. М.А. Шолохова, беседы о современной русской литературе.

На протяжении нескольких лет выходила студенческая газета первых творческих опытов «Фонтан» (под редакцией А.К. Горбовца), существовала своя «поэтическая страничка» в газете «Педагог» (под редакцией И.В. Калус), проводились творческие конкурсы (председатель жюри – академик Т.Д. Полозова).

С 2009 года в университете начал работу Дискуссионный клуб по проблемам современной литературы, на заседания которого приглашались ведущие критики, писатели, журналисты, издатели. На встречах со студентами побывали критик Капитолина Кокшенёва (журнал «Москва»), писатель и издатель Пётр Алёшкин («Наша молодёжь»), критик и писатель Михаил Бойко («Независимая газета»), поэт и публицист Алексей Шорохов (газета «Российский писатель»), писатель и критик Роман Сенчин (газета «Литературная Россия») и др.

Помимо встреч и живых бесед с активными участниками современного литературного процесса личная заинтересованность студента (ученика) в творческой работе с книгой может найти выходы в ведении цитатника, создании иллюстраций к произведениям, в интересе к творческой индивидуальности прозаика или поэта (фактам биографии, особенностям его натуры).

Необходимо сразу предостеречь учащегося от опасностей, которые может таить в себе чтение, под воздействием разных факторов превратившееся во «вредное», деформирующее личность: знакомство с низкосортной литературой (массовой, коммерческой, сетературой и блоггингом вместо классических образцов); чтение, наносящее физический вред (тяжёлые или портящие зрение книги; неподходящие условия – лёжа, сгорбившись, в метро, при слабом освещении и т. д.).

Не меньший ущерб может нанести формирующейся личности учащегося неверная читательская мотивация и выработка ложных «поисковых» навыков: поиск «информации» в художественной литературе – «описаний», «сведений», рассмотрение художественного образа в прагматическом или бытовом ракурсах и т. д.

Подытоживая, отметим, что в процессе приобщения воспитанника к художественному творчеству мастерство педагога должно быть нацелено на то, чтобы помочь каждому учащемуся найти в книге свой источник насущно необходимых ему сокровищ и преподнести их так, чтобы это обнаружение произошло самостоятельно в процессе и результате чтения.

Художественный мир современной литературы

Радость и тайна в рассказах Вацлава Михальского

Разгадать писательскую тайну до конца невозможно, но мы, тем не менее, стараемся максимально приблизиться к её «сердцевине». Часто в этом нам помогают совпадения с собственной «сердцевиной», которая, вероятно, «знает всё» – так, совместно, и происходит рождение смысла, постижение тайны бытия, искры которой на мгновение вспыхивают в наложении двух мыслящих душ и освещают их счастьем и соучастьем понимания. Предположить, что Вацлав Михальский мыслил в этом направлении, помогает заглавие одного из его романов – «Для радости нужны двое» – в котором слышится звук натянутой струны, не звучащей, если нет Другого, подхватывающего и держащего вторую сторону.

Звук этой прекрасной серебряной струны сопровождает нас при чтении рассказов Вацлава Михальского, а потом долго звучит отголосок— то и дело возвращая мыслью к тем или иным событиям или ситуациям. И пусть формально – по объёму – место, отведённое рассказам, не столь значительно, эти страницы, отданные малому жанру, достойны отдельного разговора, поскольку дают полноценное представление и о писательском стиле, и о творчестве Вацлава Михальского в целом.

Когда-то Игорь Моисеев, рассуждая о положении современных литературных дел, очень точно заметил: дескать, бытует мнение, что в наше время ни в культуре, ни в литературе нет никаких значительных явлений, а в действительности они есть, только оттеснены на обочину общественного внимания, и яркий пример тому – эпопея Вацлава Михальского «Весна в Карфагене», которая заставляет читателя вспомнить лучшие образцы классической культуры и литературы.

Иными словами, перед нами – творчество одного из крупнейших современных прозаиков, а чтобы такое заявление не звучало голословно, приведём ряд фактов, позволяющих нам утверждать это вполне уверенно:

– в 1963 году Вацлав Михальский дебютирует в Махачкале с книгой «Рассказы», а в 1967 году уже заявляет о себе многоплановым романом «Семнадцать левых сапог» (был экранизирован дважды), далее следует выход сразу ставших известными повестей «Баллада о старом оружии», «Катенька» (также была экранизирована), «Печка», «Холостая жизнь», многочисленных рассказов и романов. На протяжении более 55 лет (первый рассказ «Семечки» был впервые опубликован в 1960-м Игорем Дедковым в костромской газете «Северная правда»), вплоть до 2016 года, многократно повышая своё художественное мастерство, Вацлав Михальский продолжает работу над произведениями разных жанров;

– в 2003 году Вацлав Михальский становится лауреатом Государственной премии РФ в области литературы и искусства за высокохудожественный роман «Весна в Карфагене»;

– в 2011 году выходит шеститомная эпопея «Весна в Карфагене», которую уже сегодня заметили не только русские читатели, но и зарубежные издатели;

– в 2014 году выходит десятитомное собрание сочинений (многие ли из наших современников могут похвастаться таким солидным результатом? Так и хочется задать резонный вопрос: а что пишут о десятитомнике Вацлава Михальского современные вузовские учебники литературы, ведь так важно заметить нечто значительное уже сегодня? Ничего? Похоже, наши студенты так и будут взращиваться на сомнительных модных «авторах одного произведения» и прочих «трендовых брендах», не имеющих отношения не только к художественности, но и к литературе вообще. Как ни печально, некоторые герои современных учебников являются скорее уничтожителями русской классики – уж никак не ее продолжателями).

Конечно, следует отметить не только достойный уровень художественного мастерства Вацлава Михальского и тот колоссальный труд, который был вложен автором в его десятитомное собрание сочинений – это писатель, с пушкинской лёгкостью и чеховским изяществом говорящий о главном, писатель с огромной душой и чутким сердцем, писатель парящего духа и острых прозрений.

Сидя перед внушительной стопкой книг Вацлава Михальского, читатель и критик закономерно задаются вопросами: что же заставило автора взяться за перо? Каким духом он был вдохновлён? Может быть, желание поделиться некими жизненно важными открытиями? «…У нас за плечами немало всякого разного, и мы уже кое-что поняли в этой жизни» – замечает сам автор. Но ни слова назидания или морализаторства мы не встретим в этих рассказах, занявших два неполных тома – хочется, напротив, подчеркнуть непреднамеренный характер его творчества, ненавязчивость «истин», лёгкость, изящество в обращении со словом. Эта лёгкость чувствуется во всём – в умении уложить максимум смысла в минимуме формы, в гармонично выстроенных композициях (а чаще всего рассказ возвращается в финале к теме, заявленной в первом абзаце), в кропотливо и чётко выписанных деталях, в остроумных наблюдениях, в редко встречаемых ныне символизме и богатом подтексте. Вытравливаемая на протяжении почти всего XX века «литература вымысла» торжествует здесь победу над «литературой факта», несмотря на то, что некоторые ситуации, воспроизведённые в рассказах, – реальные кирпичики писательской биографии.

Скажем больше: художественное мастерство рассказов Вацлава Михальского не по-современному совершенно. «Дар воображения» – так, двумя словами охарактеризовал суть творчества Вацлава Михальского Валентин Катаев, констатируя неоспоримый факт: «Писательское воображение победило эмпиризм исторических материалов и даже свидетельства современников-очевидцев и прямых участников событий».

От такого пути рождения сюжетов и смыслов, как от чего-то фантастически недостижимого, давно отказалась, к примеру, американская книжная индустрия, уже более чем наполовину документальная, опирающаяся на репортажи, опросы свидетелей или сводки официальных служб. Официально же зафиксированный в американских литературоведческих энциклопедиях жанр поп fiction уже готовится отмечать свой полувековой юбилей, и даже отечественные литературоведы изо всех сил пытаются оправдать такой фотографически-фактографический – протокольный – подход к искусству. Так, один из них, критикуя отечественную неподатливость «документальной прозе», иронично замечает, рассуждая о близящемся ежегодном ноябрьском торжестве поп fiction в московском ЦДХ: «Мы, русские, к сожалению, инертны в освоении новых форматов и любим изобретать велосипеды». Не отрицая законность и необходимость периодического прихода «документа» в художественную литературу, предположим, что «неподатливость» всё же вызвана стремлением души к полёту и наличием неистребимого творческого начала, отсутствие коего и приводит к паралитературным явлениям, основанным на компиляции и вторичных текстах. Заметим, что и пресловутый «документ» не обязательно является истиной в последней инстанции— как известно, «люди могут обмануться», поэтому опора на фикцию не может служить надёжным фундаментом для литературного шедевра. Кроме того, документалист всегда рискует стать «писателем без тайны» – как офисный ксерокс, сводящим многомерность реальности к серовато-чёрной плоской поверхности, а главное – даже из процесса создания произведения исчезает чудо.

Никогда не сидевший в архивах Вацлав Михальский как-то заметил, что у него не возникало необходимости намеренно копаться в исторических и прочих документах – вся необходимая информация приходила к нему сама. Например, когда нужно было написать об истории автомобильного концерна «Рено», книга, повествующая об этом, совершенно случайно (то есть, совершенно закономерно) попала ему в руки. В подобных случаях, кажется, «кто-то невидимый» помогает создавать автору его сочинения. И здесь хочется восхититься – это тот уровень бытия, когда всё совершается намерением и «недеянием», как сказали бы восточные философы.

Подход к художественному творчеству у Вацлава Михальского сформировался и закалился на традиционной отечественной почве – он основан на классических законах простоты и необходимости.

Возвышающаяся над громадой его литературных томов фигура «первого человека» – дед Адама, как понимаем из рассказа «Рецензия» (2011), является своего рода индикатором творчества, безошибочно определяющим ценность того или иного произведения:

«– Зачем я то читал? – миролюбиво взглянув на меня не поблекшими даже в старости эмалево-синими глазами, спросил дед. (…) – То цо? – в минуты волнения дед иногда переходил на польский строй речи. – Лучше бы я смотрел на небо в дырку в шалаше».

Видим, что дед был человеком, перефразируя Александра Блока, «который любит землю и небо больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе», и легко отличал литературное «враньё», «эксперимент» и «сочинительство» от подлинного творения.

Писатель, творящий от лица всего своего рода, чтящий свой род (читай, народ) как духовную основу, многократно увеличивает свою художественную мощь. В суровом семейном горниле закалились неповторимые черты стиля Вацлава Михальского. Назовём некоторые из них:

– уверенный поиск своего собственного пути («Меня не пугает, что “так не делают”. Всё в этом мире сначала “не делают”, а потом начинают делать»);

– вера в силу и бессмертие литературного труда («.. Литература такая штука, что через немыслимые препоны вдруг возьмёт и вломится вот такой, никем не учтённый мальчик из пропахшего серой шахтёрского городка, в котором уже давным-давно нет никакой работы»);

– сочетание чеховского лаконизма с бунинским чувством и пронзительностью. Добавим, что, окидывая взглядом истории малых жанров в отечественной литературе XX века, «маленькие рассказы» Вацлава Михальского можно сравнить, пожалуй, только с бунинскими миниатюрами;

– умение придавать великий смысл вещам, которые каждый день происходят с каждым человеком («В том-то и дело, что о многом мы никогда не задумываемся»);

– реалистическая жёсткость описаний, резкость суждений, неприкрытый реализм, сочетающиеся с открытым лиризмом природных описаний и духовно-душевных переживаний;

– обращение к центральным темам не напрямую, а через детали – по касательной. Этот же принцип встречаем и в выборе заглавий многих рассказов («Бим-бом» (1960), «Георгины» (1960), «Морская свинка Мукки» (1960) и др.).

Одна из ключевых проблем в рассказах Вацлава Михальского – проблема подмены ценностей – будет звучать на протяжении всего творчества. Такое же «чувство подлинного», что и у деда Адама, мы находим в Луи, герое одноимённого рассказа («Луи» (2013)), живущего «в дебрях сознания» богатого иностранца. Финансист обращается к Луи со знаменательной фразой: «Как много в этом мире подмен! Никак не меньше, чем ложных авторитетов и сомнительных истин».

Иностранец беседует с лисом, как Маленький принц, только лис Луи приходит для бесед в сны – и что это, игра воображения или реальность, порождение собственного сознания героя или подарок судьбы в виде идеального собеседника? Луи мудр, строг, немного пессимистичен в обобщениях, боится упустить в своей жизни что-то очень важное («Увы, мы все частенько забываем самое существенное») и констатирует печальную данность: «Все мы живём в мире собственных заблуждений». Полуреальный (всё-таки это настоящий лис, существование которого подтверждал сам писатель!) – полувымышленный персонаж становится полноценным собеседником для «серьёзного» человека – банкира— возможно, последнего и единственного банкира на земле, способного на подобный диалог с лисицей.

Вместе с авторским желанием приблизиться к объективной истине приходит ощущение быстротекущего времени и умение дорожить каждой минутой, к чему нас то и дело обращает автор рассказа «Луи»: «Все мы на этом свете постояльцы»; «Так уж устроена жизнь, что всё уплывает, и чем становишься старше, тем оно уплывает всё быстрей и быстрей и так неумолимо сливается с линией горизонта…».

Суждения автора о быстротекущем времени заставляют вспомнить диалог Василия Розанова «Бог и смертные»:

«– Минута, которая прошла, друг мой, – никогда не возвратится…

– Как “не возвратится”?

– И то, что ты сделал в эту минуту, – никогда не поправится.

– Как “не поправится”? (…)

– Бойся Вечности. – Это и значит – бойся каждой минуты».

Рассказы Вацлава Михальского – как минуты на часах вечности – отсчитывают весёлые и печальные мгновения осознаний, откровений, открытий, ведущих к тайне счастливой радости и неуловимой разгадке секрета бытия.

Возможно, этот секрет, который нельзя понять, можно почувствовать – так герой рассказа «Воспоминание об Австралии» (1988) Алексей Андреевич ощущал «приток… острого чувства, которое можно назвать радостью обладания жизни», так герой (вполне законно претендующий на звание «лирического») рассказа «Журавли» (1975) видит тайну в полёте журавлей.

Полнота охвата тем в рассказах Вацлава Михальского говорит о широте сознания и писательского созерцания – на литературные подмостки выходят и философ, и ребёнок, и женщина, а подчас и какой-нибудь представитель многочисленной когорты «братьев наших меньших», будь то лис Луи («Луи») или кот Евровася из рассказа «Бывшие».

Чуткое внимание к ближнему и дальнему, к любому дышащему существу, с которым возникает вдруг «самая жгучая, самая острая связь»– ещё одна характерная черта творчества Вацлава Михальского. И рассказы его (особенно такие, как «Георгины» (1960), «Морская свинка Мукки» (1960), «Луи» (2013) и др.), и нынешний образ жизни (в окружении своих любимых питомцев) заставляют вспомнить слова С.А. Есенина: «…Очень я люблю всякое зверьё…». Обращение к «звериной» теме в литературе – даже в самые страшные времена революций, терроров и кризисов – всегда удерживало на духовном плаву тех, кто, говоря есенинскими строчками, «никогда не бил по голове» ни «младших», ни старших «братьев». И для Вацлава Михальского – писателя и человека, животные – органичная и неотъемлемая часть нашей жизни. Показательны слова безымянной старухи из рассказа «Свадебное платье № 327» (1988), которая заключает, глядя на «братьев наших меньших»: «…всем чего-то живого хочется, всем тепло нужно».

От имени детской части души написаны «взрослые» рассказы (в большинстве 1960-х гг.) о детстве («Морская свинка Мукки», «Георгины», «Васькин раб», «Коньки», «А ну, прыгай!», «Братья», «Дождь», «Семечки», «Дикарь» и др.) – рассказы эти печальны и даже горьки, но обращены они к тому времени, «когда всё было – тайна и радость». Пожалуй, два последних слова можно считать самыми важными в разговоре и о самых грустных рассказах. Часто герой-ребёнок несёт слишком тяжёлую для детских плеч ношу – войны, потери близких («Семечки», «Дождь», «Лицо матери»), измены близких («Княжна Тараканова»), предательство и жестокость («Васькин раб», «Коньки», «А ну, прыгай»). Можно говорить об особой жёсткости, с которой писатель берёт на излом своих героев и даже читателя, не щадя его чувств в ужасных, кристально чётких подробностях. Жизнь, не спрашивая возраста, проверяет на прочность маленьких человечков с самых нежных лет, и дети справляются с этой невыносимой «тяжестью бытия» подчас достойнее взрослых.

Свежесть детского восприятия обостряется зрелым осмыслением событий. Читая эти (впрочем, и другие) рассказы Вацлава Михальского, понимаешь: важно не то, что с тобой происходит, а то, что для тебя это становится важным.

Маленькая морская свинка Мукки, вытащившая «билетик счастья» мальчику, и мудрый старик с коробкой счастливых предсказаний на плече становятся воспоминанием и путеводным компасом всей жизни героя, смотрящего на пройденный путь с достаточно большой высоты минувших лет: «Знаешь, наверное, придёт время, когда я тоже повешу через плечо деревянный ящик с морской свинкой и пойду по земле гадать людям счастье».

Если отталкиваться от слов «гадающего счастье» старика, предсказавшего будущему писателю дипломатическую карьеру, то «дипломаты живут за границей и красиво говорят». И частые поездки за рубеж, и изящная работа Вацлава Михальского со словом нам хорошо известны, а его литературный опыт окончательно убеждает нас в том, что предсказание старика в той или иной форме сбылось.

С исключительной остротой писатель осознаёт значимость в своей жизни не только встреч, но и «невстреч», как, например, в рассказе «Не судьба» (2013): «Как будто показал мне Господь то, что никогда не будет дано, усмехнулся ласково и тихо молвил: – Не судьба». Этот лейтмотив звучит на протяжении всего творчества писателя, будто бы разделяя пространство событий на принадлежащее и не принадлежащее героям.

Например, в рассказе «Капитолийская волчица» (1973) Вацлав Михальский отслеживает несбывшиеся повороты судьбы, связывая их с прекрасной девушкой, с которой герою уже никогда не дано будет встретиться. В ход событий роковым образом вмешивается грубая приземлённая реальность с её «чугунной поступью»: в рассказе «Не судьба»– в виде беспардонного банщика со свёртком забытых трусов, в «Капитолийской волчице» – в облике венецианского «курчавого курносого парня с лоснящимся простоватым лицом», рисующего заученными штрихами. Жестокая действительность-«не судьба» корёжит судьбы героев рассказа «На улице» (1973), занимающего всего семь строк, но в этом мизерном объёме умещаются и отчётливо прочитываются две жизни, за которыми стоит типическая трагедия тысяч людей: «Он» и «Она» по причинам, которые автор выносит за скобки, когда-то давно выбрали «разные улицы»– не пошли навстречу своей любви, не стали судьбой друг для друга, и всё в их жизни пошло не так. Рука автора-повествователя безжалостно выводит поблёкшие и сломленные, смирившиеся с горькой «не-судьбой» образы героев, а «улица», соединившая по прошествии многих лет бывших возлюбленных, выступает холодным свидетелем этой встречи – символом утраты всякого доброго чувства, бездомности, чужести и «неузнавания». Отдельно взятая тема, прорастая сквозь полотно нескольких рассказов, обрастает нюансами, множится смыслами. Даже самый маленький фрагмент повествования играет богатым содержанием, насыщен цветом и чувствами.

Не уступает в красках событийной стороне воспроизведённый Вацлавом Михальским в рассказах букет национальных культур – это и «кавказцы», и «поляки», и «французы», и «евротурки»… «Конечно, вы могли бы меня притянуть за антисемитизм, но ничего не получится: все знают, что у меня папа был раввин» – с усмешкой замечает герой рассказа «Евротурки» (1999).

Едкая сатира, обращённая к характерным приметам современности («Евротурки», «Платонов-ченч» (1999)), высвечивает вопиющие реалии наших дней— чаще всего это чеховская линия попрания культурной традиции оборотистыми умельцами-прагматиками, замена живого, духовного неживым, безликим и «выгодным». Вацлав Михальский напрямую выступает в защиту литературы и русских писателей в рассказах «Платонов-ченч», «Орфей» (1976) (рассказ посвящён Николаю Рубцову, с которым писатель был лично знаком), в статье «Чехов в Колобмо» (1984).

Вацлав Михальский-сатирик не обходит вниманием и советский период – «те времена, когда все были “винтиками” да “гайками”». Но ярче всего в авторском фокусе обретает резкость период конца 1980-1990-х гг. как время «голого неприкрытого хряпанья». Желание «отхряпать» чего-нибудь для собственной пользы, и побольше, вызывает, например у Алексея Андреевича из рассказа «Воспоминание об Австралии» (1988), «горькое чувство досады, похожее на изжогу». Герой задаётся вопросом, остающимся без ответа: «Когда прекратится это всеобщее хряпанье?».

В мире, в котором нарушился порядок вещей, автор возлагает последнюю надежду на женщин: «Разве не на них выехали и перед войной, и в войну, и после войны – не на их адском труде и терпении?» – одновременно печально размышляя и о том, «почему же так переменилась природа женщин», которых теперь, по подслушанному слову одной неграмотной горянки, «раскобелили».

И снова Вацлав Михальский демонстрирует высокое изобразительное мастерство и великолепное понимание женской психологии. В его рассказах отчётливо проступает нестираемый из сердца и памяти (даже если кажется, что он невозвратимо забыт) образ прекрасной женщины («Капитолийская волчица», «Не судьба» и др.), матери («Лицо матери» (1960), во весь рост показанный, как в повести «Печка» (1977), в христоподобной Татьяне («Ей нужно бы снять эти туфли и вымыть родные, натруженные на дорогах войны ноги…»), жертвенной Катеньке (из одноимённой повести («Катенька» (1965)), и, конечно, мастерски воссозданных женских персонажей из эпопеи «Весна в Карфагене» (2010).

В несчастливых судьбах женщин из рассказа «Свадебное платье № 327» (1988) автор показывает нам их нелёгкую женскую долю: мужчины, принадлежащие к поколению старухи, выкошены войной, а мужчин следующего поколения – поколения прокатчицы – уничтожило другое «оружие массового поражения» – бутылка.

В центре – два женских образа: рассуждающая об атомах приёмщица с десятиклассным образованием, и старушка, умиротворённо наблюдающая за роем золотистых пылинок в солнечном луче, пытающаяся понять смысл радиоактивности – старушка, вышедшая замуж ради «деточек» («Куда денешься: жалко их всех»), мечтающая о внимании великовозрастных «внучиков», но нашедшая внимание лишь у малознакомой приёмщицы прокатного пункта.

Характерно, что внимание обеих женщин направлено на вещи, малодоступные для обычного зрения (атомы, пылинки, радиация) и труднопостижимые с учётом их уровня знаний. Этот интерес можно квалифицировать и как уход от унылой, не обещающей ничего интересного реальности, с одной стороны, а с другой – вполне закономерное для любой души желание заглянуть за пределы царящего в их мире материализма. Обращение к скрытой сути вещей видится и в размышлениях приёмщицы о своей дочери: «Неужели и она из атомов?! (…) И я? И вот эта старуха? И пепельница? И пепел?». Эти мысли приводят к классическому для православной культуры «памятованию» о смерти, которое обычно и следует после раздумий о душе: «…И атомы эти были для неё вроде смерти…»– непостижимые, далёкие и страшные в своей необъяснимости. Вацлав Михальский будет неоднократно возвращаться к теме смерти, не теряя свойственного русской литературной традиции высокого духовно-философского накала – и в повестях, и в романах, а также в маленьких рассказах-воспоминаниях «В такси», «В автобусе», «Сосед», «Старуха» и др.

Размышления над тайной жизни вызывают у приёмщицы, в действительности мечтающей о любви и счастье, удивление, переходящее в ужас. Её недобровольная удалённость от основ бытия не может принести внутреннего покоя. Автор показывает нам катастрофическую потерянность женских душ, их обречённость на пустую «холостую (во всех смыслах) жизнь» (подчеркнём здесь формальный характер замужества старухи за впавшим в маразм стариком).

Не случайно рассказ «Свадебное платье № 327» построен вокруг небудничной, «непростой вещи», имеющей большое значение для каждой женщины – свадебного платья. Этот ритуальный традиционный наряд, который гораздо древнее общественного строя, воспроизведённого в рассказе, выступает символом женского счастья и победы над серой и даже грязной (Вацлав Михальский неоднократно упоминает толстые витринные стёкла «в грязных потёках», закрывающих солнечный свет) действительностью, символом солнечной победы над одиночеством и всем современным героиням укладом жизни, забубённым и выхолащивающим всё женское и женственное. От платья, как замечает автор, «сразу веяло чем-то живым и весёлым».

Так же неслучайно даже циничная матёрая приёмщица, перевидавшая и выдававшая напрокат множество самых разных вещей, относилась к этому последнему из пяти платьев «по-особому, с душой» – вода, вино, огонь, деньги, иная вера, обман, приписывающий порчу имущества крысам – погубили четыре остальных платья. А может быть, это платье и выражало ту самую практически уничтоженную женскую душу, её внутреннюю самую прекрасную суть, которую унифицировали и, как героям известнейшей замятинской повести или не менее известного солженицынского рассказа, присвоили номер, чтобы выдавать в прокатных пунктах. Это понимает и озвучивает старуха: «А как же— свадебное платье, и вдруг напрокат, (…) – оно же должно быть своё, на память оставаться, навечно».

От такого бытового прагматизма, способного «развенчать» любое таинство, вздрагивает и сжимается в незаметную точку сама вечность: «Навечно не бывает, (….) всё напрокат»– «Да и сама жизнь, и она нам даётся во временное пользование». Святая святых – жизнь и та мертвеет под безжалостной пятой номерного «порядка», беспардонно взламываюшего душу, инвентаризируюшего и пускающего по рукам женское счастье.

Нарушение бытийного порядка в «мире вещей» порождает хаос и в «мире идей» – хотя в этом взаимосвязанном беспорядке трудно сказать, что первично. Здесь перед читателем встаёт вопрос о подлинности названий: «…Но всё-таки кошку надо называть кошкой, а розу розой», – говорит Алексей Андреевич из рассказа «Воспоминания об Австралии» (1988).

Схожие мысли высказывает приёмщица в «Свадебном платье № 327»: «Почему я называюсь “приёмщица”? Я ведь выдаю людям вещи – значит, я “выдавальщица”. Да, я самая натуральная выдавальщица!».

«Бог в совпадениях», говорили древние. А что кроется в этих вопиющих несовпадениях имён, на которые нам указывает Вацлав Михальский? Читаем в «Свадебном платье № 327»: «Старуха… почувствовала, что тут… затронуто какое-то коренное несогласие с жизнью, какой-то глубинный протест против судьбы и рутины».

Бессмысленную пустоту бытия перевешивают только «последняя светловолосая пара» из приморского городка, обладающая неисчерпаемой прочностью и большим запасом жизненных сил, да ещё образы «церковных старушек»-богомолок,

которые нашли самый главный смысл в своей жизни и теперь твёрдо знают, где им быть и что им делать. «Вольным бабкам», нашедшим своё место «в компании Бога», отчаянно завидует «советская» старуха, приходящая в пункт проката поболтать с такой же несчастной в личной жизни прокатчицей – далее мы узнаём, что в сердце этой ещё достаточно молодой женщины уже поселилась «обида, накопленная за многие годы» – со времени окончания школы. И кто знает, возможно, прокатчица беседует со своей будущей судьбой, материализовавшейся в виде одинокой неприкаянной старухи.

На мрачном фоне прокатного пункта, где и сосредоточено основное действие рассказа, поражает удивительная душевная чистота героинь: их деликатность по отношению друг к другу, а также ласковое отношение – старухи к своим близким, а приёмщицы – к старухе. Свет тщится пройти сквозь грязные окна казённого помещения, и так же рвётся наружу пока ещё трепещущее внутри грубой оболочки тепло женских душ. Одновременно с этим автор-повествователь рассказа цитирует Екклезиаста: «Сладок свет и приятно для глаз видеть солнце» и наводит фокус на давно не мытые стёкла, пропускающие косые лучи солнца. Даже это “веселит душу неясной надеждой”».

Такую же неясную надежду («как бы имея её в виду, как, например, при безответной любви люди всё-таки имеют надежду на возможное чудо») питает старик-«ветеранчик» Алексей Андреевич— герой «Воспоминаний об Австралии» (1988): на «Крайслере» цвета слоновой кости, преодолевая время и пространство, добраться, даже если это кажется невозможным в этой реальности, до чудесной страны-острова – с цветными туманами, страны, о которой он думал «всегда», поистине райского местечка, чтобы вновь оказаться «в игре» под названием настоящая жизнь, вновь ощутить острейшую радость от обладания ею, обрести почти утраченную в мире лживых иллюзий силу и смелость: «Трус в карты не играет!».

Понятие «воспоминания» вообще выполняет особую роль в рассказах Вацлава Михальского: помимо того, что оно фигурирует в заглавии одного из рассказов («Воспоминание об Австралии» (1988)), заголовок «Десять воспоминаний» объединяет целый цикл миниатюр. Пожалуй, слово «воспоминание» можно было бы включить в заглавие большинства других рассказов. Говоря о переходе реального в ирреальное, можем отметить не только избирательные свойства человеческой памяти (способность запоминать и то, чего не было), но и одну из сильнейших сторон изобразительного мастерства писателя— условно обозначаемую нами как «писать на грани небытия». Особенную глубину, смысловую гармонию и, безусловно, «таинственность» придаёт творчеству Вацлава Михальского способность создавать вымышленный мир, перекликающийся с реальной действительностью. Границы этих переходов не видны, они «плавающие»– потому в содержательном плане соприкасаются сразу и с вечной жизнью, и со смертью, а что реальнее – решать читателю. «Воспоминания об Австралии» наиболее показательны в этом отношении, и здесь следует умолкнуть критику, чтобы не разрушить, вторгнувшись неуместным «объяснительным» словом, картину, созданную художником.

В отличие от радужных «воспоминаний», в большом прокатном пункте («Свадебное платье № 327»), будто бы поглотившем всю страну – бесконечное колесо однотонных дней, сизифов труд, проведённый через номенклатуру и поддерживаемый природной жертвенностью женской натуры, приводит к тому, что героини, как вошедшие в сюжет, так и оставшиеся за кадром (можем, к примеру, предугадать ненаписанную автором судьбу дочери приёмщицы – скорее всего, дочь повторит судьбу матери) «…уже давно не различали многие схожие слова».

И в итоге рассказ «Свадебное платье № 327» вырастает в повествование о жизни и смерти, об их неравной борьбе, подкреплённой бесчеловечным государственным укладом. Контрастирует с несчастными женскими судьбами «бравурная музыка» и «победительное придыхание» радио, докладывающего об успехах в разных отраслях сельского хозяйства. Кроме того, читаем, что раньше на месте прокатного пункта и типовых коробок безликих домов («очеловеченных лишь разноцветными постирушками») располагались глубокие овраги, в которых водились зайцы. И «зверь» в данном случае выступает символом «человечности»– живого, природного начала, естественного и правильного порядка вещей или, как выражается главный герой рассказа «Воспоминания об Австралии», «известной одному Богу правды». В рассказе «Пловец» (1975), например, природная стихия позволяет даже ущербному человеку чувствовать себя полноценным – так чувствует себя здоровым и сильным в море психически больной Чугунок.

«Свадебное платье № 327»– не просто повествование о женщине, каждый рассказ Вацлава Михальского – это своеобразное «слово к человеку» – человеку, без всяких оговорок, сословий и прочих градаций, к человеку, обладающему сердцем и душой, к человеку, способному «мыслить и страдать», как, создавая эти сочинения, «страдал и мыслил» сам писатель. И, конечно, человек близкий, родной – душой или кровно – при любом сюжете остаётся в центре авторского повествования.

Отметим, что рассказы Вацлава Михальского очень семейны – их населяют не просто герои, а жёны и мужья, дети, сёстры, братья, отчимы и просто люди, ставшие близкими в какой-то момент, как, например, случайный водитель, любящий поэзию, строитель, пишущий по ночам стихи, прекрасная незнакомая девушка. Такой акцент, педалирующий родство душ, безусловно, одна из важнейших традиций русской классической литературы, продолжателем которой полноправно является писатель.

Показательны в этом смысле два маленьких рассказа о любви, носящих «именные» заглавия – «Артём и Василиса» (2015), «Мой Серёжа» (2015) – они согревают душу самым трепетным и нежным теплом. Не случайно Вацлав Михальский выбрал такие «внесоциальные» категории людей, которым общество часто вообще отказывает в каких-либо чувствах, считая, что одни – дети – ещё не доросли до настоящей любви, а вторые – старухи – уже давно и думать о любви перестали. Возможно, дети и старики далеки от традиционных идеалов изящной женственной красоты или безоглядного мужества, но может быть, только в сердцах таких «негероических» героев и живёт по-настоящему чистая искренняя любовь, достойная авторского пера не менее, чем истории записных любовников мировой культуры.

В рассказе «Артём и Василиса» маленький Артём так трепетно и беззаветно предан своему чувству к Василисе, что писатель ставит эту маленькую пару на пьедестал вместе с известными всему миру «дуэтами», вроде Тристана и Изольды или Ромео и Джульетты. В два года и два месяца любовь ребёнка чиста и самоотверженна. Ради своей возлюбленной Василисы он готов не только отдать половину вкусного компота, но и пойти «на муки», разделив с «Васей» физические страдания – укол в поликлинике (а что может быть страшнее для малыша?).

Не менее свято хранит давнюю любовь к «своему Серёже» и главная героиня рассказа «Мой Серёжа», уже перешагнувшая порог девяностолетия. Её сестра, почти ровесница, так же претендующая на ухаживания давным-давно погибшего на войне их общего кавалера, не уступает в преданности возлюбленному – его светлый образ согревает души обеих сестёр-старушек. И невозможно читателю дознаться до истины, а сам Сергей уже ничего не расскажет. Лишь твёрдая уверенность героини в том, что Серёжа любит (и сейчас любит!) только её и не может ухаживать и за сестрой, заставляет нас думать, что именно так всё и было и даже есть, поскольку разговор об умершем семьдесят лет назад возлюбленном ведётся именно в настоящем времени – в реальном мире или воображаемом, а может, вообще, где-то в непреходящей вечности – не столь важно: оба мира – по праву памяти или без оного – имеют право на существование, поскольку в них постоянно живёт настоящая любовь, органичная потребность в которой свойственна (покорна!) не только всем возрастам, но и всему живому.

В рассказе «77» (2015) – герой, путешествующий по сиракузскому кладбищу, с помощью магических цифр своего возраста будто бы обретает волшебный ключ к универсальному коду, позволяющему разгадать загадку жизни и смерти. Двигателем жизни и вечным законом, простирающимся сквозь пространство и время, снова выступают любовь, милосердие, сострадание – к великим и малым, значительным в людских представлениях и безвестным, талантам и простым смертным: «Всё мы, все мы в этом мире тленны…». И в извивах выцветших на солнце, обветренных виньеток сиракузского кладбища сплетаются повороты Оки, омывающей берега рязанской деревеньки, нежно-напевная лира Есенина, формулы, выведенные на песке рукой сиракузского мудреца Архимеда, и образ незнакомой греческой женщины, на чью могилу герой кладёт свои цветы.

Встреча с большим писателем даже в маленьких рассказах всегда становится значительным событием. Как притяжение огромной планеты, встреча эта возмущает в душе целый ворох мыслей, вызывает непредсказуемые события, другие встречи, как будто запускается неостановимая цепная реакция. Большой писатель обязательно бросает в тебя горсть семян истинной мудрости, которые обязательно – рано или поздно – прорастут, а ты не сразу, а может быть, вообще никогда не уловишь этой связи. За произведениями великих всегда стоит нечто большее, чем просто сюжет или какой-то, пусть даже жизненно важный, вывод. Кто-то пытается находить в тексте фрагменты биографий – и снова это не будет полной правдой.

Сразу заметим, что рассказ «Коммуналка» был написан по «горячим» следам реальных событий, произошедших в жизни автора (условно тождественного, в данном случае, герою).

К сожалению, ничто не вечно. Даже, как мудро заметил автор-повествователь, «советская власть, которая казалась вечной (курсив мой. – И.К.)». Сон о коммуналке, впоследствии напророчивший долгое проживание у соседки, действительно стал вещим— в этот самый день герою, ненадолго отлучившийся к старому другу-соседу в тапочках и тренировочных брюках, потерял свой дом. Контраст солнечного утра, тихой и прекрасной ранней осени, отличного настроения у героя рассказа с тем, что произошло впоследствии, был довольно разителен. Надежды на столь же «лучезарный вечер» не оправдались. Пожар возник неожиданно, начавшись по неизвестным причинам, и поскольку у первых подъехавших пожарных не было воды, продолжался до тех пор, пока дом не выгорел дотла. За несколько часов герой потерял всё, что имел.

Остаться без дома и без всего имущества в 77 лет, а потом, как дед Адам (о котором Вацлав Михальский писал в повести «Адам – первый человек» и в других произведениях, например, «Рецензия»), в этом же возрасте без долгих раздумий начать строительство нового дома, скрупулёзно, как Робинзон Крузо, с нуля налаживая систему своего быта— поступок, достойный не просто книжного, а настоящего героя, обладающего колоссальной силой духа.

В рассказе автор опускает предполагаемую «сентиментальную» часть, в которой бы подробно описывались утраченные навсегда любимые вещи, переживания, нагруженные эмоциями, по поводу потери крыши над головой. Мы встречаем героя на пороге состояния, называемого «ступор». Тем не менее сам тон рассказа, написанного спустя какое-то время, даёт нам понять, что с произошедшим герой справился без показных драм, причитаний, достойно и мудро принимая страшное событие. От тюрьмы и от сумы не зарекайся – с той же мудростью и смирением говорят на Руси.

Ничего вечного нет. Когда-то приютивший нас дом может исчезнуть в один момент, вспыхнув ли в пламени пожара, развалившись ли под ударами гидромолота, скрывшись ли под водой в результате «планового затопления» ради какого-нибудь «светлого будущего», или просто уйдя под землю от старости. И тогда останутся лишь воспоминания о нём, втираясь в память каждой деталью, каждой щербинкой на ступенях, резным ключиком от шкафа, синим стеклянным графином с вычурной пробкой или потрескавшимся корешком любимой книги – и поневоле задашься вопросом: было ли это на самом деле? Парадокс, но порой исчезнувшее навсегда кажется более реальным, чем настоящее.

«В какую щель мироздания всё это утекло и утекает?» – риторически вопрошает герой, некогда проживавший в старинном особняке на Патриарших прудах – в той коммуналке вместе с ним занимали крохотные комнатки и делили 35-метровую кухню шесть человек (и семеро котов, по решению домкома утративших свою гендерную принадлежность). «Вот скоро оцифруют всё человечество, поставят под тотальный контроль, и тогда станет понятно всем, что регистрированный и кастрированный – одно и то же», – иронизирует повествователь, но не плачется в читательскую жилетку, а замечает при этом: «Сейчас почему-то считается, что жить в коммуналках было невыносимо плохо. А на самом деле в коммунальном быте было не только хорошее, а даже очень хорошее». Умение принимать явления жизни философски, с уважением к Провидению, характеризуетгероя «Коммуналки», для которого условия проживания не становятся причиной оправдания личных неудач.

Вообще, насколько реально отгораживает нас наш дом от окружающего мира? Насколько иллюзорны стены, отделяющие нас от наших соседей, наших ближних? А может быть, мы все – обитатели огромной коммуналки? Жители «казавшегося вечным» СССР, когда-то окружённые ядовито-зелёными стенами общих уборных, более охотно это подтвердят.

Ничто не вечно, как не вечен постоянно меняющийся вокруг нас мир, как не вечен и наш земной путь. Почему исчезает в небытие то, что нам дорого, то, без чего представляется немыслимой дальнейшая жизнь? Где найти силы принять такой порядок вещей и «встроить» себя в происходящие трагические перемены?

Как узнаём из «Коммуналки» (говорим об этом, чтобы на пике печальных размышлений читатель всё же улыбнулся), в далёком африканском королевстве, где давным-давно побывал герой рассказа, внезапно «восстали вожди марксистских племён» – этот факт, взятый из старого французского бортового журнала, позволяет нам уверенно полагать, что есть ещё люди, готовые поспорить со своей судьбой…

Хронологически охват рассказов Вацлава Михальского очень широк – более 55 лет. Поразительно то, что воспринимаются они в равной степени «сегодняшними», не утратившими ни яркости (как эмалево-голубые глаза деда писателя Адама), ни эмоциональной остроты, ни актуальности, будь то «Морская свинка Мукки», написанная в 1960 г. или «Рассказ банкира» (2015), рисующий искалеченную политическими воротилами 10-х гг. XXI века судьбу украинских детей, втоптанных в грязь межнациональных распрей – судьбу, которую не «выпрямят» от последствий войны никакие деньги.

Умение создавать произведения на пике творческого накала в течение такого большого периода – это и редкий дар, и огромный труд непрекращающегося «умного делания», и беспрецедентная для нашего времени писательская щедрость, принципиально отличная от избыточных «даров» массовой литературы.

Вацлав Михальский-писатель щедро раздаёт – «гадает людям счастье». Порой сентиментальные, порой философские, порой беспощадно и жёстко хлещущие правдой, порой жутковато-спокойные в своей страшной автобиографичности («Коммуналка», 2016), его рассказы поражают бесконечной пульсацией жизни, уводящей смыслами за горизонт земных страстей куда-то в неимоверно высокие дали, к той самой неисчерпаемой писательской тайне и великой радости бытия.

Юрий Казаков, также избравший для себя основным жанр рассказа, в одной из бесед сказал об этой литературной форме так: «Беда ли то, счастье ли: мазок— и миг уподоблен вечности, приравнен к жизни». Вацлав Михальский своими рассказами блестяще воплотил на бумаге эту метафору. Даже в самом крохотном из рассказов – бездонная глубина, из которой, требуя разгадки, на нас смотрит вечность. И теперь наступает черёд мечтающего стать хоть немного счастливее читателя – набраться смелости и посмотреть ей в глаза.

«Бойся вечности. – Это и значит – бойся каждой минуты».

* * *

В сентябре 2016 г. Вацлав Михальский написал новый рассказ под названием «Бывшие», обращённый к нашим дням и богатый многими узнаваемыми нынешними реалиями, пересекающимися в важных смысловых, даже болевых точках. Но ещё важнее в нём – тот негасимый свет, за которым хочется идти; ослепительно яркий луч, подаренный нам автором, показывающим, как бессмертный дух культуры побеждает подступающую со всех сторон тьму «новых экономических отношений».

Тьма эта нам хорошо знакома, и обитатели рассказа по-разному демонстрируют способы выживания, приспособляемости к мрачным закоулкам современной действительности. Так, главная героиня – пенсионерка Анастасия Александровна, «девочка от 30 до 60», теряющая квалификацию врача высшей категории, за которой когда-то стояла вся её жизнь, теперь, за сумму в три раза большую прежней зарплаты госпитального кардиолога («стало страшно остаться без денег») перебирает бессмысленные бумажки «на фирме». Жизнь Анастасии Александровны непроста: дурное начальство, отсутствие постоянной работы, хроническое недосыпание, четыре часа в день на общественном транспорте – электричке, метро, троллейбусе, прочие «внешние и внутренние угрозы». Финал рассказа подчёркивает, что даже просто остаться в живых – большая удача для «бывших». Те, кому так не «повезло» и их судьба была безжалостно смолота, кто сломался сам, не найдя точки опоры – остались за рамками рассказа.

Есть одна небольшая деталь, которую выделяет автор: Анастасия Александровна на своей очередной работе сидит за шкафом

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.