# Порочный красный

Таррин Фишер

Леа Смит наконец-то получила все, о чем мечтала. Она замужем за Калебом, и у□них родился ребенок. Вот только Лею это совсем не радует. Ей приходится соперничать с воспоминаниями об Оливии, которую все еще любит ее муж.

Ее брак больше похож на катастрофу, а имидж, над созданием которого она так усердно работала, рушится на глазах.

Теперь Леа должна решить: как далеко она готова зайти, чтобы сохранить украденное.

* В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

** Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

> Tarryn Fisher

> Dirty Red

> © Татищева Е., перевод на русский язык, 2024

> © Издание на русском языке, оформление.

> ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

> Copyright: © 2012, 2018 by Tarryn Fisher

> Посвящаю Мэриз.

> Спасибо за то, что ты изменила мою жизнь.


## Глава 1

Настоящее

Я смотрю на кричащее розовое существо у меня на руках, и меня охватывает паника.

Паника – это водоворот. Он начинает зарождаться в мозгу, набирая скорость и проникая в остальные части тела. И крутится, крутится, заставляя твое сердце учащенно биться. Крутится, крутится, завязывая твой желудок узлами и вызывая у тебя тошноту. Крутится, крутится, доходя до твоих коленей, до пальцев твоих ног. Ты поджимаешь их, делаешь несколько глубоких вдохов и хватаешься за спасательный круг здравомыслия прежде, чем паника сможет засосать тебя.

Таковы первые десять секунд моего материнства.

Я отдаю ее обратно ее отцу.

– Нам надо будет нанять няню.

Я обмахиваюсь журналом Vogue, пока он не становится слишком тяжелым, и тогда я расслабляю запястье и роняю его на пол.

– Теперь я могу получить мою «Сан-Пеллегрино»? – тяну пальцы к своей бутылке минеральной воды, но не могу дотянуться и опять откидываюсь на плоскую больничную подушку. Вот факты: из моего тела только что выпало человеческое существо, после того как я девять месяцев растила его там. Паразитического сходства достаточно, чтобы я схватила кого-нибудь из врачей за лацканы и потребовала, чтобы мои фаллопиевы трубы завязали на бант. Мой живот – который я уже рассмотрела – похож на сдувшийся воздушный шарик телесного цвета. Я устала, и у меня все болит. Я хочу домой. Так и не получив свою бутылку воды, я приоткрываю один глаз. Разве люди не должны вертеться вокруг меня после того, что я только что совершила?

Ребенок и его отец стоят у окна в тусклом свете дня, будто слащавая реклама больницы. Не хватает только броского рекламного слогана: «Создай семью с нашей семьей».

Я делаю над собой усилие и всматриваюсь в них. Он держит ее на руках, наклонившись так низко, что их носы почти соприкасаются. Это должен быть нежный момент, но он смотрит на нее с такой любовью, что я чувствую, как ревность сжимает мое сердце, и у нее чертовски сильная рука. Я поежилась от ее прикосновения, испытывая неловкость оттого, что впустила ее в себя.

Почему это не мальчик? Это… мой ребенок. Еще одна волна разочарования заставляет меня уткнуться в подушку, чтобы не видеть эту сцену. Два часа назад врач произнес слово «девочка» и положил ее синее покрытое слизью тело мне на грудь. Я не знала, что делать. Мой муж смотрел на меня, так что я подняла руку и коснулась ее; и все это время слово «девочка» давило на мою грудь, как тысячетонный слон.

Девочка

Девочка

Девочка

Мне придется делить своего мужа с другой женщиной… опять.

– Как мы ее назовем? – говоря это, он даже не смотрит на меня. Мне кажется, что заслужила хотя бы какой-то зрительный контакт. Ну уж нет! Я уже была на втором плане.

Я не выбирала имя для девочки. Я была так уверена, что это будет мальчик. Чарльз Остин – в честь моего отца.

– Не знаю. У тебя есть какие-нибудь предложения? – Я разглаживаю постельное белье, разглядываю свои ногти. Имя – это всего лишь имя, разве не так? Меня даже не называют тем именем, которое дали мне родители.

Он долго смотрит на нее, поддерживая рукой головку. Она перестала размахивать кулачками и лежит у него на руках, смирная и довольная. Мне знакомо это чувство.

– Эстелла. – Это имя слетает с его языка так, будто он всю жизнь ждал, когда сможет произнести его.

Я вскидываю голову. Я ожидала чего-нибудь менее… старомодного.

– Это похоже на имя какой-то старой дамы.

– Оно взято из книги.

Калеб и его книги.

– Из какой? – Сама я не читаю… если не считать глянцевых журналов, но если по этой книге сняли кино, то я, вероятно, смотрела его.

– «Большие надежды».

Я прищуриваюсь, и внутри у меня все обрывается. Это как-то связано с ней. Я знаю это.

Я не озвучиваю эти мысли. Мне хватает ума не привлекать внимания к своей неуверенности, так что я просто небрежно пожимаю плечами и улыбаюсь, глядя на него.

– Ты выбрал это имя по какой-то конкретной причине? – мило спрашиваю я.

Минуту мне кажется, что на его лице что-то мелькает. На глаза словно ложится тень, как будто на его зрачках показывают какой-то фильм. Я с усилием сглатываю. Мне знакомо это выражение лица.

– Малыш?..

Фильм заканчивается, и он возвращается ко мне.

– Мне всегда нравилось это имя. К тому же она похожа на Эстеллу.

В его голосе слышится укор.

По мне, так она похожа на лысого старикашку, но я киваю. Я не способна сказать «нет» своему мужу, так что похоже, что эта девчонка только что нажила проблем.

Когда он покидает меня, чтобы поехать домой и принять душ, я достаю из-под подушки свой телефон и гуглю «Эстелла из „Больших надежд“».

На одном сайте ее называют обворожительной красавицей и пишут, что она бессердечна и имеет комплекс собственного превосходства. На другом говорят, что она была воплощением всего того, что Пип хотел, но не мог получить. Я откладываю телефон и смотрю в передвижную детскую кроватку, стоящую рядом со мной. Калеб все делает целенаправленно. Интересно, как давно ему хотелось иметь именно девочку? Возможно, все те девять месяцев, когда я рассчитывала родить сына, Калеб рассчитывал, что будет дочь.

Я ничего не чувствую – не испытываю никаких слащавых материнских чувств, которые, по рассказам моих подруг, они испытывают к своим детям. Говоря о них, они использовали такие выражения, как безграничная любовь, всепоглощающая любовь, любовь всей их жизни. Я улыбалась и кивала, запоминая эти выражения на будущее, на то время, когда ребенок появится у меня самой. И вот он у меня появился, но я не испытываю никаких эмоций. Все эти слова ничего для меня не значат. Интересно, обстояло бы дело иначе, если бы у меня родился мальчик? Ребенок начинает кричать, и я нажимаю на кнопку вызова медсестры.

– Вам нужна помощь? – В палату входит медсестра, на вид ей где-то за пятьдесят. Я смотрю на ее страшную улыбку и киваю.

– Вы не могли бы увезти ее в детскую? Мне надо поспать.

Эстеллу выкатывают из моей палаты, и я вздыхаю с облегчением.

У меня ничего не получится. И о чем я только думала? Я делаю вдох через нос и выдох через рот, как на занятиях йогой.

Я хочу выкурить сигарету, очень хочу. Я хочу убить женщину, которую любит мой муж. Это она во всем виновата. Я забеременела, чтобы привязать к себе мужчину, за которого вышла замуж. Это неправильно, когда женщине приходится это делать. В браке она должна чувствовать себя защищенной. Для этого ты и выходишь замуж – чтобы чувствовать себя защищенной от всех мужчин, которые пытались высосать твою душу. Я отдала Калебу свою душу добровольно. Принесла ее как жертвенного агнца. А теперь мне предстоит соперничать не только с его воспоминаниями о другой женщине, но и со сморщенным младенцем. Он смотрел в ее глаза так, будто видел в них Большой каньон.

Я вздыхаю и сворачиваюсь калачиком, подтянув колени к подбородку и обхватив свои лодыжки.

Я много чего сделала, чтобы удержать этого мужчину. Я лгала и хитрила. Я была сексуальной и покорной, свирепой и уязвимой. Я была всем, чем угодно, только не самой собой.

И теперь он мой, но ему вечно чего-то не хватает, он не хочет довольствоваться только мной. Я чувствую это – вижу это по тому, как он смотрит на меня. Его глаза вечно прощупывают меня, ищут что-то. Я не знаю, чего. Но хотела бы знать. Я не могу соперничать с ребенком – моим ребенком.

Я такая, какая есть.

Меня зовут Леа, и я сделаю все, чтобы удержать своего мужа.

## Глава 2

Настоящее

Через сорок восемь часов меня выписывают из больницы. Калеб находится со мной, пока я ожидаю выписки. Он держит Эстеллу, и я почти ревную, но он постоянно касается меня – его ладонь дотрагивается до моего предплечья, его большой палец чертит круги на тыльной стороне моей ладони, его губы касаются моего виска.

В палату приходили мать Калеба и его отчим. Они пробыли здесь час, по очереди держа ребенка, а затем ушли, чтобы пообедать со своими друзьями. Я испытала облегчение, когда они ушли. Мне становится не по себе от людей, стоящих у меня над душой, когда у меня течет из грудей.

Калебу они подарили бутылку односолодового шотландского виски «Бруклэддич», ребенку свинью-копилку от Тиффани, а мне спортивный костюм от «Гуччи». Несмотря на высокомерие, у матери Калеба отличный вкус. Я щупаю материал, из которого сделан этот костюм, пока жду, когда меня доставят на инвалидном кресле на первый этаж.

– Поверить не могу, что мы это сделали, – говорит Калеб в тысячный раз, глядя на ребенка. – Мы сделали это.

Вообще-то это сделала я. Мужчинам удобно заявлять, что они являются авторами этих маленьких созданий, хотя они только испытали оргазм и собрали детскую кроватку. Он игриво дергает меня за волосы, и я изображаю улыбку. Я не могу долго злиться на него, ведь он совершенен.

– У нее рыжие волосы, – говорит он, словно хочет уверить меня в том, что это и правда мой ребенок. Да, она рыжая, так что ей придется несладко. Рыжим вообще нелегко жить.

– Что? Этот пушок? Это не волосы, – дразню его я.

Он принес с собой плюшевое лавандовое одеяло. Я понятия не имею, откуда он его взял, ведь большая часть наших детских вещей либо зеленого, либо белого цвета. Я смотрю, как он заворачивает ее в это одеяло так, как его учили медсестры.

– Ты звонил в агентство по поводу найма няни? – робко спрашиваю я. Это больная тема, как и грудное вскармливание, которое Калеб всячески поддерживает и которое совершенно не улыбается мне. Наш компромисс состоит в том, чтобы несколько месяцев я пользовалась молокоотсосом, а затем вставила в грудь импланты.

Он хмурится. Я не знаю, отчего – от того, что я сказала, или от того, что у него возникли проблемы с этим одеялом.

– Мы не станем нанимать няню, Леа. Мне это не нравится. – Калеб вечно имеет свои собственные идеи по поводу того, как все должно быть. Можно подумать, что его воспитала сама чертова Бетти Крокер[1].

– Ты же сама говорила, что не станешь опять выходить на работу.

– Мои подруги… – начинаю я, но он обрывает меня.

– Мне все равно, что эти пустые глупые курицы делают со своими детьми. Ты мать Эстеллы, и воспитывать ее будешь ты, а не чужой человек.

Я прикусываю губу, чтобы не заплакать. По выражению его лица ясно, что мне не выиграть эту битву. Следовало понимать, что такой человек, как Калеб Дрейк, защищает свое, оскалив зубы и не давая никому прикоснуться к тому, что принадлежит ему.

– Я ничего не знаю о младенцах. Я просто думала, что смогу иметь рядом кого-нибудь, кто будет мне помогать… – Я хватаюсь за свою последнюю соломинку… надуваю губы. Обычно это помогает.

– Мы с этим разберемся, – преспокойно говорит он. – Большинство родителей с грудными детьми не имеют возможности нанять няню – они разбираются с этим сами. И мы тоже так сделаем.

Он закончил пеленать Эстеллу в одеяло и отдает ее мне, а вошедшая медсестра выкатывает меня к машине. Я сижу с закрытыми глазами, боясь посмотреть на ребенка.

Когда Калеб подгоняет к выходу мой новый кроссовер из тех, что предназначены для мамаш с маленькими детьми, мы обнаруживаем, что пристегнуть к автолюльке запеленатого ребенка невозможно. Я бы сразу потеряла терпение, когда что-то идет не по-моему. Но Калеб только смеется и говорит ей, какой он глупый, раскутывая ее. Она крепко спит, но он не перестает болтать с ней. Это глупо, когда взрослый мужчина ведет себя так. Пристегнув ее, он помогает мне сесть в машину и, прежде чем закрыть дверь, легко целует в губы. Я закрываю глаза и наслаждаюсь его вниманием. Мне достается так мало таких поцелуев, которые давали бы мне ощущение связи с ним. Он вечно где-то в другом месте… с кем другим. Если этот ребенок сможет сблизить нас, то, может быть, я все-таки не ошиблась, сделав то, что сделала.

Я впервые сижу в своей новой машине, которую Калеб сегодня утром забрал из автосалона. Все мои подруги имеют менее дорогие кроссоверы, а мне достался самый лучший. Но у меня такое чувство, будто это тюрьма стоимостью в девяносто тысяч долларов, хотя поначалу я и радовалась этой машине. Калеб показывает мне, что в ней к чему, пока мы едем. Я прислушиваюсь к звукам его голоса, но не к словам. И продолжаю думать о том, что находится на заднем сиденье.

* * *

Дома Калеб отстегивает Эстеллу от автолюльки и осторожно укладывает в новую кроватку. Он уже называет ее Стеллой. Я лежу на своем любимом диване в нашей просторной гостиной и переключаю телевизионные каналы. Он приносит мне электрический молокоотсос, и я морщусь.

– Ей надо есть, и если ты не хочешь делать это традиционным способом…

Я беру молокоотсос и принимаюсь за работу.

Я ощущаю себя коровой, которую доят, пока эта машина гудит и урчит. Это несправедливо. Женщина носит ребенка в себе сорок изнурительных недель, и все это только затем, чтобы потом ей приходилось присоединяться к этой машине и кормить его. Похоже, Калеб получает удовольствие, когда я испытываю неудобства. У него странное чувство юмора. Он вечно дразнится и отпускает остроты, на которые я часто не могу найти ответ, но сейчас, видя, что он смотрит на меня с этой легкой улыбкой на губах, я смеюсь.

– Леа Смит, – говорит он. – Молодая мать.

Я закатываю глаза. Ему нравятся эти слова, а у меня от них учащается сердцебиение. Когда я заканчиваю, в обеих бутылочках оказывается большое количество водянистого молока. Я ожидаю, что остальное Калеб сделает сам, но он приносит орущую Эстеллу и вручает ее мне. Я держу ее на руках всего третий раз и стараюсь выглядеть естественно, чтобы произвести на него впечатление, и кажется, это работает, поскольку, протягивая мне бутылочку, он улыбается и касается моего лица.

Может быть, это и есть ключ – может быть, мне надо делать вид, будто я в восторге от материнства. Может быть, он хочет видеть во мне именно это. Я смотрю на нее, пока она сосет из своей бутылочки. Ее глаза закрыты, и она издает мерзкие звуки, как будто ее морят голодом. Это не так уж страшно. Я немного расслабляюсь и всматриваюсь в ее лицо, ища сходство с собой. Калеб был прав, она, судя по всему, и впрямь будет рыжей. В остальном она больше похожа на него – у нее полные идеальной формы губы и чудный маленький носик. Она наверняка вырастет красоткой.

– Ты же помнишь, что в понедельник мне надо отправиться в деловую поездку? – спрашивает он, усевшись напротив меня.

Я резко вскидываю голову и не пытаюсь скрыть охватившую меня панику, не пытаюсь не дать ей отразиться на моем лице. Калеб часто улетает в командировки, но я думала, что он возьмет несколько недель отпуска, чтобы дать мне возможность освоиться.

– Ты не можешь оставить меня.

Он моргает, глядя на меня, и отпивает что-то из небольшого бокала для коньяка.

– Я не хочу оставлять ее, Леа. Но в эту командировку больше никто не может поехать. Я уже пытался найти кого-нибудь, кто заменил бы меня, но из этого ничего не вышло. – Он наклоняется ко мне и целует мою ладонь. – Ты справишься. В понедельник прилетит твоя мать. Она поможет тебе. Меня не будет всего три дня.

От этой новости мне хочется завыть. Моя мать обожает хаос и конфликты, к тому же по самовлюбленности ей нет равных. Даже один-единственный день, проведенный в ее обществе, тянется как неделя. Калеб видит выражение моего лица и хмурится.

– Она старается, Леа, она хотела прилететь. Просто будь снисходительна к ней.

Я прикусываю губу, чтобы не сказать какую-нибудь гадость. Во мне есть склонность к злобе, которую Калеб находит неприятной, так что, когда он рядом, я сдерживаю ее. Когда же его рядом нет, я ругаюсь, как сапожник, и швыряю на пол все, что попадается по руку.

– Как долго она собирается оставаться здесь? – ворчу я.

– Помоги ей отрыгнуть…

– Что? – Я так расстроена тем, что к нам явится моя мать, что не замечаю, как Эстелла почти давится молоком, пузырящимся на ее розовых губках.

– Как это? Я не умею.

Он подходит, берет ее у меня и прижимает к своей груди. Затем начинает похлопывать по спинке, производя короткие глухие хлопки.

– Она пробудет здесь неделю.

Я переворачиваюсь и утыкаюсь лицом в подушку, выпячивая попку вверх. Он шлепает меня по ней и смеется.

– Это будет не так уж и плохо.

Я стискиваю зубы.

– Ага.

Я чувствую, как диван прогибается, когда он садится рядом со мной. Смотрю на него сквозь завесу своих рыжих волос. Одной рукой он придерживает ребенка, а другой убирает пряди с моего лица и откидывает на спину.

– Посмотри на меня, – говорит он.

Я поворачиваюсь к нему и одним глазом, не закрытым волосами, смотрю на него, стараясь делать это так, чтобы не видеть комок, прижатый к его груди.

– Ты в порядке?

Я сглатываю.

– Ага.

Он поджимает губы и кивает.

– Ага и не-а. Я когда-нибудь говорил тебе, что ты говоришь «ага» и «не-а» только тогда, когда чувствуешь себя уязвимой?

Я издаю стон.

– Не пытайся использовать в отношении меня психоанализ, бойскаут.

Он смеется, толкает меня, и я падаю на спину. Я обожаю, когда он играет со мной. Раньше это происходило куда чаще, но в последнее время…

– Все будет хорошо, Рыжик. Если я тебе понадоблюсь, то я сяду на самолет и вернусь домой.

Я улыбаюсь и киваю.

* * *

Но он ошибается. Все не будет хорошо. Последний раз я видела свою мать, когда была на седьмом месяце беременности. Она прилетела на мою вечеринку по случаю рождения ребенка и, пока мы ехали туда, только и делала, что жаловалась на то, какое ужасное место выбрали мои подруги.

– Это кафе-кондитерская, мама, – а не бар.

На вечеринке она ни с кем не разговаривала и сидела в углу обиженная, потому что никто не объявил, что она мать будущей матери. Она едва не подралась с владельцем кафе-кондитерской, потому что в нем не подавали бразильский органический мед. С тех пор я отказывалась видеться с ней.

Калеб – всегда великодушный, всегда чуткий – призывает меня не обращать внимания на ее недостатки и помочь ей понять, как стать для меня лучшей матерью. Я обожаю это в нем, но я давно убедилась, что пытаться быть похожей не него мне не под силу.

Обычно я притворяюсь, будто понимаю, куда он направляет меня, а затем поступаю по-своему, что, как правило, влечет за собой нечто вроде пассивной агрессии. Так что теперь я полностью соглашаюсь с ним, обещаю сделать над собой усилие в общении со своей матерью и поднимаюсь на второй этаж, подальше от него и от этого крикливого младенца. Мне хочется выкурить сигарету, хочется так сильно, что это убивает меня. Я захожу в ванную и раздеваюсь. Затем долго и пристально смотрю на себя в зеркало. Слава богу, мой живот уменьшился. Мне надо сбросить еще несколько фунтов, и я приду в свою нормальную форму. Теперь мне требуется только одно – чтобы моя жизнь вошла в нормальное русло.

## Глава 3

Настоящее

Моя мать прилетает в понедельник, как и планировалось. Мы все едем в аэропорт, чтобы встретить ее. Калеб опасается выезжать с ребенком в людные места так скоро после того, как она родилась, но я убеждаю его, что с ней все будет нормально, если она будет в коляске. Мне надоело сидеть дома, надоело возиться с бутылочками, надоело делать вид, будто эти восемь футов орущей человеческой плоти мне симпатичны. К тому же мне хотелось выпить фирменного сока из ресторана «Джамба джус». И сейчас я пью этот сок, следуя за Калебом и коляской к зоне получения багажа, когда мы замечаем на эскалаторе противную белокурую голову, движущуюся вниз. Я закатываю глаза. Мама одета в белый брючный костюм. Как можно путешествовать во всем белом? Она весело машет нам рукой и, быстро подойдя, сперва обнимает Калеба, а затем меня.

Затем наклоняется над коляской и прикрывает рот рукой, будто ее переполняют эмоции.

Господи, меня сейчас стошнит.

– Ооооо, – воркует она. – Она похожа на Калеба.

Это полнейшая чушь. Вчера я решила, что она похожа на меня. У нее пушистые рыжие волосы и лицо в форме сердечка. Но Калеб все равно широко улыбается, и они с моей матерью пять минут беседуют о том, как Эстелла ест и какает. Непонятно, как она вообще может что-то знать о том, как едят и какают маленькие дети, потому что меня и мою сестру воспитывала няня. Я нетерпеливо постукиваю ногой по дешевому ковровому покрытию с рисунком из тропических цветов и с тоской гляжу на дверь. Теперь, когда я здесь, мне хочется одного – поскорее убраться отсюда. И почему мне казалось, что это хорошая мысль?

Когда внимание Калеба переключается на ребенка, моя мать осуждающе тычет меня в живот и качает головой. Я втягиваю живот и виновато оглядываюсь по сторонам. Кто еще это заметил? Да, конечно, я родила всего три дня назад, но я так старалась держать спину прямо, втянув живот, на котором отложился жир. От мысли о моей мимолетной оплошности мне становится неловко. По дороге домой я только об этом и думаю. И заключаю с самой собой пакт о том, чтобы перестать есть, пока не верну себе свою прежнюю фигуру.

Когда мы приезжаем домой, моя мать заявляет, что она займет комнату, соседнюю с комнатой Эстеллы, несмотря на то что я уже приготовила ей более просторную комнату для гостей.

– Мама, зачем ты хочешь занять именно эту комнату? – спрашиваю я, когда Калеб кладет ее чемодан на кровать.

– Я хочу помочь тебе, Леа. Буду вставать к ней ночью и все такое, хорошо? – Она хлопает ресницами, глядя на Калеба, и он улыбается ей.

Мне хочется закатить глаза, но я не делаю этого.

Она делает вид, будто в восторге от ребенка, но я-то отлично знаю, что это не так. На людях она всячески демонстрирует свою любовь к детям, чтобы поддержать свой имидж, но, когда зрители уходят, уходит и эта показная любовь. Я помню, как в детстве она гладила меня по голове, целовала, говорила, какая я хорошенькая – все это в присутствии своих подруг. А после того, как они уходили, меня отправляли обратно в мою комнату, чтобы заниматься или упражняться в игре на скрипке и не мешать моей матери, пока у нее опять не возникнет нужда изображать хорошую мать.

– Мама, о чем ты? – цежу я сквозь зубы. – Как ты сможешь услышать ее после того, как примешь свои снотворные таблетки?

Ее лицо покрывается пятнами. Калеб тычет меня локтем в ребра. Нам не полагается говорить о ее зависимости от снотворного.

– Сегодня я не стану их принимать, – решительно говорит она. – Я займусь кормлением, чтобы ты смогла отдохнуть.

Калеб быстро обнимает ее, и мы все спускаемся на первый этаж.

Сидя на кухне на барном табурете, я с подозрением наблюдаю за тем, как она ходит кругами, носит Эстеллу и поет ей популярные песенки. Мы болтаем о том о сем, или они болтают о том о сем. Я тереблю секущиеся кончики моих волос.

– Мы чудесно проведем время, пока папы не будет, – воркует она, обращаясь к ребенку. – Ты, твоя мама и я.

Калеб бросает на меня предостерегающий взгляд, прежде чем подняться на второй этаж, чтобы собрать свои вещи. Меня так и подмывает сделать язвительное замечание, но я помню, что обещала ему, и помалкиваю. К тому же если она хочет поиграть в добрую бабулю и позаботиться об удовлетворении всех потребностей Эстеллы, пока Калеба не будет, то так тому и быть. Это избавит меня от хлопот.

– У нее рыжие волосы, – говорит моя мать, когда он уходит наверх, где не может ее слышать.

– Да, я заметила.

Она цокает языком.

– Я всегда полагала, что у моих внуков и внучек будут темные волосы, как у Чарльза.

– А у нее не темные волосы, – огрызаюсь я, – потому что она моя.

Она искоса смотрит на меня.

– Не воспринимай все так болезненно, Джоанна. Тебе это не идет.

Вечно она меня критикует. Хоть бы она скорее убралась.

Но тут меня осеняет. Когда моя мать уедет, Калеб не будет сидеть с ребенком. Мне придется возиться с ним одной. Эта командировка лишь первая из многих его отлучек, когда я буду вынуждена не спать ночами и менять подгузники с… человеческими экскрементами… и – о боже – купать ее. Я едва не падаю со своего барного табурета. Няня – мне надо переубедить Калеба, показать ему, как мне необходима помощь.

– Мама, – мило говорю я. Возможно, даже слишком мило, потому что она смотрит на меня, подняв брови. – Калеб не хочет, чтобы я нанимала няню, – жалуюсь я. Надеюсь заручиться ее поддержкой, чтобы она поговорила с ним об этом.

Ее взгляд быстро перемещается на лестницу, по которой только что поднялся Калеб. Она облизывает губы, и я подаюсь к ней, чтобы лучше услышать ее мудрый совет. Моя мать – очень изобретательная женщина. Это естественное следствие того, что она была замужем за человеком, который стремился контролировать всех, кто его окружал, и манипулировать ими. Ей пришлось научиться добиваться своего так, чтобы ему это было невдомек.

Когда Кортни было восемнадцать, она захотела отправиться в Европу в компании своих подруг. Мой отец отказался отпустить ее туда. Ну, вообще-то словесно он не отказывался – просто, как только она заикнулась об этом, он резко взмахнул рукой, будто рубанув воздух. РЕЗКИЙ УДАР. Это в нашем доме случалось часто. Ему не понравился ужин? РЕЗКИЙ УДАР. У него был тяжелый день на работе, и он не хочет, чтобы с ним разговаривали? РЕЗКИЙ УДАР. Леа в пятый раз разбила свою машину стоимостью в пятьдесят тысяч долларов? РЕЗКИЙ УДАР. Но в конечном итоге Корт все-таки полетела в Европу.

Ты помнишь то время, когда ты был бедным парнем? Помнишь, как тебе тогда хотелось повидать мир? Моя мать.

Она же еще ребенок. Мой отец.

Хорошо, что она хочет отправиться туда сейчас, когда мы еще можем контролировать ее. Мы оплатим поездку, гостиницы, и самое безопасное путешествие… лучше это, чем если она поедет, когда ей будет двадцать и она будет спать во Франции где попало и с кем попало. Моя мать.

Мой отец ненавидел французов.

Он задумался. Логика моей матери была убедительной. Неделю спустя он оплатил все. Корт оставалась под постоянным наблюдением, но ей все-таки удалось побывать в Европе. Я тогда училась в муниципальном колледже. Она подарила мне небольшую картину, купленную у уличного торговца. На картине был изображен красный зонтик, висящий под дождем, как будто его держала некая невидимая рука. Когда развернула оберточную бумагу, то сразу поняла, что она хотела сказать. Я заплакала, а Корт засмеялась и поцеловала меня в щеку.

– Не плачь, Ли. Это и есть смысл этой картины, как тебе такое?

Она пробыла в Европе два месяца и теперь говорила «как тебе такое?» в конце каждого своего предложения.

Корт… была… милой. Мне хочется поговорить о ней, но это все еще больная тема.

– То, чего твой муж не знает, не причинит ему вреда. – Голос моей матери выводит меня из задумчивости и возвращает к вопросу о няне.

О чем это она? Я уставилась на нее, ничего не понимая. Как эта бессмыслица может помочь мне заполучить няню, которая бы занималась ребенком целый день?

Она вздыхает.

– Ли, дорогая… Калеб ведь значительную часть времени проводит в командировках, не так ли?

Я начинаю догонять и медленно киваю, широко раскрыв глаза от мысли о том, какие возможности это открывает. Смогу ли я это сделать? Нанять няню, чтобы она приходила и занималась ребенком в те дни, когда Калеба здесь не будет?

Моя мать – мастер искусства обмана. Как-то раз до того, как мы с Калебом поженились, мы взяли паузу в наших отношениях по его просьбе. Он только что побывал в жуткой автомобильной аварии и из-за удара по голове частично потерял память. К моему ужасу, он совершенно не помнил меня. Помню, я тогда подумала: «Как со мной могло случиться такое?» Я собиралась обручиться с мужчиной моей мечты, и вот теперь он смотрел на меня так, будто я совершенно ему не знакома. Я быстро сориентировалась и решила быть рядом и оказывать ему поддержку, пока его память не восстановится. Это только вопрос времени, рассудила я, и он вспомнит, как хотел быть со мной, и наденет мне на память то кольцо с огромным камнем от Тиффани, которое я нашла в его ящике для носков. Но вместо того, чтобы сблизиться со мной, пока мы ждали, когда его память вернется, он отдалился, предпочитая проводить все больше и больше времени в одиночестве. Вскоре он объявил, что… встречается с другой девушкой, если встречается – это подходящее слово для обозначения всего происходящего, а девушка – подходит для обозначения этой хитрой шелудивой шлюхи, которая едва не разрушила мою жизнь. Я тут же позвонила матери и сообщила ей, что он мне сказал.

– Проследи за ним, – посоветовала мне она. – Выясни, насколько это серьезно, и заставь его положить этому конец.

Так я и сделала как-то вечером, проследив его до убогого многоквартирного дома, находящегося в еще более убогом районе. Все дома здесь были выкрашены в яркий оранжево-розовый цвет. Я посмотрела на жалкий результат попытки благоустроить и озеленить это убожество и припарковала машину в квартале от «Ауди» Калеба.

Я была в ужасном эмоциональном состоянии, потому что понимала, что, скорее всего, он явился сюда, чтобы встретиться с этой девицей. Глядя в зеркало заднего вида, я наблюдала, как он подошел к двери и постучал. Он не сверился с листком бумаги или со своим телефоном, чтобы найти эту дверь, значит, ему было точно известно, куда идти. Дверь отворилась, и, хотя я не могла видеть, кто стоит внутри, мне стало понятно, что это она, потому что на его лице тотчас заиграла та самая улыбка, которая обычно появлялась при виде меня: игривая и сексуальная. Господи, что же там происходит?

Я подождала несколько минут, прежде чем вышла из машины и приблизилась к этой двери. Чтобы точно знать, что я действую правильно, я написала матери, которая ответила: «Зайди и перехвати его прежде, чем он сделает какую-нибудь глупость!»

Через несколько секунд она добавила к этому одно-единственное слово: «Плачь».

Я сделала и то, и другое, и в тот вечер Калеб ушел со мной. Но это была недолгая победа. Девица, с которой он встречался, оказалась его бывшей подружкой из университетских времен. Втайне от Калеба и от меня она делала вид, будто только что познакомилась с ним, и пыталась войти в его жизнь, чтобы снова сблизиться. Я выяснила это после того, как вломилась к ней домой. И сразу же отправилась на квартиру к Калебу, зажав доказательство этого в кулаке, готовая вывести ее на чистую воду.

От нее явно надо было ждать неприятностей. Мне следовало сразу – едва только я увидела ее – понять, что это не какая-то случайная связь. Но я поняла это только потом.

Когда я пришла к Калебу, его не было дома. Я открыла дверь квартиры ключом, который был у меня и о чем он не знал, и осмотрела беспорядок, который он оставил после себя, словно какой-то эксперт-криминалист. Он явно готовил здесь ужин на двоих – в воздухе все еще пахло стейками из говядины. Была ли она с ним?

Меня затошнило.

В гостиной я обнаружила два бокала из-под вина и в панике ринулась в спальню в поисках доказательств того, что они переспали. Его кровать была не заправлена, но я не нашла следов того, что у них был секс. Впрочем, какие следы этого он мог оставить за собой? Калеб не использует – отказывается использовать – презервативы. Из-за этого после того, как мы стали встречаться, я начала принимать противозачаточные таблетки. Он говорил, что от вида этих штук его воротит, так что я точно не смогла бы обнаружить оберток от них.

Вздохнув с облегчением, я подошла к его комоду и, выдвинув ящик, начала шарить в глубине, пока не нашла квадратную коробочку от Тиффани, в которой лежало мое помолвочное кольцо. Я открыла ее и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Это едва не произошло. Он готовился сделать мне предложение, когда эта чертова авария стерла меня из его памяти. Я была достойна быть с ним и носить это кольцо с бриллиантом в два карата с огранкой «принцесса».

Я избавилась от нее.

На какое-то время.

* * *

После того как я отвезла Калеба в аэропорт, я отправляюсь на шопинг. Возможно, это кажется легкомысленным… как будто мне следовало бы чувствовать себя виноватой. Но я вовсе не чувствую себя виноватой. Мне хочется ощутить под пальцами гладкость шелка. Я решаю, что раз к моей талии больше не прикреплен баскетбольный мяч, мне нужен новый гардероб.

Я ставлю свой кроссовер на парковке перед торговым центром «Гейблз» и иду прямиком в «Нордстром»[2].

В примерочной я отвожу взгляд от своего живота. Приятно надевать платья с узкой талией. К тому времени, когда я направляюсь к двери, я накупила одежды на три тысячи долларов. Бросаю все на заднее сиденье машины и решаю встретиться с Катин, чтобы выпить с ней.

– Разве ты не кормишь грудью? – спрашивает она, усаживаясь рядом со мной, и смотрит на мои набухшие груди, взяв вишню с подноса с закусками к коктейлям.

Я пожимаю плечами.

– Я сцеживаю молоко. А что?

Она снисходительно улыбается и жует свою вишню. Катин похожа на Ньюта Гингрича[3], только светловолосого и накачанного ботоксом, когда задирает нос. Я слизываю соль с края моего бокала с «Маргаритой» и жалею ее.

– То, что, когда ты кормишь ребенка своим молоком, нельзя пить спиртное.

Я закатываю глаза.

– У меня в холодильнике хранится немалый запас этого молока. И к тому времени, когда мне опять надо будет его сцеживать, алкоголь уже выведется из моего организма.

Катин округляет глаза, отчего начинает выглядеть еще тупее, чем полагается блондинке.

– Как поживает твоя Дорогая Мамочка?

– Она присматривает за Дорогой Деточкой, – отвечаю я. – Мы не могли бы не говорить на эту тему?

Она пожимает плечами, всем своим видом показывая, что ей плевать. Затем заказывает у бармена джин с тоником и выпивает его, сделав это чересчур быстро.

– У тебя с Калебом уже был секс?

Я морщусь. Катин говорит то, что ей приходит в голову, нисколько не заморачиваясь о том, можно это говорить или нет. Она пытается списать это на тот факт, что происходит из другой культуры, но ведь она живет здесь с тех пор, когда еще не умела ходить. Я жестом показываю, чтобы бармен приготовил мне еще одну «Маргариту». Он привлекателен. По какой-то причине я не хочу, чтобы он знал, что у меня есть ребенок. И понижаю голос:

– Я же только что родила, Катин. После этого надо подождать по меньшей мере шесть недель.

– А у меня было кесарево, – объявляет она.

Разумеется, я это знаю. Она рассказывала свою отвратительную историю родов больше дюжины раз. Я отворачиваюсь, испытывая скуку, но, когда слышу ее следующие слова, моя голова резко поворачивается к ней.

– Теперь твоя вагина растянута и ни на что не годится.

Сперва я проверяю, слышал ли ее бармен, затем щурюсь.

– О чем ты?

– О естественных родах, о чем же еще? Ты что, воображаешь, будто все просто встает на свои места? – Она смеется, как гиена. Я смотрю на ее горло, когда она запрокидывает голову, чтобы закончить гоготать. Сколько раз я задавалась вопросом, каково это – дать пощечину своей лучшей подруге? Отсмеявшись, она испускает театральный вздох.

– Господи, да я просто пошутила. Видела бы ты свое лицо. У тебя был такой вид, будто я сказала тебе, что твой ребенок умер.

Я верчу в руках подставку для стакана. А что, если она права? Меня так и подмывает достать телефон и погуглить это. На всякий случай я делаю несколько упражнений Кегеля[4].

Заметит ли Калеб разницу? От одной мысли об этом меня бросает в пот. Наши с ним отношения всегда строились именно на сексе. Мы продолжали активно заниматься им даже тогда, когда все наши друзья перешли на полусонные сношения в миссионерской позиции после того, как их дети засыпали. На протяжении нескольких месяцев в начале наших отношений на его лице всякий раз отражалось облегчение, когда он тянулся ко мне и я отвечала. Я никогда не отталкивала его и никогда не хотела этого делать. И вот теперь мне приходилось думать о том, что он сам может оттолкнуть меня.

Я заказываю еще одну порцию выпивки.

Это станет для меня еще одним источником тревоги. Мне придется записаться на прием к моему психотерапевту.

– Послушай, – говорит Катин. Она подается ко мне, и ее приторно сладкие ванильные духи проникают в нос. – Когда у тебя рождается ребенок, все меняется. Меняется твое тело, стиль отношений между тобой и твоим мужем. Тебе приходится быть изобретательной, и ради Бога, похудей… и побыстрее.

Она щелкает пальцами, подзывая официанта, и заказывает корзинку картошки фри и жареных кальмаров.

Стерва.

## Глава 4

Прошлое

Я познакомилась с Калебом на вечеринке по случаю двадцать четвертого дня рождения Катин. Она проходила на яхте, что было значительно лучше, чем пафосный ночной клуб в Саут-Бич, где свой двадцать четвертый день рождения праздновала я. Я пригласила на вечеринку двести человек; она пригласила триста. Но поскольку моя лучшая подруга справляет свой день рождения на четыре месяца позже меня, немудрено, что каждый год она затыкает меня за пояс. Но я считаю, что мы квиты, потому что я красивее и мой отец богаче ее отца – в списке «Форбс» его имя стоит на двенадцать позиций выше.

На мне было надето черное шелковое платье от «Ланвен» – я видела, что оно приглянулось Катин, когда на прошлой неделе мы занимались шопингом в «Барнис Нью-Йорк»[5]. У нее оказались слишком широкие бедра, чтобы влезть в него, так что, когда она зазевалась, я схватила его и купила. Она бы, разумеется, поступила со мной точно так же.

Походив среди наших друзей, я направилась к барной стойке, чтобы взять еще один мартини. И заметила его – он сидел на одном из барных табуретов. Я смотрела на него со спины, но по ширине плеч и по прическе было понятно, что он красавец.

Я опустилась на свободное место рядом и взглянула на него краем глаза. Прежде всего я отметила про себя, что у него волевой подбородок. Таким подбородком можно было раскалывать грецкие орехи. У него был своеобразный нос, но этот нос нельзя было назвать непривлекательным. Его переносица имела горбинку, и он выглядел изысканно, как старинный револьвер. Губы у него были слишком чувственными для мужчины, и, если бы не его нос – этот невероятно изысканный нос, – его лицо было бы слишком смазливым.

Я, как и полагается, подождала несколько минут – обычно мне не приходилось особенно стараться, чтобы мужчина обратил на меня внимание, – но когда он этого не сделал, я прочистила горло. Его глаза, прикованные к экрану телевизора, висящего над баром, медленно переместились на меня, как будто я ему помешала. Они были цвета кленового сиропа, если поднести его к свету. Я ждала, когда у него сделается вид, говорящий, что он осознал, как ему повезло – такой вид делался у всех мужчин, на которых я обращала внимание. Но он оказался исключением.

– Меня зовут Леа, – сказала я наконец, протянув ему руку.

– Привет, Леа. – Пожимая мою руку, он изобразил что-то вроде полуулыбки и небрежно повернулся к телевизору, давая мне от ворот поворот. Я знала этот тип парней. Если у парня такая ухмылка, с ним надо вести себя, не стесняясь в средствах. Им нравится такая игра.

– Откуда ты знаешь Катин? – спросила я, вдруг почувствовав отчаяние.

– Кого?

– Катин… ту девушку, на день рождения которой ты явился без приглашения.

– Ах, Катин. – Он отпил глоток из своего стакана. – Я ее не знаю.

Я ждала, когда он пояснит, что явился сюда с другом или что он дальний родственник кого-то из гостей, но он так ничего и не объяснил. И я решила зайти с другой стороны.

– Тебе не нужны бурбон и пиво в придачу к этому скотчу?

Он впервые посмотрел на меня, моргая, как будто ему надо было избавиться от тумана в глазах.

– Это твоя лучшая фраза для съема? Переиначенная строчка из старой песни в стиле «кантри»?

Я увидела в его глазах намек на смех и улыбнулась, воодушевленная.

– Ну, у каждого из нас есть своя слабость, и моя – это музыка «кантри».

Минуту он изучал меня. Его взгляд скользнул по моим волосам и остановился на моих губах. Он провел пальцами по влаге на своем стакане. Я как завороженная смотрела, как он стирает ее большим пальцем с кончиков пальцев.

– Понятно, – сказал он, повернувшись ко мне. – А какие еще у тебя есть слабости?

Я могла бы сразу ответить ему: ты.

– Ну-у, – ответила я, обольстительно тряхнув головой и подавшись к нему так, чтобы он мог как следует разглядеть ложбинку между моих грудей в вырезе платья. – Я уже открыла тебе одну из них. Теперь твой черед.

Он хмыкнул и перевел взгляд на свой запотевший стакан. Затем медленно повертел его в руках и снова посмотрел на меня, будто решая, стоит ли продолжать этот разговор. После долгой паузы его глаза словно покрылись льдом, и он произнес:

– Ядовитые женщины.

Я изумленно откинулась назад. Это было то, что надо. По части ядовитости я была мастером. Если ему нужен яд, я могла бы впрыснуть его прямо ему в шею.

Он сделал долгий глоток скотча.

Я оценила ситуацию. Было очевидно, что этот парень только что сыграл в вышибалы, и в него попал мяч. Он медленно пил очень крепкий и дорогой напиток на вечеринке, устроенной на яхте, на которую он предпочел бы не приходить. Несмотря на то что я выставила все свои прелести напоказ, надев платье, которое мало что скрывало, он почти не смотрел на меня. Обычно мужчина, которого бросила девушка, не пугал меня. Такие мужчины после того, как им разбили сердце, могут обеспечить тебе страстный секс без обязательств. Они видят в тебе только лучшее – то, что напоминает им о счастливых днях с их бывшими, – они осыпают тебя комплиментами и льнут к тебе неделю или две, так что ты отлично проводишь время. Я обожаю только что брошенных мужчин. Но этот мужчина был не таким. Его не мучили сомнения по поводу его человеческой состоятельности из-за того, что отношения с женщиной подошли к концу. Он ставил под сомнение здравость ее рассудка. И пытался понять, в какой именно момент все начало разваливаться.

Он был безупречно одет, не приложив к этому усилий. Это получалось у него естественно – что означало, что у него есть деньги, – а я любила деньги. Я узнала корону «Ролекса», дорогую ткань «Армани» и непринужденность, с которой он взирал на мир. Мне был знаком и тон, которым он сказал «спасибо», когда бармен снова наполнил его стакан, и то, как он морщился, когда парочка, сидящая рядом с ним, сыпала бранными словами. Такие, как он, почти никогда не остаются одни. Интересно, подумала я, какая глупая стерва могла отпустить его? Но кем бы она ни была, я была готова стереть ее из его памяти в два счета. Почему? Потому что я была лучшей из лучших – я была шоколадом «Годива», автомобилем «Мазерати», идеальным бесцветным бриллиантом. Я могла улучшить жизнь любого – и особенно этого мужчины.

# Примечания

1

Вымышленный рекламный персонаж, представляющий собой идеальную домохозяйку, очень популярную в США.

2

Американская сеть магазинов модной одежды.

3

Ньютон Лерой (Ньют) Гингрич (род. в 1943 году) – американский политик, писатель, публицист и бизнесмен, бывший спикер палаты представителей Конгресса США (1996–1999 гг.).

4

Упражнения, направленные на развитие мышц промежности, разработанные в середине двадцатого века Арнольдом Кегелем.

5

Американская сеть магазинов модной одежды.