Таррин Фишер
Порочный красный

Tarryn Fisher

Dirty Red

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Copyright: © 2012, 2018 by Tarryn Fisher

Посвящаю Мэриз.

Спасибо за то, что ты изменила мою жизнь.

Глава 1

Настоящее

Я смотрю на кричащее розовое существо у меня на руках, и меня охватывает паника.

Паника – это водоворот. Он начинает зарождаться в мозгу, набирая скорость и проникая в остальные части тела. И крутится, крутится, заставляя твое сердце учащенно биться. Крутится, крутится, завязывая твой желудок узлами и вызывая у тебя тошноту. Крутится, крутится, доходя до твоих коленей, до пальцев твоих ног. Ты поджимаешь их, делаешь несколько глубоких вдохов и хватаешься за спасательный круг здравомыслия прежде, чем паника сможет засосать тебя.

Таковы первые десять секунд моего материнства.

Я отдаю ее обратно ее отцу.

– Нам надо будет нанять няню.

Я обмахиваюсь журналом Vogue, пока он не становится слишком тяжелым, и тогда я расслабляю запястье и роняю его на пол.

– Теперь я могу получить мою «Сан-Пеллегрино»? – тяну пальцы к своей бутылке минеральной воды, но не могу дотянуться и опять откидываюсь на плоскую больничную подушку. Вот факты: из моего тела только что выпало человеческое существо, после того как я девять месяцев растила его там. Паразитического сходства достаточно, чтобы я схватила кого-нибудь из врачей за лацканы и потребовала, чтобы мои фаллопиевы трубы завязали на бант. Мой живот – который я уже рассмотрела – похож на сдувшийся воздушный шарик телесного цвета. Я устала, и у меня все болит. Я хочу домой. Так и не получив свою бутылку воды, я приоткрываю один глаз. Разве люди не должны вертеться вокруг меня после того, что я только что совершила?

Ребенок и его отец стоят у окна в тусклом свете дня, будто слащавая реклама больницы. Не хватает только броского рекламного слогана: «Создай семью с нашей семьей».

Я делаю над собой усилие и всматриваюсь в них. Он держит ее на руках, наклонившись так низко, что их носы почти соприкасаются. Это должен быть нежный момент, но он смотрит на нее с такой любовью, что я чувствую, как ревность сжимает мое сердце, и у нее чертовски сильная рука. Я поежилась от ее прикосновения, испытывая неловкость оттого, что впустила ее в себя.

Почему это не мальчик? Это… мой ребенок. Еще одна волна разочарования заставляет меня уткнуться в подушку, чтобы не видеть эту сцену. Два часа назад врач произнес слово «девочка» и положил ее синее покрытое слизью тело мне на грудь. Я не знала, что делать. Мой муж смотрел на меня, так что я подняла руку и коснулась ее; и все это время слово «девочка» давило на мою грудь, как тысячетонный слон.

Девочка

Девочка

Девочка

Мне придется делить своего мужа с другой женщиной… опять.

– Как мы ее назовем? – говоря это, он даже не смотрит на меня. Мне кажется, что заслужила хотя бы какой-то зрительный контакт. Ну уж нет! Я уже была на втором плане.

Я не выбирала имя для девочки. Я была так уверена, что это будет мальчик. Чарльз Остин – в честь моего отца.

– Не знаю. У тебя есть какие-нибудь предложения? – Я разглаживаю постельное белье, разглядываю свои ногти. Имя – это всего лишь имя, разве не так? Меня даже не называют тем именем, которое дали мне родители.

Он долго смотрит на нее, поддерживая рукой головку. Она перестала размахивать кулачками и лежит у него на руках, смирная и довольная. Мне знакомо это чувство.

– Эстелла. – Это имя слетает с его языка так, будто он всю жизнь ждал, когда сможет произнести его.

Я вскидываю голову. Я ожидала чего-нибудь менее… старомодного.

– Это похоже на имя какой-то старой дамы.

– Оно взято из книги.

Калеб и его книги.

– Из какой? – Сама я не читаю… если не считать глянцевых журналов, но если по этой книге сняли кино, то я, вероятно, смотрела его.

– «Большие надежды».

Я прищуриваюсь, и внутри у меня все обрывается. Это как-то связано с ней. Я знаю это.

Я не озвучиваю эти мысли. Мне хватает ума не привлекать внимания к своей неуверенности, так что я просто небрежно пожимаю плечами и улыбаюсь, глядя на него.

– Ты выбрал это имя по какой-то конкретной причине? – мило спрашиваю я.

Минуту мне кажется, что на его лице что-то мелькает. На глаза словно ложится тень, как будто на его зрачках показывают какой-то фильм. Я с усилием сглатываю. Мне знакомо это выражение лица.

– Малыш?..

Фильм заканчивается, и он возвращается ко мне.

– Мне всегда нравилось это имя. К тому же она похожа на Эстеллу.

В его голосе слышится укор.

По мне, так она похожа на лысого старикашку, но я киваю. Я не способна сказать «нет» своему мужу, так что похоже, что эта девчонка только что нажила проблем.

Когда он покидает меня, чтобы поехать домой и принять душ, я достаю из-под подушки свой телефон и гуглю «Эстелла из „Больших надежд“».

На одном сайте ее называют обворожительной красавицей и пишут, что она бессердечна и имеет комплекс собственного превосходства. На другом говорят, что она была воплощением всего того, что Пип хотел, но не мог получить. Я откладываю телефон и смотрю в передвижную детскую кроватку, стоящую рядом со мной. Калеб все делает целенаправленно. Интересно, как давно ему хотелось иметь именно девочку? Возможно, все те девять месяцев, когда я рассчитывала родить сына, Калеб рассчитывал, что будет дочь.

Я ничего не чувствую – не испытываю никаких слащавых материнских чувств, которые, по рассказам моих подруг, они испытывают к своим детям. Говоря о них, они использовали такие выражения, как безграничная любовь, всепоглощающая любовь, любовь всей их жизни. Я улыбалась и кивала, запоминая эти выражения на будущее, на то время, когда ребенок появится у меня самой. И вот он у меня появился, но я не испытываю никаких эмоций. Все эти слова ничего для меня не значат. Интересно, обстояло бы дело иначе, если бы у меня родился мальчик? Ребенок начинает кричать, и я нажимаю на кнопку вызова медсестры.

– Вам нужна помощь? – В палату входит медсестра, на вид ей где-то за пятьдесят. Я смотрю на ее страшную улыбку и киваю.

– Вы не могли бы увезти ее в детскую? Мне надо поспать.

Эстеллу выкатывают из моей палаты, и я вздыхаю с облегчением.

У меня ничего не получится. И о чем я только думала? Я делаю вдох через нос и выдох через рот, как на занятиях йогой.

Я хочу выкурить сигарету, очень хочу. Я хочу убить женщину, которую любит мой муж. Это она во всем виновата. Я забеременела, чтобы привязать к себе мужчину, за которого вышла замуж. Это неправильно, когда женщине приходится это делать. В браке она должна чувствовать себя защищенной. Для этого ты и выходишь замуж – чтобы чувствовать себя защищенной от всех мужчин, которые пытались высосать твою душу. Я отдала Калебу свою душу добровольно. Принесла ее как жертвенного агнца. А теперь мне предстоит соперничать не только с его воспоминаниями о другой женщине, но и со сморщенным младенцем. Он смотрел в ее глаза так, будто видел в них Большой каньон.

Я вздыхаю и сворачиваюсь калачиком, подтянув колени к подбородку и обхватив свои лодыжки.

Я много чего сделала, чтобы удержать этого мужчину. Я лгала и хитрила. Я была сексуальной и покорной, свирепой и уязвимой. Я была всем, чем угодно, только не самой собой.

И теперь он мой, но ему вечно чего-то не хватает, он не хочет довольствоваться только мной. Я чувствую это – вижу это по тому, как он смотрит на меня. Его глаза вечно прощупывают меня, ищут что-то. Я не знаю, чего. Но хотела бы знать. Я не могу соперничать с ребенком – моим ребенком.

Я такая, какая есть.

Меня зовут Леа, и я сделаю все, чтобы удержать своего мужа.

Глава 2

Настоящее

Через сорок восемь часов меня выписывают из больницы. Калеб находится со мной, пока я ожидаю выписки. Он держит Эстеллу, и я почти ревную, но он постоянно касается меня – его ладонь дотрагивается до моего предплечья, его большой палец чертит круги на тыльной стороне моей ладони, его губы касаются моего виска.

В палату приходили мать Калеба и его отчим. Они пробыли здесь час, по очереди держа ребенка, а затем ушли, чтобы пообедать со своими друзьями. Я испытала облегчение, когда они ушли. Мне становится не по себе от людей, стоящих у меня над душой, когда у меня течет из грудей.

Калебу они подарили бутылку односолодового шотландского виски «Бруклэддич», ребенку свинью-копилку от Тиффани, а мне спортивный костюм от «Гуччи». Несмотря на высокомерие, у матери Калеба отличный вкус. Я щупаю материал, из которого сделан этот костюм, пока жду, когда меня доставят на инвалидном кресле на первый этаж.

– Поверить не могу, что мы это сделали, – говорит Калеб в тысячный раз, глядя на ребенка. – Мы сделали это.

Вообще-то это сделала я. Мужчинам удобно заявлять, что они являются авторами этих маленьких созданий, хотя они только испытали оргазм и собрали детскую кроватку. Он игриво дергает меня за волосы, и я изображаю улыбку. Я не могу долго злиться на него, ведь он совершенен.

– У нее рыжие волосы, – говорит он, словно хочет уверить меня в том, что это и правда мой ребенок. Да, она рыжая, так что ей придется несладко. Рыжим вообще нелегко жить.

– Что? Этот пушок? Это не волосы, – дразню его я.

Он принес с собой плюшевое лавандовое одеяло. Я понятия не имею, откуда он его взял, ведь большая часть наших детских вещей либо зеленого, либо белого цвета. Я смотрю, как он заворачивает ее в это одеяло так, как его учили медсестры.

– Ты звонил в агентство по поводу найма няни? – робко спрашиваю я. Это больная тема, как и грудное вскармливание, которое Калеб всячески поддерживает и которое совершенно не улыбается мне. Наш компромисс состоит в том, чтобы несколько месяцев я пользовалась молокоотсосом, а затем вставила в грудь импланты.

Он хмурится. Я не знаю, отчего – от того, что я сказала, или от того, что у него возникли проблемы с этим одеялом.

– Мы не станем нанимать няню, Леа. Мне это не нравится. – Калеб вечно имеет свои собственные идеи по поводу того, как все должно быть. Можно подумать, что его воспитала сама чертова Бетти Крокер[1].

– Ты же сама говорила, что не станешь опять выходить на работу.

– Мои подруги… – начинаю я, но он обрывает меня.

– Мне все равно, что эти пустые глупые курицы делают со своими детьми. Ты мать Эстеллы, и воспитывать ее будешь ты, а не чужой человек.

Я прикусываю губу, чтобы не заплакать. По выражению его лица ясно, что мне не выиграть эту битву. Следовало понимать, что такой человек, как Калеб Дрейк, защищает свое, оскалив зубы и не давая никому прикоснуться к тому, что принадлежит ему.

– Я ничего не знаю о младенцах. Я просто думала, что смогу иметь рядом кого-нибудь, кто будет мне помогать… – Я хватаюсь за свою последнюю соломинку… надуваю губы. Обычно это помогает.

– Мы с этим разберемся, – преспокойно говорит он. – Большинство родителей с грудными детьми не имеют возможности нанять няню – они разбираются с этим сами. И мы тоже так сделаем.

Он закончил пеленать Эстеллу в одеяло и отдает ее мне, а вошедшая медсестра выкатывает меня к машине. Я сижу с закрытыми глазами, боясь посмотреть на ребенка.

Когда Калеб подгоняет к выходу мой новый кроссовер из тех, что предназначены для мамаш с маленькими детьми, мы обнаруживаем, что пристегнуть к автолюльке запеленатого ребенка невозможно. Я бы сразу потеряла терпение, когда что-то идет не по-моему. Но Калеб только смеется и говорит ей, какой он глупый, раскутывая ее. Она крепко спит, но он не перестает болтать с ней. Это глупо, когда взрослый мужчина ведет себя так. Пристегнув ее, он помогает мне сесть в машину и, прежде чем закрыть дверь, легко целует в губы. Я закрываю глаза и наслаждаюсь его вниманием. Мне достается так мало таких поцелуев, которые давали бы мне ощущение связи с ним. Он вечно где-то в другом месте… с кем другим. Если этот ребенок сможет сблизить нас, то, может быть, я все-таки не ошиблась, сделав то, что сделала.

Я впервые сижу в своей новой машине, которую Калеб сегодня утром забрал из автосалона. Все мои подруги имеют менее дорогие кроссоверы, а мне достался самый лучший. Но у меня такое чувство, будто это тюрьма стоимостью в девяносто тысяч долларов, хотя поначалу я и радовалась этой машине. Калеб показывает мне, что в ней к чему, пока мы едем. Я прислушиваюсь к звукам его голоса, но не к словам. И продолжаю думать о том, что находится на заднем сиденье.

* * *

Дома Калеб отстегивает Эстеллу от автолюльки и осторожно укладывает в новую кроватку. Он уже называет ее Стеллой. Я лежу на своем любимом диване в нашей просторной гостиной и переключаю телевизионные каналы. Он приносит мне электрический молокоотсос, и я морщусь.

– Ей надо есть, и если ты не хочешь делать это традиционным способом…

Я беру молокоотсос и принимаюсь за работу.

Я ощущаю себя коровой, которую доят, пока эта машина гудит и урчит. Это несправедливо. Женщина носит ребенка в себе сорок изнурительных недель, и все это только затем, чтобы потом ей приходилось присоединяться к этой машине и кормить его. Похоже, Калеб получает удовольствие, когда я испытываю неудобства. У него странное чувство юмора. Он вечно дразнится и отпускает остроты, на которые я часто не могу найти ответ, но сейчас, видя, что он смотрит на меня с этой легкой улыбкой на губах, я смеюсь.

– Леа Смит, – говорит он. – Молодая мать.

Я закатываю глаза. Ему нравятся эти слова, а у меня от них учащается сердцебиение. Когда я заканчиваю, в обеих бутылочках оказывается большое количество водянистого молока. Я ожидаю, что остальное Калеб сделает сам, но он приносит орущую Эстеллу и вручает ее мне. Я держу ее на руках всего третий раз и стараюсь выглядеть естественно, чтобы произвести на него впечатление, и кажется, это работает, поскольку, протягивая мне бутылочку, он улыбается и касается моего лица.

Может быть, это и есть ключ – может быть, мне надо делать вид, будто я в восторге от материнства. Может быть, он хочет видеть во мне именно это. Я смотрю на нее, пока она сосет из своей бутылочки. Ее глаза закрыты, и она издает мерзкие звуки, как будто ее морят голодом. Это не так уж страшно. Я немного расслабляюсь и всматриваюсь в ее лицо, ища сходство с собой. Калеб был прав, она, судя по всему, и впрямь будет рыжей. В остальном она больше похожа на него – у нее полные идеальной формы губы и чудный маленький носик. Она наверняка вырастет красоткой.

– Ты же помнишь, что в понедельник мне надо отправиться в деловую поездку? – спрашивает он, усевшись напротив меня.

Я резко вскидываю голову и не пытаюсь скрыть охватившую меня панику, не пытаюсь не дать ей отразиться на моем лице. Калеб часто улетает в командировки, но я думала, что он возьмет несколько недель отпуска, чтобы дать мне возможность освоиться.

– Ты не можешь оставить меня.

Он моргает, глядя на меня, и отпивает что-то из небольшого бокала для коньяка.

– Я не хочу оставлять ее, Леа. Но в эту командировку больше никто не может поехать. Я уже пытался найти кого-нибудь, кто заменил бы меня, но из этого ничего не вышло. – Он наклоняется ко мне и целует мою ладонь. – Ты справишься. В понедельник прилетит твоя мать. Она поможет тебе. Меня не будет всего три дня.

От этой новости мне хочется завыть. Моя мать обожает хаос и конфликты, к тому же по самовлюбленности ей нет равных. Даже один-единственный день, проведенный в ее обществе, тянется как неделя. Калеб видит выражение моего лица и хмурится.

– Она старается, Леа, она хотела прилететь. Просто будь снисходительна к ней.

Я прикусываю губу, чтобы не сказать какую-нибудь гадость. Во мне есть склонность к злобе, которую Калеб находит неприятной, так что, когда он рядом, я сдерживаю ее. Когда же его рядом нет, я ругаюсь, как сапожник, и швыряю на пол все, что попадается по руку.

– Как долго она собирается оставаться здесь? – ворчу я.

– Помоги ей отрыгнуть…

– Что? – Я так расстроена тем, что к нам явится моя мать, что не замечаю, как Эстелла почти давится молоком, пузырящимся на ее розовых губках.

– Как это? Я не умею.

Он подходит, берет ее у меня и прижимает к своей груди. Затем начинает похлопывать по спинке, производя короткие глухие хлопки.

– Она пробудет здесь неделю.

Я переворачиваюсь и утыкаюсь лицом в подушку, выпячивая попку вверх. Он шлепает меня по ней и смеется.

– Это будет не так уж и плохо.

Я стискиваю зубы.

– Ага.

Я чувствую, как диван прогибается, когда он садится рядом со мной. Смотрю на него сквозь завесу своих рыжих волос. Одной рукой он придерживает ребенка, а другой убирает пряди с моего лица и откидывает на спину.

– Посмотри на меня, – говорит он.

Я поворачиваюсь к нему и одним глазом, не закрытым волосами, смотрю на него, стараясь делать это так, чтобы не видеть комок, прижатый к его груди.

– Ты в порядке?

Я сглатываю.

– Ага.

Он поджимает губы и кивает.

– Ага и не-а. Я когда-нибудь говорил тебе, что ты говоришь «ага» и «не-а» только тогда, когда чувствуешь себя уязвимой?

Я издаю стон.

– Не пытайся использовать в отношении меня психоанализ, бойскаут.

Он смеется, толкает меня, и я падаю на спину. Я обожаю, когда он играет со мной. Раньше это происходило куда чаще, но в последнее время…

– Все будет хорошо, Рыжик. Если я тебе понадоблюсь, то я сяду на самолет и вернусь домой.

Я улыбаюсь и киваю.

* * *

Но он ошибается. Все не будет хорошо. Последний раз я видела свою мать, когда была на седьмом месяце беременности. Она прилетела на мою вечеринку по случаю рождения ребенка и, пока мы ехали туда, только и делала, что жаловалась на то, какое ужасное место выбрали мои подруги.

– Это кафе-кондитерская, мама, – а не бар.

На вечеринке она ни с кем не разговаривала и сидела в углу обиженная, потому что никто не объявил, что она мать будущей матери. Она едва не подралась с владельцем кафе-кондитерской, потому что в нем не подавали бразильский органический мед. С тех пор я отказывалась видеться с ней.

Калеб – всегда великодушный, всегда чуткий – призывает меня не обращать внимания на ее недостатки и помочь ей понять, как стать для меня лучшей матерью. Я обожаю это в нем, но я давно убедилась, что пытаться быть похожей не него мне не под силу.

Обычно я притворяюсь, будто понимаю, куда он направляет меня, а затем поступаю по-своему, что, как правило, влечет за собой нечто вроде пассивной агрессии. Так что теперь я полностью соглашаюсь с ним, обещаю сделать над собой усилие в общении со своей матерью и поднимаюсь на второй этаж, подальше от него и от этого крикливого младенца. Мне хочется выкурить сигарету, хочется так сильно, что это убивает меня. Я захожу в ванную и раздеваюсь. Затем долго и пристально смотрю на себя в зеркало. Слава богу, мой живот уменьшился. Мне надо сбросить еще несколько фунтов, и я приду в свою нормальную форму. Теперь мне требуется только одно – чтобы моя жизнь вошла в нормальное русло.

Глава 3

Настоящее

Моя мать прилетает в понедельник, как и планировалось. Мы все едем в аэропорт, чтобы встретить ее. Калеб опасается выезжать с ребенком в людные места так скоро после того, как она родилась, но я убеждаю его, что с ней все будет нормально, если она будет в коляске. Мне надоело сидеть дома, надоело возиться с бутылочками, надоело делать вид, будто эти восемь футов орущей человеческой плоти мне симпатичны. К тому же мне хотелось выпить фирменного сока из ресторана «Джамба джус». И сейчас я пью этот сок, следуя за Калебом и коляской к зоне получения багажа, когда мы замечаем на эскалаторе противную белокурую голову, движущуюся вниз. Я закатываю глаза. Мама одета в белый брючный костюм. Как можно путешествовать во всем белом? Она весело машет нам рукой и, быстро подойдя, сперва обнимает Калеба, а затем меня.

Затем наклоняется над коляской и прикрывает рот рукой, будто ее переполняют эмоции.

Господи, меня сейчас стошнит.

– Ооооо, – воркует она. – Она похожа на Калеба.

Это полнейшая чушь. Вчера я решила, что она похожа на меня. У нее пушистые рыжие волосы и лицо в форме сердечка. Но Калеб все равно широко улыбается, и они с моей матерью пять минут беседуют о том, как Эстелла ест и какает. Непонятно, как она вообще может что-то знать о том, как едят и какают маленькие дети, потому что меня и мою сестру воспитывала няня. Я нетерпеливо постукиваю ногой по дешевому ковровому покрытию с рисунком из тропических цветов и с тоской гляжу на дверь. Теперь, когда я здесь, мне хочется одного – поскорее убраться отсюда. И почему мне казалось, что это хорошая мысль?

Когда внимание Калеба переключается на ребенка, моя мать осуждающе тычет меня в живот и качает головой. Я втягиваю живот и виновато оглядываюсь по сторонам. Кто еще это заметил? Да, конечно, я родила всего три дня назад, но я так старалась держать спину прямо, втянув живот, на котором отложился жир. От мысли о моей мимолетной оплошности мне становится неловко. По дороге домой я только об этом и думаю. И заключаю с самой собой пакт о том, чтобы перестать есть, пока не верну себе свою прежнюю фигуру.

Когда мы приезжаем домой, моя мать заявляет, что она займет комнату, соседнюю с комнатой Эстеллы, несмотря на то что я уже приготовила ей более просторную комнату для гостей.

– Мама, зачем ты хочешь занять именно эту комнату? – спрашиваю я, когда Калеб кладет ее чемодан на кровать.

– Я хочу помочь тебе, Леа. Буду вставать к ней ночью и все такое, хорошо? – Она хлопает ресницами, глядя на Калеба, и он улыбается ей.

Мне хочется закатить глаза, но я не делаю этого.

Она делает вид, будто в восторге от ребенка, но я-то отлично знаю, что это не так. На людях она всячески демонстрирует свою любовь к детям, чтобы поддержать свой имидж, но, когда зрители уходят, уходит и эта показная любовь. Я помню, как в детстве она гладила меня по голове, целовала, говорила, какая я хорошенькая – все это в присутствии своих подруг. А после того, как они уходили, меня отправляли обратно в мою комнату, чтобы заниматься или упражняться в игре на скрипке и не мешать моей матери, пока у нее опять не возникнет нужда изображать хорошую мать.

– Мама, о чем ты? – цежу я сквозь зубы. – Как ты сможешь услышать ее после того, как примешь свои снотворные таблетки?

Ее лицо покрывается пятнами. Калеб тычет меня локтем в ребра. Нам не полагается говорить о ее зависимости от снотворного.

– Сегодня я не стану их принимать, – решительно говорит она. – Я займусь кормлением, чтобы ты смогла отдохнуть.

Калеб быстро обнимает ее, и мы все спускаемся на первый этаж.

Сидя на кухне на барном табурете, я с подозрением наблюдаю за тем, как она ходит кругами, носит Эстеллу и поет ей популярные песенки. Мы болтаем о том о сем, или они болтают о том о сем. Я тереблю секущиеся кончики моих волос.

– Мы чудесно проведем время, пока папы не будет, – воркует она, обращаясь к ребенку. – Ты, твоя мама и я.

Калеб бросает на меня предостерегающий взгляд, прежде чем подняться на второй этаж, чтобы собрать свои вещи. Меня так и подмывает сделать язвительное замечание, но я помню, что обещала ему, и помалкиваю. К тому же если она хочет поиграть в добрую бабулю и позаботиться об удовлетворении всех потребностей Эстеллы, пока Калеба не будет, то так тому и быть. Это избавит меня от хлопот.

– У нее рыжие волосы, – говорит моя мать, когда он уходит наверх, где не может ее слышать.

– Да, я заметила.

Она цокает языком.

– Я всегда полагала, что у моих внуков и внучек будут темные волосы, как у Чарльза.

– А у нее не темные волосы, – огрызаюсь я, – потому что она моя.

Она искоса смотрит на меня.

– Не воспринимай все так болезненно, Джоанна. Тебе это не идет.

Вечно она меня критикует. Хоть бы она скорее убралась.

Но тут меня осеняет. Когда моя мать уедет, Калеб не будет сидеть с ребенком. Мне придется возиться с ним одной. Эта командировка лишь первая из многих его отлучек, когда я буду вынуждена не спать ночами и менять подгузники с… человеческими экскрементами… и – о боже – купать ее. Я едва не падаю со своего барного табурета. Няня – мне надо переубедить Калеба, показать ему, как мне необходима помощь.

– Мама, – мило говорю я. Возможно, даже слишком мило, потому что она смотрит на меня, подняв брови. – Калеб не хочет, чтобы я нанимала няню, – жалуюсь я. Надеюсь заручиться ее поддержкой, чтобы она поговорила с ним об этом.

Ее взгляд быстро перемещается на лестницу, по которой только что поднялся Калеб. Она облизывает губы, и я подаюсь к ней, чтобы лучше услышать ее мудрый совет. Моя мать – очень изобретательная женщина. Это естественное следствие того, что она была замужем за человеком, который стремился контролировать всех, кто его окружал, и манипулировать ими. Ей пришлось научиться добиваться своего так, чтобы ему это было невдомек.

Когда Кортни было восемнадцать, она захотела отправиться в Европу в компании своих подруг. Мой отец отказался отпустить ее туда. Ну, вообще-то словесно он не отказывался – просто, как только она заикнулась об этом, он резко взмахнул рукой, будто рубанув воздух. РЕЗКИЙ УДАР. Это в нашем доме случалось часто. Ему не понравился ужин? РЕЗКИЙ УДАР. У него был тяжелый день на работе, и он не хочет, чтобы с ним разговаривали? РЕЗКИЙ УДАР. Леа в пятый раз разбила свою машину стоимостью в пятьдесят тысяч долларов? РЕЗКИЙ УДАР. Но в конечном итоге Корт все-таки полетела в Европу.

Ты помнишь то время, когда ты был бедным парнем? Помнишь, как тебе тогда хотелось повидать мир? Моя мать.

Она же еще ребенок. Мой отец.

Хорошо, что она хочет отправиться туда сейчас, когда мы еще можем контролировать ее. Мы оплатим поездку, гостиницы, и самое безопасное путешествие… лучше это, чем если она поедет, когда ей будет двадцать и она будет спать во Франции где попало и с кем попало. Моя мать.

Мой отец ненавидел французов.

Он задумался. Логика моей матери была убедительной. Неделю спустя он оплатил все. Корт оставалась под постоянным наблюдением, но ей все-таки удалось побывать в Европе. Я тогда училась в муниципальном колледже. Она подарила мне небольшую картину, купленную у уличного торговца. На картине был изображен красный зонтик, висящий под дождем, как будто его держала некая невидимая рука. Когда развернула оберточную бумагу, то сразу поняла, что она хотела сказать. Я заплакала, а Корт засмеялась и поцеловала меня в щеку.

– Не плачь, Ли. Это и есть смысл этой картины, как тебе такое?

Она пробыла в Европе два месяца и теперь говорила «как тебе такое?» в конце каждого своего предложения.

Корт… была… милой. Мне хочется поговорить о ней, но это все еще больная тема.

– То, чего твой муж не знает, не причинит ему вреда. – Голос моей матери выводит меня из задумчивости и возвращает к вопросу о няне.

О чем это она? Я уставилась на нее, ничего не понимая. Как эта бессмыслица может помочь мне заполучить няню, которая бы занималась ребенком целый день?

Она вздыхает.

– Ли, дорогая… Калеб ведь значительную часть времени проводит в командировках, не так ли?

Я начинаю догонять и медленно киваю, широко раскрыв глаза от мысли о том, какие возможности это открывает. Смогу ли я это сделать? Нанять няню, чтобы она приходила и занималась ребенком в те дни, когда Калеба здесь не будет?

Моя мать – мастер искусства обмана. Как-то раз до того, как мы с Калебом поженились, мы взяли паузу в наших отношениях по его просьбе. Он только что побывал в жуткой автомобильной аварии и из-за удара по голове частично потерял память. К моему ужасу, он совершенно не помнил меня. Помню, я тогда подумала: «Как со мной могло случиться такое?» Я собиралась обручиться с мужчиной моей мечты, и вот теперь он смотрел на меня так, будто я совершенно ему не знакома. Я быстро сориентировалась и решила быть рядом и оказывать ему поддержку, пока его память не восстановится. Это только вопрос времени, рассудила я, и он вспомнит, как хотел быть со мной, и наденет мне на память то кольцо с огромным камнем от Тиффани, которое я нашла в его ящике для носков. Но вместо того, чтобы сблизиться со мной, пока мы ждали, когда его память вернется, он отдалился, предпочитая проводить все больше и больше времени в одиночестве. Вскоре он объявил, что… встречается с другой девушкой, если встречается – это подходящее слово для обозначения всего происходящего, а девушка – подходит для обозначения этой хитрой шелудивой шлюхи, которая едва не разрушила мою жизнь. Я тут же позвонила матери и сообщила ей, что он мне сказал.

– Проследи за ним, – посоветовала мне она. – Выясни, насколько это серьезно, и заставь его положить этому конец.

Так я и сделала как-то вечером, проследив его до убогого многоквартирного дома, находящегося в еще более убогом районе. Все дома здесь были выкрашены в яркий оранжево-розовый цвет. Я посмотрела на жалкий результат попытки благоустроить и озеленить это убожество и припарковала машину в квартале от «Ауди» Калеба.

Я была в ужасном эмоциональном состоянии, потому что понимала, что, скорее всего, он явился сюда, чтобы встретиться с этой девицей. Глядя в зеркало заднего вида, я наблюдала, как он подошел к двери и постучал. Он не сверился с листком бумаги или со своим телефоном, чтобы найти эту дверь, значит, ему было точно известно, куда идти. Дверь отворилась, и, хотя я не могла видеть, кто стоит внутри, мне стало понятно, что это она, потому что на его лице тотчас заиграла та самая улыбка, которая обычно появлялась при виде меня: игривая и сексуальная. Господи, что же там происходит?

Я подождала несколько минут, прежде чем вышла из машины и приблизилась к этой двери. Чтобы точно знать, что я действую правильно, я написала матери, которая ответила: «Зайди и перехвати его прежде, чем он сделает какую-нибудь глупость!»

Через несколько секунд она добавила к этому одно-единственное слово: «Плачь».

Я сделала и то, и другое, и в тот вечер Калеб ушел со мной. Но это была недолгая победа. Девица, с которой он встречался, оказалась его бывшей подружкой из университетских времен. Втайне от Калеба и от меня она делала вид, будто только что познакомилась с ним, и пыталась войти в его жизнь, чтобы снова сблизиться. Я выяснила это после того, как вломилась к ней домой. И сразу же отправилась на квартиру к Калебу, зажав доказательство этого в кулаке, готовая вывести ее на чистую воду.

От нее явно надо было ждать неприятностей. Мне следовало сразу – едва только я увидела ее – понять, что это не какая-то случайная связь. Но я поняла это только потом.

Когда я пришла к Калебу, его не было дома. Я открыла дверь квартиры ключом, который был у меня и о чем он не знал, и осмотрела беспорядок, который он оставил после себя, словно какой-то эксперт-криминалист. Он явно готовил здесь ужин на двоих – в воздухе все еще пахло стейками из говядины. Была ли она с ним?

Меня затошнило.

В гостиной я обнаружила два бокала из-под вина и в панике ринулась в спальню в поисках доказательств того, что они переспали. Его кровать была не заправлена, но я не нашла следов того, что у них был секс. Впрочем, какие следы этого он мог оставить за собой? Калеб не использует – отказывается использовать – презервативы. Из-за этого после того, как мы стали встречаться, я начала принимать противозачаточные таблетки. Он говорил, что от вида этих штук его воротит, так что я точно не смогла бы обнаружить оберток от них.

Вздохнув с облегчением, я подошла к его комоду и, выдвинув ящик, начала шарить в глубине, пока не нашла квадратную коробочку от Тиффани, в которой лежало мое помолвочное кольцо. Я открыла ее и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Это едва не произошло. Он готовился сделать мне предложение, когда эта чертова авария стерла меня из его памяти. Я была достойна быть с ним и носить это кольцо с бриллиантом в два карата с огранкой «принцесса».

Я избавилась от нее.

На какое-то время.

* * *

После того как я отвезла Калеба в аэропорт, я отправляюсь на шопинг. Возможно, это кажется легкомысленным… как будто мне следовало бы чувствовать себя виноватой. Но я вовсе не чувствую себя виноватой. Мне хочется ощутить под пальцами гладкость шелка. Я решаю, что раз к моей талии больше не прикреплен баскетбольный мяч, мне нужен новый гардероб.

Я ставлю свой кроссовер на парковке перед торговым центром «Гейблз» и иду прямиком в «Нордстром»[2].

В примерочной я отвожу взгляд от своего живота. Приятно надевать платья с узкой талией. К тому времени, когда я направляюсь к двери, я накупила одежды на три тысячи долларов. Бросаю все на заднее сиденье машины и решаю встретиться с Катин, чтобы выпить с ней.

– Разве ты не кормишь грудью? – спрашивает она, усаживаясь рядом со мной, и смотрит на мои набухшие груди, взяв вишню с подноса с закусками к коктейлям.

Я пожимаю плечами.

– Я сцеживаю молоко. А что?

Она снисходительно улыбается и жует свою вишню. Катин похожа на Ньюта Гингрича[3], только светловолосого и накачанного ботоксом, когда задирает нос. Я слизываю соль с края моего бокала с «Маргаритой» и жалею ее.

– То, что, когда ты кормишь ребенка своим молоком, нельзя пить спиртное.

Я закатываю глаза.

– У меня в холодильнике хранится немалый запас этого молока. И к тому времени, когда мне опять надо будет его сцеживать, алкоголь уже выведется из моего организма.

Катин округляет глаза, отчего начинает выглядеть еще тупее, чем полагается блондинке.

– Как поживает твоя Дорогая Мамочка?

– Она присматривает за Дорогой Деточкой, – отвечаю я. – Мы не могли бы не говорить на эту тему?

Она пожимает плечами, всем своим видом показывая, что ей плевать. Затем заказывает у бармена джин с тоником и выпивает его, сделав это чересчур быстро.

– У тебя с Калебом уже был секс?

Я морщусь. Катин говорит то, что ей приходит в голову, нисколько не заморачиваясь о том, можно это говорить или нет. Она пытается списать это на тот факт, что происходит из другой культуры, но ведь она живет здесь с тех пор, когда еще не умела ходить. Я жестом показываю, чтобы бармен приготовил мне еще одну «Маргариту». Он привлекателен. По какой-то причине я не хочу, чтобы он знал, что у меня есть ребенок. И понижаю голос:

– Я же только что родила, Катин. После этого надо подождать по меньшей мере шесть недель.

– А у меня было кесарево, – объявляет она.

Разумеется, я это знаю. Она рассказывала свою отвратительную историю родов больше дюжины раз. Я отворачиваюсь, испытывая скуку, но, когда слышу ее следующие слова, моя голова резко поворачивается к ней.

– Теперь твоя вагина растянута и ни на что не годится.

Сперва я проверяю, слышал ли ее бармен, затем щурюсь.

– О чем ты?

– О естественных родах, о чем же еще? Ты что, воображаешь, будто все просто встает на свои места? – Она смеется, как гиена. Я смотрю на ее горло, когда она запрокидывает голову, чтобы закончить гоготать. Сколько раз я задавалась вопросом, каково это – дать пощечину своей лучшей подруге? Отсмеявшись, она испускает театральный вздох.

– Господи, да я просто пошутила. Видела бы ты свое лицо. У тебя был такой вид, будто я сказала тебе, что твой ребенок умер.

Я верчу в руках подставку для стакана. А что, если она права? Меня так и подмывает достать телефон и погуглить это. На всякий случай я делаю несколько упражнений Кегеля[4].

Заметит ли Калеб разницу? От одной мысли об этом меня бросает в пот. Наши с ним отношения всегда строились именно на сексе. Мы продолжали активно заниматься им даже тогда, когда все наши друзья перешли на полусонные сношения в миссионерской позиции после того, как их дети засыпали. На протяжении нескольких месяцев в начале наших отношений на его лице всякий раз отражалось облегчение, когда он тянулся ко мне и я отвечала. Я никогда не отталкивала его и никогда не хотела этого делать. И вот теперь мне приходилось думать о том, что он сам может оттолкнуть меня.

Я заказываю еще одну порцию выпивки.

Это станет для меня еще одним источником тревоги. Мне придется записаться на прием к моему психотерапевту.

– Послушай, – говорит Катин. Она подается ко мне, и ее приторно сладкие ванильные духи проникают в нос. – Когда у тебя рождается ребенок, все меняется. Меняется твое тело, стиль отношений между тобой и твоим мужем. Тебе приходится быть изобретательной, и ради Бога, похудей… и побыстрее.

Она щелкает пальцами, подзывая официанта, и заказывает корзинку картошки фри и жареных кальмаров.

Стерва.

Глава 4

Прошлое

Я познакомилась с Калебом на вечеринке по случаю двадцать четвертого дня рождения Катин. Она проходила на яхте, что было значительно лучше, чем пафосный ночной клуб в Саут-Бич, где свой двадцать четвертый день рождения праздновала я. Я пригласила на вечеринку двести человек; она пригласила триста. Но поскольку моя лучшая подруга справляет свой день рождения на четыре месяца позже меня, немудрено, что каждый год она затыкает меня за пояс. Но я считаю, что мы квиты, потому что я красивее и мой отец богаче ее отца – в списке «Форбс» его имя стоит на двенадцать позиций выше.

На мне было надето черное шелковое платье от «Ланвен» – я видела, что оно приглянулось Катин, когда на прошлой неделе мы занимались шопингом в «Барнис Нью-Йорк»[5]. У нее оказались слишком широкие бедра, чтобы влезть в него, так что, когда она зазевалась, я схватила его и купила. Она бы, разумеется, поступила со мной точно так же.

Походив среди наших друзей, я направилась к барной стойке, чтобы взять еще один мартини. И заметила его – он сидел на одном из барных табуретов. Я смотрела на него со спины, но по ширине плеч и по прическе было понятно, что он красавец.

Я опустилась на свободное место рядом и взглянула на него краем глаза. Прежде всего я отметила про себя, что у него волевой подбородок. Таким подбородком можно было раскалывать грецкие орехи. У него был своеобразный нос, но этот нос нельзя было назвать непривлекательным. Его переносица имела горбинку, и он выглядел изысканно, как старинный револьвер. Губы у него были слишком чувственными для мужчины, и, если бы не его нос – этот невероятно изысканный нос, – его лицо было бы слишком смазливым.

Я, как и полагается, подождала несколько минут – обычно мне не приходилось особенно стараться, чтобы мужчина обратил на меня внимание, – но когда он этого не сделал, я прочистила горло. Его глаза, прикованные к экрану телевизора, висящего над баром, медленно переместились на меня, как будто я ему помешала. Они были цвета кленового сиропа, если поднести его к свету. Я ждала, когда у него сделается вид, говорящий, что он осознал, как ему повезло – такой вид делался у всех мужчин, на которых я обращала внимание. Но он оказался исключением.

– Меня зовут Леа, – сказала я наконец, протянув ему руку.

– Привет, Леа. – Пожимая мою руку, он изобразил что-то вроде полуулыбки и небрежно повернулся к телевизору, давая мне от ворот поворот. Я знала этот тип парней. Если у парня такая ухмылка, с ним надо вести себя, не стесняясь в средствах. Им нравится такая игра.

– Откуда ты знаешь Катин? – спросила я, вдруг почувствовав отчаяние.

– Кого?

– Катин… ту девушку, на день рождения которой ты явился без приглашения.

– Ах, Катин. – Он отпил глоток из своего стакана. – Я ее не знаю.

Я ждала, когда он пояснит, что явился сюда с другом или что он дальний родственник кого-то из гостей, но он так ничего и не объяснил. И я решила зайти с другой стороны.

– Тебе не нужны бурбон и пиво в придачу к этому скотчу?

Он впервые посмотрел на меня, моргая, как будто ему надо было избавиться от тумана в глазах.

– Это твоя лучшая фраза для съема? Переиначенная строчка из старой песни в стиле «кантри»?

Я увидела в его глазах намек на смех и улыбнулась, воодушевленная.

– Ну, у каждого из нас есть своя слабость, и моя – это музыка «кантри».

Минуту он изучал меня. Его взгляд скользнул по моим волосам и остановился на моих губах. Он провел пальцами по влаге на своем стакане. Я как завороженная смотрела, как он стирает ее большим пальцем с кончиков пальцев.

– Понятно, – сказал он, повернувшись ко мне. – А какие еще у тебя есть слабости?

Я могла бы сразу ответить ему: ты.

– Ну-у, – ответила я, обольстительно тряхнув головой и подавшись к нему так, чтобы он мог как следует разглядеть ложбинку между моих грудей в вырезе платья. – Я уже открыла тебе одну из них. Теперь твой черед.

Он хмыкнул и перевел взгляд на свой запотевший стакан. Затем медленно повертел его в руках и снова посмотрел на меня, будто решая, стоит ли продолжать этот разговор. После долгой паузы его глаза словно покрылись льдом, и он произнес:

– Ядовитые женщины.

Я изумленно откинулась назад. Это было то, что надо. По части ядовитости я была мастером. Если ему нужен яд, я могла бы впрыснуть его прямо ему в шею.

Он сделал долгий глоток скотча.

Я оценила ситуацию. Было очевидно, что этот парень только что сыграл в вышибалы, и в него попал мяч. Он медленно пил очень крепкий и дорогой напиток на вечеринке, устроенной на яхте, на которую он предпочел бы не приходить. Несмотря на то что я выставила все свои прелести напоказ, надев платье, которое мало что скрывало, он почти не смотрел на меня. Обычно мужчина, которого бросила девушка, не пугал меня. Такие мужчины после того, как им разбили сердце, могут обеспечить тебе страстный секс без обязательств. Они видят в тебе только лучшее – то, что напоминает им о счастливых днях с их бывшими, – они осыпают тебя комплиментами и льнут к тебе неделю или две, так что ты отлично проводишь время. Я обожаю только что брошенных мужчин. Но этот мужчина был не таким. Его не мучили сомнения по поводу его человеческой состоятельности из-за того, что отношения с женщиной подошли к концу. Он ставил под сомнение здравость ее рассудка. И пытался понять, в какой именно момент все начало разваливаться.

Он был безупречно одет, не приложив к этому усилий. Это получалось у него естественно – что означало, что у него есть деньги, – а я любила деньги. Я узнала корону «Ролекса», дорогую ткань «Армани» и непринужденность, с которой он взирал на мир. Мне был знаком и тон, которым он сказал «спасибо», когда бармен снова наполнил его стакан, и то, как он морщился, когда парочка, сидящая рядом с ним, сыпала бранными словами. Такие, как он, почти никогда не остаются одни. Интересно, подумала я, какая глупая стерва могла отпустить его? Но кем бы она ни была, я была готова стереть ее из его памяти в два счета. Почему? Потому что я была лучшей из лучших – я была шоколадом «Годива», автомобилем «Мазерати», идеальным бесцветным бриллиантом. Я могла улучшить жизнь любого – и особенно этого мужчины.

Уверенная в том, что я заведу с ним отношения, я улыбнулась ему и положила ногу на ногу, так что моя юбка задралась на бедре.

– Итак, – медленно проговорила я, – сегодня тебе повезет.

– Это почему же?

Он даже не посмотрел на мои ноги.

– Ну, я собиралась сказать что-нибудь саркастичное насчет того, что я тоже ядовита и опасна, но, судя по твоему виду, тебе сейчас нужна хорошая порция свежего сока или что-то вроде того.

Он рассмеялся.

– Как видишь, я забавная, – пошутила я.

– Да. – Он улыбнулся. – Немного.

Осмелев, я прижала локти к бокам и повернула свой барный табурет так, чтобы сидеть к нему лицом. Теперь мои колени касались внешней стороны его бедра, и он не сделал попытки отодвинуться.

Попался.

– Итак… – Я достала из сумочки перламутровый портсигар. – Это моя вторая слабость, ты не возражаешь? – Он взглянул на сигарету, которую я поднесла к губам, и покачал головой. Я зажгла ее и вдохнула табачный дым одним плавным движением, которое мне удалось довести до совершенства.

– Как тебя зовут, мистер Грустные Глаза?

Уголки его губ дернулись, брови чуть приподнялись.

– Калеб, – ответил он. – Калеб Дрейк.

Я произнесла про себя фамилию «Дрейк» с моим именем и решила, что это сочетание мне нравится.

Я выдохнула табачный дым в сторону океана.

– Я Леа… и, если ты правильно разыграешь свои карты, я могла бы стать Леа Дрейк. – Я подняла брови.

– Ничего себе. Ничего себе… – повторил он. – Это почти забавно.

– Она что, не захотела выйти за тебя замуж? – с сочувствием спросила я.

– Она много чего не хотела делать, – сказал он и, проглотив остаток своего скотча, встал. Он был чудо как высок. Мысленно я встала рядом с ним и оказалась на уровне его подмышки – значит, росту в нем, самое малое, шесть футов и один дюйм.

Я ждала его следующего хода. Но что бы он ни делал, он все равно был мой.

Он поцеловал мою руку. Я растерялась. Затем, к моему огромному изумлению, он ушел.

Черт.

А мне казалось, что мы с ним на одной волне.

* * *

Я думала о нем и на следующий день, страдая от похмелья. Кто он? Почему он явился на вечеринку? Что она сделала с ним, если смогла заставить его пренебречь мной? Мной! У меня мелькнула мысль, что его бывшая – это какая-то известная персона. Видит Бог, он достаточно красив, чтобы разбить сердце какой-нибудь знаменитости. Я вспомнила его невозмутимую небрежность, вспомнила трепет, который почувствовала, когда он наконец взглянул на меня. Приходилось ли мне когда-нибудь так стараться, чтобы заставить мужчину посмотреть на меня? Нет. А когда он наконец посмотрел, мне захотелось, чтобы он перестал. Он смотрел на меня, как будто уже знал меня как облупленную – прямо, скучающе, оценивающе, и я подумала, интересно, каково это – чувствовать на себе его взгляд.

Я поспрашивала, пытаясь выяснить, кто он такой и где он сейчас. Я была талантливой сыщицей. У меня была широкая сеть знакомств, и через два телефонных звонка я уже знала, где искать Калеба Дрейка. Еще два звонка, и мне предложили устроить с ним свидание вслепую.

– Подожди хотя бы месяц, – сказала я своей кузине. – Дай ему время зализать свои раны прежде, чем я спасу его.

* * *

Месяц спустя я подходила к суши-ресторану под названием «Тату». Мне было жарко, и мое сердце билось часто и гулко.

– Не может быть, – проговорил он, увидев меня.

Я сделала вид, будто удивлена и, опустив голову, спросила:

– Ты, случайно, не ищешь себе рыжую девушку?

Он утробно расхохотался и обнял меня.

На нем были белая рубашка с засученными рукавами и шорты цвета хаки. Он был покрыт золотистым загаром, как будто с тех пор, как я видела его в последний раз, он каждый день загорал.

– Откуда ты знаешь Сару? – Он подержал дверь, и я вошла.

– Она моя кузина, – ухмыльнулась я. – А откуда ее знаешь ты сам?

Я, конечно, знала ответ на этот вопрос. Бойфренд Сары и Калеб состояли в одном университетском братстве, и на ту вечеринку он пришел вместе с ними.

Я слушала, как он объясняет это. У него был сексуальный выговор. Когда хозяин заведения подвел нас к нашему столику, он по-хозяйски положил руку мне на поясницу. Мне это понравилось. Интересно, подумала я, сделал бы он это, если бы это была наша первая встреча.

– Ты знаешь, как Сара заманила меня на это свидание вслепую? – спросил он.

Я качаю головой.

– Она сказала, что у тебя красивые ноги.

Я улыбнулась и прикусила губу.

– Ну и как они тебе? – Я вытянула их под столом, держа лодыжки вместе. Мое платье было опасно коротким. Разумеется, я знала, что ему нравятся изящные ноги. Я допрашивала бойфренда Сары час, чтобы выведать о нем все.

Он усмехнулся и, глядя мне в глаза, ответил:

– Неплохо.

У меня начало покалывать все тело, вплоть до пальцев ног. Именно такого взгляда я и ждала от него.

* * *

Наутро я проснулась в его кровати. Потянувшись, я оглядела комнату. Мои мышцы приятно ныли. Я так не изгибалась с тех самых пор, как занималась гимнастикой в старшей школе.

Я услышала шум душа в ванной и перевернулась чтобы посмотреть, нельзя ли увидеть его через открытую дверь. Да, его было видно.

Накануне вечером мы выпили по три бокала и поужинали, и все это не прерывая разговора. И это было все равно что говорить с кем-то, кого я знала много лет. Я чувствовала себя с ним так непринужденно и полагала, что ему со мной так же легко, потому что на все мои вопросы он отвечал, не задумываясь. Когда мы вышли из ресторана, уже не было сомнений, что я отправлюсь с ним к нему домой. Я села в его кабриолет, и мы, проехав пятнадцать минут, поднялись в его квартиру в высотке. Мы начали скидывать с себя одежду еще возле входной двери, а закончили у изножья кровати, где мы игриво отшвырнули в сторону последние предметы моего гардероба. Я бы хотела списать свое безрассудство на алкоголь, но правда состоит в том, что мы перестали пить перед тем, как приступили к еде. Так что все, что произошло… произошло без влияния спиртного.

Когда Калеб вышел из душа, я все еще лежала, опираясь на локоть. Я не стала притворяться, будто не смотрела на него. Он вытер волосы полотенцем, и они встали торчком. Я широко улыбнулась и похлопала по кровати. Уронив полотенце, он лег рядом со мной.

– Тебе все еще грустно? – спросила я, положив подбородок на его грудь.

Он слегка улыбнулся и ущипнул меня за нос.

– Теперь мне немного веселее.

– Оооо – немного веселее… – Я передразнила его акцент и начала вставать с кровати. Он схватил меня за лодыжки и потянул обратно.

– Намного веселее, – поправился он.

– Хочешь, мы сделаем это еще раз, а затем пообедаем? – спросила я, проведя пальцем по его груди.

– Это зависит от обстоятельств, – сказал он, схватив меня за руку.

Я не стала спрашивать его, «от каких?», а решила подождать, когда он продолжит.

– Я не ищу чего-то серьезного, Леа. У меня до сих пор не все в порядке с головой после…

– После твоей предыдущей девушки? – ухмыльнулась я и поцеловала его. – Не принципиально, – выдохнула я ему в рот. – Разве я кажусь тебе девушкой, которая ищет серьезных отношений?

– Ты кажешься мне девушкой, с которой не оберешься проблем, – усмехнулся он. – Когда я был ребенком, моя мать говорила мне, чтобы я никогда не доверял рыжеволосым женщинам.

Я нахмурилась.

– Она могла сказать это только по двум причинам.

Калеб вскинул брови.

– И по каким же?

– Либо твой отец спал с рыжей, либо она сама рыжая.

Я словно захмелела от его усмешки. На этот раз она дошла и до его глаз.

– Ты мне нравишься, – сказал он.

– Это отлично, бойскаут. Это просто отлично.

Глава 5

Настоящее

Через два дня после того, как Калеб улетел в командировку, моя мать собирает свои вещи и сообщает мне, что она тоже улетает.

– Ты это серьезно? – говорю я, глядя, как она застегивает молнию на своем чемодане. – Ты же сказала, что хочешь остаться и помочь.

– Тут слишком жарко, – отвечает она, дотронувшись до своих волос. – Ты же знаешь, я терпеть не могу здешнее лето.

– У нас же кондиционер, мама! Мне нужна твоя помощь.

– Ты справишься, Джоанна.

Я слышу в ее голосе легкую дрожь. У нее начинается одна из ее депрессий. Кортни знала, что надо делать, как вести себя с ней, когда происходит такое. А я в таких случаях только усугубляю дело. Но Кортни здесь нет. Здесь только я. Так что иметь дело с нашей матерью придется мне.

Я пожимаю плечами.

– Хорошо, давай отвезем тебя в аэропорт. Так или иначе в полночь возвращается Калеб.

Что ж, ладно. Пусть она сбегает в свой особняк в Мичигане и киснет там, глотая таблетки так, будто это драже «Тик-так».

Возвращаясь из аэропорта, я увеличиваю громкость радио, чувствуя себя как птица, которая впервые вылетела из своего гнезда. Но через пять минут этого блаженства Эстелла начинает орать на своем сиденье. Что это значит? Она что, голодная? Ее укачало? Она мокрая?

Я почти забыла, что она там… здесь… что она есть на этой планете… в моей жизни.

Я делаю несколько упражнений Кегеля и с горечью думаю о Калебе – о Калебе, который свободен от забот о ребенке и который нежится сейчас на багамском солнце, пьет свой любимый виски «Бруклэддич» и ест крабовые котлетки. Это несправедливо. Мне нужна няня; ну почему он не может этого понять? Калеб такой ярый приверженец того, что правильно, и так яро выступает против того, что неправильно. Мне следовало предвидеть, что со всеми этими своими старомодными ценностями он будет настаивать на том, чтобы я сидела дома и воспитывала ее сама. Он такой правильный, такой законченный бойскаут. Да кто в наше время воспитывает своих детей сам? Быдло, вот кто – потому что они не могут позволить себе нанять няню.

Я прикусываю губу и делаю звук радио еще громче, чтобы перекрыть ее вой. Сейчас этот вой похож на пронзительный звук крошечного будильника, но что будет через несколько месяцев, когда ее легкие окрепнут? Как я вообще смогу терпеть такой шум?

Я пытаюсь придумать, как заставить ее перестать орать, когда мое внимание привлекает что-то желтое. Вообще-то надо уточнить, что желтый – это ужасный цвет. Не приходится ждать ничего хорошего от цвета яичных желтков, ушной серы и горчицы. Это цветовой эквивалент болезни – гноящихся язв, гнойных прыщей, зубов, потемневших от никотина. Ничто, ничто, ничто не должно быть желтым – именно поэтому я и поворачиваю голову, чтобы посмотреть. И тут же сворачиваю в крайний правый ряд, резко крутя руль. Слышится звук множества клаксонов, и я пересекаю две полосы движения, чтобы въехать на парковку. И закатываю глаза. Лицемеры.

Вождение машины во Флориде напоминает мне передвижение по забитому людьми продуктовому магазину – либо ты оказываешься за каким-нибудь старым пердуном, который плетется со скоростью миля в час, либо какой-нибудь хулиган толкает тебя на полки с готовыми завтраками. Я хороший водитель, так что они могут идти в жопу.

Я еду по парковке вдоль ряда пустых магазинов, вглядываюсь в них и ищу глазами эту желтую вывеску. В большинстве витрин косо висят таблички, говорящие, что эти помещения сдаются в аренду. Их названия все еще значатся над дверями, и это наводит тоску, напоминая о том, что по стране крадется рецессия. Я, будто пистолет, направляю указательный палец туда, где прежде находился маникюрный салон, и нажимаю на воображаемый спусковой крючок. Сколько грез пошло прахом в этом захудалом торговом ряду. В крайнем правом углу рядом с гигантским мусорным баком находится детский сад «Солнечная сторона». Я останавливаю машину под неопрятной вывеской с изображением ярко-желтого солнца и постукиваю пальцами по рулю. Так делать мне это или нет? Надо хотя бы пойти и посмотреть.

Я выхожу из машины, направляюсь к двери и тут вспоминаю, что в машине в автолюльке находится младенец. Черт тебя подери. Я возвращаюсь к машине, чтобы никто не заметил мой промах, и отстегиваю автолюльку Эстеллы. К счастью, она молчит, пока я вношу ее в детский сад. Первое, что замечаю, это то, что в это заведение может зайти кто угодно и украсть ребенка. Где система доступа по кодированным карточкам-ключам? Я смотрю на администратора в приемной, безвкусно одетую девицу лет двадцати с небольшим, с голубыми тенями на тусклых карих глазах. Ей отчаянно нужен бойфренд – это видно по тому, как чрезмерно она использует духи и какое глубокое у нее декольте. Ее нижние веки подведены карандашом, хотя всем известно, что на нижние веки не наносят подводку.

– Привет, – бодро щебечу я.

Она улыбается мне и вскидывает брови.

– Мне надо поговорить с вашим директором, – говорю я, произнеся это громко на тот случай, если она и впрямь такая бестолковая, какой выглядит.

– О чем?

Ну почему люди всегда сажают в своих приемных слабоумных?

– Вообще-то у меня при себе есть младенец, – рявкаю я, – а это детский сад.

У нее дергается нос. Это единственный признак того, что я здорово разозлила ее. Я постукиваю ногой по линолеуму, пока она вызывает директора яслей. Ожидая его, оглядываюсь по сторонам. Бледно-желтые стены, на которых намалеваны ярко-оранжевые солнца, синий ковер, покрытый пятнами и усыпанный колечками готового завтрака «Чириос». Несколько минут спустя появляется здешняя директриса – блондинка средних лет в футболке и потертых розовых кедах и с имплантами в грудях размером с дыню. Я брезгливо смотрю на нее и приклеиваю к лицу улыбку.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она говорит:

– Ого, это же новорожденный ребенок.

– Она родилась недоношенной, – лгу я. – Она старше, чем кажется.

– Меня зовут Дитер, – представляется она, протянув мне руку. Я беру ее и пожимаю.

– Хотите осмотреть тут?

Мне хочется сказать: «Еще чего», но я вежливо киваю, и Дитер ведет меня внутрь через двустворчатую дверь, которую она открывает с помощью ключ-карты.

Вид у этого заведения обшарпанный, даже Дитер не могла бы этого отрицать. В каждой из комнат пахнет мочой, где больше, где меньше. Дитер либо невосприимчива к этой вони, либо предпочитает не обращать на нее внимания. Мне же от нее хочется блевать. Дитер указывает, что на одного воспитателя здесь приходится всего шесть детей, и весело демонстрирует мне комнату, полную поющих четырехлеток, у каждого из которых течет из носа.

Забота – это любовь.

– Наши элементы детской площадки совершенно новые, но вашему ребенку они, разумеется, понадобятся еще не скоро. – Она открывает дверь с надписью «Малыши» и входит.

Меня встречает хор голосов младенцев, кричащих, как ослята. Это здорово нервирует, и Эстелла сразу же просыпается и присоединяется к этому ослиному хору. Я качаю ее автолюльку, и, как ни удивительно, ее крики становятся все тише, пока не замолкают совсем. В комнате чисто, надо отдать должное. У стен стоят шесть детских кроваток. Над каждой из них висит связанная крючком кукла-маппет.

– Мы только что попрощались с одним из наших малышей, – сообщает мне Дитер. – Так что у нас есть место для маленькой…

– Эстеллы. – Я улыбаюсь.

– Это мисс Мисти, – говорит она, представляя мне воспитательницу. Я улыбаюсь еще одной невзрачной девице и пожимаю еще одну руку с облезшим лаком на ногтях.

В конце концов, я решаю оставить здесь Эстеллу на тест-драйв. Сделать это мне предлагает Дитер.

– Всего несколько часов, чтобы посмотреть, как вы будете себя чувствовать… – говорит она. Интересно, нормально ли это – оставить своего ребенка с чужими людьми, чтобы посмотреть, как ты будешь себя чувствовать. Я могла бы изрезать себя ножом и все равно бы не почувствовала ровным счетом ничего.

– Я еще никогда ни с кем ее не оставляла, – говорю я. Это правда… в основном.

Дитер участливо кивает.

– Мы будем хорошо заботиться о ней. Вам надо будет только подписать кое-какие бумаги.

Я отдаю автолюльку мисс Мисти и демонстративно целую Эстеллу в лоб, затем иду к машине, чтобы принести сумку с подгузниками, которую должна возить с собой хорошая мать.

Тридцать минут спустя я наконец-то свободна – свободна от этого несносного живота, свободна от крикливого младенца… свободна, свободна, свободна. В эту минуту звонит мой телефон. Я беру его с пассажирского сиденья и вижу, что звонит Калеб. Я невольно улыбаюсь. До сих пор, когда он мне звонит, меня охватывает радостный трепет. Я собираюсь ответить, но тут до меня доходит, что, скорее всего, он звонит для того, чтобы справиться об Эстелле. Я прикусываю губу и перенаправляю его звонок на голосовую почту. Я никогда не смогу сказать ему, что я сейчас сделала. Тогда он, вероятно, сел бы на первый же рейс и явился в Майами, чтобы подать на развод. Возможно, он поручит именно ей составить нужные для этого бумаги. Я понимаю, что веду себя неразумно и что он не разговаривал с ней уже более полутора лет, с тех самых пор, как закончился суд надо мной, но мысли об этой ведьме все равно мучают меня каждый день. Я задвигаю мысли о своем судебном процессе и адвокате на задворки своего сознания, чтобы вернуться к ним потом.

Я полна решимости насладиться временем, свободным от ребенка. Я заезжаю домой, чтобы снять джинсы и переодеться во что-нибудь шикарное, и выбираю белые льняные брюки, только что купленную блузку от «Гуччи» и туфли на низком каблуке. Опять сев в машину и проехав половину пути до ресторана, я вдруг осознаю, что забыла свой телефон в кухне на барной стойке.

Мы с Катин и несколькими нашими подругами встречаемся, чтобы поесть суши и выпить саке. Когда я вхожу в ресторан, они все шумно приветствуют меня, как будто меня не было год. Я посылаю каждой из них воздушный поцелуй, и мы усаживаемся, чтобы сделать заказ. Либо Катин предупредила их, чтобы они не говорили о ребенке, либо им все равно, потому что никто из них ни словом не упоминает о ней. Часть меня испытывает по этому поводу облегчение, потому что, если бы мне пришлось обсуждать, как я себя чувствую, став матерью, я бы расплакалась… но вместе с тем мне немного досадно. Хотя тема Эстеллы для всех табу, они могли бы, по крайней мере, спросить, как я.

Ладно, проехали. Я выпиваю четыре маленьких чашечки саке, затем заказываю вино.

Катин глядит на меня и поднимает свой бокал.

– За твое возвращение! – кричит она, и мы все пьем.

Я чувствую себя великолепно. Я вернулась, хотя это были тяжелые десять лет. Опьянев от саке, я даю себе клятву, что четвертый десяток моей жизни будет самым лучшим. К трем часам наш обед заканчивается, и мы все пьяны, но не готовы разъехаться по домам.

– Итак, – шепчет Катин, когда мы наконец выходим из ресторана. – Где твой ребенок?

– В детском саду. – Я хихикаю и прикрываю рот рукой.

Катин заговорщически подмигивает мне. Как-никак, это была ее идея.

– А Калеб знает? – спрашивает она.

Я смотрю на нее как на дуру – хотя она и есть дура. Тупая блондинка.

– Ты это серьезно, Катин? Разве я носила бы эту штуку, если бы Калеб знал, что его маленькое сокровище оставлено на попечении чужих людей? – Я кручу на пальце свое обручальное кольцо.

Она округляет глаза и поджимает губы, как будто не верит мне.

– Да ладно. Калеб никогда не оставит тебя. Я хочу сказать, что у него была возможность замутить с этой самой Оливией, и… – Она прижимает ладонь ко рту и смотрит на меня так, будто сказала слишком много.

Я останавливаюсь как вкопанная, готовая дать ей оплеуху. Сука. Как она смеет вообще говорить о ней?

Я задыхаюсь, пьяная от саке и полная гнева, и говорю:

– Калеб никогда не думал о том, чтобы оставить меня. Она была ничем, пустым местом. Не распространяй эту ложь, Катин.

Я знаю, что мое лицо покраснело, я чувствую, как оно горит. Катин опускает брови, будто она и вправду жалеет о своих словах.

– Про… прости, – заикается она. – Я не имела в виду ничего такого.

Я слишком хорошо знаю это симпатичную белокурую дьяволицу, чтобы купиться на это извинение, достойное премии «Эмми». Я устремляю на нее презрительный взгляд, и она отвечает мне приторной улыбкой.

– Я только хотела сказать, что он любит тебя. Даже этой обольстительной красотке не удалось отбить его у тебя.

Теперь я уже киплю от злости. Одно дело упомянуть имя этой дряни, и совсем другое – говорить о ее красоте – это идет вразрез с верностью нашей дружбе.

– Леа, подожди, – кричит она мне вслед, когда я срываюсь с места. Я не хочу слушать ее оправдания – самое любимое из которых состоит в том, что она из России и не всегда понимает, как надо правильно общаться, поскольку английский – это ее второй язык. Я слышала их все прежде, и я хорошо знаю свою скользкую лучшую подругу. Она любит приукрашивать свои оскорбления и клевету, нанесенные исподтишка.

С твоей стороны так смело носить эту юбку. Я бы побоялась показать мой целлюлит.

У Катин булимия и нет ни намека на целлюлит. Так что очевидно, что она говорит не о себе, а обо мне.

* * *

Катин Райнласкз весела, как обезьянка в зоопарке, но, если ты перейдешь ей дорогу, она разорвет тебя в клочья.

Наши отношения, начавшиеся в средней школе, представляли собой перетягивание каната, ожесточенное состязание в том, кто кого переплюнет. Моя первая машина стоила шестьдесят тысяч долларов – а ее восемьдесят. На вечеринку по случаю моего шестнадцатого дня рождения было приглашено триста гостей – а на ее день рождения их явилось четыреста. Зато я переплюнула ее с Калебом.

У Катин было два развода. Первый брак заключен в Лас-Вегасе и продержался примерно двадцать четыре часа, после чего он был аннулирован. Во второй раз она вышла замуж за пятидесятилетнего нефтяного магната, который оказался скрягой.

Она страшно завидует мне из-за Калеба – красивого, богатого, воспитанного, сексуального Калеба. Он мечта любой девушки, но достался мне. Я использую каждую возможность, чтобы выставить напоказ свой главный жизненный триумф, но после этой ужасной истории с Оливией зависть у Катин сменилась самодовольством. Ей даже хватило наглости заявить мне, что она восхищается находчивостью и смелостью Оливии.

Короткими нетвердыми шагами, стараясь не упасть, я дохожу до своей машины и сажусь в нее. Часы на приборной панели показывают шесть часов. Я не в том состоянии, чтобы вести машину, но у меня даже нет мобильного телефона, чтобы попросить кого-то подвезти меня. Да и кому бы я смогла позвонить? Мои подруги так же пьяны, как я сама, а те из них, которых здесь нет, подняли бы брови и начали бы сплетничать, если бы обнаружили меня в таком виде.

Внезапно я вспоминаю об Эстелле.

– Черт. – Я бью кулаком по рулю.

Я должна была забрать ее из сада в пять, а у меня даже нет возможности им позвонить. Завожу машину и начинаю задом выезжать с парковочного места, не посмотрев назад. Звучит клаксон, затем слышится резкий лязг металла. Шатаясь, я выбираюсь из машины и добираюсь до задней части машины. К бамперу моего «Рендж Ровера» прижат старенький «Форд». Это выглядит почти комично. Я подавляю желание рассмеяться, а затем мне приходится подавить желание заплакать, потому что вижу мигающие красно-голубые огни полицейской машины, приближающейся к нам. Водитель «Форда» пожилой мужчина, его жена, сидящая на пассажирском сиденье, держится за шею. Я закатываю глаза и складываю руки на груди, ожидая неизбежных звуков сирены, знаменующих собой приезд «Скорой» и подачу иска о возмещении вреда здоровью.

Я наклоняюсь, чтобы увидеть эту старую каргу.

– Да неужели? – говорю я через окно. – У вас болит шея?

И действительно, вслед за патрульной машиной на парковку заезжает «Скорая». Из нее выскакивают медики и бегут к «Форду». Я не вижу того, что происходит потом, потому что ко мне приближается злобного вида полицейский, и я понимаю, что у меня есть всего несколько секунд, чтобы собраться и постараться выглядеть трезвой.

– Мэм, – говорит он, глядя на меня сквозь темные очки, – вы понимаете, что въехали в них задом, даже не оглянувшись? Я видел все с самого начала.

Да ну? Я удивилась, как он вообще может что-то видеть сквозь эти очки. Темные, как у Блэйда из фильмов про вампиров.

Изображаю невинную улыбку.

– Я знаю. Я была в панике. Мне надо забрать моего ребенка от няни, – лгу я, – и я опаздываю…

Я прикусываю губу, потому что обычно мужчины возбуждаются, когда я делаю это.

С минуту он смотрит на меня, и я молюсь о том, чтобы он не почуял, что от меня пахнет спиртным. Я вижу, как его взгляд скользит по заднему сиденью моей машины, где находится основание, на котором устанавливается автолюлька Эстеллы.

– Предъявите ваши права и регистрацию, – наконец говорит он.

Это стандартная процедура – что ж, пока все идет нормально. Мы занимаемся оформлением ДТП – процессом, который мне слишком хорошо знаком. Я вижу, как старуху грузят в «Скорую», и та уезжает с работающей мигалкой. Ее муж, на удивление, остается на месте, чтобы присмотреть за ходом дела.

– Чертовы симулянты, – чуть слышно шепчу я.

Полицейский улыбается мне едва заметно, но этого достаточно, чтобы я поняла, что он на моей стороне. Я бочком придвигаюсь к нему и спрашиваю, когда я смогу уехать, чтобы забрать свою дочь.

– Мне было так тяжело оставить ее, – говорю я ему. – У меня был деловой ужин. – Он кивает в знак того, что понимает.

– Я выпишу вам протокол – поскольку это произошло по вашей вине, – отвечает он. – После этого вы сможете уехать.

Я вздыхаю с облегчением. Подъезжает эвакуатор и растаскивает машины. Мой «Рендж Ровер» пострадал не сильно, а «Форд» чуть ли не сложился вдвое. Мне сообщают, что страховая компания «Бернхардс» свяжется с моей страховой, и я уверена, что в ближайшие дни они к тому же наймут адвоката.

Я выезжаю, радуясь тому, что моя машина продолжает ездить так же хорошо, как когда я остановилась на парковке перед рестораном. Если не считать вмятины на бампере и нескольких мелких царапин, моя дорогостоящая машина не потерпела ущерба. Как и я сама – что еще лучше. Меня могли арестовать и обвинить в пьяном вождении, но благодаря моему актерскому таланту и очарованному мной полицейскому я уезжаю, легко отделавшись.

Я чувствую себя почти трезвой, когда осторожно подъезжаю к детскому саду. Когда я заезжаю на парковку, то вижу, что она пуста. Я нервно смотрю на часы на приборной панели. Они показывают семь десять. Наверняка кто-то там остался с ней. Скорее всего, они злятся, но думаю, когда я объясню, что забыла дома свой телефон и попала в ДТП, они поймут. Я нажимаю на кнопку звонка на двери и тут замечаю, что внутри совсем темно. Прижав ладони к стеклу, заглядываю внутрь. Там пусто, все закрыто. Меня охватывает паника, такая же, как та, которую я испытала, узнав, что меня могут посадить в тюрьму за мошенничество в области фармацевтики. Такая же, как та паника, которая пронизывала меня, когда я стояла перед судьей, ожидая услышать вердикт «виновна», что будет означать, что меня отправят в тюрьму штата на двадцать лет. Это полностью эгоистическая паника – я ужасно боюсь, что Калеб разведется со мной из-за того, что я потеряла его дочь. Я пробыла матерью меньше двух недель и вот уже потеряла своего ребенка.

Расхаживая взад-вперед по тротуару, я обдумываю варианты своих действий. Я могла бы обратиться в полицию. Что делают с детьми, которых родители не забирают из детских садов? Отправляют их в социальное учреждение? Или владельцы этих заведений отвозят детей к родителям домой. Я пытаюсь вспомнить, как зовут директрису «Солнечной стороны» – вспомнила, ее зовут Дитер. А сообщала ли она мне свою фамилию? Как бы то ни было, мне надо добраться до телефона и притом быстро.

Я несусь домой очертя голову, как герои «Форсажа», и влетаю на подъездную дорогу, ведущую к моему дому. Вбегаю в него, даже не потрудившись закрыть за собой дверь и бегу на кухню к барной стойке, на которой забыла свой телефон. Однако его там нет. У меня начинает кружиться голова. Я была уверена, что оставила его именно здесь. Завтра у меня будет жуткое похмелье. Думай! Я впервые жалею, что у нас нет стационарного телефона.

– Кому в наше время вообще нужен стационарный телефон? – сказала я Калебу сразу после того, как мы избавились от него.

Я поворачиваюсь, чтобы подняться на второй этаж, и от изумления у меня обрывается сердце.

– Ты ищешь вот это?

Калеб стоит, прислонясь к дверному косяку, и смотрит на меня. И держит в руке мой драгоценный айфон. Я вглядываюсь в его лицо. Он выглядит спокойным – значит, не знает, что Эстелла не со мной, – а может, он думает, что она находится с моей матерью.

Я не сообщила ему, что сегодня утром я отвезла свою мать в аэропорт.

– Ты вернулся домой рано, – удивленно замечаю я.

Он не улыбается и не приветствует меня со своей обычной теплотой; вместо этого он пристально смотрит мне в лицо – и протягивает мне телефон. Я делаю к нему несколько осторожных шагов, стараясь ничем не выдать остатков моего опьянения. Калеб умеет видеть меня насквозь. Я встаю на цыпочки, чтобы быстро поцеловать его в щеку прежде, чем взять у него телефон. Если бы только мне удалось выйти из дома, я смогла бы что-нибудь придумать, позвонить кому-нибудь… НАЙТИ РЕБЕНКА!

Я пячусь.

– Ты не ответила на мой звонок – на четырнадцать моих звонков, – небрежно – слишком небрежно – говорит Калеб. Это похоже на затишье перед бурей. На низкий рокочущий рык волка перед тем, как он перегрызет тебе трахею.

Я сглатываю. Мое горло полно песка, и я тону… задыхаюсь… обвожу комнату взглядом. Господи – что ему известно? Как мне все исправить?

– По-видимому, ты забыла забрать Эстеллу из детского сада… – Он замолкает. Мое горло сжимает невидимая рука. Рука страха. Я задыхаюсь.

– Калеб… – начинаю я. Он поднимает руку, делая мне знак замолчать, и я замолкаю, потому что не знаю, как тут вообще можно оправдаться.

Я оставила нашу дочь в сомнительном детском саду-яслях, потому что…

Черт.

Я не настолько креативна. Мой разум отсеивает все возможные отговорки.

– Она… она здесь? – шепчу я.

Самое выразительное в Калебе – это его нижняя челюсть. Квадратная, мужественная – и смягчают ее только его чересчур полные губы. Когда эта челюсть довольна тобой, тебя охватывает желание провести по ней пальцами, встать на цыпочки и осыпать поцелуями. Но сейчас она зла на меня.

Его губы побелели от гнева и плотно сжаты. Мне страшно.

Калеб ничего не говорит. Это его боевой прием. Он нагревает комнату своим гневом, а затем ждет, когда из меня с потом выйдет признание. Он никогда, ни одного дня в своей жизни не применял насилия к женщине, но я готова поклясться чем угодно, что эта девчонка могла бы заставить его делать вещи, о которых он никогда прежде даже не помышлял.

Я совершаю ошибку – смотрю в сторону лестницы. Это окончательно выводит его из себя. Он отталкивается от проема и идет ко мне.

– Она в порядке, – цедит он сквозь зубы. – Я вернулся раньше, потому что беспокоился о тебе. Хотя очевидно, не о тебе мне нужно было беспокоиться.

– Это было всего на несколько часов, – торопливо говорю я. – Мне нужно было побыть одной, а моя мать просто взяла и бросила меня…

Несколько мгновений он смотрит на меня, но не потому, что пытается оценить правдивость моих слов. Он спрашивает себя, как он вообще мог жениться на такой, как я. Я вижу полнейшее разочарование, написанное на его лице. Это ранит мою уверенность в своей правоте, за которую я цепляюсь. Чего он вообще ожидал – что я стану хорошей матерью? Что сразу же войду в роль, которой не понимаю?

Я не знаю, что делать. Алкоголь все еще не выветрился из моего мозга, и я могу думать только об одном – о том, что он бросит меня.

– Прости меня, мне очень жаль, – шепчу я, глядя в пол. Изображать раскаяние – это дешевый прием, тем более что я больше жалею о том, что меня поймали, а не то, что я сделала.

– Тебе жаль, что тебя поймали, – отвечает он. Черт, он читает мои мысли!

Да как он смеет думать обо мне самое худшее? Ведь я его жена! К добру или к худу, разве не так? Или, по его мнению, к худу относится только к ситуации, а не к человеку?

– Ты оставила свою новорожденную дочь у совершенно незнакомых людей. Она много часов не ела!

– В сумке с подгузниками было грудное молоко! – говорю я.

– Его не могло хватить на семь часов!

Я хмуро смотрю на плитку пола.

– Я не осознавала, что прошло столько времени, – говорю я, чувствуя, что он загнал меня в угол. Неужели я в самом деле отсутствовала так долго?

Меня охватывает праведное возмущение. Разве моя вина, что я не испытываю родительского блаженства, которое испытывает он? Я открываю рот, чтобы сказать ему это, но он обрывает меня.

– Не надо, Леа. Для этого не может быть оправданий. Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, я бы забрал ее и ушел. – Он поворачивается и идет к лестнице.

Мои мысли расплываются, меня захлестывает гнев.

– Она моя!

Он останавливается как вкопанный, услышав мои слова.

Когда он опять поворачивается ко мне, его лицо красное.

– Если ты еще раз выкинешь что-то подобное, то тебе придется кричать это в суде.

Я чувствую, как моя грудь вздымается, когда его угроза обрушивается на меня, словно ледяной ветер. Он говорит серьезно. Калеб еще никогда не разговаривал со мной так холодно, он никогда мне не угрожал. В этом виноват ребенок. Она меняет его, настраивает его против меня. Дойдя до лестницы, он останавливается.

– Я собираюсь нанять няню.

Это именно те слова, которые я хотела услышать, но сейчас, когда он произнес их, у меня нет ощущения победы. Калеб соглашается нанять няню, потому что он больше не доверяет мне – своей жене. Внезапно у меня пропадает желание нанимать няню.

– Нет, – говорю я. – Я могу позаботиться о ней. Мне не нужна помощь.

Он не удостаивает меня вниманием и молча поднимается по лестнице, перешагивая через ступеньки. Я следую за ним, решая, как мне лучше себя вести: просить или быть агрессивной.

– Я допустила всего одну ошибку; впредь это не повторится, – говорю я, выбрав путь просьб. – И ты не можешь решать это в одиночку – ведь она и моя дочь. – На всякий случай также подбавляю толику агрессивности.

Он зашел в нашу спальню и копается в своей прикроватной тумбочке. Достает из нее свою «маленькую черную записную книжку», в которую я часто тайком заглядывала. Я иду за ним в его кабинет, где он отключает от зарядки свой телефон.

– Кому ты звонишь? – спрашиваю я.

Он показывает на дверь, делая мне знак убираться. Но я не ухожу; я обхватываю себя руками, чувствуя, как меня пронизывает тревога.

– Привет, – говорит он в трубку. Его голос звучит приветливо, вкрадчиво. Очевидно, что он в хороших отношениях с человеком, которому звонит. По спине пробегает холодок. Есть только один человек, с которым он разговаривает так мягко. Он смеется чему-то, что сказал этот человек, и откидывается на спинку своего кресла.

О боже… о боже. Мне становится нехорошо.

– Да, – говорит он самым дружелюбным тоном. – Ты можешь это сделать? – Он делает паузу, слушая. – Я готов доверять любому, кого ты пришлешь. Нет, нет, это меня не смущает. Хорошо, значит, завтра? Да, я сообщу тебе адрес. Ах, ты помнишь? – Он криво улыбается. – Тогда и поговорим.

Как только он отключается, я бросаюсь в бой.

– Кто это был? Это была она?

Он перестает рыться в бумагах и недоуменно смотрит на мня.

– Она?

– Ты знаешь, о ком я говорю.

Мы никогда не разговариваем об этом – о ней. На его челюсти ходят желваки. Мне хочется заползти под его письменный стол и спрятать голову между коленями.

ПОЧЕМУ

Я

ЭТО

СКАЗАЛА?

– Нет, – говорит он, снова начав перебирать бумаги. – Это был мой старый друг, у которого в Боке есть агентство, предоставляющее услуги нянь. Завтра человек из этого агентства придет на встречу со мной.

У меня отвисает челюсть. Еще одна тайная часть его жизни, о которой мне ничего не известно. Какого черта? Как он может быть знаком с кем-то, кто владеет агентством по найму нянь?

– Это чушь собачья, – говорю я, топнув ногой. – Ты хотя бы дашь мне встретиться с ней?

Калеб пожимает плечами.

– Возможно, хотя завтра, как я полагаю, у тебя будет похмелье…

Я внутренне сжимаюсь. Он всегда знает. Он все видит. Интересно, что меня выдало: запах перегара или же он каким-то образом увидел мой разбитый бампер и догадался. Мне не хочется его спрашивать. Я быстро и без объяснений выхожу из кабинета и, остановившись, смотрю в другой конец коридора. Я чувствую какой-то укол. Может, мне сходить посмотреть на нее? Сегодня я практически бросила ее. Мне надо хотя бы убедиться, что с ней все в порядке. Я рада, что она еще слишком мала, чтобы осознать, что я сделала. Ведь дети умеют таить обиды.

Бесшумно пройдя по коридору, ногой открываю дверь детской и заглядываю внутрь. Не знаю, почему я чувствую себя такой виноватой, глядя на своего собственного ребенка, но так оно и есть. Затаив дыхание, я подхожу к ее кроватке. Она спит. Калеб искупал и запеленал ее, хотя она сумела высвободить одну ручку и сосет ее. Я ощущаю ее запах – запах лавандового мыла, которое Калеб купил для нее, смешанный с запахом овсянки, свойственный новорожденным. Я касаюсь пальцем ее кулачка, а затем выбегаю из комнаты.

Глава 6

Прошлое

– Зачем ты держишь это у себя? – Я подняла пинту вишневого мороженого «Бен энд Джерри», которая лежала в его морозилке с тех самых пор, как мы познакомились. Открыв крышку, я обнаружила, что половина уже съедена и оно переморожено. – Ты же не любишь вишню. Можно я выброшу его?

Калеб вскочил с дивана, с которого он смотрел телевизор, и выхватил контейнер из моих рук. Я удивленно заморгала. Я еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так быстро бегал из-за мороженого.

– Не трогай его, – сказал он.

И, засунув его за пару замороженных говяжьих стейков, закрыл дверцу.

– Какого черта? – удивилась я.

С минуту у него был совершенно растерянный вид, затем он взял меня за руку и отвел к дивану. И начал целовать мою шею, но мои мысли по-прежнему были заняты мороженым.

– Почему мы не съезжаемся и не живем вместе? – небрежно спросила я.

Он перестал меня целовать и уткнулся лицом в изгиб моей шеи.

– Нет, – пробормотал он.

– Нет? Почему? Мы же встречаемся уже девять месяцев. Я нахожусь здесь практически каждую ночь.

Он выпрямился и запустил пальцы в свои волосы, так что они встали торчком.

– Мне казалось, что это у нас несерьезно, разве не так?

У меня округлились глаза.

– Да, так было вначале. Выходит, по-твоему, это несерьезно? Но ведь уже пять месяцев, как ни ты, ни я не встречаемся ни с кем другим.

Это была неправда. Сама я не встречалась ни с кем другим с самого первого дня нашего знакомства. С той встречи на яхте я вообще не смотрела на других парней. Надо признать, что у Калеба было несколько свиданий с другими девушками, но в конечном итоге он всегда возвращался в мою постель. Что я могла сказать? В сексуальном плане я была силой, с которой приходилось считаться. Но, похоже, еще недостаточно мощной.

– Почему это мороженое лежит в твоей морозилке?

– Потому что мороженое надо хранить именно там, – сухо ответил он.

У Калеба возле глаза был шрам. Я попыталась убедить его обратиться по этому поводу к моему пластическому хирургу, но он отказался. Шрамы должны оставаться там, где их поместила судьба, сказал он. Я тогда посмеялась. Это была одна из самых больших нелепиц, которые я когда-либо слышала.

И сейчас, глядя на моего почти бойфренда, я поняла, что была права. Шрамы нужно убирать. И особенно это относится к шрамам, связанным с мороженым. Я подняла руку и провела по его шраму пальцем. Я не знала, откуда у него этот шрам. Я никогда его об этом не спрашивала. Чего еще я нем не знала?

– Это было ее мороженое?

Мы редко говорили о его бывшей, а когда говорили, настроение у него делалось отстраненным и унылым. Обычно я старалась избегать этой темы – не желая показаться ревнивой, но если он не может избавиться от ее мороженого…

– Калеб? – Я оседлала его колени. – Это было ее мороженое?

Он не мог никуда деться и потому посмотрел мне прямо в глаза. Это всегда вызывало у меня нервозность. У Калеба были пронзительные глаза – глаза, которые подмечали все твои грехи.

Он вздохнул.

– Да.

Я немного опешила от того, что он признал это. И неловко заерзала на его коленях, поскольку была не уверена, что мне стоит задавать неизбежный следующий вопрос.

– Понятно, – сказала я, надеясь, что он что-то объяснит. – Мы можем об этом поговорить?

– Тут не о чем говорить, – отрезал он.

Я поняла, что это значит. «Тут не о чем говорить», значит – «я не могу об этом говорить, потому что мне от этого все еще больно». И – «я не хочу об этом говорить, потому что я с этим еще не закончил». Я соскользнула с его колен и села на диван. Мне было не по себе. Я хорошо знаю мужчин, и по опыту мне известно, что ничто не может сравниться с воспоминанием. Для меня нехарактерно не быть этим самым воспоминанием, так что я не знала, как мне действовать в этом случае.

– Разве меня тебе недостаточно? – спросила я.

– Тебя более чем достаточно, – серьезно ответил он. – До твоего появления я был совершенно опустошен.

Если бы я услышала это от какого-то другого мужчины, это бы прозвучало пошло… избито. Мне доводилось встречаться с поэтами и музыкантами, и они все были достаточно красноречивы, чтобы от их речей у меня по коже бегали мурашки, однако никто из них никогда не вызывал у меня таких ощущений. Но, когда это сказал Калеб, мое сердце наполнилось теплом.

– Но я говорил тебе с самого начала, что я не готов. Ты не можешь починить меня, Леа.

Я поняла, что он сейчас сказал, но я ему не поверила. Конечно же, я могла починить его. Он только что сказал мне, что я заполнила пустоту в нем. Но о чем мне совершенно не хотелось думать, так это о том, из-за кого образовалась эта пустота… и какого размера дыру его бывшая проделала в нем.

– Я не пытаюсь починить тебя, – сказала я. – Но у меня зарождаются серьезные чувства к тебе, а ты, в сущности, отвергаешь меня ради упаковки вишневого мороженого.

Он рассмеялся и снова посадил меня к себе на колени.

– Я не стану жить в одном доме с женщиной, пока не женюсь на ней.

Я не слышала таких вещей ни от кого с тех самых пор, когда мне было пятнадцать лет и мои родители заставили меня поехать в библейский лагерь.

– Отлично, – ответила я. – А я не стану спать с мужчиной, пока не выйду за него замуж.

Калеб устремил на меня взгляд, говорящий: я могу иметь тебя, когда захочу, ия так смутилась, что не знала, поцеловать мне его или покраснеть. Какие попытки соблазнить его я бы ни предпринимала, он всегда переигрывает меня. Власть, подумала я с ослабевающим интересом, потому что он уже целовал меня. У него есть надо мной власть.

* * *

Мы больше не заговаривали об этом мороженом, хотя, оказываясь поблизости от холодильника, я чувствовала себя падальщицей. Это дурацкое вишневое мороженое стало для меня чем-то вроде части тела. Как будто он хранил в морозилке ее палец, а не чертово мороженое. Я представляла себе, что ноготь этого пальца накрашен черным лаком и что он носится по дому, когда нас тут нет. Он хотел заполучить мое кольцо, я это знала. Бывшие подружки парней умеют сохранять свое влияние на них еще долго после своего ухода.

Поначалу это беспокоило меня, но Калеб так ощутимо присутствовал в наших «несерьезных» отношениях, что я забыла об этом. У меня были и более насущные дела, требующие моего внимания, такие как моя работа в банке, повседневные драмы с участием моих коллег и мой предстоящий отпуск, который я собиралась провести с Калебом в Колорадо, катаясь на горных лыжах. Все это требовало моего внимания, и я была более чем готова выслушивать всех и делиться своим мнением и умением хорошо проводить время. Прошло еще три месяца, на протяжении которых мы не говорили об этом пальце. Мы разговаривали о нас – о том, чего мы хотим, куда хотим отправиться, какими хотим быть. Когда он заговорил о том, чтобы завести детей, я, вместо того чтобы выбежать из комнаты, выпрямилась и слушала с легкой улыбкой на лице.

Мы катались на лыжах три дня, когда Калебу позвонил его сосед по комнате общежития в университете и сказал, что его жена рожает. Закончив разговор, он посмотрел на меня.

– Если мы поедем сейчас, то сможем прибыть туда к завтрашнему утру.

– Ты с ума сошел? Ведь мы можем пробыть в этом домике еще два дня!

– Я должен стать крестным отцом этого ребенка. Я хочу увидеть его.

– Да, ты крестный отец – но не отец. Этот ребенок никуда не денется и через два дня.

Больше он об этом не заговаривал, но я видела, что он разочарован. Когда мы наконец приехали в больницу, он улыбался до ушей и успел накупить кучу дурацких подарков.

Он держал этого чертова ребенка тридцать минут прежде, чем ему пришлось отдать его матери, чтобы она смогла его покормить. Когда он попытался передать его мне, я сделала вид, будто у меня простуда.

– Я бы с удовольствием, – сказала я, – но мне не стоит этого делать.

Правда же состояла в том, что младенцы вызывали у меня нервозность. Люди вечно совали их тебе, пытаясь заставить тебя подержать их и посюсюкать. А мне не хотелось держать чужое отродье. Почем знать, что из него вырастет? Может быть, серийный убийца и насильник.

Калеб помешался на этом ребенке. Он ворковал и сюсюкал, пока я не начала представлять себе маленьких рыжеволосых Калебов, бегающих по дому. Потом я, отмотав назад, представила себе нашу идеальную свадьбу, а затем, отмотав назад еще больше, вообразила романтическое предложение, которое он сделает мне на пляже. Я планировала нашу жизнь, а в морозилке все еще лежал этот чертов палец. Если бы я только смогла увидеть ее, то, возможно, бы поняла.

Ждать мне пришлось недолго.

Глава 7

Настоящее

Я просыпаюсь из-за звука будильника. По-видимому, он сломан, потому что вместо пиканья он издает вой, похожий на вой сирены. Все как в тумане, как будто мой мозг окунули в мед. Я тянусь за будильником, чтобы выключить его – и открываю глаза. Это не будильник. Я вскакиваю с кровати и оглядываю тускло освещенную спальню. Мой телефон показывает три часа ночи. Судя по той стороне кровати, где должен спать Калеб, он вообще не ложился. Может, он в гостевой комнате? Но тут я снова слышу этот звук – плач младенца. Я бреду в детскую. Где же Калеб? Должно быть, он с ней. Я вхожу в детскую и вижу, что он ходит взад-вперед, держа ее на руках. Его мобильный телефон зажат между его ухом и плечом, и он что-то быстро говорит. Ребенок не просто плачет, она вопит, как будто ей больно.

– Что…? – Я останавливаюсь, но он поднимает палец, делая мне знак замолчать.

Он заканчивает разговор и откладывает телефон.

– Оденься. Мы отвезем ее в отделение неотложной помощи.

Я киваю, чувствуя, что после вчерашнего у меня сухо во рту, и бегу в спальню, чтобы одеться. Спортивные штаны, футболка Калеба с надписью «Пинк Флойд»… и я бегом спускаюсь по лестнице и встречаю его у двери. Он пристегивает ребенка к автолюльке. Она все плачет и плачет.

– Что с ней? – спрашиваю я. – Она заболела?

Он мрачно кивает и выходит, неся ее. Я выхожу вслед за ним и сажусь на пассажирское сиденье.

Я вспоминаю то, что читала об иммунитете младенцев. Как им нельзя находиться рядом с другими детьми, нельзя вывозить их за границу. Как их надо держать дома, пока у них не выработаются антитела к вирусам.

Черт. Теперь он возненавидит меня еще больше.

– У нее температура сто пять градусов[6]. – Он быстро садится на водительское сиденье и запускает двигатель.

– О-о.

Он искоса смотрит на меня, и мы выезжаем с подъездной дороги. Что это было? Разочарование?

Всю десятиминутную дорогу до больницы я ерзаю, поглядывая на заднее сиденье, где находится автолюлька с ней. Может, мне следовало сесть сзади, рядом с ней? Каков он, этот гребаный регламент материнства? Когда мы подъезжаем ко входу в отделение неотложной помощи, он выскакивает из машины прежде, чем я успеваю открыть дверь. Калеб берет автолюльку и почти добегает до дверей еще до того, как я поправляю волосы. Я следую за ним. Он оказывается в приемной еще до того, как передо мной, шипя, открываются автоматические двери.

Медсестра пододвигает к нему бумаги и говорит заполнить их. Но он не в том состоянии, чтобы заполнять бумаги, и первой бланки хватаю я. И несу их к стулу.

Когда он говорит с медсестрой, на его лице написана тревога. Я отрываюсь от заполнения бланка и смотрю на него. Я так редко вижу его таким – обеспокоенным, уязвимым, – уголки его рта опущены, он кивает чему-то, что говорит медсестра, и смотрит на ребенка. Затем бросает взгляд на меня и вместе с медсестрой исчезает за дверями, даже не потрудившись спросить меня, хочу ли я пойти тоже. Я не знаю, что делать, и спрашиваю другую медсестру, могу ли я пройти с ними, протянув ей заполненные бланки. Она смотрит на меня, как на идиотку.

– Разве вы не мать?

Мать. Не ее мать и не мать этого ребенка – а просто мать.

Я смотрю на ее курчавые волосы, на брови, которые давно надо было выщипать.

– Да, я та матка, которая выносила этого ребенка, – огрызаюсь я. И, не дожидаясь ответа, прохожу за двери.

Мне приходится заглянуть в несколько занавешенных кабинок прежде, чем я нахожу их. Калеб не удостаивает меня вниманием, он смотрит на то, как медсестра подключает Эстеллу к капельнице, одновременно объясняя опасности обезвоживания.

– Куда они воткнут иголку? – спрашиваю я, потому что ее ручки явно слишком малы.

Медсестра участливо глядит на меня и сообщает, что игла будет введена в вену на голове Эстеллы. От лица Калеба отливает вся кровь. Я знаю его, он не сможет на это смотреть. Я важно выпрямляюсь. Я могу быть полезной хотя бы в этом. Я могу остаться с ней, пока они будут проделывать эту процедуру и пока Калеб будет ждать снаружи. Я не слабонервна и не плаксива, но, когда я предлагаю ему это, он устремляет на меня холодный взгляд и говорит:

– Даже если это вызывает у меня дискомфорт, это не значит, что я собираюсь оставить ее одну.

Я сжимаю губы. Поверить не могу, что он это сказал. Я не оставляла ее одну. Она была на попечении профессионалов.

Я дуюсь, сидя на убогом жестком стуле, пока Эстелла вопит. Она выглядит крошечной и жалкой в окружении пикающих аппаратов и трубок, торчащих из ее маленькой головки.

У Калеба такой вид, будто он вот-вот заплачет, но он продолжает держать ее на руках, стараясь на задевать трубки. Меня опять поражает то, как естественно он ведет себя. Я думала, что так буду вести себя я сама – что, увидев своего ребенка, я сразу же буду знать, что делать, и сразу почувствую связь с ним. Я прикусываю губу и гадаю, не следует ли мне предложить подержать ее.

В каком-то смысле это действительно моя вина, что она находится здесь. Но прежде чем я успеваю встать, входит врач, отодвинув занавеску, отделяющую нас от комнаты оказания экстренной помощи. Он среднего возраста, с лысеющей головой. Прежде чем поздороваться с нами, он заглядывает в планшет с бумагами, который держит в руке.

– Ну, что у нас тут? – вопрошает он, слегка коснувшись головки Эстеллы. Калеб рассказывает о ее симптомах, и врач слушает, одновременно осматривая ее. Затем упоминает, что она побывала в яслях, и я бросаю на него недовольный взгляд.

– Ее иммунитету нужно время, чтобы сформироваться, – говорит он, отняв стетоскоп от ее груди. – Я считаю, что она слишком мала для яслей. Обычно женщины берут короткий отпуск по уходу за ребенком прежде, чем оставлять его на целый день в яслях.

Калеб зло смотрит на меня. На меня. Он буквально кипит от злости.

Я сосредоточиваю внимание на коробке с латексными перчатками. Он накричит на меня. Я терпеть не могу, когда он кричит на меня. Наверняка моя кожа уже покрылась пятнами – признак того, что я облажалась.

– Я оставлю ее у нас, чтобы мы могли понаблюдать за ней в течение сорока восьми часов. Иначе у нее может наступить обезвоживание. Через несколько минут сюда придет кто-то из наших, и она будет госпитализирована в педиатрическое отделение.

Как только он выходит, Калеб поворачивается ко мне.

– Отправляйся домой.

Я уставляюсь на него, раскрыв рот.

– Не пытайся говорить со мной в таком ханжеском тоне, – шиплю я. – Пока ты шатаешься по стране, я торчу дома…

– Ты носила эту маленькую девочку в своем теле, Леа. – Он делает движение руками, как будто держит в них невидимый мяч. Затем резко опускает их. – Как же ты можешь быть такой черствой?

– Я… я не знаю. – Я хмурюсь. Я никогда не думала об этом вот так. – Я думала, что это будет мальчик. Я бы чувствовала себя иначе, если бы…

– Тебе была подарена… жизнь. Это намного важнее, чем шопинг или выпивка с твоими гребаными подругами.

Я дергаюсь. Калеб никогда не использует нецензурные слова.

– Я не такая. Я нечто большее, – говорю я.

Его следующие слова пронзают мою душу и причиняют мне самую глубокую боль, которую я когда-либо испытывала.

– Думаю, я обманул себя, решив, что ты не такая.

Я вскакиваю на ноги, но у меня подгибаются колени, и мне приходится прислониться к стене, чтобы не упасть. Он никогда не говорил со мной так.

Проходит несколько секунд, прежде чем мне удается произнести:

– Ты говорил, что никогда не сделаешь мне больно.

Его глаза холодны как лед.

– Это было до того, как ты поиздевалась над моей дочерью.

Я ухожу, чтобы не взорваться.

* * *

Сорок восемь часов спустя Калеб возвращается из больницы вместе с ребенком. Пока он находился там, я встречалась с ним два раза – оба раза для того, чтобы отдать грудное молоко. Я сижу за столом в кухне, читая глянцевый журнал и поедая зеленую фасоль прямо из морозилки, когда он входит, неся ее автолюльку. Я еще никогда не видела его таким небритым, и глаза у него мрачные и усталые. Он относит ее в ее комнату, не сказав мне ни слова. Я ожидаю, что он сразу же спустится и сообщит мне, что сказал врач.

Я слышу шум душа и решаю подождать его на кровати.

Когда он выходит из ванной, его талия обвязана полотенцем. Первой мне приходит мысль о том, как он великолепен. Я хочу заняться с ним сексом, несмотря на то что он мне сказал. Он не побрился, и его небритость нравится мне. Я смотрю, как он роняет полотенце на пол и натягивает свои боксеры-брифы. Самое лучшее в Калебе – это не его безупречное тело, не его сексуальные полуулыбки и еще более сексуальный голос… это его повадки. Его поддразнивание, то, как он проводит ногтем большого пальца по нижней губе, когда думает, то, как он прикусывает язык, когда он возбужден. То, как он заставляет меня смотреть на него, когда у меня бывает оргазм. Он может раздеть тебя взглядом, может заставить тебя почувствовать себя так, будто ты стоишь перед ним голая. Я знаю по опыту, какое это удовольствие – стоять перед Калебом голой. Я думаю о различных способах действий, которые я могла бы применить – извинение и примирительный секс… пощечина и сердитый секс. Я отлично умею соблазнять его. Вполне возможно, что он не поверит моим извинениям, какими бы они ни были. И я решаю испробовать кое-что новое.

– Я буду стараться еще больше.

Он продолжает одеваться, не глядя на меня… джинсы, футболка. Я не знаю, что делать, и мне впервые приходит в голову, что, возможно, я зашла слишком уж далеко. Я так хорошо скрываю от Калеба мое истинное «я», я стараюсь соответствовать его ожиданиям. Но на этот раз он застал мня врасплох.

– Мне кажется, у меня послеродовая депрессия, – выпаливаю я.

Он смотрит на меня, и я вздыхаю с облегчением. Наилучший способ манипулировать Калебом – это лгать ему насчет твоих болезней. У него была амнезия, вызванная стрессом и шоком. Так что он точно посочувствует тебе, если у тебя заболевание, контролировать которое тебе не под силу.

– Я… я съезжу к врачу по этому поводу. Наверняка он сможет выписать мне какое-то лекарство… – Я замолкаю.

Я вижу его профиль в зеркале. Его кадык дергается, когда он сглатывает, затем он опирается лбом о большой палец.

– Мне надо побеседовать с няней, – говорит он. – Мы обсудим это позже.

Он выходит из комнаты, даже не оглянувшись.

Я не прячусь, когда Калеб спускается, чтобы поговорить с потенциальной няней Эстеллы. Я надеваю розовый костюм от Шанель и усаживаюсь в парадной гостиной, чтобы ждать ее появления. Человек, которому Калеб звонил насчет няни, явится к нам со своей кандидаткой, и мне хочется увидеть, с кем мой муж говорил в таком дружеском тоне. Может, он общался с этим человеком, когда у него была амнезия? Есть столько всего того, чего я не знаю об этом периоде его жизни, и я все время гадаю, что он мог вытворять, когда я не присматривала за ним.

Звонят в дверь. Я встаю и разглаживаю юбку. Идя в сторону вестибюля, Калеб с подозрением поглядывает на меня. Я слышу, как он тепло приветствует их, затем несколько секунд спустя появляется из-за угла. Сперва я вижу мужчину. Он ниже Калеба, коренаст и очень похож на Дермота Малруни[7] – если бы у Дермота были козлиная бородка и спутанные волосы и если бы он был неряшливо одет. Я смотрю на его джинсы и рубашку, заправленную в них. Он имеет эти мерзкие татуировки на руках в виде рукавов, выглядывающие из-под манжет, и внушает мне неприязнь с первого взгляда. Он совершенно не похож на хозяина агентства по найму нянь. Ему следовало бы, по крайней мере, погладить свою одежду.

Девица, идущая за ним, получает мое ехидное одобрение. Она миниатюрная блондинка с хорошеньким овальным лицом. Вид у нее достаточно невинный, если не считать ее густо подведенных вызывающих глаз. В отличие от своего небрежно одетого нанимателя, она облачена в серовато-зеленый брючный костюм от «Дольче и Габбана» из последней коллекции и обута в точно такие лабутены из змеиной кожи, как те, которые стоят в моем собственном стенном гардеробе. Как няня может позволить себе такой дорогой прикид? Но тут до меня доходит, что, скорее всего, у нее имеется только один хороший костюм, который она надевает на собеседования, чтобы произвести впечатление на потенциальных нанимателей. Когда она будет заниматься Эстеллой, я не разрешу ей использовать такой макияж. Мне не хочется, чтобы мои соседи подумали, что я наняла няню в агентстве по оказанию эскорт-услуг. К тому же в моем доме самой красивой женщиной должна быть я сама. Я отмечаю про себя, что надо будет сказать ей, чтобы на работу она надевала брюки цвета хаки и белую тенниску, а затем вежливо улыбаюсь ей.

– Леа, – сухо говорит Калеб, – это Кэмми Чейс. – Няня улыбается самодовольной улыбкой, при этом один уголок ее рта опускается. Она мне тоже не нравится.

– А это Сэм Фостер.

Сэм протягивает мне руку.

– Здравствуйте, – медленно произносит он, глядя мне в глаза, отчего мне становится не по себе. Я замечаю, что его ладонь шершава и мозолиста – для меня это непривычно. У мужчин моего круга гладкие руки, руки бизнесменов, вся работа которых заключается только в быстром печатании на клавиатуре компьютера. Он не сразу отпускает мою руку, и мне приходится прервать рукопожатие первой.

Я спрашиваю, не хотят ли они чего-нибудь выпить. Сэм отказывается, но Кэмми дерзко улыбается мне и просит принести ей минеральной воды «Перье». Я смотрю то на нее, то на ее нанимателя, гадая, не сделает ли он ей замечание за такое бесцеремонное требование, но он разговаривает с Калебом и ничего не замечает. Я решаю проявить терпимость. Я все равно не найму ее, так что почему бы перед тем, как отправить ее восвояси, не дать ей выпить несколько глотков «Перье»?

Я иду на кухню и возвращаюсь с подносом, на котором стоит зеленая бутылка газированной «Перье», стакан и две банки ледяного пива – одна для Калеба и одна для Сэма, – хотя он и отказался от моего предложения выпить. Они глядят на меня, когда я ставлю поднос на стол.

Как только я сажусь, Кэмми смотрит на меня и спрашивает:

– У вас не найдется ломтика лайма?

У меня едва не отвисает челюсть. Наверняка после такого Сэм что-нибудь скажет ей. Но он только вежливо улыбается мне и не обращает никакого внимания на несуразную просьбу этой маленькой ведьмы.

– У нас есть лаймы в нижнем ящике холодильника, – заявляет Калеб. Я сердито смотрю на него, недовольная тем, что он поощряет подобное поведение со стороны кандидатки в наши прислуги, и встаю, чтобы принести лайм.

Когда я возвращаюсь с аккуратным ломтиком лайма, Кэмми берет его у меня, даже не сказав спасибо.

Я раздраженно сажусь и даже не даю себе труда улыбнуться.

– Итак… – говорю я, отвернувшись от Кэмми и переключив все свое внимание на Сэма, – откуда вы знаете моего мужа?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вымышленный рекламный персонаж, представляющий собой идеальную домохозяйку, очень популярную в США.

Вернуться

2

Американская сеть магазинов модной одежды.

Вернуться

3

Ньютон Лерой (Ньют) Гингрич (род. в 1943 году) – американский политик, писатель, публицист и бизнесмен, бывший спикер палаты представителей Конгресса США (1996–1999 гг.).

Вернуться

4

Упражнения, направленные на развитие мышц промежности, разработанные в середине двадцатого века Арнольдом Кегелем.

Вернуться

5

Американская сеть магазинов модной одежды.

Вернуться

6

106 градусов по Фаренгейту = 40,56 градуса по Цельсию.

Вернуться

7

Американский актер (род. в 1963 году).

Вернуться