# Убери руки, малышка

Мария Зайцева

Когда он несет меня из задымленной квартиры, я не чувствую больше страха, до этого сковывавшего столбняком. Я не чувствую опасности. Какая может быть опасность, когда он рядом?

Когда он меня держит?

Так жестко. Так нежно.

Он меня малышкой назвал. Это нелепое определение, так мне не подходящее, сейчас ласкает.

Я ни для кого не была малышкой раньше.

Наверно, просто потому, что его ждала.

В книге присутствует нецензурная брань!

## 1

– Убери руки, малышка…

– Вот так…

– Дай мне тебя подхватить… Вот здесь, ага…

– Хорошая девочка.

– Видишь, и не больно…

И да. Мне не больно. Глядя как руки, сильные, ловкие, перехватывают под коленями, крепко сжимают, поднимая меня вверх… Мне не больно.

Только горячо. Щекам. И огненно. Губам. И остро. Коже. Там, где он прикасается.

Когда он несет меня из задымленной квартиры, я не чувствую больше страха, до этого сковывавшего столбняком. Я не чувствую опасности. Какая может быть опасность, когда он рядом?

Когда он меня держит?

Так жестко. Так нежно.

Он меня малышкой назвал. Это нелепое определение, так мне не подходящее, сейчас ласкает.

Я ни для кого не была малышкой раньше.

Наверно, просто потому, что его ждала.

– Посиди здесь. Сейчас тобой займутся врачи.

Он подмигивает и разворачивается, чтоб уйти.

Стоп! Какие врачи? Зачем врачи? Нет!

– Нет!

Он, уже успев отойти на несколько шагов, слышит.

И возвращается. Присаживается передо мной, грязной, с красными глазами и забитым сажей горлом, на корточки.

– Ну что ты? Не бойся.

– Останься со мной.

– Я не могу, малышка. Мне надо работать. Там, – он кивает на горящее здание, в котором я снимала квартиру, – еще есть дела.

– Ты вернешься?

– Ну конечно!

Он подмигивает, его лицо без маски кажется молодым и до невозможности красивым.

– Стой!

– Стою.

– Как тебя зовут?

– Петр. Алексеев.

– Псевдоним Петра Первого…

– Да? Буду знать! Все, малышка, – он машет рукой на товарища, окликнувшего его, – не бойся ничего. Я скоро вернусь.

Я только киваю.

Я верю ему. Петру Алексееву, вынесшему меня из ада. Кому еще верить, если не тому, кто тебя спас?

Конечно, он вернется.

Он же обещал.

Он не возвращается.

## 2

– Это куда ты идешь-то? Да еще без халату? И без бахил?

Пожилая санитарка хмуро разглядывает меня, и остро ощущается, насколько непрезентабельно, потерянно сейчас, наверно, выгляжу.

В старом пальто, пожертвованном соседкой, с разношенных сапогах на три размера больше, чем надо…

Страшилище. Бомж.

Хотя, как еще может выглядеть человек, потерявший все в пожаре?

– Ой… Простите, я просто…

– Здесь реанимация. Здесь нельзя.

Я знаю, что нельзя! Но мне надо! И потому не ухожу. Настаиваю.

– Но тут… Пожарный, понимаете? Алексеев Петр!

– Это который? У которого все лицо сожженное? Или у которого руки?

– Не знаю…

– А ты кто? Родственница? Родственникам все уже сказали давно.

– Нет… Я… Он меня из огня…

Старушка-санитарка оглядывает меня внимательнее. Наверно, следы ожогов тоже ищет. Но их нет. Благодаря ему.

– Ну ладно. Туда все равно нельзя посторонним. Даже родственникам. К тому, что с руками обожженными, мать рвалась, не пустили. А к тому, что с лицом, девушка… Правда, она его в коридоре увидела, как везли в реанимацию, так в обморок упала, говорят. Там места живого нет.

– Можно… Пожалуйста, посмотрите, как там он? Пожалуйста. Петр Алексеев.

Наверно, я очень жалко выгляжу. Но плевать. Даже лучше. Может, пожалеет…

Санитарка медлит, потом вздыхает.

– Гляну. Жди.

Уходит.

Смотрю на себя в отражение стеклянной двери в реанимационный блок. Стекло мутное. Не просвечивает. Видно только меня. Маленькую. Худую. С запавшими глазами и всклокоченными волосами.

На пожарных рухнули деревянные перекрытия.

Старый дом, тридцатых годов постройки…

Я видела, как это произошло.

Я кричала. Наверно. Потому что сейчас трудно говорить. С хрипом. И горло болит. Но все это – настолько мимо. Настолько – ерунда.

Такая же, как и то, что все мои документы сгорели, что у меня нет жилья. Нет работы. Ничего нет теперь.

Не важно.

Словно в постоянном прокручивающемся кадре – невероятно привлекательное лицо, серые глаза. Улыбка. По сердцу. По нервам. Голос. Спокойный. Уверенный такой.

– Малышка. Я вернусь.

Почему ты обманул меня, Петр Алексеев? Почему не вернулся? Я с тебя спрошу за это. Только выживи.

– Ну что, девка, Петр Алексеев твой – это тот, что с лицом обожженным. Неплохо там все. Глаза не пострадали, кожа – затянется, хоть и шрамы будут, конечно. А вот легкие… Обожгло. Но парень молодой, может, восстановится…

Сажусь прямо по стене на пол.

Легкие. Может, восстановится… Поднимаю взгляд на старушку:

– Вам санитарки нужны?

## 3

– Опять ты? Какого хрена ходишь здесь?

Она красивая. Высокая, с нервными пухлыми губами и темными волосами. Подходит ему очень. Прикуривает, прикрываясь от ветра, коротко смотрит на меня. Зло.

Я ее понимаю. Наверно. Или нет?

Когда рядом с твоим парнем постоянно трется не-пойми-кто… Наверно, это напрягает. Но она же должна осознавать, что я ей – не соперница? Хотела бы… В глупых ночных мечтах…

Но нет. Я – всего лишь маленькое, глупое не-пойми-кто, помогающее ее парню с самыми обыденными вещами.

– Я работаю здесь.

Отхожу подальше, тоже прикуриваю. Раньше не водилось за мной такого. Здесь научилась, в больнице. Иногда только это выручает.

– Работает…

Она отбрасывает сигарету, идет ко мне. Стремительно. Темный плащ красиво развевается при каждом шаге. Модель с подиума. Звезда. Боже, какая они красивая пара!

Невольно представляю их вместе, и сердце болит.

Наверно, потому, что нас с ним вместе представить не могу.

Не складывается.

Он – слишком красивый. Мужественный. Такой… Господи, при одном воспоминании, как смотрел он на меня тогда, возле горящего дома, сердце останавливается…

А я… Обычная. Самая простая.

Я смотрю в красивое, немного хищное лицо его девушки и не понимаю ее неприязни ко мне.

– Я вижу, как ты работаешь! Крутишься вокруг него… Момент ловишь? Да? Забудь. Ты ему нахрен не нужна, поняла?

– Поняла.

– Еще раз увижу, как ты возле палаты ошиваешься, пожалуюсь, и тебя уволят! Поняла?

– Поняла.

– Свободна.

– У меня еще перерыв.

Демонстративно затягиваюсь своей дешевой сигаретой и выдуваю ей дым в лицо. Пошла ты!

Морщится и уходит.

Смотрю, как она спускается с крыльца, как полы плаща бьют по голенищам высоких сапог.

На эсэсовку похожа.

Из старых советских фильмов.

## 4

– Слушай, давай в нормальную больницу, Петь. Ну сколько можно? Отец уже все понял давно. Простил.

– Я не простил. Хватит об этом, Лан.

Я замираю возле приоткрытой двери в вип-палату.

У нас обычная районная больница, вип – это значит один пациент в палате и есть старый телевизор. Здесь еще и туалет. В принципе, условия – царские. Куда она уговаривает его перевестись? Зачем?