# Нефертум. Запретная кровь

Евгения Гвендолин

Мудрецы знают – непостижима воля звезд. Именно звезды послали больному виконту чудовище, способное исцелять самые страшные раны. Именно звезды помогли обережнику найти мужество и принять свою судьбу. Именно звезды указали путь Леди-Канцлеру, когда та потеряла себя и погрязла во лжи. Но трубят трубы и звонят колокола, возвещая о приближении тьмы. И теперь, когда над Королевством нависла угроза, возможно, звезды даруют спасение… или смерть.

© Е. Гвендолин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

## Плейлист

Temen Oblak – «Dark Clouds»– Christopher Tin

Viasna, dzie buvata – Hvarna

An Hini A Garan – Denez Prigent

Ready For The Storm – Deanta

Forna Kväden – Hindarfjäll

Í Tokuni – Eivør

Awoken – Peyton Parrish

Trøllabundin – Eivør

La Source – Dernière Volonté

Villeman Og Magnhild – Spiritual Seasons

Naranča – Мирина

Media Vita – Anúna, Michael McGlynn

Ríu Ríu – Anúna, Michael McGlynn, Andrew Redmond

Aghni Parthene/ – Divna Ljubojevic Агни Парфене

Stendur æva – Sigur Rós

Bóstwa – Żywiołak

Loki – Gealdýr

Le Renard Et La Belette – Laïs

Before the Storm – Eldrvak, Munknörr

Bonden Og Kraka – Spiritual Seasons

## Пролог

Десять лет назад

Несмотря на шестилетний возраст, одно Людвиг знал наверняка: чудесное исцеление бывает лишь в сказках. В жизни единственное избавление от мучений – смерть.

Зачем мама их сюда затащила? Хотела спасти? Никто не спасает калек. Калек сажают в Дома отверженных, где до конца своей жалкой жизни они молятся и ходят под себя. Такая судьба ждала его и Люцика, если верить словам Лилиан. И, хотя старший братец часто любил пугать близнецов дурацкими выдумками, в такое мрачное будущее Людвиг почему-то верил и сразу расплакался – уж слишком серьезен был Лил.

В тот день их скромное убежище, спрятанное в глубине гор Син-Син, наполняло странное волнение. Впервые за несколько дней, что они находились в обители червопоклонников, этих любителей кормить землю людской плотью, Людвиг видел так много послушников в оранжевых робах, толпящихся в узком дворе общины. Мама, казалось, тоже была сама не своя: то сидела на узкой койке и сосредоточенно думала о чем-то, то принималась причесывать и умывать их с Люциком, как будто готовила к какому-то важному приему. Лилиан, замерший у окна, взирал на это с тревогой.

Все то время, что их семья, – вернее, ее большая часть, – находилась в общине, Людвиг ощущал себя голодным. В замке он привык к мясу и птице каждый день, к сладким булочкам на полдник, к абрикосовому варенью, тонким слоем намазанному на хрустящую гренку. А здесь приходилось питаться только черствым хлебом и молоком, как какие-нибудь бедняки. И зачем мама привела их сюда, ничего не сказав отцу? Неужели дело было в их с Люциком болезни? Но ни Лилиан, ни мама не хотели отвечать на этот, казалось бы, безобидный вопрос.

Старший брат недолюбливал их с Люциком и часто глумился над близнецами: мог ткнуть кулаком или подсунуть в постель жука-кусальщика. Люцик сразу начинал горестно плакать и звать Йоханну, Людвиг же пытался отомстить Лилиану тем же. Правда, когда ты искалечен и у тебя нет рук, сделать это сложновато.

Лилу недавно исполнилось двенадцать, и он считал себя старшим мужчиной после отца, поэтому ему позволялось больше, чем остальным. Парень просто встал с места и направился к низкой деревянной двери.

– Ты куда? – Мама удивленно захлопала ресницами, но не стала его останавливать. – За нами скоро должны прийти!

– Достало! – просто ответил Лил, и Людвиг позавидовал его решимости. Вот бы и он был таким бесстрашным. – Мы сидим в четырех стенах уже несколько дней. Я больше и часу не выдержу с этими плаксами.

– Я не плакса! – захныкал Люцик. – Сам ты плакса! Вигги, скажи ему!

– Пусть идет, – вмешался Людвиг, подражая нагловатой манере брата. – Хотя бы дерьмом пахнуть перестанет.

– Повтори, что сказал, мелкий! – Зеленые глаза Лилиана опасно блеснули.

– Ты слышал, что я сказал, придурок! – Вигги ухмыльнулся, показывая, что вовсе не боится гнева старшего. При матери тот вряд ли что-то ему сделает, правда? – Или у тебя в ушах тоже застряли какашки?

– Хватит, вы оба! – взвизгнула мама, и задиры поморщились. Этот визг был самым страшным ее оружием. – Лилиан и Людвиг де Гродийяр! Что за манеры?! Вы будущие графы или уличные бандиты?! Еще раз я услышу подобное из ваших уст, заставлю рот мыть со щелоком, поняли меня?!

Лилиан бросил на Людвига злобный взгляд под названием «Ты пожалеешь, мелкий», после чего тот показал ему язык. И вообще, он ведь первым начал обзываться. Лил всегда начинает первым, а потом злится, как получает ответ. Он что, вправду думает, что Вигги с Люциком будут спокойно терпеть все оскорбления? Нет уж, дудки! Когда Людвиг вырастет, он обязательно ему все припомнит. Каждую шишку, каждого жука, каждый чертов испуг! Припомнит и заставит расплатиться!

Если болезнь не заберет его прежде…

* * *

Лилиан вышел, громко хлопнув дверью. Мама лишь горестно вздохнула и принялась в очередной раз поглаживать Люцику голову. Он не сопротивлялся, скромно сидел в своем катальном кресле и сжимал в руке деревянную лошадку. В это мгновение Вигги ощутил укол зависти: «Ну что за несправедливость?! Почему у Люцика онемели ноги, а у Людвига – руки, почему не наоборот?!» Он все бы отдал, чтобы еще раз – хотя бы на мгновение! – ощутить все выщерблины этой деревяшки, вновь самому держать ложку или дать Лилиану кулаком в живот!

– Он нарочно вас дразнит, – процедила мать, расстилая на ладони светлые волосы Люцика, чтобы привести в порядок кончики. Несмотря на то, что брату не нравилось очередное расчесывание, он покорно терпел: не хотел сильнее расстраивать маму. Он слыл ее любимчиком и казался самым добродушным из всех де Гродийяров. Отец почти все свободное время проводил с Лорианной, готовя старшую дочь на должность главы Королевской Канцелярии, так что трое братцев остались не у дел. Были ли стычки Лилиана и Людвига следствием обиды на свою судьбу – об этом юный виконт задумался гораздо позже.

– Людвиг, дорогой, сколько раз я тебе говорила: хватит отвечать грубостью на грубость! Если ты в шесть лет уже такой вспыльчивый, что с тобой будет дальше? Ты должен научиться смирению! Только благодаря ему голова остается холодной, а сердце – храбрым.

– Я не хочу ни холодную голову, ни храброе сердце, – прошипел Вигги и уселся на койку, забившись в угол и спрятав лицо, чтобы мама не видела накативших на глаза слез. – Я руки хочу!..

– Сынок, именно поэтому мы здесь, – серьезно отозвалась мама и перестала трепать Люцика за волосы. – Эти люди поклоняются другому богу и помогут вас излечить. Ваш отец был против, но я не могла больше смотреть на мучения моих любимых мальчиков! Руки вернутся к тебе, Людвиг, если ты будешь делать все, что тебе говорит достопочтенный Ур-Кха.

– И мои ноги тоже? – с надеждой спросил брат и недоверчиво посмотрел на свои тощие безжизненные ноги.

У него в голове, как и у Людвига, не укладывалось, как этот странный бритый мужчина в оранжевом капюшоне может им помочь.

– Конечно, Люциан, – с болью в голосе отозвалась мама. – Сегодня день церемонии, они обещали, что возьмут вас…

– А когда можно будет покушать? – не унимался Людвиг, в животе у которого поднималось голодное урчание.

– Ур-Кха запретил принимать пищу до церемонии, – пояснила мама, однако было заметно, что ее терпение уже на исходе. – После я вас накормлю, обещаю.

– Мама, я хочу в уборную! – попросился Люцик.

– Альхор Всемогущий, ну где же Лилиан?!

Пока они были здесь без слуг, старший брат помогал близнецам со всеми «мужскими» делами, а сейчас его не было, и эти обязанности легли на мать.

– Еще немного, и я сойду с ума!

– Мама, мне очень надо!

– Мама, и мне надо! – поддержал брата Людвиг, у которого тоже вдруг загудело внизу живота. – Мама, можно я первый?!

– Где Лилиан, когда он так нужен?! – вскричала мама, потеряв терпение. Помочь обоим сразу не представлялось возможным: отхожее ведро было только одно. – Ну что мне с вами, обалдуями, делать?!

Разумеется, первым на горшок она посадила Люцика. От обиды Людвиг написал в штаны, из-за чего в крохотной келье, в которой единственным источником свежего воздуха служило маленькое окошко под потолком, гадко запахло теплой мочой. Мама в гневе завизжала и принялась лупить Людвига по голой заднице, прекрасно зная, что тот обмочился нарочно.

Именно в таком виде их и застали: Люцик без штанов – на отхожем ведре, растопырив бесчувственные ноги, а Вигги – на руках у матери. Лицо Ур-Кха не дрогнуло, он даже не поморщился. Таков он был, главный жрец крешников, единственный, кто мог их исцелить.

* * *

Всю дорогу до церемониального зала они молчали, понурив головы. Мама то ли не успела, то ли не захотела переодевать Людвига, из-за чего на самое главное событие в своей жизни он шел в насквозь мокрых штанах.

Коридор, вырезанный в скалах, был таким узким, что двоим в нем не разойтись. Колесное кресло Люцика сразу же застряло между стенами из желтоватого известняка. Тогда мама взяла немощное тело сына и понесла на руках. Люциан, крайне довольный таким поворотом, обнял шею матери и заулыбался.

Людвигу же приходилось семенить позади. Он очень злился на брата и даже подумывал в голос расплакаться, чтобы и его понесли. В такие мгновения он особенно остро чувствовал себя никому не нужным.

Коридор все тянулся и тянулся, извиваясь, будто змея. Вигги порядком устал, да и мокрая ткань штанов неприятно липла к телу. Его бесчувственные руки мама сложила на груди и обвязала платком, чтобы не болтались, а сверху накинула кожаную куртку. Она всегда так его одевала, когда не хотела, чтобы окружающие видели немощь сына, ведь теперь он казался обычным ребенком, наказанным за любознательность: по хашмирским обычаям таким узлом заворачивали руки излишне шаловливым детям.

Когда они достигли медных ворот, украшенных резьбой, Людвиг уже порядком выдохся и едва волочил ноги. Интересно, куда подевался Лилиан? Неужели он не будет присутствовать на их ритуале? С одной стороны, даже хорошо: его проклятая рожа – последнее, что он хотел бы видеть. У братца будет меньше поводов поглумиться.

– Перед тем как войти, вы должны кое-что узнать, – повернулся к ним Ур-Кха. Его глаза со зрачками, отливающими странной космической голубизной, не моргали. – Великая не любит, когда на нее пялятся. Поклонитесь ей и не поднимайте голов.

– Людвиг, Люциан, вам все ясно? – строго спросила мама.

Близнецы кивнули.

– О господин! – воскликнула она. – Мы так вам благодарны, мы…

Жрец поднял руку, заставляя мать замолчать.

– Когда Великая говорит, нельзя перебивать ее, – продолжил он. – Если она что-то просит, нужно выполнять это немедленно.

– Разумеется, господин, мы все поняли. – Мама почтительно поклонилась, хотя с Люциком на руках это было не так-то просто, они уже большие мальчики. – Мы сделаем все, что она скажет.

– И пусть младший снимет штаны, от него дурно пахнет. – Жрец указал взглядом на Людвига.

– Я старший, – буркнул тот. – И штаны я снимать не буду. Раз Великая каждый день терпит вашу вонь, потерпит и мою.

– Людвиг! – Мать посмотрела на него испепеляющим взглядом. – Еще одно слово, и…

– …И ты отправишь меня к Йоханне. Да, мама, – ухмыльнулся Вигги, обрадованный тем, что смог задеть ее. – Только вот Йоханны тут нет. Она осталась в Аэноре, помнишь?

– Простите моего нерадивого сына! – Мама снова склонилась перед жрецом, чем еще больше разозлила Людвига.

Их отец – Лорд-Канцлер! Какого черта она раскланивается перед простолюдином?! Тем более крешником!

– Его язык длиннее, чем река Фолке, а нрав круче отвесных скал Айзен!..

Жрец скупо улыбнулся и повернул свою бритую голову к Людвигу. На его безбородом лице застыло снисходительное выражение, будто он умилялся жуку, ползущему по ремешку его сандалии. Людвиг хотел съязвить, да не смог придумать слов.

– Жизнь научит тебя быть послушным, малыш, – наконец молвил жрец и отвернулся, чтобы открыть ворота.

От его взгляда по спине пробежали мурашки.

* * *

Ворота распахнулись, и на Людвига пахнуло ароматами свечного воска и благовоний. Высокая зала, представшая перед ними, освещалась сотнями свечей, расставленных в выемках стен. Каменный пол, отполированный сотнями подошв, тускло отражал оранжевые огоньки и оранжевые робы червопоклонников, сидящих на коленях и прильнувших к нему в глубоком поклоне. Вздымались лишь острые капюшоны, укрывающие лица этих странных молчаливых людей, превозносивших древнего бога.

Сперва Людвиг подумал, что они склонились перед ним, и даже выпятил грудь от удовольствия. Лишь когда они вошли, он увидел женщину. Что это с ней? Как будто кожу содрали и осталось лишь мясо!.. Нет, это всего лишь красная краска или… или кровь. Брр, как же мерзко!

– О Великая, я привел к тебе смиренных! – торжественно произнес Ур-Кха.

Старуха, вальяжно восседающая на сотне золотых подушек, поднялась. Она была совершенно голой, и ее большие отвисшие груди напоминали бурдюки. От их вида Людвига прошиб пот.

На голове Великой был надет немес – платок, завязанный особым узлом позади, с длинными фалдами, которые лежали на плечах. Платок от падения удерживал серебряный обруч. Людвиг уже видел такой немес раньше – в книжках с мифами Нефера. Именно такой платок когда-то носил Альхор под своей тиарой. Почему на женщине такой же? Что, возомнила себя древним богом?

Словно прочитав его мысли, женщина улыбнулась и сняла повязку. Бледные, будто ослепшие глаза, не мигая, смотрели на Людвига и его мать, держащую на руках Люцика. Братья переглянулись:

«Вигги, что тут происходит? Зачем мама привела нас сюда?»

«Не знаю, Люцик. Мне это не нравится».

«Мне тоже. Когда можно будет вернуться к папе?»

«Я не знаю. Но папе это тоже не понравится».

Люциан лишь покачал головой. Он не смог бы убежать, даже если бы очень захотел.

Тем временем странное действо продолжалось.

– О Великая!

Мама опустилась на колени. С сыном на руках сделать это было сложновато, но ей очень хотелось выказать уважение этой уродине. Она сердито взглянула на Вигги, потому что он не склонился вместе с ней. Тогда Людвиг тоже поспешно опустился на колени: снова маму злить не хотелось.

– Я пришла к тебе, чтобы молить об исцелении моих сыновей… Я…

– Мама, мне больно. – Люцик заерзал у нее на руках. – Мама, когда уже можно будет покушать?

В ответ мать лишь прижала его к себе покрепче, чтобы не мешал разговорами.

– Болезнь делает их слабее с каждым днем. У Люциана отнялись ноги… У Людвига – руки. Скоро оба они угаснут. Я прошу тебя… Нет, умоляю! – Казалось, мама вот-вот заплачет. – Я жена Лорда-Канцлера и взамен сделаю все, что пожелаешь! Все сделаю, только скажи!

– Лорд-Канцлер не верит, что я спасение Королевства. Он убивает моих детей. Я исцелю их в обмен на его жизнь, – торжественно произнесла старуха глубоким, почти мужским голосом.

Людвиг невольно отпрянул. Он был ребенком, но не дураком! Все понимал. Мама никогда на такое не согласится, правда? Это ужасно!

– Как вам будет угодно, – отозвалась та смиренно и опустила голову.

Что?! Людвиг не верил собственным ушам! Нет, мама! Нет!

Праматерь кивнула. Ур-Кха поднес ей кубок, куда она сцедила содержимое сперва правой груди, затем левой. Людвиг успел разглядеть, что у молока был странный розовый цвет, и это не вызывало ничего, кроме тошноты. Жрец забрал чашу и подошел к маме:

– Пей, – велел он.

* * *

Ну и гадость! Неужели они должны это проглотить?..

Вигги до последнего надеялся, что мама откажется и заберет их из ужасной комнаты. Происходящее вселяло в него первобытный ужас: эта странная старуха, эти крешники, жмущиеся к полу… Внутри него снова рождалось странное чувство, что община не то место, где они должны сейчас быть. И что отец будет в ярости, если узнает.

Он накажет их. И маму тоже накажет. Ну почему они не уходят?.. Людвиг с надеждой посмотрел на нее и прошептал: «Пойдем, а?» Однако она сделала вид, что не услышала, посадила испуганного Люцика на пол, взяла чашу и поднесла к его губам.

– Мама, я не хочу, – захныкал тот. – Мама, оно странно пахнет!..

– Пей, Люциан. Это поможет тебе! – отозвалась она и другой рукой схватила его за затылок, чтобы склонить голову к напитку. – Ну же, мой мальчик! Давай!

Брат с надеждой посмотрел на Вигги, рассчитывая, что тот его, как всегда, защитит. Но Людвиг вдруг вновь почувствовал себя обиженным: брат и так сидел у мамы на руках всю дорогу, а Людвигу пришлось идти пешком. Нет уж, Люцик, разбирайся со своими бедами сам, мамин любимчик! Размазня!

– Мама… – Люциан почти плакал. Сильная материнская рука настойчиво клонила его к чаше. – Мама, не надо!..

– Пей! Живо! – зашипела мать и посмотрела на него с такой злобой, что даже Людвигу стало страшно. Наконец ей удалось влить содержимое чаши ему в рот. – Вот так! Молодец! Вот так, мой мальчик!

Мама оттаяла так же внезапно, как и рассердилась. Она чмокнула Люцика в макушку, потрепала его светлые волосы и отдала чашу Ур-Кха.

Люциан же с трудом проглотил содержимое, скривился и наконец расплакался. А Людвиг не будет плакать, он же не такой слабак, правда?

Жидкость вновь наполнила кубок. Людвиг вздрогнул – теперь его очередь.

– Я не буду, – проговорил Людвиг прежде, чем мама снова взяла чашу у Ур-Кха. – Ни за что.

– Дорогой, это исцелит тебя, разве ты не понимаешь? – Мама слабо улыбнулась. – Ты ведь хочешь, чтобы твои ручки снова шевелились?

Вигги невольно посмотрел на свои руки, бессильно сложенные на груди, как обуза. Конечно, он бы хотел, но в голове не укладывалось, как странная жидкость может помочь. Зачем мама вообще притащила их сюда?! Он хотел домой! К папе!..

– Нет! – проговорил он и замотал головой. А затем сказал так, как сказал бы Лилиан: – Засунь это себе в зад! Я не буду это пить!

Некоторое время мама с возмущенным удивлением смотрела на Людвига. Затем ее лицо исказилось от гнева: она сейчас просто придушит его! Однако Людвиг, несмотря на свою немощь, быстро бегал. Он успел рвануть в сторону, но ловкие руки матери все равно поймали его. Тогда мальчик дернулся, замотал головой, чтобы не дать маме влить в него кисельную гадость, и…

Да! Да, удача на его стороне! Он выбил чашу из маминых рук!

Кубок с грохотом упал на пол, содержимое выплеснулось и принялось быстро растекаться по каменным плитам. Людвиг почувствовал странный, тухловатый запах, исходящий от жидкости.

Праматерь, до этого безмолвно наблюдающая за действом, издала низкий рев, от которого потухли свечи. Глаза засветились пронзительным голубым светом, словно она собиралась испепелить нерадивого мальчишку.

– Что ты наделал?! – прошептала мама в ужасе и закрыла лицо руками.

Ответить он не успел: Люцик закричал и забился в припадке, извиваясь на полу, как змея. Тогда-то Людвиг не выдержал и завизжал.

* * *

Людвиг не помнил, как оказался снова в келье. Люцика же принес на руках непонятно откуда взявшийся Лилиан и положил на узкую койку. Лицо братца позеленело, некоторое время он извивался, как уж, да так сильно, что Лилиану даже пришлось схватить его за руки, чтобы тот себя не поранил.

– Что с ним? – спросил очнувшийся Людвиг и хотел подойти поближе, однако ноги его не слушались. – Лил, что с ним?!

– Не кричи ты, – рыкнул Лил и продолжил сжимать Люцика. – Плохо ему, не видишь?

Ноги Люциана, обычно бесчувственные, вдруг дернулись. Снова. И снова. Неужели…

«Он исцелился!» – хотел крикнуть Вигги, но тут голова Люцика запрокинулась, глаза закатились, оставляя лишь белочную слизь. Рот брата приоткрылся, и из него потекла слюна, смешанная с кровью.

– Язык прикусил… Дай ему что-нибудь в рот! Живо! – зычно велел Лил, позабыв, что рук-то у Людвига нет. – Чего стоишь?!

С маминой койки Вигги взял в зубы одеяло и потащил к Лилу. На вкус одеяло было горькое, да еще и путалось под ногами.

Ну давай же! Тащись быстрее!

– Еще медленнее не можешь? – Лил не выдержал, вырвал одеяло у Людвига и сунул его в рот Люцику. – Держи, мелкий!.. Черт, Люцик!..

Брат тем временем продолжал вздрагивать. Ртом, перепачканным кровью, будто нехотя, он сжал край одеяла. Наконец Люцик утих, отвернулся к стене и бессильно распластался на кровати.

На лицо Лила упала странная тень. Он коснулся лба Люциана, а затем накрыл его одеялом и бессильно рухнул на пол, рядом с его койкой.

– Лил, что с ним? – вновь дрожащим от слез голосом спросил Вигги. – Лил, не молчи!..

– Он уснул. – Лилиан выдавил из себя улыбку, хотя Людвиг видел мокрый блеск его глаз. Слабость старшего брата длилась всего мгновение, затем он снова вернул себе ожесточенное выражение лица и злобно прошипел: – Люцик уснул, придурок, не видишь?

Людвиг проглотил вставший в горле ком и сел рядом с Лилом, тоже обессиленный после произошедшего. Люцик уснул! Ему было жалко брата, не заслужившего таких мучений. На мгновение Вигги испугался, что потеряет его. Это мгновение было самым страшным в его детской жизни, впервые он ощутил дыхание раскрывшейся над головой ледяной бездны и понял, что такое настоящий,взрослыйстрах.

– А ты молодец, – вдруг сказал Лилиан и потрепал Вигги по волосам.

Людвиг так и не понял, с чего бы ему быть «молодцом». Неужели брат решил проявить к нему хоть какие-то теплые чувства?

– Лил, что это за место? Кто эти крешники? И почему они поклоняются этой ведьме?..

Лилиан вздохнул и покачал головой:

– Я и сам не знаю наверняка… Но знаю, что они очень странные. И действительно умеют исцелять. Я слышал, как они вылечили дочь одного графа, родившуюся без ног… Мама очень долго искала это место, чтобы привезти нас сюда.

– Значит, Люцик снова будет ходить? – Вигги тут же вспомнил ноги брата, дергавшиеся в судороге. Может быть, он зря боялся? Вдруг серки действительно хотели им помочь?.. Так много вопросов для его шести лет, ответы на которые он никогда не получит!

– Не знаю… Посмотрим, – буркнул Лилиан. – Пусть пока отдыхает…

– Я не выпил эту дрянь, – признался Людвиг. – Мама очень разозлилась! Я думал, она убьет меня!

– Может быть, и правильно сделал, что не выпил, – отозвался брат и вдруг совсем по-девчачьи разрыдался.

Да что с ним такое?.. Он плачет?.. Людвиг пораженно уставился на Лилиана. Его сильный, умный, дерзкий старший брат плачет?

– Вигги… – наконец произнес Лил и вытер слезы рукавом. – Люцик не исцелился… Люцик… он… мертв.

Десять лет назад
Вот уже третью ночь
Ворон сидит на дубе в поле.
Хороша будет жатва,
Хороша будет жатва!

Он смотрит в окна домов,
На спящих людей в постели.
Хороши будут угощения,
Хороши будут угощения!

На закате третьего дня
Из земли выйдет чудовище.
Хорош будет пир,
Хорош будет пир!

Кар-кар, летите сюда, мои братья!
Кар-кар, ешьте досыта, пейте досуха,
Во славу белолицего Бога,
Во славу белолицего Бога!

Йеффельская народная песня «Ворон»

## Часть I. Огни Аэнора

### Глава 1. Эрик

Граф фон Байль не возвратился в Марый острог ни в оговоренный срок, ни через два дня. Напрасно Эрик Циглер вглядывался вдаль и прислушивался к любому шороху. Если Теодор так и не вернется, Циглера осудят за нарушение Кодекса. Но с другой стороны, он подчинялся прямому приказу наместника, и его не в чем упрекнуть.

Ожидание измотало его так сильно, что он уже ко всему относился с прохладцей. Изуродованная голова Сирши, которую Эрик несколько суток не выпускал из рук, превратилась в протухший кусок мяса. Чтобы сохранить хоть что-то, Циглер срезал ее прекрасные волосы и собрал в массивную прядь. Прядь он пропустил через бусину, которую собственноручно вырезал из кедра. Затем смазал волосы жиром для блеска и лучшей сохранности. Теперь это его талисман; он будет носить его на поясе в качестве напоминания о собственном позоре до конца жизни.

Потом он соскреб с черепа подгнивающую, зеленоватую плоть, выскреб мозг через затылок особой лопаточкой, которую использовали для обработки оленьих черепов. И замочил кость в соляном растворе, меняя его два раза в день. После Циглер как следует отварил череп, мясо сошло полностью, оставив лишь чуть желтоватую кость. Граф гордился бы такой чистой работой.

Сросшаяся с лицевыми костями аба исказила их, отчего те изменились до неузнаваемости, и череп Сирши едва ли напоминал человеческий. Эрик бережно положил его дожидаться Теодора на подушке – рядом с серебряным черепом чудовища.

Шакал, который должен был привести сестру Эйлит, тоже так и не объявился. Стоит ли ждать его? И интересно, как там сама девчонка? Получилось ли у нее? Эрик часто размышлял о ней ночами, иногда даже хотел отправиться следом. Если через неделю никто из них не объявится, Циглер отправится на поиски, несмотря на мороз и метель. Ведь это его долг.

Сломанная рука зажила и стала почти как новая, но любое лишнее движение все еще отзывалось болью в локте. Эрик пытался тренироваться с мечом, но ничего не выходило: кисть работала плохо, приходилось без конца разрабатывать ее круговыми движениями. Меч держать он пока не мог. Да что там! Даже наполненная чаем глиняная чашка вызывала в предплечье неприятное покалывание.

Дела с глазом обстояли еще хуже. Несмотря на то, что Эрик промывал его травяным настоем, он все равно загноился и постоянно напоминал о себе. Из глазницы то и дело вытекала какая-то желто-розовая, дурно пахнущая слизь, и Циглер не успевал менять повязки. Несколько раз приходил лекарь, давая ему новые и новые травы.

Огневик в очередной раз прочищал изувеченную глазницу, когда в дверь его комнаты постучали. На пороге стоял белый как мел Орин. Впервые после гибели Сирши дворецкий решил поговорить с обережником. По его лицу было видно, что он чем-то сильно встревожен.

– Что-то случилось?

– Я получил послание из деревни Горст, – дрожащим голосом начал Орин, словно позабыв об их с Эриком ссоре. – Хозяин – там, и он сильно ранен.

Циглер с облегчением выдохнул. Ранен, но жив!

– Что случилось? – побледнел Эрик.

– Неизвестно. Но кажется, вслед за ним пришло чудовище. Жители Горста очень беспокоятся.

– А Эйлит?

Орин покачал головой.

– Эйлит никто не видел.

Вот же черт! Эрик глухо зарычал. Хоть бы это оказалась не она! Мысли замелькали одна за другой: «Вдруг она убила всех людей Теодора, расправилась с наместником, и лишь графу удалось чудом спастись от огромного монстра, в которого девчонка превратилась? Что делать тогда?»

– Значит, надо вызвать чертей. Разберутся с тварью, и после я заберу графа.

– Циглер, там рядом нет ни одного сторожевого поста, а ближайший – в четырех днях пути от Горста. Нет, это займет слишком много времени. Боюсь, он столько не продержится, нужно вернуть его как можно скорее. Я уже вызвал в Марый острог лекаря.

Как бы ни хотелось этого признавать, но Орин был прав. Четыре дня туда, затем обратно, итого – восемь дней… Если граф тяжело ранен, вряд ли он столько протянет.

– …Доставь его. Я велел приготовить лошадь.

* * *

Горст располагался на возвышении – темное пятно среди заснеженного леса. По границе общины тянулся частокол, выставленный для защиты от диких зверей. Из-за него виднелись деревянные коньки пухлых гонтовых крыш, верхушки яблонь и треугольный силуэт общинного дома.

Циглер добрался!.. Эти два дня пути по заснеженному лесу казались ему вечностью! Нэнэ – кобыла, которую дал ему Орин, – оказалась крайне упрямой стервой и постоянно делала все ему наперекор. Циглер, не имевший привычки бить лошадей, пару раз не выдержал и отхлестал строптивицу ремнем.

Итак, Горст. Глухая деревня, в которой, похоже, об Альхоре знают лишь понаслышке и еще хранят традиции темных, безбожных времен. Где-то здесь должны быть ворота, через которые ходил местный люд, но в сумерках Циглер уже плохо различал очертания. Лишь увидев черепа животных, которые светились зеленым в полумраке – их натерли смесью гробяного гриба и обман-травы, – он понял, что идет в верном направлении. У ворот не было ни петель, ни других опознавательных знаков. Лишь рядом висел небольшой медный колокол.

Эрик дернул за потертый кожаный шнур. По окрестностям полетел удивительно громкий звон. Ничего… Может, подать сигнал огнем?

И, когда он уже поднял руку в небо, чтобы выстрелить, вдоль частокола кто-то прохрустел снегом. Между щелей пробился желтый свет свечи, однако никакого вопроса не последовало. Не выдержав, Эрик начал первым:

– Добрый вечер. Я…

– Кто? – спросил хриплый старушечий голос. – Кто ходит ночами?

– Я пришел…

– Только воры ночами ходят, – заключила старуха. – Нечего тут бродить!

– Послушайте, я маг и приехал за графом фон Байлем, он ведь здесь…

– Иди отсюда! – угрожающе прошипела старуха. – Не то я тебя живой веткой пугать буду.

Эрик слышал, что в общинах, отрезанных от мира лесной глушью или непроходимыми горами, люди до сих пор верят во всякую чушь, вроде духов или призраков. Однако никак не предполагал, что его будут пугать «живой веткой». Он слишком устал, замерз и был голоден, чтобы выслушивать этот бред.

– Откройте ворота, – потребовал Эрик, – или я сожгу их дотла.

– Уходи, колдун, – зло каркнула старуха. Она что, его не боится? А ведь он и вправду может все тут спалить. – Колдуны, они звери, в Горсте зверей не любят. Горст – дом охотников, не дичи.

«Это кто еще тут дичь!» – возмутился про себя обережник, однако поджигать ворота не стал. Не может же эта сумасшедшая быть единственной жительницей? Должны быть еще люди, кто-то ведь отправил письмо! Поняв, что от старухи ничего не добьешься, он вновь позвонил в колокол.

На второй звон та никак не ответила и захрустела по снегу прочь от ворот. Где-то тоскливо заухал филин, раздались человеческие голоса. Эрик продолжал дергать за шнур, пока, наконец, не получил вразумительный ответ:

– Хватит, хватит! Волков разбудишь, а они нынче злые от голода.

Ворота скрипуче открылись. По ту сторону стояла девушка в белоснежной шубе из песцового меха, в руках горел смоляной факел. Из-под шапки на плечи спускались две толстые косы. Вида она была крепкого, здорового, стояла на ногах твердо, держалась горделиво и даже немного грозно. Девушка ждала, когда Эрик Циглер представится первым.

– Я Щен, обережник графа Теодора фон Байля, – поспешно отозвался он. – Из Марого острога. Мы получили послание, что граф у вас.

– Значит, обережник, – кивнула хозяйка. – Для колдунов ворота Горста всегда открыты.

«Что-то не похоже», – фыркнул про себя он.

– Проходи, мой дом окажет тебе почтение.

Вместе они зашли в деревеньку. Тут же он увидел полумертвую старуху, кутающуюся в козлиную шкуру. Их взгляды встретились, и старуха пригрозила Эрику кулаком.

* * *

– Я – Ярмила, дочь старосты, – продолжила хозяйка, ведя Циглера в глубь поселения. – Ты не злись на нее. В такие ночи верить никому нельзя.

Во мраке дома казались огромными уснувшими черными медведями: сырой от снега гонт походил на блестящую шерсть. Время в Горсте словно остановилось, и Циглер чувствовал себя привидением: сколько месяцев, а то и лет в эту деревеньку не заглядывали чужаки? Эта обособленность, в которой они жили, граничила с безумием. Неудивительно, что у той старухи скисли мозги! Эрик буквально кожей ощущал прогнивший дух этого странного места.

– А куда ушли мужчины? – спросил он, не в силах выносить тишину, царившую между строениями.

– По мужским делам, – хмуро отозвалась Ярмила и ускорила шаг.

Что за мужские дела могут быть у жителей, Эрик уточнять не стал. Хотя и подумал о людоедстве.

Остановились они у высокого дома, единственной каменной постройки во всей общине. Оставив Нэнэ в конюшне и насыпав ей овса, Циглер поднялся по ступеням и оказался в просторной светлице. Дочь старосты прикрыла дверь на засов, сняла шубку и деревянные башмаки, затем выжидающе уставилась на Эрика. Чего она хочет?

– Твоя одежда, колдун. – Девушка нетерпеливо протянула руку. – В Горсте не принято носить плащи и обувь в доме.

– Ох, прошу простить меня.

Эрик спешно начал расстегивать тулуп. Отдав его Ярмиле, он стянул сапоги и поставил их в угол, чтобы не мешались. Там же он обнаружил еще одни: явно мужские, с пряжками на голени. Неужели…

– Граф здесь? Я должен увидеть его.

– Сперва гость должен поесть. Важный человек все равно спит и будет спать еще долго. Тебе лучше отдохнуть, колдун.

Он прислушался: тишина, едва слышно потрескивал огонь в камине. Не похоже, что кто-то желал ему зла.

– Хорошо, – согласился Эрик. В одном Ярмила точно оказалась права: он был так голоден, что съел бы корову. – Раз уж так велят приличия.

Ярмила скупо улыбнулась и поманила его за собой. Миновав светлицу, они оказались в просторном обеденном зале, в центре которого стоял тяжеленный стол с толстыми ногами из бревен в окружении двадцати стульев. За ним староста советовался с жителями, там же праздновал или скорбел. Вид этого огромного, но пустого стола почему-то навевал тоску. Позади него возвышался огромный, высотой с Эрика, каменный камин. На нем грелся чугунный котелок, прикрытый тяжелой крышкой. Пахло мясом, вареным луком и репой.

– Садись, – пригласила дочь старосты, указав рукой на стулья. – Что же ты не проходишь?

Эрик застыл в нерешительности на пороге. В столовой было тепло, хотелось просто остаться здесь, сев на разверстую медвежью шкуру, и погреть у огня пальцы. Был в этом доме тот простой, мещанский уют, который Циглер помнил с детства. От вида деревянных скамеек, сундуков, сушеных грибов и связок чеснока тоска по далекому дому схватила за горло. И с каждым днем дом был все дальше и дальше.

Он тряхнул головой, отгоняя печаль, отодвинул тяжеленный стул с неотесанными ножками и сел. Ярмила поставила перед ним миску супа и кружку какого-то кисло пахнущего напитка. Сама хозяйка села напротив, продолжая внимательно следить за ним. Она что-то хотела, мяла подол шерстяного платья в нетерпении, иногда нервным жестом расправляла на нем несуществующие складки. Эрик не выдержал:

– Что-то случилось, хозяйка? Похоже, что-то вас тревожит.

– Вы сможете защитить нас? – тихо начала Ярмила. – Колдуны умеют убивать чудищ.

* * *

Эрик даже растерялся. Она что, хочет, чтобы он убил монстра в одиночку?

– Мы сообщили чертям. Скоро они должны быть здесь. Возможно, через несколько дней.

Губы Ярмилы стянулись в ниточку, потемневшие глаза больше не ловили огненных бликов:

– Важный человек привел в Горст злого гостя. Нет времени ждать! Мужчины уже вышли на охоту.

– Оставив женщин без защиты? – удивился Эрик.

И что значит «вышли на охоту»? Чем их простые луки могут помочь против исцеляющегося монстра? Хотя вполне возможно, что чудовища редко заглядывают в эти края. Местные могут просто не знать, как с ними бороться.

– Женщины Горста сумеют за себя постоять, – с обидой в голосе отозвалась Ярмила, поднявшись. – И не хуже мужчин держат в руках оружие! Но чтобы убить тварь, нужен колдун с синим мечом. Все это знают.

– Я всего лишь обережник, а не черт. Простите, но я вряд ли справлюсь один.

Ярмила рухнула на стул и закрыла лицо руками. Во всей этой позе было столько отчаяния, что Циглеру стало не по себе.

– Они ушли четыре дня назад, – глухо отозвалась она, не убирая рук от лица. – Мой отец и семь моих братьев… Даже младший, а ведь ему всего десять… Они бы… О духи!..

Эрик не нашел что ответить. Наверное, надо было встать и как-то утешить ее, но он так устал, что едва шевелился.

Да и что он мог сказать? Что у них не было ни единого шанса? Что монстр, вероятнее всего, и вправду убил их, распотрошил тела и сожрал внутренности? Что он мог сказать? Чтодолженбыл сделать?

– Ты, наверное, очень слабый колдун, – произнесла хозяйка тихо, словно упрекала его в предательском бездействии.

– Я уверен, что отчаиваться рано. Ваша семья еще вернется, – только и вздохнул огневик. Затем в звенящей тишине доел миску похлебки, осушил глиняный кубок одним глотком, утер пасть рукавом и спросил: – Теперь я могу увидеть графа?

Ярмила наконец убрала руки от лица и кивнула. Как он и думал, ее глаза покраснели от слез.

Она проводила его в узкую спальню с единственным плотно закрытым окном и жарко натопленной печкой. Находиться в комнате было невозможно, у Эрика даже закружилась голова от духоты. На кровати лежал человек. В скудном свете лучины он едва разглядел его лицо: бледный, заросший седой бородой, с впалыми глазами… Циглер с трудом узнал в нем Теодора фон Байля.

Тот лежал на животе, повернув голову к двери, и почти не дышал. Эрик осторожно убрал одеяло, закрывающее его спину, и ужаснулся: по коже, между лопатками, тянулись четыре кроваво-красные полосы. Чьи-то огромные когти, похоже, когда-то рассекли кожу до мяса.

– Мой граф, – без особой надежды позвал он и легонько потряс Теодора за плечи. – Очнитесь, это Циглер. Я пришел, чтобы вернуть вас домой.

Ресницы графа дернулись – и только. Альхор Всемогущий, как же он постарел!

– Он не приходил в себя с тех самых пор, как мы сняли его с лошади, – пояснила Ярмила. – Его дух стоит у ворот мира мертвых, и они могут распахнуться в любое мгновение.

– Завтра я отвезу его в Марый острог. Там ему будет лучше. Если он и умрет… то хотя бы дома, – вздохнул Эрик. Вид заросшего, исхудавшего и измученного ранами графа вызывал в нем жалость и чувство вины. Ну почему он не послушался? Почему отправился без своего обережника?! – Спасибо за все, что вы для него сделали.

Лицо девушки вдруг исказила ярость:

– Я не отпущу его, пока ты не убьешь чудовище!

* * *

Ничего себе! Вот это наглость! Да при желании Эрик мог бы сжечь весь Горст дотла вместе с наглой девчонкой и безумной старухой, а ей хватает наглости указывать ему, что делать! Кажется, жители Горста совсем потеряли нюх.

– Вы отдадите мне графа! – зарычал Циглер и прижал уши, выражая недовольство. Однако Ярмила продолжала смотреть на него с прежним упорством, словно вовсе его не боялась. – Либо я заберу его сам, силой! И вам это очень не понравится.

– Ты не понимаешь! Здесь, в Горсте, осталось двенадцать женщин и восемь детей! Разве колдун белолицего бога не должен защитить их?! Разве это не его долг?!

– Я не убийца чудовищ, а обережник графа. В первую очередь я должен защищать его.

– Тогда почему важный человек был один? Почему ты не поехал с ним? – чуть не плача от злости, спросила девушка. – Почему ты не защитил его, когда он так в этом нуждался?!

Эрик не нашел что сказать. Отчасти она права. А сейчас жители Горста страдают по его вине.

– Я спасла важного человека, – продолжила Ярмила, чувствуя, что ее слова-стрелы попали в цель. – Только я знаю, как его лечить. Если ты убьешь меня, колдун, никто больше твоему графу не поможет.

И снова верно. Да, в Академии Циглер проходил и травоведение, и лекарское дело, но то были лишь знания о первой помощи. Любая деревенская девка, всю жизнь собирающая листики-цветочки в глуши, разбирается в них куда лучше него. Так что без помощи Ярмилы у Эрика вряд ли получится довезти Теодора до Марого острога. Сейчас жизнь графа фон Байля в ее руках.

– Я не разберусь с чудовищем в одиночку. Я не учился этому, – проскулил он, уже чувствуя, что проиграет. – Я не могу, понимаешь?! Я не черт!

– Тебе придется, – железным голосом отозвалась девушка. – Если тварь придет сюда, погибнут все. И граф тоже.

Циглер заглянул в белое, без единой кровинки лицо Теодора. Будь он в трезвом уме, то наверняка приказал бы ему то же самое: «Покончи с чудовищем, Циглер. И давай без жалких оправданий, я тебя не для этого взял на службу. Жители Горста – такие же граждане Нефера, как мы с тобой, поэтому если они нуждаются в защите, то мы обязаны ее предоставить».

– Хорошо, – наконец согласился Эрик. Ярмила облегченно вздохнула. Ее широкие плечи расслабленно опустились, лицо утратило ожесточенное выражение. – Но только при одном условии. Если в течение суток я не вернусь, вы доставите графа в Марый острог самостоятельно. И сделаете все, чтобы он выжил. Согласны?

– Согласна, колдун. Поклянусь на крови. – Она вытащила из меховой жилетки крохотный костяной нож и надрезала предплечье. – Вот! Люди Горста держат свои клятвы, так сдержи и ты свои, колдун!

– Завтра на рассвете я отправлюсь на поиски, однако ничего не обещаю. А сейчас мне надо немного отдохнуть.

Больше они не говорили. Хозяйка отвела Эрика в комнату, где стояла узкая низенькая кровать с ароматным матрасом, набитым рогозом и травами, да тумба с кувшином воды. Над кроватью, почти под самым потолком, светлело крохотное окно, занавешенное холщовой тканью.

Ярмила немного погремела посудой и тоже ушла спать. Вместе с ней затих и весь дом, и деревня. Весь мир замер в ожидании беспокойного сна. Завтра Эрик Циглер встретится с чудовищем. Кому-то из них эта встреча точно принесет погибель.

### Глава 2. Людвиг

…Живот лопнул, и из него выползали большие лиловые черви. В своем сне он был мертв уже много-много дней, и прохладная влажная земля служила ему одеялом.

Людвиг распахнул глаза: синие портьеры, тянущиеся с потолка до пола, тяжело колыхались. Сквозняк, проскальзывая через оконные рамы, доносил запах сырого гранита и рассветного воздуха. За окном ветер жадно обсасывал башенный шпиль, воя от удовольствия, отчего крыша над головой жалобно скрипела. Ничего необычного, все как всегда. Только вот черви – это дурной знак.

В прошлый раз, когда неизвестная болезнь вдруг свалила отца, они ему тоже снились – расползающиеся по кровати. Червей в Нефере не любили, те считались отголосками дремучих времен идолопоклонничества, когда весты поклонялись богу-червю и закапывали мертвых в землю, чтобы кормить его.

Хотя маги делают то же самое, скапливая трупы чудовищ в могильниках, правда? Там их находят червопоклонники, тащат отрубленные конечности к себе в норы и высушивают до волшебного голубого порошка под названием серкет, порошка, который убил его брата двенадцать лет назад. Праматерь сожрала столько серкета, что даже ее грудное молоко от него прокисло, именно им отравили несчастного Люцика.

Иногда он мечтал к нему присоединиться. Он бы даже убил себя, откусил бы себе язык, вот только не хватало мужества. Из года в год мечты о смерти оставались лишь мечтами, и вот уже десять лет виконт Людвиг де Гродийяр был прикован к постели.

Спустя два года после случившегося в горах Син-Син у него отказали и ноги. Болезнь, как спрут, обвивала его тело, и теперь он ничего не чувствовал вплоть до шеи. Еще немного, и виконт не сможет самостоятельно открыть глаза и рот, и вот тогда… Тогда точно решит умереть.

Пусть в отсутствие сестры Людвиг считался хозяином замка, никто не принимал его всерьез. Виной тому было не столько его происхождение (род матери оказался недостаточно знатным для брака с самим Лордом-Канцлером), сколько немощь. Вигги мог поклясться, что большинство служащих в Аэноре даже не знали его имени, и виконт Людвиг де Гродийяр оставался для них не более чем призраком.

Десять лет он провел в главной башне Аэнорского замка, лишь изредка ее покидая. Последний раз Людвиг был на улице несколько месяцев назад, когда еще помещался в колесное кресло, подаренное отцом. Теперь же его телеса раздобрели и не влезали в сиденье, так что о прогулках пришлось забыть. Йоханне становилось все сложнее перетаскивать его с постели на трон у окна.

Возможно, виной тому стали восхитительные пирожные со сладким яичным желтком, которые он ел на завтрак, обед и ужин. Он мог поглощать их десятками, а то и сотнями. Если же Йоханна отказывала ему в этой маленькой радости, то у виконта сразу же портилось настроение. Пирожные оставались единственным способом хоть как-то его поднять. Иногда даже хотелось объесться ими и умереть.

За столько лет он привык к своей комнате с ее сквозняками, воем ветра и птицами, которые часто вили гнезда в щелях между массивными камнями стен. По весне он наблюдал из окна (закрытого настоящим прозрачным стеклом!), как они учили птенцов летать и как те садились на подоконник. Людвиг пересчитал все гипсовые звезды, что желтыми пятнами расплылись на потолке: все тридцать четыре, с тремя самыми крупными – Альхоровой тройкой, местом, откуда спустился бог.

Комната была просторной, наверное самой большой в замке. Здесь умещалась постель Людвига; громадный шкаф со сменными простынями; стол, заваленный книгами, которые виконт читал на особой деревянной подставке, держа в зубах указку с маленькой ручкой на конце и переворачивая ею страницы; медная ванна, где его купала Йоханна; камин, на котором она грела воду; небольшой подъемник с кухни – при помощи него в башню доставляли еду.

За годы, проведенные в постели, он успел возненавидеть все это, хоть и понимал, что не увидит ничего другого.

Однако скоро все изменится навсегда.

* * *

Устав заклинать взглядом занавески, Людвиг зажмурился. Затем снова расслабил веки. После простого упражнения комната вернула свою четкость и серость скупо разложенных предметов. Потертости на большом кожаном кресле, оснащенном подставкой для ног, напоминали узор на шкуре неизвестного животного. Да и само кресло, всю жизнь стоявшее у единственного окна, казалось замершим в вечном сне зверем.

Одеяло как-то умудрилось сползти до груди, хотя ворочаться во сне он не мог. Ключицы совсем заледенели, надо бы их накрыть, а то он совсем окоченеет. Виконт выгнул шею как только мог, попытался ухватить одеяло зубами, но никак не дотягивался. Лишь лизнул мохнатый край, отчего к языку прилипли ворсинки.

Не удалась и вторая попытка. С каждым движением одеяло соскальзывало с него все дальше, словно отползало в сторону. Сколько бы он ни кряхтел, сколько ни ругался, все же не мог ухватиться за его край. Набрав в грудь побольше воздуха, Людвиг из последних сил согнул шею и подбородком ощутил холодную ткань ночной сорочки. Его тело стремительно теряло оставшееся тепло.

За стеной вновь поднялся ветер и с размаху врезался в окна. Щеками Людвиг чувствовал движение холодного воздуха. Камин догорел еще пару часов назад, угли остыли, почернели и больше не давали тепла. И неудивительно! Снег уже укрыл Королевство плотным одеялом, заледенели судоходные реки, и земля наконец отдохнет от плугов земледельцев. Пришла пора вытаскивать из сундуков шубы, доставать луки и начинать лесную охоту.

Начали ее и чудовища…

Бой с одеялом был проигран окончательно, когда виконт, неудачно согнув шею, позволил ему оказаться почти на животе. Теперь он лежал, неудобно накренившись, не в силах выпрямиться и без единого шанса достать проклятую тряпку. Снова обстоятельства складывались против него! Виконт кряхтел, ерзал в одеяле, весь вспотел, пока после сотни неудачных попыток не сдался.

– Йоханна! – крикнул он, отплевываясь – ворс противно прилип к языку. – Тьфу ты!.. Йоханна, тащи сюда свою задницу!

Тишина. А затем привычное шарканье старческих ног. Ну наконец-то! Еще каких-то пару веков, и старуха-обережница будет здесь!

– Вашмилость, – проворчала хожалка, не успевшая снять чепец для сна, – чего это вы в такую рань? Неужели обделались?

Йоханна вошла в комнату, и ее грузная фигура заполнила собой весь дверной проем. Повезло, что ей достался облик медведицы: весьма удобно, когда приходится ворочать туда-сюда его больное, неподатливое тело.

– Помоги мне!

Медведица раскутала его и принялась разминать конечности, сгибая и разгибая, выворачивая и оттягивая. Людвиг наизусть знал все упражнения. Затем она молча растерла его вонючей мазью, обмотала бинтами, вновь завернула в особую ткань, а затем – в одеяло. Несмотря на почтенный возраст, Йоханна оставалась ловкой, способной управляться с его немощным телом.

– Мне снились черви, – заявил Людвиг. – Быть беде.

– Вот еще! Напридумываете всякой ерунды, потом сами страдаете, – отмахнулась медведица.

Она никогда всерьез не воспринимала его сны.

Он не стал спорить. Скоро она сама все увидит.

Еда за завтраком казалась безвкусной, даже вид любимых пирожных не вызывал в нем аппетита. Людвиг не замечал, как ест: стоило ему сесть у окна – и он сразу растворился в осточертевшем за столько лет пейзаже.

Сосна, стена, близнецы-башни и зубчатая даль леса. Лорианна рассказывала, что у замка растут дикие розы – вдоль всех стен, а летом они сладко пахнут. Сколько Людвиг ни просил ее показать хотя бы один цветок, сестра так и не принесла ни одного лепестка. Ей давно было уже не до братца-калеки.

Тем временем в Аэнорском замке начинался новый день.

* * *

Глядя в окно, Вигги заметил, что королевской сосне, растущей во дворе вот уже добрую сотню лет, ветром пообломало ветки. Теперь они валялись на мостовой, раздавленные лошадиными копытами, смешанные с конским навозом. Какой-то слуга удрученно их собирал. Гранитные стены и донжоны поблескивали в скудном свете солнца. Внутри комнаты потрескивал камин, и отсветы пламени плясали на полу. Ничего не менялось.

– Что-то вы плохо выглядите, вашмилость, – заключила хожалка, снова заворачивая его в одеяло. – Совсем ничего не ели! Так вон и похудеете, будете тощий, как палка, и что я скажу вашей сестре? Она ведь решит, что я совсем дура старая, вас запустила!

– О, Йоханна, не стоит беспокоиться, я ни за что не похудею, чтобы облегчить тебе жизнь. Завтра съем двойную порцию пирожных, так и скажи повару.

Медведица лишь усмехнулась. Села в кресло и принялась раскладывать карты – был у нее такой грешок.

– Погадай на меня, – попросил Людвиг, хотя и не верил во всю эту чушь. Попросил скорее из вежливости, чтобы сделать Йоханне приятно. – Погадай на любовь.

– Тоже мне, придумаете! Любовь! – фыркнула хожалка, но все же принялась раскладывать карты. – Все, что вам светит, – это любовь клопов к вашей кровушке!

Людвиг усмехнулся и прикрыл глаза. Силы покидали его. Опять кружилась голова. Когда он закрывал глаза, казалось, что его качает невидимая карусель.

– Эко оно как! – пробормотала Йоханна, собирая колоду. – Что за ерунда?

– Что там?

– Карты врут, давайте-ка еще раз.

– Что там, Йоханна? – настойчивее спросил он, зная, как серьезно она к этому относится.

Медведица разложила пасьянс во второй раз и снова охнула – еще громче. Затем показала ему карту шута в колпаке с бубенцами и с идиотским выражением лица.

– Это вы, вашмилость. Выпадает либо скоморох, либо отшельник. Почти одно и то же в вашем случае.

– А кто моя возлюбленная? – поинтересовался Людвиг и ехидно добавил: – Зазнобушка моя, свет очей моих, любовь всей моей жизни! Кто же она, та счастливица?

Йоханна молча показала карту. Чудовище с горящими желтыми глазами, в пасти которого истекал кровью измученный рыцарь.

Людвиг открыл было рот, чтобы пошутить о неписаной красоте невесты, как вдруг на него накатило: будто слизнуло волнами огненной реки и куда-то понесло. Губы пересохли и потрескались, по лицу градинами потек горячий соленый пот. Людвиг больше не мог дышать, лишь бесполезно открывал рот, как рыба, выброшенная на раскаленный песок. Воздуха не хватало, он вот-вот задохнется!..

– Вашмилость! – раздалось над ухом, и тут его тело само собой выгнулось, будто дуга. По глазам словно ударили ножом, все залило красной пеленой, и на мгновение Людвиг впал в беспамятство.

Когда он пришел в себя, то уже был укутан в три одеяла, а над ним возвышался лекарь: сухой человек с желтыми из-за печеночной болезни белками глаз. Его костлявая рука трогала Людвигу то лоб, то шею, сам он бормотал что-то невнятное. Рядом стояла хожалка и лишь качала в ответ головой.

– Ну-с, молодой человек, виной всему излишний вес, – сделал вывод лекарь и потер подбородок. – Надо худеть, надо худеть, – повторил он зачем-то, и Людвиг пожалел, что не выгнал его из замка еще пятнадцать лет назад. – Ваше тело иногда думает, что ваша голова отдает ему приказы, поэтому и трясется, – пояснил он наконец. – А худеть надо, иначе вредно для сердца.

– Так и знала, – вздохнула Йоханна. – Спасибо вам. С завтрашнего дня будет питаться только кашей на воде.

Людвиг лишь простонал: отвечать сил не было. Он просто хотел умереть.

* * *

Снег валил всю ночь, а наутро воцарилась такая тишина и благодать, будто сам Альхор вновь спустился на землю. Даже муки к утру отступили, оставив после себя лишь цепенящую усталость. Именно в ту ночь виконт понял, что жить ему осталось недолго.

Сперва он разозлился. На себя, на мать, на отца, даже на Йоханну, а затем вдруг почувствовал удивительное равнодушие к своей судьбе. Никто не прольет ни слезинки после его ухода, никто не вспомнит его добрым словом, всем наплевать. Даже старшая сестра бросила его, лишь бы не видеть, как с каждым днем брат хиреет. Никто не хочет видеть страдания других.

– Ну что, вашмилость? Как себя чувствуете?

– Приготовь кресло, Йоханна, – попросил Людвиг слабо. – Я хочу на улицу.

Медведица лишь покачала головой:

– Какая вам улица? Подхватите простуду, помрете. Как я перед вашей сестрой буду объясняться?

– Пожалуйста. Я чувствую, что… – Он хотел сказать о своем скором уходе, но решил не пугать лишний раз хожалку, у нее и так слабое сердце. – Мне уже лучше, правда. На воздухе станет еще легче.

Как ни странно, Йоханна не стала спорить и принялась обматывать его одеялами, чтобы он не замерз. Затем велела принести носильное кресло.

Только вот лишний вес снова дал о себе знать: носильное кресло, служившее ему верой и правдой столько лет, теперь оказалось мало.

– Ну и задницу вы себе отрастили, – прокряхтела Йоханна, пытаясь протолкнуть его между подлокотниками на сиденье, ставшее вдруг таким узким. – Вот же приспичило тащиться к черту на рога!

– Твое ворчание сведет меня в могилу! – парировал Вигги. – Давай, толкай!

Наконец, кресло поддалось, и он проскользнул в него, как винная пробка в горлышко. Теперь главное не шевелиться, иначе будет нечем дышать!

– Понесли! – велел он слугам, и те с кислыми рожами взялись за ручки.

Слуги подняли его и, кряхтя, отнесли на улицу. Когда морозный воздух ударил Людвигу в лицо, кожу приятно защипало. Кажется, виконт не был снаружи целую вечность! Так недолго и пылью зарасти, будто старый половик! Надо бы себя как следует встряхнуть, правда?

Аэнорский замок даже в лучах солнца казался иссиня-черным на фоне туманно-серых гор. Горгульи в шапках из снега смотрели с его башен, словно ждущие своего часа стражи. По замковому двору сновали слуги, и Вигги с сожалением заметил, что среди них нет ни одной молодой девушки. Хожалка нарочно избавилась от всех незамужних девиц, словно боялась, что незадачливый виконт влюбится и будет страдать от неразделенных чувств. Возможно, ее опасения даже не были напрасными, только вот Людвиг был уверен, что, влюбись он, справляться с болезнью было бы куда легче.

Взглянув на покрытые наледью шпили башен, зубцы крепостных стен, а за ними на темнеющий силуэт леса, Людвиг почувствовал, как от горя и злости защемило сердце. Аэнорский замок – навечно его золотая клетка, в которой он умрет, даже не вдохнув воздуха свободы.

Поняв, о чем он думает, медведица похлопала виконта по плечу своей здоровенной лапищей.

– Идемте, ваша милость. Не хватало, чтобы вы отморозили уши!

– Слепи снеговика! – велел Вигги неожиданно для себя. Он вспомнил, как в далеком детстве обережница часто лепила снеговиков на плацу. Там были и маги, и чудовища, и что-то совсем невообразимое. Они с Люциком каждый раз смеялись до изнеможения. – Помню, у тебя здорово получалось.

* * *

– Ох, ваша милость, я уже стара для такого!

– Да ладно тебе прибедняться, Йоханна! Кто на том свете еще слепит мне такого снежного уродца?

Ей ничего не оставалось, как согласиться. Снег оказался свежим и рыхлым, так что хожалке приходилось с помощью магии заставлять его таять и лишь потом собирать в комья среднего размера. Спустя полчаса возни у нее получилось нечто, похожее на очень широкого человека. Когда Йоханна принялась лепить ему лицо, то Людвиг с благоговейным ужасом узнал в снеговике себя.

– Как вам такой болван, а? – отозвалась медведица, явно гордая своим творением. – А ведь он получился чуть красивее, чем на самом деле!

– Куда еще красивее? – Людвиг расхохотался, откинувшись в кресле, однако тут же раскрыл рот от удивления. На Аэнорскую землю что-то летело.

Йоханна едва успела закрыть виконта собой, как в то же мгновение нечто с хрустящим шлепком упало и залило свежий снег кровью.

Кровь, везде кровь! Он никогда не видел столько крови! Разве что когда отец отрубил Праматери голову, но тогда кровь сочилась, как гной из вскрытого нарыва, и все равно ее не было так много. А сейчас брызги – повсюду, попали даже на урода-снеговика, из-за чего тот словно плакал кровавыми слезами.

Кровь заливала все вокруг. Кровь бежала, расползалась из-под странного холщового мешка. Красное пятно медленно приобретало форму крыльев. Только приглядевшись, Людвиг понял, что это не мешок, а человек.

…На ясном небе ничего не было, даже облаков. Несчастный появился будто из ниоткуда.

– Альхор Всемогущий! – выдохнула Йоханна и бросилась к пострадавшему.

Оттянув край его туники, она выругалась. Затем склонилась над телом и выругалась еще громче.

Подбежавшие караульные ткнули тело копьями, оно не шевельнулось. Однако Людвигу показалось, что он видел странные голубые искры. Показалось? Может, это из-за снега?

И вдруг тело приподнялось, подобно кукле, которую тянул за ниточки невидимый кукловод. Оно схватило караульного за копье и отчетливо произнесло:

– Помогите.

Черт возьми, это же… Кажется, это… монстр?!

Йоханна не растерялась и со всего маху вмазала твари по морде.

– Запереть в темнице и ждать указаний! – рыкнула она подбежавшим стражам, а затем начала разгонять подоспевших зевак. – Вы чего тут встали? А ну, разошлись быстро!

– Что происходит? Кто это был? – спросил Людвиг.

– Не знаю, ваша милость. Сперва подумала, что девка, но оказалось, что это чудовище.

– Такое маленькое? – Людвиг вытягивал шею, надеясь хоть что-то разглядеть. – Оно просило о помощи!

– Мало ли о чем оно просило, – проворчала хожалка и велела слугам поднимать виконта обратно в башню. – Я пошлю за чертями, пусть они с ним разбираются. Не хватало еще, чтобы чудовища с небес падали!

Неужели черти заберут ее и он никогда не узнает, что произошло? Впервые за несколько дней Вигги ощутил прилив сил. Странное чудовище, упавшее с неба, – вот чего ему не хватало для полного счастья. Наконец-то и в Аэноре что-то происходит! Тайна, которую он обязан разгадать.

Как только его отнесли в башню и они остались с Йоханной наедине, он сказал:

– Никаких чертей. Сперва мы должны разобраться. Обыщите его. Потом я с ним поговорю. А уже после вызовем чертей, если это будет необходимо.

– Что мне сказать слугам? – проскрипела сквозь зубы хожалка, которой такое рвение виконта пришлось не по душе. – Они будут задавать вопросы. А если слухи о чудовище в замке дойдут до вашей сестры…

– Не дойдут. Это чудовище слишком мелкое, чтобы причинить кому-то вред. К тому же в Аэнорской темнице крепкие решетки. Вели лекарю осмотреть его, вдруг оно само скоро сдохнет.

– Это вряд ли, – буркнула медведица и удалилась, оставив Людвига наедине со своими мыслями.

И все же, откуда оно взялось?

* * *

А правда ли это чудовище? Когда Людвиг был в горах Син-Син, в плену у червопоклонников, он видел, что те, кто принимает слишком много серкета, начинают меняться. На голове появляются странные наросты, растут когти, лица превращаются в уродливые гримасы. Что, если та тварь – просто серк, обожравшийся порошка и изменившийся до неузнаваемости? Однако даже такое объяснение не давало ответа на два простых вопроса: «Как оно упало с неба и почему выжило?»

Что ж, об этом лучше спросить его лично.

В тот день, когда отец с отрядом всполохов прибыл в убежище еретиков, Людвиг видел много уродцев. Особенно ему запомнилась девушка, у которой вместо глаз была белая чешуя. Говорили, что она могла предсказывать будущее, и девушка, несмотря на суматоху, взяла Людвига за руку и произнесла:

– Я вижу… твоя судьба связана с черным чудовищем.

Людвиг тогда так испугался, что смог лишь расплакаться.

Но, конечно, Вигги считал это пророчество полной чушью. Ведь если та девчонка была провидицей, почему она не предвидела собственную смерть? Почему не знала, что отец братьев – великий Лорд-Канцлер – приведет в горы десятки магов в поисках своих сыновей? Почему она не спасла Праматерь до того, как карающий клинок его превосходительства Леннарта де Гродийяра отрубит ей голову? Почему не увела серков, предвидя, что их всех сгонят в тот самый каменный зал, запрут там и сожгут заживо? Всех, кроме детей и подростков, оставшихся сиротами.

Даже собственную жену Лорд-Канцлер загнал туда, в жуткое пекло, хотя она на коленях просила простить ее. Ни один мускул не дрогнул на лице отца. И мать пошла вместе с остальными, и Людвиг в последний раз видел ее красное от слез лицо. А теперь, когда виконт вырос, он не знал, кого ненавидит сильнее: чудовищ или серков, ведь последние сами сделали свой отвратительный выбор.

Йоханна быстро вернулась вместе с лекарем, осмотревшим их новую пленницу.

– Я не знаю, что это за существо, – развел руками лекарь. – Не человек и не чудовище. Я не могу больше ничего сказать.

– Когда оно придет в себя?

– Оно уже пришло. Когда я осматривал её, она чуть не оторвала мне руку, – покачал головой лекарь. – Пожалуйста, ваша милость, не заставляйте меня больше заходить к ней!

В доказательство своих слов он потер предплечье.

– Это она?

– Да, в этом я уверен.

– Я вас понял. Можете быть свободны.

Как только лекарь ушел, Йоханна достала из-за пазухи что-то блестящее и молча протянула ему.

Звезда. Шестиконечная, явно из менхита, на серебряной цепочке с мелкими звеньями. Артефакт времен Альхора!

– Висело на шее, – пояснила медведица. – Похоже, где-то украла.

– Не будем делать поспешные выводы. Нужно все разузнать.

– Да что там узнавать-то? Это либо чудовище, либо серк, и в том, и в другом случае ее нужно казнить! – рыкнула хожалка и сложила на груди руки. – Не дурите, вашмилость, дайте мне послать за чертями, и дело с концом!

– Нет, Йоханна. Если та тварь – чудовище, значит, это особенное чудовище. Иначе где ты видела монстров, умеющих говорить? А если серк, мы должны выяснить, где их новое логово, и сообщить об этом в Магистерию, – рассудил Людвиг. У самого внутри все звенело от предвкушения. – Неси мое лучшее платье. Я должен с ней поговорить.

### Глава 3. Лорианна

Письмо от Варана пришло вскоре после его отъезда: возвращаться в Хорру он не собирался, почему – упоминал лишь вскользь, сославшись на «неотложные дела». Почерк наместника, обычно аккуратный и ровный, теперь выглядел коряво, будто Варан писал в жуткой спешке, и Ло сразу почувствовала неладное. Атис редко отлучался из столицы, и сейчас такой отъезд выглядел весьма подозрительно.

– Миледи, – тихо позвала обережница, появляясь в дверном проеме. – Соловей вас ожидает.

Наконец-то, Соловей! С Атисом Аль-Аманом она разберется позже, а пока придется решать дела насущные.

Леди-Канцлер направилась в часовню и замерла у самой дальней колонны: в трепещущем свечном пламени виднелся знакомый силуэт. Заслышав ее шаги, человек выпрямил спину и повернулся к ней.

Гвидо Соловей. Личный приказчик Лорда-Магистра, ставший серком от слишком праздной жизни. За серкет он мог продать и родную мать, поэтому быстро выбился в осведомители Канцелярии и принес немало пользы Лорианне. Очень легко управлять людьми, у которых есть слабости.

Она по привычке окинула взглядом зал, погруженный в красноватый полумрак. Стояла густая тишина, пахло лишь ладаном и вековой пылью. Никого, кто бы мог подслушать их разговор.

– Почему так долго? – спросила, наконец, Ло. – Ты выяснил?

– Выяснил, но не все, – ответил он просто и скривился. – Лорд-Магистр в последнее время не слишком меня жалует. Кажется, он обо всем догадался.

По спине пробежал холодок. Нельзя было недооценивать Лорда-Магистра. У него нюх на шпионов.

– Если бы он догадался, тебя бы давно уже не было в живых, – отозвалась Лорианна равнодушным тоном. На самом же деле ее сковывал ужас. – Говори, только быстро.

– Приказ о созыве уже готов. Все наместники, кроме одного, поставили свою подпись. Дальше дело за Канцелярией.

– Когда он вступит в силу?

– Этого я не знаю, – покачал он головой. – Но думаю, в ближайший месяц. С вашим согласием или нет… Инквизиции быть, миледи.

– Он не может! – Ло чуть не взвыла от досады. – Ему нужен повод!

– Боюсь, что поводов у него достаточно. – Гвидо серьезно на нее посмотрел. – Если вы что-то задумали, то лучше действовать сейчас.

Что она задумала? Может, подговорить наместников и требовать отставки Лорда-Магистра? Только вот кто ей поверит?

– Кто станет Лордом-Инквизитором?

– Кандидатов много. Пока в приоритете некая Ворона. Знаете такую?

Капитан чертей? Но она подружка Варана, согласится ли она стать Леди-Инквизитором? Большой вопрос. Лишь одно Лорианна знала точно – с Вороной всегда можно договориться.

– Это хорошо, – пробормотала Леди-Канцлер, вытирая взмокший от духоты лоб. – Очень хорошо… Спасибо. Награда уже ждет тебя в твоих покоях.

Глаза юноши, из-за действия серкета обретшие неестественный голубой цвет, хитро прищурились.

– Я сильно рисковал, чтобы все разузнать. Почти попался.

– Дай угадаю: ты хочешь больше, – заключила Лорианна.

Ох уж эти любители серкета! Все им мало.

– Вы весьма прозорливы, миледи, – ухмыльнулся Гвидо. – В два раза больше.

– Хорошо, я велю доставить еще одну порцию, – согласилась Лорианна. Все-таки парнишка и правда сильно рисковал. – Возвращайся и жди дальнейших указаний. Ты хорошо послужил Канцелярии.

Гвидо рассеянно кивнул и направился к двери. Уже приоткрыв ее, передумал и обернулся.

– Я не хочу выглядеть предателем, но… есть еще кое-что.

– О чем ты?

– Мне кажется, я кое-что узнал.

– Ну? – Лорианна нетерпеливо кивнула.

– Я не должен вам говорить, но… – Мальчишка засомневался. Сглотнул. Выдохнул. Посмотрел ей в глаза. – Я уверен, что Ибекс уже начал убирать тех, кто с ним не согласен. На вашем месте я бы забеспокоился о жизни Варана.

Варан?.. Леди-Канцлер похолодела, хотя на лице у нее было написано полнейшее равнодушие. Атис в опасности.

О святые небеса!..

* * *

Как только взошло солнце, Лорианна велела приготовить служебную карету. Всю дорогу до цитадели, пока ее трясло по безлюдным утренним улицам, вымощенным, как назло, крупной брусчаткой, Ло лихорадочно перебирала в голове все варианты предстоящего разговора.

Что она скажет? Что это безумие – убирать несогласных? Однако они оба знают, что не Ибекс это начал. Все началось с ее отца – безумного Лорда-Канцлера.

Тот прожил не самую простую жизнь. Он был вторым ребенком графини Аэнорской, и титул должен был достаться его старшей сестре, в честь которой Ло и сменили имя. Отец рассказывал, что сестра оставалась единственной в их семье, кто был к нему по-настоящему добр и не осуждал за излишнюю мягкость. Впрочем, именно сестра и подвела его, а мягкость дорого обошлась.

В семнадцать лет любимая дочь графини трагически погибла: лошадь сбросила ее и размозжила копытами череп. Графство держало траур целый месяц. Все флаги и знамена были приспущены, в храмах молились только об упокоении ее души.

Леннарт де Гродийяр стал следующим в очереди на титул. Правда, он совершенно для этого не подходил. Он любил живопись и скульптуру, красивые вещи и красивых людей, восхищался поэзией и музыкой, даже устраивал приемы с чтением стихов. И до власти ему не было никакого дела, он мечтал лишь, чтобы его оставили в покое.

Словом, отец был добродушен, нежен и наивен – им было очень легко управлять. Быть может, поэтому Лорд-Магистр – тогда еще наместник слова Альхорова – так за него держался.

Разумеется, матери не нравилось, что титул перейдет к сыну, предпочитавшему крови масляные краски, а законам – стихи. Может быть, она просто его недолюбливала, как, собственно, и всех мужчин. Так или иначе, мать настояла, чтобы он отрекся от всего, и власть перешла младшим сестрам-близняшкам – Лоренсии и Люсии. Правда, это не получило одобрения от Лордов.

Ибекс, чье положение тогда стало очень шатким, был полностью на стороне отца. Уже тогда он разглядел в нем союзника, с которым ему по пути. Он решил сделать из отца сперва графа, а затем и Лорда-Магистра. Единственной помехой был старый Лорд-Канцлер, который никак не хотел сдавать свой пост.

Однако и старая графиня оказалась весьма коварна. Никто даже не думал, что она решит избавиться от неугодного сына. По договоренности с герцогом Хашмирским, она отослала отца подавлять вспыхнувшие мятежи, выдав ему лишь двух магов и дружину из двадцати человек. Конечно, их всех перебили. Спасаясь от погони, отец попал в Магритские топи, где и встретил мать Ло.

Только вот его возвращения никто не ждал. Все считали отца погибшим. И когда он вошел в Хорру, многие решили, что это призрак. Никто не знал, что случилось там, на болотах, что отец видел и о чем молчал, но вернулся он совершенно иным. Говорили даже, что в топях в него вселился болотный демон.

Правда или нет, но этот демон не простил матери измены. Заручившись поддержкой Ибекса, он обвинил старую графиню в предательстве заветов Альхора и сослал ее на то самое болото, из которого едва выбрался сам. С тех пор ее называли Болотной Графиней. Говорили, она до сих пор бродит там и ночами можно услышать, как она воет и просит о помощи.

Ло не знала, насколько эти слухи правдивы, но в категоричных мерах отца не сомневалась. После всех этих событий отец стал новым Лордом-Канцлером, Ибекс – новым Лордом-Магистром, держащим власть в железном кулаке.

Лорианне нечего было ему противопоставить. Но и сдаваться она не собиралась.

* * *

Перед Ло распахнулись двери в покои его превосходительства с высокими потолками и стенами, увешанными гобеленами. Ибекс готовился к празднику осеннего солнцестояния и примерял новую мантию, расшитую золотом. Рядом крутился портной. В углу, как тень, замер Гвидо, готовый бежать сломя голову и выполнять любые поручения.

– Ло? Ты немного не вовремя. – Лорд-Магистр нахмурился. – Что-то срочное?

Леди-Канцлер застыла в дверях: игра вот-вот начнется. Единственный, кого Ибекс уважал, – это ее отец, но и тот давно умер. Лорианна в подметки ему не годилась, так что Лорд-Магистр мог вертеть ей как ему вздумается.

– Боюсь, что да, – тихо вымолвила она.

– Что ж, тогда заходи. – Его превосходительство жестом велел портному удалиться, стянул с себя тряпки и уселся в кроваво-красное кресло, закинув ногу на ногу. – Гвидо, подай чаю.

Мальчишка мельком на нее взглянул, словно предупреждая о чем-то, затем поклонился и исчез за крохотной дверцей, за которой располагался коридор для слуг.

– Кажется, я знаю, зачем ты пришла, – с легкой усмешкой начал милорд и указал на кресло, стоящее напротив. Кресло было зловещим – больше походило на распахнутую пасть. – Тебя беспокоят чудовища. Верно?

– Ваша прозорливость восхищает, – проговорила Ло осторожно.

– Варан отчитывается передо мной лично. Я знаю, чего ты боишься, и спешу тебя успокоить: даже самые точные часы иногда ломаются. Я слежу за положением дел в Йеффеле, и если угроза станет серьезной, я приму меры.

Но Ло почему-то не почувствовала облегчения. Она знала: опасна та змея, что не шипит.

– Хватит этого притворства. Я знаю, что вы хотите созвать Инквизицию.

Некоторое время он внимательно смотрел на Ло, словно пытался найти в ней что-то. Отыскав, удовлетворенно улыбнулся.

В гостиной вновь появился Гвидо, держа на серебряном подносе две чашки из розового синьюнского фарфора. Лорд взял одну чашку себе, а другую подал Лорианне.

– Создание Инквизиции – лишь крохотный камень в основании. В основании кое-чегобольшего. – Ибекс сделал глоток и с наслаждением прикрыл глаза.

– Слышать это неожиданно, – отозвалась Леди-Канцлер, изо всех сил стараясь изобразить изумление. – И что вы намерены делать?

– Скоро Магистерия и Канцелярия прекратят свое существование, – проговорил он медленно, чтобы смысл его слов лучше дошел до Лорианны. – Я соберу Совет и стану Верховником.

Верховником?! Он что, решил занять место Короля?! Да это безумие! Внезапно что-то обожгло ее колени, а в воздухе повис дребезжащий звон.

– Ло? – Голос милорда звучал приглушенно, будто доносился из-за толщи воды. – Ло!

Вокруг царил густой, непроницаемый туман.

– Ло, с тобой все в порядке?

Мир вновь обрел четкие контуры.

– Ты разбила чашку, – с досадой вздохнул Лорд-Магистр. – И облила себе все ноги.

– Простите, ваше превосходительство… – Ло исступленно посмотрела сперва на осколки, похожие на крошечные косточки, рассыпанные по полу, а затем и на пятно, расплывающееся по бедрам. Боли не было: то ли чай оказался недостаточно горячим, то ли потрясение слишком сильным. – Мне очень жаль.

– Гвидо, принеси-ка полотенце.

– Вы не можете… – Ло почувствовала, как в горле вдруг пересохло. – Это невозможно…