Майкл Р. Флетчер
Правда зеркала

THE MIRROR’S TRUTH – Copyright © Michael R. Fletcher

© Мария Гинзбург, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается моим дорогим Эмме и Шарлотте

Правда зеркала

Примечание автора

Это роман о воплощениях безумия. По этой причине классификация гайстескранкен (безумцев), вам, скорее всего, мало что скажет. В конце романа вы найдете очень краткое определение каждого типа гайстескранкен, а также полный список персонажей. Или же вы можете прочитать книгу и узнать все сами. Иногда трудный путь оказывается самым приятным.

Больше сведений о мире Воплощенного Безумия и законах, им управляющих, можно найти здесь: http://michaelrfletcher.com/beyondwiki

Приношу свои извинения тем, кто умеет говорить по-немецки и/или по-баскски. Я действительно создал чудовищную смесь из двух ваших прекрасных языков. Потрясающая Джулия Китвария Сарен сделала все возможное, чтобы «почти немецкие» термины не так сильно резали ухо читателям из Германии. Но в некоторых случаях, по своим личным причинам, я предпочел проигнорировать ее советы.

Глава первая

Зеркало всегда лжет.

Им Шпигель, зеркальщик

Из высокого, от пола до потолка, зеркала вышел чудовищный старик, иссеченный шрамами многочисленных – выигранных и нет – битв.

Кольчуга на нем была порвана в нескольких местах, кожаные доспехи – сильно потерты. И то и другое не по размеру: кольчуга была маловата, а доспехи – явно велики. В правой руке старик держал топор, на левой не хватало двух пальцев. Он сжимал и разжимал ее, и слышалось влажное похрустывание изношенных суставов.

Трое мужчин, игравших в кости за столом, посмотрели на него. Удивленными они не выглядели. Плохой знак. Старик обвел взглядом комнату. Чистая, но только самая необходимая мебель, и единственная дверь. Игроки в белых одеждах находились между ним и выходом.

– Парни, – сказал Бедект. – Вы, трое, – вы живые или мертвые?

Они снова уставились на него. Женщина лет двадцати появилась из зеркала за спиной Бедекта. Цюкунфт оглянулась на зеркало и сообщила:

– Вютенд. Геборене. Теперь я это вижу.

– Вот увидь ты чуть пораньше – это было бы очень полезно, – сказал Бедект.

Зеркальщица пожала худыми плечами, судя по всему, ничуть не обеспокоенная.

«Надеюсь, это означает, что в ближайшие пару мгновений я не умру», – подумал Бедект.

Цюкунфт заметила в зеркале что-то еще.

– О. Не разбивай… – начала она.

Трое мужчин вскочили из-за стола, вопя от тупой ярости и доводя себя криками до безумной жажды крови. Бедект, который и сам редко бывал далек от убийственного исступления, шагнул им навстречу, обрушил топор на плечо ближайшего мужчины и вогнал его глубоко в грудь противника. Глаза, только что горевшие гневом, широко раскрылись в ошеломленном недоумении.

«Никто никогда не думает, что придет и его черед».

Бедект рывком высвободил топор из трупа.

«Вютенд, вот дерьмо».

Он ненавидел этих безумных берсерков; они не чувствовали боли и всегда бились насмерть. Если удастся убить их до того, как они окончательно впадут в боевое безумие и перестанут испытывать что-либо, кроме безраздельной жажды крови, он выйдет из этой комнаты целым и невредимым, в компании всех оставшихся пальцев и зубов.

Второй мужчина – у него уже шла пена изо рта – вскарабкался на стол. Рассудок оставил его, а он сам – свое оружие. Он бросился на Бедекта, прижался к огромному воину всем телом, впился зубами в защищенное доспехом горло и принялся с жутким скрежетом кусать его.

Бедект пошатнулся под тяжестью противника. Если он упадет, с ним будет все кончено. Они разорвут его на части – и против повисшего на нем мужчины топор был бесполезен. Бедект бросил топор и уперся в горло противника локтем, изо всех сил пытаясь отпихнуть его. Третий мужчина заметил Цюкунфт и погнался за ней. Она отбежала так, чтобы стол оказался между ними.

Оставаясь на безопасном расстоянии от преследователя, Цюкунфт, пританцовывая, развернулась к нему лицом. Взметнулись юбки, в узкой длинной прорехе мелькнуло бедро, которое Бедект не успел толком рассмотреть. Она насмешливо расхохоталась.

«Она отвлекает его от меня».

Цюкунфт ни на миг не утратила присутствия духа, хотя жаждущий крови вютенд был совсем рядом. Она была опаснее, чем думал Бедект. Или более безумна. Одно, впрочем, не лучше другого.

Нападавший впился ногтями в кожаный доспех Бедекта, пытаясь разорвать его, чтобы обнажить хоть сколько-нибудь плоти, в которую можно было бы вонзить острые зубы. Он слишком отвлекся на проклятую бабу. Из-за нее его сейчас грохнут. Бедект выхватил нож искалеченной левой и вонзил его в мягкий живот нападавшего. Он наносил удары снова и снова, пока цепкие пальцы и щелкающие зубы не лишились хватки и не обмякли. Бедект сбросил противника на пол. Одежды безумца, еще недавно такие белые, теперь все были забрызганы алым. Глянув в сторону Цюкунфт и обнаружив, что она все еще жива, все еще смеется и танцует, Бедект раздавил ногой голову лежащего на полу вютенда.

Бедект нагнулся и поднял свой топор. Спина затрещала, как влажная ветка в костре. Он выпрямился. Изувеченные артритом колени заскрипели и защелкали, широкая грудь вздымалась при дыхании. Краем глаза он заметил движение в зеркале. Искривленная фигура кружилась и хлопала в ладоши, не сводя глаз с Цюкунфт.

«Ее Отражение?»

Но силуэт ничем не напоминал фигуру Цюкунфт. Он был ниже, и волосы – темнее. Пропорции совсем не совпадали; силуэт в зеркале был лишен всех ее женственных изгибов.

Бедект перевел взгляд на зеркальщицу. Она застыла на месте, оборвав свой танец, и уставилась в зеркало. Последний оставшийся в живых вютенд, размахивая мечом, как дубиной, бросился на нее.

У Бедекта был только один миг, чтобы предпринять что-нибудь, но Цюкунфт стояла между ним и вютендом. Если она погибнет, погибнет и его план.

Он швырнул топор в зеркало.

Стекло разбилось. Цюкунфт моргнула. Вютенд приземлился на нее, сбил с ног и придавил хрупкую фигурку к полу всем своим немалым весом.

Выругавшись, Бедект нырнул под стол, опрокинул его и приземлился на них обоих сверху. От удара (и дополнительного веса, обрушившегося на нее) из легких Цюкунфт выбило остатки воздуха. Тот вышел из ее широко раскрытого рта с тем звуком, с которым лопались лягушки в далеком детстве, когда Бедект наступал на них. Вдохнуть снова она не могла и лишь пыталась схватить воздух ртом. Вютенд проигнорировал Бедекта. Он полностью сосредоточился на вскрытии другой бренной оболочки. Он ударил Цюкунфт головой в лицо, его лоб врезался в ее щеку, и девушка треснулась затылком об пол. Отпрянув назад, мужчина оскалился и безумно зарычал. Бедект обхватил шею вютенда рукой и изо всех сил старался не дать ему наклониться достаточно близко, чтобы перекусить ошеломленной девушке горло. Зубы вютенда щелкали так громко, что Бедект подумал, что они могут раскрошиться друг о друга.

Безумие придало противнику нечеловеческую силу; он склонялся все ближе к мягкой, обнаженной коже. Бедекту было не удержать его. Сменив тактику, он ударил вютенда в спину всем телом, изо всех сил пригибая его голову вниз – и развернув ее ровно настолько, чтобы она врезалась в пол рядом с горлом Цюкунфт. Голова вютенда с влажным хрустом встретилась с камнем. Бедект приподнял ее – и опять услышал скрежет зубов безумца. Проклятые вютенды никогда не сдавались. Не дав мужчине снова потянуться к горлу девушки, он опять ударил его всем своим весом. Ему пришлось ударить вютенда головой о каменный пол раз пять, прежде чем тело противника наконец обмякло. Бедект стащил труп с Цюкунфт и бросил рядом. Она оцепенело уставилась на Бедекта. Лицо ее было в крови и осколках зубов вютенда.

Покончив с убийствами, Бедект опустился на колени в неловкой близости от Цюкунфт. Он тяжело дышал, ожидая, когда его сердце вернется к нормальному ритму. Прошли те времена, когда он мог убить в четыре раза больше людей и не испытывать ни малейших признаков усталости. Он повернул свою седую голову, покрытую многочисленными шрамами, и прислушался бесформенным обрубком левого уха. Ничего, кроме стука стекающей на пол крови и собственного неровного дыхания, он не услышал. Бедект прищурился и окунул тупой палец в лужу крови на полу. Поднес его к лицу, уставился на яркое пятно на нем и ухмыльнулся.

Она была красной. По-настоящему красная, как из распотрошенной свиньи. Не блеклый, какой-то серо-красный цвет, как в Послесмертии, а темно-красный цвет разорванной на куски жизни.

– Черт возьми, да, – прошептал он с жестокой радостью. – Мы сделали это.

Цюкунфт моргнула, наконец-то осмысленно глядя на него.

– Под «мы» ты подразумеваешь «я», – сказала она. – Я привела тебя к Рюккеру, тому единственному зеркальщику, чье зеркало соединяло мир живых с Послесмертием.

– Я убедил его отправить нас обратно.

– Ты угрожал убить его, – сказала она, прикоснувшись пальцами к синяку, уже проступившему на ее щеке.

– Я это и сказал.

Цюкунфт села, поправила рубашку, которая сползла с плеча, обнажив бледную плоть. Ее юбка обмоталась вокруг бедер, оставив длинные ноги голыми.

Бедект хмыкнул и отвел взгляд.

Она рассмеялась, мягко дыша своим идеальным маленьким носиком.

– Давненько не трахался, старик?

В последний раз это была Штелен, отвратительная клептик. В переулке. Нажрались и потрахались, как подростки. Ну, если и не подростки, то нажрались они оба вусмерть.

Бедект встал и кивнул на разбитое зеркало.

– Я видел там девушку, – сказал он не только для того, чтобы переменить тему, но и потому, что ему было действительно интересно.

– Да, – ответила она, отводя взгляд.

Он подождал, убедился, что продолжения не будет, но решил пока не нажимать.

– Где мы?

– Это Зельбстхас.

– Дерьмо.

В Послесмертии они шагнули в зеркало из Найдриха. Он предположил, что они и выйдут в Найдрихе, и отправил Вихтиха и Штелен в Зельбстхас, чтобы иметь возможность улизнуть. Почему Рюккер не упомянул об этом? А знал ли он, что так будет?

«Проклятые зеркальщики».

В голову Бедекту пришла еще одна мысль.

– Почему ты не предупредила меня о вютендах?

– Я не знала, – сказала она. – Пока мы находились в Послесмертии, заглянуть дальше того мига, как мы пересекаем границу, у меня ни разу не получилось.

– А теперь?

– Она показала обрывки будущего, – ответила Цюкунфт.

«Она?». Зеркальщики все были немного с прибабахом.

– И?

– Я разобрала только тот момент, когда ты бросил свой топор в зеркало.

Цюкунфт поднялась на ноги одним гибким, кошачьим движением. Бедект смотрел куда угодно, только не на нее. Независимо от того, к чему призывало ее тело, она была чертовым ребенком. Хотя по мере того, как он становился старше, само понятие «ребенок» для него все расширялось, похоже. Скоро ему будут казаться детьми все младше тридцати, судя по всему.

– Они ждали нас? – спросил Бедект. – А Морген знает?

– Я далеко не единственная среди зеркальщиков, кто умеет заглядывать в будущее, – пожала плечами Цюкунфт. Встревоженной она не выглядела. – Может быть, Моргену сказали его собственные Отражения. Может быть, он сам может видеть будущее. Он –бог.

Бедект не хотел об этом думать. Признанная всеми, хотя и ограниченная способность Цюкунфт прозревать будущее была главной частью его плана. Тот способ, которым она сошла с ума, позволял ему оказываться на шаг впереди всех остальных.

«Я убил мальчика, но я могу исправить все, к чему это привело».

Слишком поздно Бедект заметил, насколько ребенок сломлен, до какой степени то, что тому довелось испытать, искалечило его. Морген, собственный бог Геборене, был опасно безумен.

«Мальчик думает, что может сделать мир совершенным и чистым».

И он готов утопить мир в войне и крови, чтобы сделать его таким.

«Я приложил руку к тому, чтобы он стал таким, каков он теперь есть».

Он все исправит.

Морген был одержим чистотой еще до встречи с Бедектом. Но Бедект и его друзья-преступники, свихнувшиеся каждый на свой лад, открыли парню более мрачные истины. Они научили его лжи и недоверию. Они показали ему, насколько эффективно может быть насилие. Он наблюдал за их стычками и ссорами – и извлек уроки.

«Мы отравили его».

И теперь в идеальном мире Моргена не было места ни для Бедекта, ни для его друзей.

«И я… Я убил его».

У Бедекта имелся список того, чего он никогда делать не будет, – так вот надо было его и держаться. Он вспомнил, как вонзил нож Штелен в грудь Моргена. Мальчика пытали и жгли, и Бедект сказал себе, что это милосердие, что он убивает мальчика, чтобы освободить его от боли. Но правда была в том, что он собирался использовать мальчика-бога, оказавшись в Послесмертии. Бедект знал, что тоже умрет, и успел прикинуть возможный ход событий. Он убил мальчика исключительно из эгоистических соображений и обрек себя на отвратительное Послесмертие. Подобная участь была предначертана не всем и каждому – для таких людей, как он, существовал особый вид Послесмертий.

Смерть и последующее существование в плоском мире серой смерти обнажили истину. Его привели именно туда его собственные решения – все порочные решения, которые он принял в своей жизни.

И новые решения, отличные по своей сути от всех предыдущих, должны привести его в совсем другое место. Первым шагом был побег от прошлого, частью которого были Вихтих и Штелен. Он улизнул от них. Безумие и насилие всегда следовали за ними по пятам.

Пусть Бедект отступил от собственных правил и сделал то, чего поклялся никогда не делать, – убил Моргена, чем нанес этой реальности сильный ущерб, и, возможно, для него на искупление надежды и не оставалось. Но если удастся все исправить, есть вероятность, что, умерев в следующий раз, он окажется в другом Послесмертии. Он был стар. Смерть всегда была рядом.

Тот вид Послесмертия, куда он сейчас угодил, определялось кредо воина – в нем тебе будут служить те, кого ты убил при жизни, – и это позволяло Бедекту управлять мальчиком. Но он не мог. Использование детей и причинение им вреда входило в список запретов, который он составил для себя – и нарушение одного из них, убийство этого мальчика, привело к гибели самого Бедекта. Все началось именно с этого. Больше он на это не пойдет.

Покинув Послесмертие и вернувшись к жизни, Бедект лишился всякого контроля над мальчиком. Все, чем он располагал – дерзким планом, как ввести в берега одержимость пацана чистотой. Если Морген может видеть будущее, его карта уже бита. Если он знал заранее, что Бедект вернется к жизни, собираясь остановить его на пути переделки мира, он обратит против старого воина всю мощь церкви Геборене.

«Ты переоцениваешь себя».

Бедект не был уверен, что сможет остановить Моргена, даже опираясь на помощь зеркальщицы. Однако Цюкунфт твердо стояла на том, что видела будущее, где юный бог повержен, и пообещала, что ее Отражение приведет их обоих именно туда. Только на это Бедект и надеялся, а что ему еще оставалось?

Бедект хлопнул себя по лбу.

«Какой же я идиот».

– Дерьмо.

– Что такое? – спросила Цюкунфт.

– Ты только что сказала, что не смогла рассмотреть ничего дальше того момента, как мы покидаем Послесмертие.

– Да, и?

– В Послесмертии ты обещала показать мне, как остановить Моргена.

– Да, и?

– Ты соврала. Ты понятия не имеешь…

– Нет, – Цюкунфт посмотрела на лужу крови, растекающуюся на полу. Алый ручеек подбирался к ее ногам. – Она сказала мне, что знает как.

«Опять „она“».

– Но…

– Я ей верю.

«Последнее, что должен делать зеркальщик – верить Отражениям».

Доппельгангеры и мерере в своем стремлении стать настоящими неизбежно оборачивались против своих создателей, и Отражения зеркальщиков в этом смысле были столь же опасны.

Однако для сомнений было немного поздновато. Чертовски поздно. Эта девушка и ее безумие остались его единственным шансом.

Бедект обдумал варианты. Если бы Морген видел будущее, он оставил бы подкарауливать их не троих вютендов. Зеркальщики всегда говорили, что будущее не предопределено. Возможно, Морген посадил их в засаду именно здесь, чтобы заблокировать лишь одну из возможных вероятностей.

«Я полагаю, мы могли бы пройти через любое достаточно большое зеркало».

Юный бог, скорее всего, разместил своих людей у всех больших зеркал в городе.

«Почему тогда он не разбил все зеркала, кроме одного, чтобы точно знать, где мы появимся?»

На этот вопрос у Бедекта не нашлось ответа. А если жрецы Геборене оказались здесь по чистой случайности? Может быть, они здесь жили.

«Трое вютендов живут вместе?»

Маловероятно.

Цюкунфт расправила юбку и прикрыла ноги, так что Бедект снова мог без опаски смотреть на нее. В Послесмертии ее глаза были безжизненными и серыми. Теперь они сияли зеленью с осколками золота и ржавчины сквозь завесу темных волос. Она наблюдала за ним, пока он рассматривал ее. И похожие формой на сердечко губы Цюкунфт изогнулись в слабом подобии понимающей улыбки.

– Да? – спросила она, приподняв темную бровь.

– Куда нам теперь двигаться? Сколько у нас есть времени до того, как Морген пошлет по нашим следам Штелен и Вихтиха?

– План, – произнесла она, – о котором ты, возможно, забыл, потому что ты слабоумный старый ублюдок, состоял в том, чтобы я использовала это зеркало, чтобы увидеть следующие пару дней.

Она кивнула на сломанную раму и кучу осколков на полу.

– И?

– Ты разбил зеркало, хотя я говорила тебе не делать этого.

Бедект подошел к разбитому зеркалу, со стоном нагнулся и подобрал один из осколков. Выпрямился, потирая поясницу, и предлагающим жестом протянул его Цюкуфнт.

– Используй это.

– Нет. Осколок не годится, только неразбитое зеркало, – сказала она.

– Почему?

– Осколок стекла… ее сердце… – Цюкунфт отвела взгляд. – Есть причины.

Проклятая гайстескранкен. Он услышал голос Штелен в своей голове: «Твой план уже идет по борозде, старик». Штелен возненавидела бы Цюкунфт с первого взгляда.

Бедект подавил усмешку. Узнав, что он бросил ее, уродливая клептик воспылает жаждой убийства. Он отложил мысли о Штелен. Она была проблемой, но ею можно было заняться позже.

– Ты сможешь сказать мне, куда нам направиться и что мне делать дальше, если мы раздобудем тебе новое зеркало?

Цюкунфт смерила его испытующим взглядом.

– Ты все еще можешь передумать. Мы могли бы отправиться куда угодно.

«Мы?» Одни боги знают, что творится в голове у этой сумасшедшей.

– Размер имеет значение? – спросил Бедект, имея в виду зеркало.

– Чем больше, тем лучше, – ответила она, снова приподняв бровь.

Бедект проигнорировал намек в ее голосе.

– Ну разумеется.

В любом случае он не смог бы таскать за собой по городам-государствам зеркало от пола до потолка целиком, пришлось бы разбить его и забрать с собой лишь часть.

– Размер зеркала влияет на то, как далеко в будущее ты можешь заглянуть?

Она отрицательно покачала головой, взметнув волну темных волос:

– Нет.

– Такого примерно размера если? – Бедект описал в воздухе круг размером с ее лицо.

Цюкунфт равнодушно пожала плечами:

– Подойдет.

Он посмотрел на осколки зеркала на полу.

– А если взять стальное? Оно не разобьется.

Зеленые глаза сузились:

– Должно быть стекло.

«Какая разница, что там отражение, что тут отражение».

– Почему?

– Потому что… – она закрыла глаза и прикусила нижнюю губу. – Потому что стекло острое, когда разбивается.

Она коротко вздохнула, ее грудь быстро поднималась и опускалась, и Бедект обрадовался, что она его сейчас не видит.

– Стекло режет.

– Хорошо, – сказал Бедект, отводя глаза. «Проклятая гайстескранкен». – Пошли.

У единственного выхода из комнаты Бедект замешкался. Он хотел знать, что там снаружи, прежде чем открывать дверь. Весь план держался на том, что благодаря Цюкунфт он будет на шаг опережать всех остальных – и вот он уже тычется вслепую. Он подался к двери и прислушался. Обычные звуки оживленной улицы. Зельбстхас, сердце теократии Геборене. Последнее место, где ему хотелось бы очутиться.

«Надо просто успеть раздобыть ей проклятое зеркало».

На кого бы ни работали эти вютенды, они не справились со своей задачей. Он был еще жив.

– Знаешь, – начала было Цюкунфт и замолчала на полуслове.

– Что?

– Разбить зеркало – обречь себя на семь лет неудач.

Бедект хмыкнул и ответил без всякого веселья в голосе:

– Если мы проживем четыре дня, я скажу, что мы уже неплохо справились.

Цюкунфт стиснула кулаки, желваки перекатились у нее на скулах.

«Да что я такого сказал?»

Он жестом указал на трупы:

– Обыщи их и забери деньги.

Она уставилась на него. Лицо ее стало маской, по которой ничего нельзя было прочесть.

– А почему не ты?

– Твоя одежда и так уже в крови.

– И если я заляпаю ее еще сильнее, то просто сниму.

Платье, зеленое, без сомнения, подобранное в тон ее глазам – он не мог даже представить себе, как ей удалось раздобыть его в сером мире Послесмертия, – обтягивало нужные места и драпировало ненужные. Бедект перевел взгляд на трупы.

«Лучше пялиться на них, чем на нее, не так ли, старик?»

Нет, и в этом и была вся проблема.

– Я обыщу тела.

Бедект принялся рыться в пропитанных кровью карманах и кошельках. Безрезультатно.

– Ты боишься меня, так ведь? – сказала Цюкунфт, наблюдая за ним.

Он обшарил последнее тело и поднялся на ноги. Хорошо, что он захватил с собой немного монет. И поскольку последнюю неделю Штелен, клептика, не было рядом, скорее всего деньги все еще были при нем.

– С чего бы? – осведомился он. – Я в любой момент могу переломать тебе все кости.

Он сжал целую, правую руку в кулак так, что костяшки пальцев хрустнули.

– Ты боишься на меня смотреть.

Он насмешливо фыркнул, не глядя на нее.

– Я тебе кого-то напоминаю? Дочь?

– Боги, нет, – Бедект двинулся к двери. – Пошли.

– Подругу из очень, очень, очень давних времен?

На этот раз он повернулся к ней и смерил мрачным хмурым взглядом.

– А, вот в чем дело. Возлюбленную из…

– Неужели я выгляжу как человек, у которого может быть возлюбленная?

– Некоторым женщинам нравятся большие мужчины. Ты весь в шрамах, и черты у тебя немного неправильные, но ты не урод. – Она наклонила голову, рассматривая его. – Не совсем урод, – поправилась она.

– Спасибо. – Бедект вновь сосредоточился на происходящем за дверью. Судя по всему, там все было в порядке, улица как улица. Оставалось надеяться, эти мирные звуки означают, что их там не поджидает целая армия.

– Так в этом причина? – спросила она.

– Ты же ребенок.

– Ребёнок? Едва ли. Я…

– Доживешь до моих лет, поймешь.

– Не получится, – треснутым голосом ответила она. – Я – гайстескранкен. Я уже умерла один раз, и мне всего двадцать. Я и половины твоих лет никогда не проживу.

«Она плачет, что ли?»

Он не осмеливался взглянуть на нее, чтобы убедиться. Время, проведенное с Штелен и Вихтихом, научило его многому, но отнюдь не тому, как реагировать на женские слезы. Даже Морген, юный бог Геборене, не плакал.

– Я… – Бедект не знал, что сказать.

Она верно оценивала свою ситуацию.

– И поэтому я каждый день, который у меня есть, буду жить на полную катушку. Если мне отведено мало времени, то, по крайней мере, я проведу его с толком.

«Тогда какого черта ты делаешь здесь со мной?»

Если уж на то пошло, как она оказалась в Послесмертии в таком нежном возрасте? Так же и кредо воина не связывало ее. Как ей это удалось? Самоубийство? Он не спрашивал и никогда не спросит. Он молился, чтобы она не рассказала ему этого сама.

– Хорошо, – сказал он, продолжая в упор разглядывать дверь. – Ты – совершенно взрослый человек.

– А, сарказм. Защита трусов.

– Трусов? – переспросил он, делая вид, что прислушивается к улице за дверью. – Да ты представить себе не можешь, что я…

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Когда ты забываешься, ты смотришь на меня как на женщину. Но в основном ты вообще избегаешь смотреть на меня, боишься. У тебя не хватает только уха и нескольких пальцев или чего-то еще?

Она его провоцировала, он это понимал, но все же ответил: «Нет», и сам рассердился на себя за то, насколько запальчиво это прозвучало. Боги, она вертела им более умело, чем Вихтих. Не коморбидик ли она – гефаргайст и зеркальщица одновременно? Отвратительная вышла бы комбинация: эгоцентричный псих, который знает будущее. Она видит, к чему могут привести ее манипуляции.

– Тогда почему? – мягко, почти умоляюще спросила она.

«Она играет со мной».

Это должна быть игра.

– У меня есть список, – почти против воли ответил Бедект.

– Список?

– Вещей, на которые я не пойду, – он рассмеялся. – Его было проще составить, чем список преступлений, которые я готов совершать.

– Вещи, что ты иногда говоришь, совсем не ожидаешь услышать от человека, который лупит противника головой об пол до тех пор, пока не раскрошит ему череп.

Что там принято отвечать на подобные заявления? «Спасибо»?

– «Смотреть на женщин» входит в твой список? – спросила она.

– Нет.

– Тогда посмотри на меня.

Бедект с рычанием повернулся к ней.

– У нас есть дела! Нам нужны лошади и припасы.

– Почему я нахожусь в твоем списке?

– Я не причиняю вреда детям.

Он сглотнул, вспомнив, как вонзил нож Штелен в сердце Моргена.

«Лжец».

Но лжи в его списке не было.

Цюкунфт открыла было рот, но закрыла, решив оставить то, что собиралась сказать, при себе.

«Она знает, что я убил Моргена».

Она знала – они здесь для того, чтобы исправить содеянное им.

Она посмотрела на него как на сумасшедшего. Или это жалость была в ее взгляде?

Бедект распахнул дверь и шагнул на улицу, оказавшись в самой толкучке. Люди, не испытывающие и тени безумия, суетились и отпихивали друг друга на своем пути туда, куда ходят люди, чья жизнь не заполнена убийствами и кражами.

Бедект остановился да так и застыл. Город Зельбстхас в Послесмертии отличался от Зельбстхаса, из которого он и его друзья-убийцы выкрали Моргена, но этот Зельбстхас выглядел совсем не таким, каким Бедект его запомнил. Улицы здесь всегда были чистыми и прямыми, но теперь они находились в безупречном состоянии и просто сверкали белизной. Он посмотрел на булыжники мостовой под ногами и сморгнул. Их побелили или заменили на белые камни, добытые там, где их добывают? Он помнил, что люди здесь мягче и счастливее, чем в любом городе-государстве, в котором ему довелось побывать; единственным исключением можно было считать разве что Гельдангелегенхайтен, деловой квартал. Но эти люди, вся эта толпа вокруг – они все светились здоровьем. Они были настолько чистыми, насколько никто и никогда не был, все – в свежей, только что надетой одежде. Он ощутил запах сурового мыла и вспомнил одержимость Моргена чистотой.

«Тупые ублюдки создали себе бога, думая, что он будет таким, каким они хотели его видеть; они понятия не имеют, что они создали на свою голову».

– Не отставай, – бросил Бедект через плечо.

Цюкунфт, которая стояла сзади, положила руку ему на плечо и крепко сжала. Бедект оглянулся. Он заметил страх в ее глазах, но ничего не сказал. Был ли его причиной город, толпа вокруг или что-то другое? Возможно, возвращение к жизни некоторых и пугает. В любом случае никто не ожидает, что вернется из Послесмертия.

Бедект принялся пробиваться сквозь толпу. Цюкунфт последовала за ним, ее ногти впивались ему в плечо так, что он ощущал их даже через кольчугу. Куда бы падал его взгляд, всюду он видел жрецов Геборене, в хауберках[1], унизанных начищенными цепями, в безукоризненно белых одеяниях ордена, у каждого на бедре – старательно начищенный меч. Вдалеке виднелась городская стена – могучая, в десять раз выше человека. На самом верху можно было разглядеть маленькие белые точки – по стене ходили воинские патрули.

– Это невозможно. Я был мертв не больше двух недель.

– В чем дело? – спросила Цюкунфт, отпустив его плечо.

– Я был здесь – именно в этом городе живых – меньше двух недель назад.

Бедект обвел рукой людей и местность вокруг.

– Морген не мог построить такую стену, вооружить и раздобыть доспехи для своих служителей всего за две недели.

– Он бог, – сказала Цюкунфт.

Бедект посмотрел на окружающих людей. Никто из горожан, судя по всему, не был удивлен или впечатлен тем, как выглядят улицы, по которым они шли. Это не было чем-то новым для них. Они привыкли к переменам. Или Морген как-то изменил и их тоже.

«Если он смог совершить это за две недели, ничто из того, что я могу сделать, его не остановит».

Цюкунфт увеличила темп, нагнала Бедекта и двинулась рядом с ним – длинные ноги, плавные шаги. На ходу она с уверенностью опытной женщины покачивала бедрами. Испуганная девушка, цеплявшаяся за его плечо пару минут назад, куда-то делась. Или же это была просто бравада?

– Каков ты? – спросила она.

– Каков я?

– Каков твой вид безумия? Что ты за гайстескранкен?

Бедект снова грозно нахмурился, и снова она проигнорировала эту жуткую гримасу.

– Я в здравом уме.

– Разумеется. Твои друзья, Вихтих и Штелен…

– Они мне не друзья.

– …оба были гайстескранкенами. Ты окружаешь себя безумцами. Люди в здравом уме так не поступают.

– Да что за дерьмо! Я знаю, как их использовать, вот и все.

– Люди в здравом уме держатся подальше от гефаргайстов, опасаясь, что те будут использовать их.

– Вихтих – в лучшем случае очень слабый гефаргайст, – ответил Бедект и пошел быстрее.

Цюкунфт не отставала.

– А Штелен?Очень слабыйклептик? – спросила она. Правильный ответ она знала. – Как тебе вообще удавалось уберечь от нее деньги?

– Мне и не удавалось.

Бедект осознал, что Цюкунфт не составит никаких сложностей двигаться с той скоростью, что он набрал, а вот для него – да; он устанет гораздо раньше, чем она. Он снова пошел медленнее.

– Так что я не верю, что ты в здравом уме, – продолжала она.

Краем глаза Бедект заметил, что Цюкунфт изучающе разглядывает его.

– Тем более, я здесь.

– От тебя есть польза. Ты – часть плана.

– Только и всего? – уточнила она. – Просто часть плана? Это – единственная причина, по которой ты взял меня с собой?

– Да.

Она недоверчиво хмыкнула.

– И это твое решение…

– Какое мое решение?

– Люди не сбегают из Послесмертия.

– Я должен остановить Моргена. Я… Я убил его. Решения, которые принимал я, сделали его таким, каков он теперь есть.

Она пропустила его слова мимо ушей, словно они не имели никакого значения.

– Люди в здравом уме не включают в свои планы друзей, которые будут гнаться за ними по пятам, собираясь убить.

– То, что они будут преследовать меня, не входило в план. Входило только знание, что Морген может послать их по моему следу. С Вихтихом я справлюсь, но Штелен убьет меня за то, что я ее бросил.

– Ты ее покинул, – последнее слово она произнесла со странной интонацией, которую он не смог понять.

«Она сердится на меня за то, что я бросил Штелен?».

Какое ее дело вообще?

– Называй это как хочешь. Ты будешь держать меня на шаг впереди любых преследователей.

Даже предполагать, что ему удастся бесконечно избегать Штелен – безумие чистейшей воды, а если уж Бедект кем-то и был, то человеком в здравом уме.

– Благодаря твоему дару видеть будущее я сам смогу решить, когда и где мы с ними встретимся.

Он надеялся, что этого хватит. И, может быть, мальчик-бог не послал Вихтиха и Штелен, чтобы убить его. Может быть, Морген понятия не имеет, что Бедект сбежал из Послесмертия, намереваясь остановить его в процессе воплощения безумного плана по очищению мира от несовершенства.

«И, может быть, Вихтих станет мудрее, а Штелен простит себя за то, что бы она там ни совершила».

– Тем не менее, – заметила Цюкунфт, – Решения, которые ты принимаешь, безумны.

– Не путай тупость с безумием, – ответил Бедект.

Глава вторая

С каждого поверженного врага забирайте по небольшому амулету. Пальца руки или ноги вполне хватит. Убейте хотя бы одну прекрасную лошадь, пару собак, и всегда держите эти амулеты при себе. ГрасГотт потребуются доказательства ваших побед. Только те, чьи амулеты вы принесете с собой, будут служить вам в Послесмертии.

Кредо Воина (версия племен ГрасМер)

Морген, Вознесенный бог Геборене Дамонен, смотрел, как Кёниг склоняется перед ним в неловком поклоне. Он был лысым, а череп его был настолько совершенной куполообразной формы, что вызывал у Моргена отвращение. Кёниг разыгрывал перед ним раболепного слугу, но делал это исключительно из страха. Притом скорее всего это был не настоящий Кёниг, а одно из его Отражений, которое вышвырнуло человека прочь из его собственной головы и заперло в зеркале, из которого само вырвалось. Морген ненавидел Отражения. Они были лжецами, все до единого.

Крах – когда-то истинный Кёниг, – наблюдал за происходящим из ручного зеркала. Приятие – один из доппелей настоящего Кёнига – сохранил это зеркало, полагая, что сможет использовать Отражение, запертое в нем, в своих целях. Все доппели Кёнига погибли и рассеялись, Кёниг теперь был не более чем Отражением, а тот, кто был всего лишь Отражением, разгуливал по реальному миру во плоти.

Морген не был уверен, его смешит или печалит тот факт, что новый Кёниг часто совещается с неудачником, заключенным в зеркале.

«Люди не учатся. Они не меняются».

Интересно, это потому, что они не могут, или же им просто никогда не приходило в голову попробовать?

Морген окинул взглядом покои. Не так давно принадлежавшие теократу, теперь они стали его собственными. Пушистые и безвкусные ковры были убраны и сожжены, обнажив голый камень пола; толстые ковры были настоящим рассадником грязи и пыли. Величественные гобелены сняли со стен и бросили в какой-то глубокий подвал. Ничем не украшенные каменные стены были настолько чистыми, что блестели. Морген глянул в верхний угол, в то место, где стена сходилась с потолком, и нахмурился. Не паутина ли там прячется в тени? Если бригады уборщиков в его покоях работают спустя рукава, что же творится в городе? А он должен скоро выйти на улицы. Грязь и халатное отношение к делу – это одно и то же. Идеальный мир будет не так просто создать, но он стоит того.

Он придирчиво осмотрел себя в стоявшем в углу латунном зеркале. Его одежды сияли безупречной, какой может добиться только бог, белизной.

Кёниг сказал что-то о войсках. Морген не разобрал его слов.

– Встань, – сказал Морген.

На самом деле ему было совершенно ни к чему, чтобы Кёниг поднимался во весь рост – тот был высоким ублюдком, – однако ему стало интересно, появилась ли на одеждах теократа пыль после того, как тот подмел пол подолом своего одеяния.

Кёниг распрямился и замер в ожидании, глядя на мальчика-бога. Одежды бывшего теократа оказались чистыми.

«Я не должен чувствовать себя маленьким, не обязан выглядеть как маленький мальчик. Я могу быть кем угодно, выглядеть как угодно».

Морген сделал вид, что не обращает внимания на теократа, и принялся рассматривать свои руки. Обнаруживая там засохшую кровь, он отковыривал ее. Она не была реальна; лишь воплощение его вины. Его рукам не стать чистыми, пока он не выкорчует из себя заразу, что он подцепил, общаясь с Бедектом, Вихтихом и Штелен. Они исковеркали его, испортили невинного мальчика, научили его лгать, обманывать и воровать.

«И убивать. Не забывай о том, что и убивать научили тебя тоже они».

Пытки, которые он испытал, попав в руки последователей Эрбрехена, уничтожили последний шанс Моргена сохранить рассудок. Поработитель пытался сломить его и преуспел, хотя, возможно, и не в том смысле, в каком собирался.

Морген вздрогнул. Он снова ощутил, как нож Бедекта проскальзывает между ребрами и пронзает сердце. Стоило ему вернуться мыслями к тому дню, и тень мучительной агонии приходила вместе с воспоминаниями. Вкус покаяния.

«Я использовал его. Украл его шанс на искупление».

И хотя старый воин погиб вскоре после того, как убил Моргена, Бедект ни разу не попытался воспользоваться своей властью над ним, которую таким образом заполучил.

Почему? Бедекта нельзя было назвать хорошим человеком, даже с большой натяжкой. Почему он до сих пор не нашел применения своей власти над богом Геборене?

Счищая с рук все больше сухой крови, Морген складывал ошметки в карман, чтобы не мусорить. Он отметил, что Кёниг и Крах наблюдают за ним.

«Они ищут что-то, что смогут использовать, любую возможность подчинить меня своим целям».

Истинный Кёниг был могущественным гефаргайстом, его вырвавшееся на волю Отражение не проявило пока ни толики способностей свергнутого хозяина. Неужели ни капли безумия Кёнига не досталось ему? Или же он скрывал эти свои способности от своего бога? Неведение грызло Моргена изнутри, а спросить напрямую он не осмеливался, опасаясь продемонстрировать свою слабость. Кёниг был эгоцентричным ублюдком. И ни одному из Кёнигов не дано быть другим.

– Докладывай, – произнес Морген.

– Войска продолжают прибывать, – сказал Кёниг, быстро поклонившись. – В городе больше нет места. Казармы переполнены. Невозможно содержать их в чистоте.

«Чистота».

Кёниг умело подбирал слова, зная, какой эффект окажут.

«Он пытается манипулировать мной».

Но с какой целью?

– И? – спросил Морген.

Кёниг сглотнул. Несмотря на то, что он возвышался над Моргеном, ему каким-то образом удавалось казаться маленьким и сломленным.

«Это все – чистой воды притворство», – напомнил себе Морген.

– За последние две недели армия увеличилась почти на десять тысяч человек, – сообщил теократ. – Никогда не предполагалось, что городской канализации придется отводить такие объемы нечистот.

– Здесь, в жизни, или в Послесмертии?

Морген мог свободно перемещаться между реальностями исключительно силой своего желания – одно из преимуществ бытия Вознесенных, – но выйти за пределы земель, принадлежавших его церкви, ни в том, ни в другом мире он пока еще был не в силах.

– И там, и здесь.

– Улучши ее, – сказал Морген.

– На это уйдет время. Месяцы. В городе уже… пованивает.

Пованивает. Его город должен вонять дерьмом, лошадьми и людьми в доспехах. Он вспомнил запах Бедекта – смесь прокисшего пота, эля и, скорее всего, никогда не чищенных зубов. И Штелен – она лошадь могла свалить своим дыханием.

– Пусть покинут город, – сказал Морген. – Разбей для них лагерь за стеной.

– А в Послесмертии? – спросил Кёниг.

В мире живых стены Зельбстхаса возвела Эрдбехютер, молодая жрица Геборене родом из одного из племен ГрасМер – камень и почва повиновались ей как ванистке. В Послесмертии работа шла гораздо медленнее, отчасти из-за разницы во времени между двумя реальностями, а отчасти из-за того, что там не нашлось никого, обладающего похожими способностями.

«Мне следует убить ее».

И она тогда смогла бы построить вокруг Зельбстхаса в Послесмертии точно такую же стену. Моргена раздражало, что города в разных реальностях отличаются друг от друга.

Она была чуть старше двадцати. Но для того, чтобы заставить Эрдбехютер использовать ее способности по максимуму при создании стены, Морген нанес серьезный ущерб ее рассудку. Она была уже близка к Вершине.

– Придумай для нее какое-нибудь поручение и отошли ее прочь, – приказал он Кёнигу. – Я не хочу, чтобы ее разорвало где-нибудь рядом с моим идеальным городом и нас всех забрызгало.

Он содрогнулся при мысли о том, какой вред она может нанести.

Теократ поклонился.

Упоминание Эрдбехютер навело его на мысль о других гайстескранкенах, которых он хотел бы держать подальше от своего города.

– Унгейста и Драхе тоже отошли.

– Что мне им сказать?

– Придумай что-нибудь.

– Разумеется.

– В обеих реальностях размести войска за пределами города, – сказал Морген.

Кёниг кивнул, соглашаясь.

– На следующей неделе прибудет еще пять тысяч.

– Ожидалось десять.

– Люди не торопятся покидать свои фермы. Осень, урожай…

– Меня это не касается, – отрезал Морген. – Я сказал, что хочу, чтобы каждый мужчина и женщина, по возрасту способные держать в руках оружие, получили его – и доспехи. Такими темпами снег пойдет раньше, чем мы будем готовы выступить. Я хочу, чтобы Готлос был взят до конца года.

Со своими игрушечными солдатиками он раз за разом играл в войнушку, преследуя одну цель – неоспоримую победу. Он точно знал, как все должно было произойти. Его идеальный план уже начинал рассыпаться.

Кёниг снова кивнул, спокойный и подобострастный, каким настоящий Кёниг никогда не был.

– Двадцать тысяч мужчин и женщин, стоящие лагерем у городских стен, серьезно истощат наши ресурсы.

– Я все спланировал.

Морген взглянул на ручное зеркало Кёнига. Он пристраивал его на столе во время каждой встречи со своим богом. Крах наблюдал за их беседой изнутри, взгляд у него был острый, оценивающий. Это был настоящий Кёниг. Пусть его Отражение выиграло битву с оригиналом, заманило в ловушку в зеркале и заняло его место, Морген боялся именно человека в зеркале. Этот человек – или Отражение, или кем бы он сейчас ни являлся – по сути создал Моргена, заставив весь город-государство поверить, что они создадут себе нового бога. Иногда Морген задавался вопросом, в кого население Зельбстхаса верит больше: в Кёнига или в него самого.

Сейчас Крах мог быть заперт в зеркале, но Морген знал, что этот человек не способен сдаться. Без сомнения, он ни на секунду не отказался от своих намерений захватить контроль и использовать бога, которого создал.

– У нас гость, – произнес Крах.

Морген обернулся, уже зная, что увидит. Белокурый мальчик, настолько же грязный, насколько чист был Морген, наблюдал за происходящим из высокого латунного зеркала в углу. Нахт, одно из многих Вознесенных Отражений Моргена, оскалился. Отражения Моргена сговорились против него, использовали его невежество и сыграли свою роль в его смерти. Они, как и Бедект и его друзья, были виноваты в его гибели.

– А где остальные? – спросил Морген.

Большинство его Отражений после Вознесения исчезли. Остался только Нахт, доставлявший Моргену невыразимые муки своей испорченностью.

Нахт усмехнулся:

– Я тоже кое-чему научился у наших друзей.

– Они не друзья. Но о чем ты говоришь?

– Другие Отражения – они были конкурентами.

– И? – настаивал Морген.

– Я убил их всех, – Нахт пожал худыми плечами и сморщил нос. – У тебя руки в чем-то.

Руки Отражения были на удивление чистыми.

Морген поборол желание проверить ногти. Он знал, что найдет там.

– Уходи. Мы заняты.

Нахт был всем, чем Морген не был. Свою беззаботную ухмылку он носил, как доспехи. Его ничто не трогало.

– Бедект ушел, – сказало Отражение. – Сбежал из Послесмертия.

Морген знал, что это правда. Узы служения, созданные Кредо Воина, исчезли. Это должно было случиться пару минут назад, не более, иначе он уже бы заметил.

– Я знал, – соврал Морген. – А теперь уходи.

– Я мог бы уйти, – ответил Нахт, сверкнув той раздражающей дерзкой ухмылкой, которая напоминала Моргену о Вихтихе, – но я тебе сейчас понадоблюсь.

– Я не… – Морген не закончил.

Его Отражение видело проблески возможных будущих.

«Нахт не стал бы надоедать мне своим присутствием, если бы не знал чего-то важного».

Он притворился спокойным.

«Я тоже кое-чему научился у Вихтиха».

«Бедект ушел, он жив. Наша связь оборвалась, когда он вернулся к жизни».

Грязный мальчик в зеркале облизнул губы в предвкушении, явно наслаждаясь – ему казалось, он взял верх над Моргеном.

– Бедект – старик.

– И?

– Что произойдет, когда он умрет?

– Он, без сомнения, вернется в Послесмертие.

– И ваша связь с ним из-за Кредо Воина. Что насчет нее?

– Насчет нее? Когда он вернулся к жизни, она разорвалась.

– Она останется разорванной?

Морген удивленно моргнул, глядя на свое Отражение. Он понятия не имел. Неужели Морген снова будет вынужден служить старику с топором? Бедект до сих пор ни разу не воспользовался своей властью над Моргеном, но не было никаких оснований думать, что в один прекрасный день он не потянет за эту ниточку. На самом деле были все основания думать, что именно он это и сделает.

– Думаю, что нет, – ответил Морген. – Если связь разорвана, она разорвана.

– Но точно ты не знаешь, – сказал Нахт. – И проверять было бы рискованно.

– Хорошая попытка, но о лжи я знаю все.

– Да, Бедект научил тебя. Он сделал тебя таким, каков ты есть.

Это было не совсем так. Штелен, Вихтих и Эрбрехен, поработитель, внесли свою лепту. Но Бедект сыграл, конечно, главную роль. Идея выкрасть Моргена у последователей Геборене, чтобы те выкупили его, как породистую свинью, принадлежала старику.

– Нет, ты мне здесь и сейчас не нужен, – произнес Морген.

– Даже Вознесенный, я – твое Отражение. Я вижу будущее.

Зеркало всегда лжет. Если бы он только знал это раньше. Если бы хоть кто-нибудь догадался предупредить его, что слушать Отражения – опасно.

«Все было бы по-другому».

Ему хотелось подвергнуть Кёнига адским мукам за то, что тот держал его во мраке невежества. Моргену хотелось раздавить его, как жука, на полу, и смотреть, как он будет извиваться, слушать скрип его ребер и хруст костей. Но тот Кёниг, который стоял перед ним в ожидании приказаний, был не тем, чьими страданиями Морген хотел насладиться. Тот Кёниг, ныне Крах, был в безопасности в своем зеркале. Если бы Морген разбил это зеркало, Отражение появилось бы в другом.

– Ну и что ты видишь? – спросил Морген.

Он готов был слушать ложь – и извлекать крупицы истины из кучи дерьмового вранья, которое Нахт, без сомнения, собирался выплеснуть ему на голову.

– Бедект притащил с собой из Послесмертия зеркальщицу. Сильную.

– Зачем? В чем воплощается ее безумие?

Нахт пожал плечами:

– Люди будут преследовать нашего старого друга, чтобы убить его.

«Они верят, что убив Бедекта, получат власть надо мной».

– А зачем ты рассказываешь это мне? – осведомился он, подозревая, что знает ответ.

«Нахт что, по каким-то своим мотивам хочет натравить на Бедекта и меня?»

Кёниг, широко раскрыв глаза, шагнул вперед:

– Вы не должны прислушиваться к…

Морген мысленным ударом заставил его распластаться на каменном полу. Даже если это был не тот Кёниг, которого он хотел видеть там, ощущения были чертовски приятные.

– Не перебивай.

Кёниг в ответ всхлипнул с пола. Что за жалкие звуки.

– Даже если ты не воспринимаешь эту угрозу всерьез, есть еще кое-что.

– Еще?

– Бедект собирается тебя как-то остановить.

Морген рассмеялся:

– Что за бред. Если бы он хотел остановить меня, он должен был сделать это там, в Послесмертии, где имеет некоторую власть надо мной.

– Зеркальщица показала ему кое-что, – Нахт ухмыльнулся, и Морген с трудом удержался от желания врезать по зеркалу кулаком. – Вот почему он покинул Послесмертие.

– Что же она ему показала?

И снова Отражение самодовольно ухмыльнулось.

– Ты не знаешь, – сказал Морген.

– Как я уже сказал, – продолжал Нахт, – я, может, и Вознесенный, но я все еще твое Отражение.

Морген понял. Нахт был Отражением – то есть был обязан Моргену своим существованием.

– Если Бедект найдет способ покончить со мной, ты тоже падешь.

– Я бы так не сказал, – прищурившись, ответило Отражение.

«Конечно, не сказал бы».

Морген одарил Нахта собственной версией дерзкой ухмылки Вихтиха.

– Думаешь, у меня собственных планов нет?

Он сунул руку в карман мантии, белизну которой не портило ни единое пятнышко, и прикоснулся к теплому дереву. Ведьма из северного племени, жившая в Фаулих Форест, вырезала ему игрушечных солдатиков – фигурки трех егодрузей. Поглаживая каждую по очереди, он узнавал, где точно находится человек, которого изображает фигурка. А если бы Морген принялся внимательно рассматривать солдатика, то увидел бы каждого в мельчайших подробностях, почувствовал бы их настроение и физическое состояние. Статуэтки менялись вместе с теми, кого они изображали. Вихтих и Штелен оба находились в Послесмертии, направлялись к Зельбстхасу, хотя и порознь.

«Бедект оставил их. Интересно».

Почему бы он мог это сделать? Почему бросил своих друзей?

«Они грязные и безумные».

Достаточная причина, предположил он. Проведя рукой по последнему изгибу фигурки, Морген понял, что Нахт сказал правду. Бедект жив и где-то в Зельбстхасе.

– Бедект находится в Зельбстхасе, – произнес Морген.

– Как ты можешь быть уверен? – спросил Нахт.

«Ага, всего ты видеть не можешь!»

– Теперь я его убью.

В глазах Нахта промелькнуло нечто… словно Морген почти поймал его на чем-то. Неужели его Отражение уже разыграло свою игру против Бедекта – и потерпело неудачу? Тогда это все имело бы смысл. Если бы Нахт уже не упустил свой шанс убить старика, зачем бы он стал рассказывать обо всем Моргену?

– Он использует свою зеркальщицу, чтобы видеть будущее, – сказал Нахт. – Он все время будет на шаг впереди тебя.

– Я – бог, – ответил Морген.

– Который не может видеть будущее.

– Но ты можешь.

– Правда. Но…

– Но ты не поможешь мне.

– Я скажу тебе, что делать, когда ты начнешь его разыскивать. Но не сейчас.

«Не сейчас?»

– И почему же не сейчас?

– Твоя армия еще не готова к походу, а ты не захочешь отправляться на юг, пока тебя не будет питать объединенная вера всего твоего войска.

Нахт пожал плечами в этой своей манере «да вообще-то мне насрать».

– Или, может быть, у тебя есть план получше. Я не вижу причин.

Морген понял. Причины имели значение. Каким бы могущественным он ни стал, причины, которые толкали людей вести себя так, как они себя вели, он никогда не мог понять, и даже Вознесение не смогло избавить его от этого досадного недостатка. Приятно было узнать, что его слабые черты достались его Отражению вместе с сильными.

Кёниг и Крах попытаются убить Бедекта исключительно на тот случай, если это вернет им контроль над богом, которого создали. Они оказались в ловушке здесь, в Зельбстхасе, они не могли покинуть город без разрешения Моргена. Нахт обладал большей свободой передвижения, он мог появиться в любом зеркале – но, как Отражение, был заперт в этих зеркалах. Его пределы взаимодействия с реальностью ограничивались манипулированием людьми, которых он мог отправить выполнять свои приказы.

«Все они пошлют кого-нибудь, чтобы убить старика».

Выбор у них в любом случае был небольшой.

Сможет ли зеркальщица Бедекта действительно удерживать его на шаг впереди Моргена? Им удалось сбежать от Нахта – а Морген не сомневался, что его Отражение уже совершило покушение на Бедекта, – и это говорило, что зеркальщица и вправду была сильна.

«Если я брошусь в погоню и покину город на длительный срок, тем самым я развяжу руки Краху и Кёнигу».

Он не осмелится оставить их здесь одних, по крайней мере до тех пор, пока не будет готов.

«Мне придется послать своих людей – людей, которым я могу доверять, – чтобы убить Бедекта».

– Ты кое-что упускаешь, – ухмыльнулся Нахт, будто читая мысли Моргена.

– Что же?

– Некоторые из твоих людей на самом деле – мои.

– Чушь. Кто будет поклоняться тебе, зачем?

– Не всех устраивают твои понятия, что приемлемо, а что нет. И, как и ты, я бог.

– Ложь.

– Некоторые из твоих гайстескранкенов – мои гайстескранкены.

– Ты лжешь.

– Лгу? – Нахт, изображая удивление, широко распахнул глаза. – Почему бы сломленным и опустошенным нашей религией не обратиться ко мне?

–Моейрелигией.

Нахт поджал губы и полуприкрыл глаза, просто лучась самодовольством.

Мерзавец был прав. Конечно, некоторых гайстескранкенов Моргена напугало то, что идеальный мир Моргена нес для них, и они вполне могли перейти на сторону Нахта. Кому он может доверять?

«Никому».

Штелен, Вихтих и Бедект преподали ему хороший урок касательно доверия.

Идея вспыхнула в его мозгу. Морген прикусил нижнюю губу, чтобы подавить ухмылку. Вкус крови снова вернул его в тот миг, когда последователи Поработителя били его ногами по лицу, и грудь Моргена напряглась, а он уже опять чувствовал, как нож Бедекта входит между его ребер. Старый воин бросил Вихтиха и Штелен в Послесмертии. Штелен теперь наверняка хочет прикончить Бедекта. И Вихтиха, самого эгоцентричного засранца, какого Морген когда-либо встречал, без сомнения, можно будет купить.

Эти двое с легкостью расправятся со всеми, кого бы ни послали за головой старого воина Нахт, Кёниг и Крах. К тому же Морген, благодаря статуэткам, в любой момент был в курсе, где они находятся. Позже их будет легко отследить и убить.

«Я пошлю друзей Бедекта убить его».

Глава третья

Зеркало показывает меня толстым, уродливым и волосатым. Как бы мало я ни ел и сколько бы времени ни проводил на солнце, Отражение показывает мне пухлое и бледное лицо, глаза полны страдания. Друзья говорят, что я уже очень худ, что от меня осталась бледная тень, но я вижу разочарование и отвращение в их глазах. На этой неделе буду меньше есть и бриться тщательнее, расцарапаю все лицо до крови, до мяса, если понадобится. На этой неделе я буду проводить на солнце больше времени.

Шпигель Люген, зеркальщик

Морген отправился гулять по городу в поисках грязи и беспорядка. Через пару мгновений истаял и Нахт, его Отражение.

– Все прошло хорошо, – Крах ухмыльнулся Кёнигу, все еще распростертому на полу.

Все еще хрипя, Кёниг перекатился на спину.

– Я уж думал, что Нахт ему все расскажет. Когда он сказал, что на Бедекта будут охотиться…

– Отвлекающий маневр, – ответил Крах, скрывая ненависть к новому Кёнигу.

Отражение использовало доппелей Краха (истинным Кёнигом был он), чтобы вырваться из зеркала и занять его место. Но доппели, каждый из которых воплощал какой-то из страхов Кёнига, все погибли – и вместе с ними исчезли и слабости, которые они олицетворяли.

Кёниг, скривившись, поднялся на ноги. Руку он крепко прижимал к ребрам и хватал воздух короткими глотками.

Крах понимал, как его Отражениям удалось перехитрить его доппелей. Отражения видели отрывки возможных будущих, а это любому даст преимущество, какие бы действия ты ни планировал. Однако он все еще испытывал глубокое отвращение к самому себе за то, что не смог предотвратить заговор против себя и пал его жертвой.

Он отомстит, всем и каждому. Но сначала нужно расставить все фигуры по местам, а для этого ему нужно было его Отражение.

«Нет. Я – отражение. Он настоящий. Он и есть Кёниг».

Кредо воина: павшие от твоей руки будут служить тебе в Послесмертии. Если же убить человека, который, в свою очередь, убил десять других, эти десять также будут служить тебе. Большую часть Послесмертия населяли армии бродячих убийц, связанных Кредо. И это стало бы спасением для Краха. Бедект убил Моргена и, когда умер сам, мог повелевать юным богом, хотя воин ни разу не сделал этого. Почему нет, Крах не мог даже представить. Но теперь Бедект снова был жив, и это значило, что старика снова можно убить. Конечно, убийство Бедекта не гарантировало, что Морген снова окажется связан Кредо и будет служить тому, кто убил Бедекта. Все зависело от того, во что верит большая часть людей. До жителей других городов-государств Крах дотянуться не мог, но население Зельбстхаса находилось в полной его власти.

«И они прекрасно обучены верить».

– Мне нужно переговорить со всеми священниками высоких рангов, которые все еще находятся в городе.

– Зачем? – спросил Кёниг.

– Нам нужно твердо знать – каждый житель Зельбстхаса оповещен, что человек, который убил их бога и помог ему вознестись, бежал из Послесмертия.

– Не понимаю зачем…

– Жрецы доведут до сведения всех и каждого, что тот, кто убьет его, будет иметь власть над их богом.

– И ты правда веришь, что…

«Идиот».

– Неважно, во что я верю. Когда все в Зельбстхасе – центре власти Моргена – поверят в то, во что я хочу, это станет правдой.

– Не думаю, что это сработает, – ответил Кёниг, потирая подбородок.

«А уж что ты там думаешь, вообще не играет роли».

– Сработает. Пожалуйста, собери священников, чтобы я мог поговорить с ними.

Кёниг ухмыльнулся очень некёнигской ухмылкой.

– Полагаю, я могу сделать тебе такое одолжение.

Крах низко поклонился.

– Спасибо.

Он наблюдал, как Кёниг наслаждается своей маленькой – и притом иллюзорной – победой.

«Они думают, что я в ловушке и беспомощен».

И во многом так оно и было. Но это ненадолго.

Скоро Крах заставит служить себе трех самых могущественных гайстескранкенов Моргена, лишит их воли своей силой гефаргайста. Овладеет ими. Эрдбехютер и Унгейст были ванистами, хотя безумие их имело совершенно разную направленность. Эрдбехютер ненавидела человечество, считала людей тараканами, пачкающими идеальный мир. Она думала, что говорит от имени земли, верила, что может вдохнуть жизнь в камень и с его помощью очистить землю от этой заразы. Унгейст провозгласил себя Экзорцистом Геборене. Он верил, что внутри каждого человека есть семя зла, демонический дух. Таким образом, он освобождал этого демона, вызывал его и помогал выбраться из узилища плоти. Это был кровавый процесс. Драхе, териантроп, была откровенной психопаткой, хладнокровной, как рептилия.

Кёниг расхаживал по комнате, правой рукой подперев подбородок, а другой обхватив локоть правой.

«Дурачок делает вид, что думает и планирует».

Крах знал, что это все чистой воды притворство. Его Отражение, вырвавшееся из зеркала, было беспомощно. Он бы рассмеялся, если бы не застрял в зеркале, как самое ничтожное Отражение, если жизнь – его жизнь! – не проходила бы сейчас мимо него. Быть так близко к жизни и все же не иметь возможности прикоснуться к ней – какая же это пытка.

«Я стану свободен».

Крах прижал руки к стеклу зеркала, глядя на огромный мир за пределами своей тюрьмы. Его Отражение и его непокорный бог-мальчишка снова подчинятся ему. Зельбстхас и Геборене Дамонен снова станут принадлежать ему.

Призрак улыбки скользнул по его губам, сморщился и растаял.

Гехирн отправили в Гельдангелегенхайтен, освятить новую церковь Моргена, и в ее отсутствие Крах легко и быстро приберет к рукам троих самых могущественных гайстескранкенов во всем Зельбстхасе. Он использует их, чтобы прикончить этого сумасброда Бедекта. Пусть Морген и Нахт размышляют, даст ли убийство Бедекта кому-то контроль над богом. Крах в этом ни секунды не сомневался. Реальность же всегда становилась такой, какой он представлял ее себе. То, что он был заточен в зеркальной тюрьме, никак не повлияло на состояние его рассудка. Его безумие всегда воплощалось в жизнь.

«Я освобожусь. Я стану настоящим».

Кёниг коротко взглянул на него так, словно прочел его мысли, и поспешно покинул комнату. Он был жалок, в нем не было ничего из того, что возвысило Краха. Если этот новый Кёниг и был гефаргайстом, то слишком слабым, чтобы это можно было заметить.

Крах задумался о Бедекте. Что может какой-то разбитый старик сделать богу?

«Вся эта ахинея, которую Нахт нес насчет того, что у Бедекта есть способ остановить Моргена, должна быть отвлекающим маневром».

А Морген, дурачок, повелся на это.

Крах мог быть заперт в зеркале, но он все еще мог использовать свое могущество гефаргайста против тех, кто находился за пределами его тюрьмы. Он поработит Эрдбехютер, Унгейста и Драхе и заставит их убить Бедекта. Когда они вернутся, он будет повелевать Моргеном через них. Возможно, даже сможет приказать богу освободить его из этого зеркала. А когда он вернет себе свободу, посредники ему станут и не нужны.

Он придумал своего бога. Морген, может быть, располагал божественным могуществом, но все еще оставался наивным ребенком.

«Я создал его. Он мой».

* * *

Нахт наблюдал, как Кёниг препирается с Крахом, из крошечного осколка разбитого зеркала, плотно запихнутого в угол, где его вряд ли можно было найти или случайно убрать. Говоря Моргену, что многие последователи Геборене на самом деле поклоняются ему, Нахт несколько преувеличивал. Тех, кто находил в нем более подходящий аспект своего бога, было крайне мало, и они были разрозненны и не могли оказать никакого влияния на события. Однако и от них оставалась польза – например, когда надо было пристроить куда-нибудь осколок зеркала, через которое Нахт мог шпионить за происходящим.

Он был Отражением, то есть мог пробраться только туда, где имелась хоть какая-то отражающая поверхность, из которой он мог выглянуть. Люди думали, что если они не видят его в латунном зеркале, то значит, его там и нет. Он пытался выйти от зеркала, но это оказалось все равно что броситься в океан. За пределами мира отражений он задыхался и тонул в реальности. Однажды это изменится. Однажды он станет настоящим богом Геборене, а не просто Вознесенным Отражением.

Но сначала Морген должен пасть.

И для этого Нахту нужно было вытащить его из Зельбстхаса, центра его власти.

Одурачить его, заставить броситься в погоню за стариком в Готлос во главе своей армии, будет несложно. Морген все равно хотел направиться именно туда. Иначе зачем он при жизни столько времени провел, играя со своими глупыми игрушечными солдатиками? Морген поведет свою армию на юг. Пятнадцать тысяч солдат и тысячи лошадей, и все будут жрать, гадить и просто жить. Они опустошат его прекрасные и безупречные холмы.

«Я покажу ему ужасы войны. Я покажу ему насилие, смерть и грязь».

Бог Геборене не сможет принять это как изъян в своем безупречном плане – он сочтет это ошибками природы и начнет бороться за их исправление, отчаянно и яростно. Здесь и затаился шанс Нахта на побег и на победу. Одержимость чем бы то ни было являлась безумием, а принятие своего безумия – полностью – вело к Вершине. Морген считал себя истинным богом, что стоит выше законов, управляющих реальностью. Но он им не был. Он был измученным и сломленным маленьким мальчиком, одержимым чистотой, порядком и совершенством.

Мрачный голос напомнил ему, что он тоже сломленный маленький мальчик, но Нахт пропустил его слова мимо ушей.

«Я дам ему такое могущество, которое ему и не снилось, и чем отчаяннее он будет стремиться к совершенству, тем глубже будет его падение».

Нахт посмотрел на спорящих друг с другом Кёнигов и усмехнулся. Когда Морген досыта насмотрится на бойню и разорение, он обратится к своему Отражению.

«Ему не вынести жестокой правды о войне; он отдаст мне свою армию. Он попросит меня сделать грязную работу за него».

Убедить Моргена, что Бедект должен умереть, оказалось легче, чем ожидал Нахт. После его намеков, что своим священникам Морген доверять не может, было ясно как день, кого юный бог пошлет по следу старика. Обратиться к Штелен Нахт не рискнул бы, она была слишком непредсказуема, но Вихтиха легко будет склонить на свою сторону.

Бедект. Что, черт возьми, задумал старик?

Зеркальщице, с которой путешествовал Бедект, каким-то образом удавалось заблокировать способности Нахта. У него не получалось заглянуть дальше, чем на несколько дней вперед, и все, что он там видел – развалины какого-то крестьянского дома. То, что она была способна спрятать будущее от самого Нахта, говорило больше чем достаточно о силе ее безумия. И хотя деталей он рассмотреть не мог, Нахт был уверен, что именно там, по руинам крестьянского дома, пролегает путь, ведущий к падению Моргена.

Нахт скользил от зеркала к зеркалу, пробираясь по вариантам будущего, пока не оказался в осколках разбитого окна. Он осмотрел развалины. Дом был явно оставлен очень давно. Тишина и спокойствие. Пустое здание, оплетенное пыльной паутиной, готовое рухнуть под собственным весом. Выглянув из осколков окна наружу, Нахт увидел грязные, усеянные камнями поля Готлоса. Небо висело низко, зловещие тучи грозили вот-вот пролиться дождем. Как бы он ни старался, в итоге он всегда оказывался здесь.

Неужели нет других возможных вариантов будущего?

«Ерунда какая-то».

Отражение твердо знало – будущее не определено, этого просто не может быть. На развитие событий оказывали влияние решения всех, кто был в них вовлечен; как могли решения, которые примут Морген, Бедект, Штелен, Вихтих, Кёниг, Крах и пятнадцать тысяч солдат Геборене, привести к одному-единственному возможному будущему?

Может быть, это зеркальщица Бедекта постаралась?

«Нет, она не может быть настолько могущественна».

Или же тут были задействованы какие-то иные силы? Старшие боги? Те, кто следит за тем, чтобы реальность следовала собственным правилам? Кто еще мог быть всерьез заинтересован в исходе этой мелкой, пусть и безумной схватки за власть? А зачем бы это им? Не происходило ничего принципиально нового, ничего такого, что уже не случалось бы тысячу раз.

Нахт осмотрелся в поисках других вариантов будущего – тысячи отражений промелькнули перед ним, как если бы он оказался между двумя зеркалами. Эти развалины. Все решится здесь, меньше чем через неделю.

В дальней части дома хлопнула изношенная дверь, и Нахт вернулся в настоящее и в Зельбстхас. Ему никогда не удавалось увидеть, кто вошел в дом и что произойдет дальше.

Благодаря тому, что будущее никогда не было полностью определено, он привык видеть бесчисленный набор исходов ситуации. То, что он не может заглянуть в будущее дальше одного-единственного момента, пугало Нахта до колик в животе.

Неужели у него не было будущего или же какой-то другой зеркальщик блокировал его попытки заглянуть туда? Насколько могущественным – и насколько близким к Вершине – должен быть такой гайстескранкен? Если причина странной слепоты Нахта заключалась именно в этом, его противнику – противникам – скоро придет конец и их можно смело сбрасывать со счетов.

«Должен ли я попытаться провести Моргена другим путем?»

Нет. На этом пути было почти все, что Нахт мечтал найти. Застава на границе с Готлосом, штурм Унбраухбара. Грязь, тина – и все это на белых геборенских одеяниях. Безумие, хаос и насилие. Все это будет толкать Моргена в объятия его безумия, все ближе и ближе к Вершине. Бог Геборене превратится в то, что всю жизнь ненавидел всей душой.

«И если мне удастся все же заманить его в какое-то другое место, там я буду слеп».

Нахт не видел никаких других возможных будущих. Тот вариант, который он видел, действительно мог быть единственным – или же нет, – но в этом будущем его ждало все, что он только мог пожелать. Что его по-настоящему пугало – что он не мог заглянуть дальше. Ему казалось, что он сломя голову мчится к непроницаемой стене тумана.

«Это будущее ломает Моргена, так что я рискну броситься в неизвестность».

В конце концов, все остальные так и жили – не в силах заглянуть даже на несколько минут вперед. Он тоже сможет. Хотелось бы, конечно, увидеть момент, когда юный бог сорвется с нарезки.

«Это должно случиться где-то рядом с тем крестьянским домом».

Нахт подождет. Когда Морген лишится контроля над своим разумом, Отражение выхватит его из слабеющих рук одержимого мелкого засранца. И он применит силу Моргена по назначению. Разложение и хаос, смерть и разрушение. Таков естественный ход вещей. Чистота и совершенство долго не живут. Теократия Моргена была обречена. Нахт был всем, чем не был Морген; на этом фундаменте Геборене простоит долго. Уж он об этом позаботится.

«Когда я стану настоящим, когда я заберу у Моргена все, что у него есть, и присвою себе, меня ничто не остановит. Ни один бог или зеркальщик не встанет у меня на пути».

Глава четвертая

Убитые вами будут должны служить вам в Послесмертии. Соберите под своим началом армию мертвецов, ибо вас не ждет ничего, кроме бесконечной войны.

Кредо Воина (версия Фершлингеров)

Последствия опрометчивых решений, которые Вихтих принял при жизни и после смерти, гнали его на восток. Он мчался в Зельбстхас, вотчину Геборене Дамонен и бога, который его убил, опережая последствия своего последнего необдуманного решения лишь на самую малость – и расстояние это неумолимо сокращалось.

Лошадь Вихтиха, серая кобыла спокойного норова и отсутствующего интеллекта, все время поворачивала морду назад, словно бы для того, чтобы заглянуть себе за плечо и убедиться, что Штелен там нет.

– Все в порядке, – сказал Вихтих, похлопывая ее по шее. – Мы оставили мерзкую шлюху в Найдрихе.

Он оглянулся через свое плечо, чтобы убедиться, что она не крадется где-то рядом. Ничего, напоминающего уродливую воровку, он не обнаружил, но она была клептиком такой силы, что он бы ее не заметил под собственным носом. Даже странно, что она не крутилась нигде поблизости, когда Бедект сказал ему ехать в Зельбстхас. Неужели они, наконец, освободились от этой кровожадной суки? Мысль, что он понадобился Бедекту для воплощения в жизнь его плана (каким бы тот ни был), а Штелен – нет, грела Вихтиху сердце, как маленький горячий уголек. Она там сейчас рвет и мечет, наверное. Мысль о ее бессильной ярости раздувала тот уголек в его сердце в жаркое пламя удовлетворения. Он хотел, чтобы она была здесь, тогда бы он мог насладиться еще и тем, как ее перекосит при его довольном виде.

– Как думаешь, лошадь, стоит найти ее, когда дело будет сделано?

Ухо животного дернулось – кобыла пыталась понять, что издает эти странные звуки.

– Глупая лошадь.

Вихтих изучающим взглядом смотрел, как перекатываются мышцы на ее плечах. Лошадка была и впрямь крепкая, надежная, какими могут быть только невероятно скучные создания, но он бы согласился на любой другой цвет. Послесмертие было миром серых. Все, от фермерских полей до шлюх в таверне, которых Вихтих даже не пытался уложить в постель, выглядело как размытые, лишенные жизни и цвета копии своих живых оригиналов.

Если подумать, как, черт возьми, лошади оказались в Послесмертии? Они отправлялись сюда все подряд или только те, кого убили последователи Кредо Воина?

Он слышал так много вариантов Кредо, что уже и не помнил, в какое именно из них он верил. В каждое?

– Лошадь, – сказал Вихтих, – ты же исчезнешь, если я оставлю тебя у серой стены. И это чертовски раздражающий способ лишиться лошади. Даже такой бестолковой, как ты.

Кобыла оглянулась через плечо. Она смотрела прямо на Вихтиха и не видела его. Она покрутила ушами, в очередной раз пытаясь определить, откуда исходят звуки.

– Я прямо здесь, идиотка, сижу на твоей спине.

Слабоумная тварь снова сосредоточилась на бескрайнем море серости вокруг них.

«Нашел чем заняться – разговариваю с проклятой тварью».

Дерьмовой сентиментальностью разило от этих разговоров – и именно этим Бедект все время занимался. Сколько бы он ни распространялся о своем очень коротком списке вещей, «на которые он никогда не пойдет», в глубине души старик был очень мягким. Жестоким, с ног до головы залитым кровью мягкосердечным вором и убийцей.

Когда Вихтих приблизился к городским воротам Зельбстхаса, ему преградил путь с десяток жрецов Геборене, все в белых одеяниях и до блеска начищенных доспехах. Все они до ужаса походили друг на друга, даже женщины. Не одинаковые, как две капли воды, какими иногда бывают мерере, но как члены одной семьи. Интересно, Морген их так специально подбирал, или же безумие бога извратило внешний облик его глупых последователей в соответствии с его предпочтениями?

– Откуда ты взялся? – спросил один из стражников.

– Из того, что осталось от Найдриха, – ответил Вихтих. – У них там есть этот удивительный бог-кот. Вы, ребята, реально должны…

– Что у тебя за дела в Зельбстхасе?

– Какие бы ни были, все – мои.

Стражники положили руки на мечи, кончики пальцев ласкали навершия в нетерпеливой надежде на драку.

«Дураки».

Без сомнения, в первый раз все эти идиоты погибли из-за своей непроходимой тупости. И вот они здесь и собираются повторить свои ошибки.

Что там такое Бедект всегда говорил о прошлом? Вихтих не смог вспомнить.

Он поиграл мускулистыми плечами. Ощутил тяжесть висящих там двух мечей. Рукояти заключали его идеальное лицо словно бы в раму. Ближайший стражник уставился на Вихтиха, самодовольно, с видом глубокого превосходства, усмехнулся и спросил:

– Имя?

Что за нелепые потуги. На этом придурке была скучная белая роба, а Вихтих носил великолепную и дорогую одежду, которая всегда производила на встречных глубокое впечатление. То есть – самое глубокое впечатление, какое только возможно было в этом сером мире.

– Я Вихтих Люгнер, величайший фехтовальщик в…

– Хорошо, – стражники расступились, чтобы он мог проехать.

– Хорошо?

Они отвернулись, уже не обращая никакого внимания на него и его идеальную прическу. Он философски пожал плечами. По-видимому, слава о нем разошлась уже и по Послесмертию. Неплохо, учитывая, что он мертв всего две недели как. Возможно, столь стремительному укреплению его репутации поспособствовало то, что за это время он успел прикончить десяток или чуть больше мечников.

Вихтих въехал в Зельбстхас. Его хорошее настроение тут же улетучилось.

«Бедект всегда чувствовал себя в дерьме как рыба в воде; почему он назначил встречу именно здесь?»

Найдрих был гнусной дырой, которую почти опустошил Поработитель (Вихтих так и не узнал, как звали этого жирного слизняка), но встретиться даже там было бы гораздо лучше. С Зельбстхасом было связано слишком много неприятных воспоминаний. Здесь все начало идти псу под хвост.

Вихтих хмуро осматривал идеально прямые улицы, полностью лишенные мусора. Боги, они выглядят так, словно тут отскребли дочиста каждый проклятый булыжник. Мостовые здесь всегда были чистыми, но такая чистота уже была безумием. Впереди вынырнул и начал надвигаться храм – средоточие веры Геборене. Он теперь тоже выглядел иначе. Вихтих помнил громоздкое здание, внутри – лабиринт переходов, залитых кровью из выпущенных кишок. Он помнил, как бродил по запутанным коридорам в поисках Моргена, бога-ребенка, который потом ударил его ножом в живот. Тот замок выглядел так, словно был создан совсем не человеческими руками. Этот производил такое же впечатление, однако смотрелся гораздо более… упорядоченным. Неужели это Морген изменил его, исказил реальность своей навязчивой потребностью в порядке и чистоте?

«Может ли достигнуть безумных размеров желание оставаться в здравом уме?»

Эта мысль напомнила ему о Бедекте, и Вихтих отмахнулся от нее. Морген получит по заслугам. У Бедекта был план, и, погибнув от руки Бедекта, в Послесмертии Морген должен был служить старому седому козлу. Вихтих усмехнулся. Конечно, это еще не справедливое возмездие Моргену за то, что он зарезал его, Вихтиха, – но первый шаг в этом направлении. Скоро маленький поганец поймет, что Бедекту нельзя было доверять; Вихтиху не терпелось увидеть, как изменится при этом его лицо.

Что же у Бедекта на уме? Старый козел бормотал что-то невразумительное о побеге из Послесмертия. Неужели он не доверял Вихтиху?

«Да ну, не может быть».

Он, должно быть, просто опасался, что их подслушивает Штелен; у нее была привычка шпионить за своими друзьями.

Оставалось надеяться, что эта задумка Бедекта сработает лучше, чем остальные его планы.

Вихтих ехал по серым улицам. Этот Зельбстхас был лишен кипучей суеты жизни, которая переполняла его находящийся в реальности оригинал. Мертвые люди вокруг были заняты ежедневными привычными хлопотами, до странности схожими с хлопотами живых. Сгорбленные старушки покупали на рынке серые фрукты. Брюзгливые старики пили темный кофе и жаловались друг другу на боли в коленях. И так – в каждом сером кафе, что во множестве усеивали устрашающе чистые улицы. Вихтиху аж захотелось помочиться на стену, внести свежую струю в это скучное совершенство.

На одной из улиц, отходящих от главной, Вихтих заметил человек пять с ведрами, в белых одеяниях жрецов. Стоя на коленях, они отскребали мостовую.

«Я так и знал!»

Бедект назначил встречу в «Ляйхтес Хаус». Знакомое название. Вихтих доехал до улицы, которую вроде бы тоже узнал, сжал бока лошади коленями, заставив ее свернуть туда. Увидев таверну, он понял, почему название прозвучало знакомо. Когда они прибыли в Зельбстхас – в Зельбстхас живых, тогда они сами были еще живы – они остановились именно здесь. Вихтих вспомнил, как завалил в кровать ту ненасытную служанку, короткая ухмылка скользнула по его лицу. Как ее звали? Он не смог вспомнить.

Забросив поводья на коновязь, Вихтих во всем своем блеске ввалился в таверну. Несколько скучающих посетителей глянули на него, но даже его фирменная улыбка не произвела на них никакого впечатления; они тут же потеряли к нему интерес и отвернулись.

«Серый – не мой цвет».

Это было единственное объяснение. Иначе как бы они могли с такой легкостью проигнорировать его потрясающую внешность и физическое совершенство?

Вихтих снял с плеч парные мечи, бросил их на стол и с удобством расположился на стуле. Глянул на парня за барной стойкой, на помогавших ему девиц. Все они выглядели серо – и знакомо. Да большинство посетителей казались смутно знакомыми. И тут до него дошло. Они действительно были знакомы ему, он видел их раньше. Перед тем, как он и Штелен покинули «Ляйхтес Хаус» в прошлый раз, унося с собой истекающего кровью, в полной отключке и уже стоящего одной ногой в могиле Бедекта, отвратительная клептик прикончила тут всех. Всех – работников и посетителей. Она сказала, что сделала это для того, чтобы замести следы, чтобы никто не смог их описать. Она солгала. Вихтих знал, что она убила всех этих людей, чтобы спрятать среди множества тел труп единственного человека, чьей смерти она страстно желала. Вихтих заметил горничную, с которой он переспал здесь в тот раз. Девушка как раз подавала выпивку мужчине – тот сидел на краешке стула, уронив голову на стол и обхватив ее руками.

Странное чувство стеснило грудь Вихтиха. Это могла бы быть вина, если бы гефаргайсты того типа, к которому относился и Вихтих, не использовали вину только для того, чтобы манипулировать другими. Штелен приревновала его. Что такое ревность, Вихтих мог понять – даже лучше, чем ему хотелось бы. Каждая женщина хотела его, как Штелен могла его не приревновать? Но убить десяток человек, только чтобы насолить ему? Он понятия не имел, что она так безумно влюблена в него. Он и сам чуть было не поддался искушению окучить эту кровожадную суку, но вскоре после того, как Штелен вырезала всех в «Ляйхтес Хаус», она поимела Бедекта в каком-то заблеванном переулке.

«Возможно, это была жалкая попытка заставить меня ревновать».

После чего отношения между Бедект и Штелен стали очень напряженными; старый козел прикончил ее, чтобы спасти Моргена, что отнюдь не разрядило ситуацию.

«Неужели у всех такие запутанные отношения?»

Скорее всего. Везде, где замешаны бабы, все становится очень сложным.

Подошла служанка. Красивая, даже пепельный цвет лица не портил ее. Ни малейшего намека на узнавание не промелькнуло в ее глазах. Губы и не подумали дрогнуть хотя бы в подобии теплой улыбки.

Вихтих проглотил обиду, бросил на нее долгий томный взгляд и сказал:

– Привет.

– Выпивка? Еда? – она не смотрела на него, мечи на столе приковали к себе взгляд мертвых глаз.

– Да и да, – ответил он.

Вихтих смерил откровенным взглядом ее задницу. Он помнил, как она упала к нему на колени в последний раз, когда он видел ее – смеясь, дразня его и хихикая.

– Можно было бы немного еще чего-нибудь.

– Жареный цыпленок и эль?

– Это настоящий цыпленок?

Она пожала плечами и отошла от столика.

Вихтих смотрел, как покачиваются ее бедра при ходьбе, но не мог заставить себя испытать ни капли вожделения.

«Смерть – лучшая профилактика от беспорядочных связей».

Надо будет завалить кого-нибудь чисто чтобы убедиться, что он все еще может это сделать. Жизнь – не-жизнь, поправил он себя – не стоило и длить, если в ней не будет восхищенно смотрящих на тебя баб.

Еду все не несли, а настроение у Вихтиха все падало. Когда все эти люди были живы, обслуживание тут было лучше. «Каких только отмазок не придумают для своей лени». Даже смерть сгодится.

Он откинулся на спинку стула. Усталость вдруг навалилась на него.

«Смерть вымывает из меня жизнь».

Возможно, несмотря на все, его талант поэта еще остался при нем. Если план Бедекта сработает и они вернутся к жизни, как ему использовать свой второй шанс? Стоит ли ему продолжить борьбу за звание величайшего фехтовальщика в мире? А может, двинуть в Траурих, найти жену и сына, вернуться к сочинению стихов и составить себе репутацию величайшего поэта?

«На этот раз я могу выбрать что-то другое. Я могу стать кем-то другим».

Что бы он ни делал, люди будут любить его за это; таков был его истинный дар. Придурки вроде Бедекта, которые не видят дальше собственного носа, считали его слабым гефаргайстом, но Вихтих знал правду. Он был талантлив и чертовски хорош собой. Его остроумие и обаяние притягивают к нему и мужчин, и женщин. Какую бы стезю он ни избрал, он найдет на ней множество поклонников.

«Почему же лучшие свои стихи ты написал после того, как эта сварливая баба, твоя женушка, выставила тебя вон?»

Вихтих отбросил эту мысль. Прошлое – бесполезно, оно всего лишь якорь, что тянет на дно в океане неуверенности в себе и взаимных обвинений. Ведь прошлое нельзя изменить, какой тогда смысл предаваться воспоминаниям?

«Проклятье. Да что там Бедект всегда говорил о прошлом?»

Те, кто живет прошлым, довольствуются тем, что преодолели его? Нет. В этом нет никакого смысла. Хотя, конечно, многое из того, что говорил старый козел, было бессмысленным дерьмом, подаваемым под видом глубокой мудрости.

«Боги, мне скучно».

Ему нужно было заняться чем-то, чем-тобыть. Являлся ли он все еще величайшим фехтовальщиком мира, если он находился здесь, в Послесмертии? Как скоро живые позабудут его? При мысли об этом у него прошел от страха холодок по спине. Может ли быть что-то хуже, чем быть никому не известным?

На его столе наконец появились кружка с серым элем и тарелка с мясом, которое могло быть цыплячьим, если бы цыплята выглядели в основном как кошки, вокруг были беспорядочно навалены какие-то овощи… Вихтих приложился к кружке и скривился.

«Как, черт возьми, что-то может быть серым и на вкус?»

Отпихнув овощи на край тарелки – они выглядели так, как будто один раз их уже кто-то съел, – Вихтих вгрызся в цыпленка, на ходу выплевывая перья и когти.

«О прошлом сожалеют поверженные им бездари».

Ближе, но не совсем то. И слишком умно для Бедекта.

«Те, кто выдумывает себе прошлое…»

Хм. Над этим стоит еще покумекать.

Да где Бедект шляется?

Что, если он заявится вместе со Штелен, а та приволочет с собой Лебендих, огромную мечницу? Лебендих – кто она теперь для Штелен? Подруга?

Штелен зарезала мечницу еще в Найдрихе, когда они все были еще живы. Здесь, в Послесмертии, Лебендих была вынуждена служить той, что отправила ее сюда.

«Нет, ты только представь, что должен служить такой кровожадной суке, как Штелен».

Притворялась ли Лебендих, что Штелен ей нравится, в попытке устроиться наилучшим образом в той дерьмовой ситуации, в которой оказалась, – или же она действительно нашла в клептике что-то, что искренне оценила? Они выглядели счастливыми. Ну, Штелен такой счастливой раньше по крайней мере никогда не выглядела.

Он пожалел бы мечницу, но жалость, как и любое другое чувство, касающееся благополучия других людей, была лишена всякого смысла.

Размышляя о Лебендих, о том, что ей приходится служить Штелен, Вихтих осознал, что не так уж плохо устроился. Он всего лишь сидит в этом скучном городе, поджидая старика. По крайней мере, он был свободен, Кредо Воина не связывало его. Почему Морген освободил его, Вихтих даже предположить не мог. Не то чтобы это имело значение. Ни в коем случае он не собирался благодарить за это маленького поганца, который его прикончил.

Благодарность. Еще одно бесполезное чувство.

Если подумать, полезных чувств было не так много – если только их не испытывалик немудругие люди.

Служанка принесла еще пинту эля. Без единого слова она поставила кружку на стол перед Вихтихом и развернулась, чтобы уйти.

– Подожди, – сказал он. – Ты умерла в этой таверне.

Она замерла на месте, и лишь по тому, что она чуть ссутулилась, можно было понять, насколько неприятна ей эта тема. Девушка указала на барную стойку:

– Прямо здесь. Она перерезала мне горло, назвала шлюхой, – служанка покачала головой. – Я даже не увидела ее, ту, которая это сделала. Она бросила меня там истекать кровью. Я залила чуть не весь пол, – девушка уставилась на свои руки. – Я пыталась зажать рану, остановить кровь.

Это было похоже на Штелен, но обзывать «шлюхой»?.. Неужели она так сильно приревновала его тогда? Вихтих сделал мысленную пометку – позже подколоть Штелен насчет этого.

– Тогда почему ты все еще здесь? Я был бы где угодно, только не здесь.

Она почти незаметным движением пожала плечами:

– Здесь есть работа. Мне по-прежнему нужны деньги.

Служанка ушла. Вихтих снова проводил взглядом ее покачивающиеся бедра и снова не смог вызвать в себе ни тени вожделения. По-прежнему нужны деньги. Девушка, конечно, была права. Иначе для чего бы Кредо Воина всегда советовало захватить с собой в Послесмертие драгоценности и оружие? Вихтих усмехнулся без всякой радости. Он умер нищим, Штелен обчистила его до нитки. Она должна заплатить за это.

«Да! Я должен устроить ей день расплаты, вот что».

Он столь многое ей дал за все эти годы, проведенные вместе. Одаривал ее своей дружбой и проницательными советами. А уж сколько раз он покупал ей выпивку! Вихтих даже не мог припомнить. Да. Он заставит ее заплатить за то, что она сделала. Но подходить к такому важному делу стоит без глупой суеты. Клептик, несмотря на все свои недостатки и слабости, была опасна. Просто убить ее? Скучная месть, вот Штелен с ее невеликим умишком только такое и смогла бы придумать. Вихтих знал, что он – совсем не скучный и не тупой. На этот раз он выждет подходящий момент.

«Никто не ворует у меня». Штелен произносила это таким тоном, словно это было наихудшее преступление, какое только можно вообразить. Забавно, учитывая, сколько времени она провела, обкрадывая своих самых близких друзей. Что он может такое у нее украсть, потеря чего причинит ей самую сильную боль?

Вихтих ухмыльнулся и допил эль.

Лебендих.

Он громко рассмеялся и махнул служанке, чтобы она принесла еще эля. Ни одна женщина не могла устоять перед его обаянием гефаргайста.

«Я уложу в постель большую мечницу, украду ее у суки-воровки».

Дверь постоялого двора распахнулась. Вошел молодой человек, в белом одеянии, как все эти придурки, жрецы Геборене. Светлые волосы ниспадали ему на плечи. Хорошее настроение Вихтиха мигом испарилось. Морген. Хотя он теперь почему-то выглядел лет на десять старше, Вихтих его узнал.

Юный бог подошел прямо к столу Вихтиха и сел напротив фехтовальщика. Входило ли это в замысел Бедекта?

– Вихтих, – сказал Морген.

– Свиноеб, – ответил Вихтих.

– Нам нужно поговорить.

– Больше тебе, чем мне, – произнес Вихтих.

«Осторожнее», – напомнил он себе. «Этот маленький поганец – бог».

– О Бедекте, – сказал Морген.

Вихтих отмахнулся с таким видом, словно тут что-то мерзко завоняло. Разумеется, ему было очень любопытно, но проявить интерес было бы слабостью. Вихтих разбирался в манипулировании людьми как никто.

– Я смотрю, ты постарел. Быть богом непросто, а? – сказал он.

Морген наклонил голову набок, внимательно изучая Вихтиха. Тот, в свою очередь, сделал вид, что не замечает это пристального внимания.

– Все дело в ожиданиях, не так ли, – ответил бог.

И безумие, которое, без сомнения, бушевало в нем, на краткий миг вспыхнуло в его глазах.

«А Вознесение ни на йоту не прояснило твои мозги».

Перед смертью мальчика подверг ужасным пыткам гефаргайст-поработитель. Притом нельзя сказать, чтобы Морген был образцом здравомыслия и до этого.

– Геборене не горят желанием поклоняться ребенку?

Морген пожал плечами:

– Я – их бог. Они создали меня. Я становлюсь таким, в какого меня они верят.

– Ловко расставленная маленькая ловушка, – заметил Вихтих. – Бог – но все равно раб.

Он взглянул на Моргена с таким видом, словно ему что-то только что бросилось в глаза.

– У тебя испачкано вот тут.

Моргена передернуло, лицо исказилось от отвращения, и он осмотрел себя в поисках кощунственного пятнышка. Ничего не обнаружил, увидел счастливую улыбку Вихтиха и нахмурился.

– Раб во многих смыслах, – произнес фехтовальщик.

Морген глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Оглядел Вихтиха своими невероятно голубыми глазами. Впервые после смерти Вихтих видел нечто, что действительно имело цвет. Взгляд мальчика перескочил на что-то, невидимое Вихтиху. Морген ни на чем не сосредотачивал свое внимание больше чем на пару мгновений.

– Уловка, – сказал Морген. – Всего лишь.

– Зачем ты выглядишь старше, чем на самом деле? Ты хочешь, чтобы твои священники тебя уважали. Выглядеть старше – это уловка, чтобы добиться этого уважения. Но нехватка уважения также является уловкой с их стороны. Только начни соответствовать ожиданиям других – и навсегда станешь пешкой в чужих руках, – Вихтих обнажил идеальные зубы в усмешке. – Именно поэтому я свободен.

В ответ Морген с жалостью взглянул на него, но Вихтих проигнорировал этот взгляд.

«Мной ты манипулировать не сможешь».

– Прости, что убил тебя, – произнес бог Геборене.

Вихтих даже бровью не повел, однако ощутил яростный позыв к убийству.

«Умрет ли он, если я зарежу его прямо здесь?»

– Полагаю, это открыло нам всем глаза на твою истинную суть.

Морген ссутулился, уставился на столешницу и подковырнул ухоженными ногтями какой-то видимый только ему сучок.

– Они лгали мне, – прошептал он.

– Ну, раз это не твоя вина, я думаю, все в порядке.

«Паршивец».

– Бедекта больше нет, – сказал Морген, все еще зачарованный столом. Он обнаружил в древесине еще какой-то дефект, о котором надо было позаботиться.

Вихтих наблюдал за ним. Потребность бога в совершенстве была его же слабостью. И в умелых руках, как у Вихтиха, эти недостатки вполне можно было использовать как оружие, чтобы пронзить их же владельца. Это было слишком просто.

Затем он, наконец, услышал, что сказал Морген.

– «Больше нет»? – что «больше нет» могло означать в Послесмертии?

Морген покачал головой. Волосы у него были светлые, чистые и прямые; и хоть бы один волосок выбился у него из прически при этом движении. Вихтиху страстно захотелось наполнить жизнь маленького поганца болью и кровью. Просто закопать его в них!

– Он жив, – ответил Морген.

Вихтих сморгнул.

– Жив?

«Какого черта?..»

– Его здесь больше нет. Он не в Послесмертии. Он жив.

«Старый трахатель коз оставил меня здесь. Бросил».

И тут Вихтих понял, зачем Бедект отослал его в Зельбстхас. Чтобы не путался под ногами.

– Я… – он не мог подобрать слов.

«Как мог Бедект бросить меня после всего, что я для него сделал? Убью мерзавца».

– Он бросил тебя, – сказал Морген. – Как тогда, в Найдрихе, когда на нас напали териантропы. Он убежал, бросил тебя здесь. Но и это еще не все.

– Не все?

– Он прихватил с собой много драгоценностей. Ограбил Геборене.

Кулаки Вихтиха крепко сжались.

«Он жив и богат, а я мертв и беден».

– Как ему это удалось?

– Он же убил меня, – ответил Морген. – Я не могу его ослушаться.

Мальчик яростно оскалился, блеснув идеальными зубами.

– Я доверял ему, и он меня предал.

– Идиот.

Губы Моргена сложились в жесткую линию, но спорить он не стал.

– Я хочу, чтобы ты отправился за ним.

У Вихтиха перехватило дыхание, но ему удалось сохранить спокойный, скучающий вид.

– Зачем мне тебе помогать?

– Ты еще не все успел.

– Не все успел?

– Мертвец не может быть величайшим фехтовальщиком в мире.

– Я величайший фехтовальщик в Послесмертии, – ответил Вихтих, но слова звучали глухо.

– Это совсем не то же самое, не так ли, – возразил Морген. – Хочешь отплатить Бедекту за то, что он тебя бросил?

Вихтих пренебрежительно отмахнулся:

– Я уверен, что у него были свои причины.

«И мне насрать какие».

Морген наклонился вперед, глядя Вихтиху прямо в глаза, приведя того в полное замешательство. Люди обычно избегали зрительного контакта с гефаргайстами.

– Все еще хочешь стать величайшим фехтовальщиком в мире? – спросил бог.

– Я подумывал поэзией заняться, – ответил Вихтих.

– Я объединю города-государства. Одна священная империя. Хочешь стать Первым Мечом Геборене Дамонен? Хочешь, чтобы тебя любил и уважал весь мир?

Морген поймал взгляд фехтовальщика и не давал ему отвести глаза.

– Хочешь всеобщего поклонения? Встань рядом со мной – и ты Вознесешься и станешь Богом мечников.

«Бог мечников».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хауберкпоявился в конце Х века у норманнов как плотно прилегающий к телу доспех, закрывавший тело до колена и руки до локтей и зачастую дополнявшийся чулками. Материалом служила кожа или материя, укреплявшаяся нашитыми металлическими кольцами либо пластинками, заклепками, и иногда даже нашитыми цепочками.

Вернуться