Джон Лэнган
Сефира и другие предательства

Посвящается Фионе

SEFIRA AND OTHER BETRAYALS – © 2019

by John Langan

© Александр Крышан, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Сефира

I

Лиза посмотрела в салонное зеркало и увидела, что ее глаза почернели.

Это началось неделю назад, на второй день ее пути. Она мыла руки в дамской комнате на стоянке для отдыха на шоссе I-80, где-то посреди просторов Пенсильвании, и когда взглянула на себя в зеркало, увидела вокруг зрачков черные круги. С внезапно забившимся сердцем она подалась ближе к зеркалу. Её зрачки были обведены жутковатой, как чернила кальмара, чернотой. Она придвинулась еще ближе. Тьма, казалось, двигалась, медленно вытекая из зрачка на зеленую гладь радужной оболочки. Лиза прижалась носом к зеркалу, пытаясь различить детали, но глаза наполнились слезами, зрение затуманилось. Отражение исказилось, она отпрянула от зеркала и поспешила из туалета. Она забыла вытереть руки и заметила это, лишь когда вцепилась в руль своей «Хонды Аккорд».

В течение следующих пяти часов, в то время как вечер перетекал в ночь, а она продолжала ехать по I-80 до тех пор, пока не стали наливаться тяжестью веки и ей пришлось остановиться на парковке для грузовиков под Питсбургом, Лиза проверяла зрение каждые десять минут, закрывая сначала левый глаз, затем правый – в попытке определить происходящее с ней. Насколько она могла судить, изменения в глазах были главным образом косметическими. Зрение как будто ничуть не ухудшилось, глаза стали более чувствительны к свету – и никаких болезненных ощущений.

Однако случившееся с ними в последующие дни не на шутку встревожило ее. Второй и третий дни ее радужные оболочки устойчиво темнели, и теперь она уже не могла сказать, где заканчивался зрачок и начиналась радужка. Эффект был настолько нервирующим и заметным, что она достала из бардачка «Рэй-Бен»[1] и надела их. На четвертый день другое зеркало, на этот раз в «Дэйз инн» в Падьюке, штат Кентукки, показало ей что-то напоминающее крошечные черные облачка, клубящиеся над ее глазами. Когда, проснувшись неожиданно рано, Лиза вошла в ванную, сонно подумывая о том, чтобы провести еще часок в постели, перспектива отдыха тотчас растаяла, когда она вгляделась в свое отражение. Чернота распространилась по радужным оболочкам, просачивалась во внутриглазную жидкость под роговицами словно дым, расползающийся от некоего бушующего внутреннего пожара. Как и прежде, никаких нарушений зрения она не ощущала, поэтому, приняв душ, нацепила солнцезащитные очки, к которым уже привыкло ее отражение – лицо выглядело не просто голым, оно казалось неполным без толстой черепаховой оправы, – и направилась под небо, которое только-только начало наливаться светом.

Несколько раз, когда Лиза мчалась вверх и вниз по холмам Иллинойса, на короткие мгновения ее зрение фиксировало знаки с белой буквой «Н», указывающие на больницу у следующего съезда, и подумывала о том, чтобы свернуть с того шоссе, по которому гудели колеса ее «хонды», и направиться прямиком в отделение скорой помощи. Вопрос состоял не в том, стоило ли беспокоиться о переменах в ее организме и как вообще такое может быть. Дело было скорее в ее отставании от Сефиры на двадцать четыре, самое большее – на тридцать шесть часов, а поездка в отделение неотложной помощи заняла бы несколько дней, потому что ее наверняка госпитализируют, пришлось бы сдавать анализы, лечить – пытаться, по крайней мере. Что ее ждет, если усилия врачей не увенчаются успехом? А Лиза предполагала, что именно так и будет. Вызовут специалистов, организуют консультации с экспертами, ее переведут в региональный медицинский центр, университетскую клинику. И отпустить ее не смогут, не так ли? Не то чтобы она винила медиков. Они не захотят рисковать тем, что она заразит других людей своей болезнью, и долгосрочные последствия могут оказаться более серьезными, чем те, с которыми она до сих пор сталкивалась.

А за это время Сефира будет уезжать все дальше и дальше, сначала – если предположить, что мадам Сосострис была права, – в отель в Монтане, а потом… кто знает? Был шанс – не настолько малый, чтобы его отбросить, – что она обгонит Сефиру, застигнет ее врасплох на какой-нибудь круглосуточной стоянке для грузовиков или на обратном пути к тому нелепому фургону. Даже если (что казалось вероятным) Сефира сохранит лидерство, Лиза прибудет как раз вовремя, чтобы встретиться с ней лицом к лицу в мотеле. По словам мадам Сосострис, Сефира планировала остаться там отдыхать как минимум на три дня, а возможно, и на пару недель. Однако все это зависело от того, будет ли Лиза продолжать давить на педаль газа. Потеряешь несколько дней – потеряешь Сефиру.

К этому моменту Лиза уже трижды прокрутила ассортимент компакт-дисков, разбросанных на пассажирском сиденье, и приступила к четвертому циклу. Поначалу, когда она ехала через Адирондак, слушать музыку ей, мягко говоря, не особо хотелось, и она убивала часы в воображаемом споре с Гэри, включая радио на канале NPR, когда уставала от звука своего голоса. На следующий день она перескакивала с одной на другую радиостанции севера штата Нью-Йорк и всей Пенсильвании, пальцем то и дело нервно давя кнопку сканирования радио, отказываясь от песни, которая не нравилась, лишь для того, чтобы чуть погодя, не найдя в репертуарах местных станций ничего лучшего, вернуться к ней. Следующим утром она проделывала то же самое, пока внезапно овладевшее ею раздражение по поводу слабого радиоприема из-за помех в горах Западной Вирджинии не побудило ее потянуться правой рукой к компакт-дискам. С острой, как лезвие скальпеля, иронией она достала альбом Аланис Мориссетт «Jagged Little Pill». В средней школе она была одержима этим альбомом – наслаждалась вызывающими текстами, не понимая открытых необузданных эмоций, их наполнявших. Достаточно будет сказать, что сейчас все изменилось. Она подпевала трекам во весь голос, а когда диск закончился, запустила его снова. За Аланис последовали Рианна, затем Люшес Джексон (еще одно «ау» из прошлого), затем Пинк, Леди Гага и ее тайные увлечения – Долли Партон и Лоретта Линн.

Две последние полюбились ей благодаря работе. Одна из ее клиенток по физиотерапии, женщина средних лет, страдавшая болезнью Паркинсона, три десятилетия проработала в государственной школе учителем музыки, прежде чем болезнь вынудила ее уйти на пенсию. В начале каждого из их сеансов миссис Мюллер настаивала на том, чтобы аккомпанементом к ее усилиям была музыка. А музыкальные вкусы этой женщины отличались большим разнообразием: от поздних симфоний Бетховена до «среднего» периода творчества Фрэнка Синатры. В тот день, когда она поставила «Джолин», Лиза наморщила нос, взглянув на обложку альбома, на которой была изображена Долли Партон в зеленом, расшитом бисером платье, с густыми светлыми волосами, взбитыми в высокую прическу и залитыми лаком. Миссис Мюллер неодобрительно поцокала так, будто Лиза была одной из ее учениц.

– Не смейте хмурить брови на Долли, – гневно сверкнула глазами она. – Это гениальная женщина.

К удивлению клиентки, Лиза согласилась с ней и в последующие визиты спрашивала учителя музыки, могут ли они послушать и другие альбомы певицы.

– Вот, я же вам говорила, – сказала миссис Мюллер.

С каждым новым занятием она знакомила Лизу с музыкальным каталогом Долли, расширяя его до Лоретты Линн и Пэтси Клайн. Гэри раздражало новое увлечение жены, как он выразился: музыкой его родителей. Он предпочитал музыку электронную, продолжительные звуковые потоки, перетекающие один в другой.

– Это для работы, – ершисто ответила она, защищаясь, пожалуй, с большей горячностью, чем следовало.

В магазине «Рино рекордз» в Гугеноте она обнаружила сборник из четырех дисков с лучшими хитами Долли и двойной альбом лучших песен Лореты Линн. Она купила альбомы и держала компакт-диски в своей машине, где они присоединились к коллекции музыки, сопровождавшей ее на пути от одного клиента до другого. Сейчас высокий, сочный голос Долли действовал на удивление успокаивающе, хотя начальные строки из «Джолин»[2], с их мольбой оставить в покое возлюбленного певицы, заставили Лизу поморщиться.

Когда она проснулась на пятый день путешествия, глаза нестерпимо жгло. Нетвердой походкой, сопровождаемая хмурыми взглядами персонала «Макдональдса» на парковке отеля, в котором оставалась на ночь, она проследовала в дамскую комнату. Солнцезащитные очки с бряканьем упали в раковину. Зеркало показало ей, возможно, мать всех похмелий или тяжелый случай вирусного конъюнктивита, если бы не кровеносные сосуды, пересекающие белки, – они были черными и будто прорисованными на склерах тонкой ручкой.

У нее перехватило горло, она плеснула холодной водой в глаза, и это на мгновение чуть ослабило жжение, но не принесло никакого иного эффекта, – будто вода могла вымыть из глаз то, что чернило их. В аптечном магазине «CVS» рядом с «Макдональдсом» она купила бутылку стерильного физраствора и пузырек «Визина», после чего вернулась в туалет ресторана, чтобы промыть глаза и закапать в них. Лечение принесло малую толику облегчения. Лиза заказало большую порцию кофе навынос и отправилась в дорогу. Долли из автомагнитолы пела о том, как тонет в бесконечном море слез. Остаток дня, когда Лиза пересекла сначала Миссури, а затем Канзас, она ощущала болезненную сушь в глазах, и казалось, будто в них песок, и веки царапают роговицы каждый раз, когда она моргает. Ей приходилось останавливаться, по ощущениям, каждые десять минут, чтобы закапать глаза «Визином». Происходящее раздражало ее. Время, которое ей требовалось, чтобы остановиться, снять очки, наклонить голову, отогнуть нижнее веко и выдавить каплю, казалось утекающим сквозь пальцы. Под слоем раздражения, как темная вода под кромкой льда, таились мучительное беспокойство и страх того, что происходящий в ее глазах процесс вступил в новую фазу, что это начало чего-то худшего, что она упустила тот момент, когда нужно было обратиться к врачу. Страх просачивался в ее раздражение, пока, наконец, уже почти миновав Топику, Лиза все же решилась повернуть на ближайшем съезде к больнице неподалеку. Подъезжая к больнице, она уже видела ее, однако эмоции, которые она не смогла бы определить, заставили ее нажать на педаль газа, а руки – направить машину к указателям, ведущим обратно к федеральной автомагистрали.

Когда на следующее утро она почувствовала, что глазам легче, Лиза сказала себе, что приняла верное решение. Черные капилляры, заштриховавшие белки ее глаз, размножились до такой степени, что редкие участочки белизны уже казались странностью – словно результатом неумелой раскраски на рисунке ребенка. Еще двадцать четыре часа – и на месте глаз останутся лишь несколько бледных пятен, словно брызги краски. К тому времени Лиза уже должна была пересечь границу Монтаны. Какое бы беспокойство ни вызывала предпоследняя фаза трансформации глаз, его поглотило ощущение, поразившее ее, когда она увидела знак, приветствовавший путешественника в Стране бескрайнего неба[3]. Как будто желтая линия, очерчивающая границы штата в ее потрепанном и зачитанном до дыр путеводителе «Рэнд Макнелли», была настоящей, физической границей, как будто, пересекая ее, она перемещалась в некое пространство, сообразное сдвигу цветов карты от синего края Вайоминга к белому простору Монтаны. Это напоминало ощущения, когда при сильной простуде – нос заложен, в голове туман – принимаешь лекарство, которое мгновенно снимает все симптомы. Пейзаж, проплывающий мимо окна машины, не особенно отличался от того, что она видела последние несколько часов в Вайоминге: земля, похожая на смятые простыни на кровати, густая желтая трава, редкие дома и заправки или ферма, будто декорация к фильму, – все казалось ярче, словно подсвеченным изнутри миллионами крошечных ярких огоньков. Подумав, что это явление связано с преломлением света в линзах ее солнцезащитных очков, Лиза сняла их, но впечатление «подсветки» осталось.

Не ослабло оно и тогда, когда салонное зеркало показало ей полностью почерневшие глаза. Несмотря ни на что, на катастрофу, разразившуюся более недели назад, на то, что сделал Гэри, и что сделали с ним, на то, что она задумала сделать с Сефирой с помощью мясницкого ножа, сейчас завернутым в полотенце и сунутым под запаску… Лиза вздрогнула, резко дернула машину влево, заработав сердитый гудок прогрохотавшего мимо нее восемнадцатиколесного трейлера. Она увернулась от трейлера, возвратившись на свою полосу. Лоретта Линн пела о дьяволе, получившем по заслугам. Изменения в ее глазах были незначительны, но она не могла перестать смотреть на них. После того как второй грузовик позади нее подал звуковой сигнал, потому что она, сама того не заметив, сбросила скорость с семидесяти миль в час до сорока пяти, Лиза решила, что пора съезжать с автострады. Она надеялась, что на ближайшем съезде найдется «Макдональдс». Наличие в нем окошка обслуживания «на ходу» означало, что ей не придется беспокоиться о том, что подросток на кассе станет пялиться на нее, поскольку лицо ее закрывали солнцезащитные очки.

Не говоря уже о ее рте – скрыть это тоже стало невозможным.

II

Лиза Мюррей, в девичестве Мартинес, никогда не думала, что муж может ей изменить. Да, утверждение нелепое, она это знала. Разве только если не выходишь замуж за человека, известного своей неразборчивостью в связях, или не состоишь с ним в открытом браке. Будь она подростком, закатила бы глаза так лихо, что не удержалась бы на ногах, но нынешняя, за тридцать, Лиза все чаще смотрела на брак своих родителей как на образец, к которому стоит стремиться. Вскоре после состоявшейся в Гвадалахаре свадьбы родители Лизы приехали в Долину Гудзона, в Ньюбург, чтобы ее отец смог работать в автомастерской своего кузена. После рождения Лизы и ее сестренки мама девочек нашла работу секретарем в местной средней школе. Они купили дом в городе, который обменяли на жилье в деревне летом, перед тем как Лизе идти в среднюю школу. Ее отец открыл собственный автосервис, специализирующийся на обслуживании «мерседесов» и автомобилей других дорогих марок, потому что, по его словам, починить машину богатого не труднее, чем бедного, зато выручить за ремонт можно больше. Мама оставила работу в школе, чтобы помогать ему в автосервисе. Так и жили ее родители: годы, проведенные вместе, только сближали их. Очень многие друзья ее детства и юности были выходцами из семей, чьи родители вели с виду пристойную, а на самом деле параллельную жизнь, встречаясь раз в неделю за воскресным ужином, прежде чем снова отправиться в разные стороны. То же самое можно было бы сказать и о ее теперешних подругах и их супругах. Какими бы счастливыми они ни казались – или по крайней мере не несчастливыми, – Лиза хотела, чтобы брак состоял из чего-то более значительного, чем общее жилое пространство и совместный ежедневный прием пищи. Ей хотелось чувствовать себя партнером в совместном предприятии, ее брак – это проект, над которым они с Гэри будут продолжать работать, не забывая вовлекать в него проект достаточное количество отвязного секса.

В том, что Гэри продолжит обращать внимание на других женщин, даже засматриваться на особенно привлекательных, Лиза не сомневалась. Он же мужчина, в конце концов. Помимо занятий карате, несколько часов в неделю она проводила в тренажерном зале и была вовсе не прочь оценить словно выставленных напоказ вокруг нее мужчин. Женатый вовсе не означает, что мертвый; коль скоро ты питаешься дома, какая разница, где нагуливаешь аппетит? Если ты на диете, это не значит, что не можешь просмотреть меню. Выбери образ себе по душе, коль скоро за твоим выбором последовал еще один: можешь смотреть, только не трогать.

За семь лет брака, восемь с половиной лет совместной жизни, она сделала одно исключение, нарушив правила ради мальчишника Тима, брата Гэри, который однажды майским вечером пригласил их и дюжину друзей из IBM в стриптиз-клуб «Пик» на окраине Гугенота. Когда на следующее утро Гэри рассказал ей о событиях ночи, он клялся, что понятия не имел, чем закончится вечеринка, и Лиза почти смирилась с этим. Истово религиозный, Тим был оплотом местной католической церкви. (Хотя каковы они, личностные стереотипы истово верующих?) Бурлило ли в Тиме тайное подавленное желание или нет, но его друзья решили, что не могут позволить ему переступить порог супружеской жизни без дебоша напоследок. Так что после гамбургеров и пива в пабе «Уголок Пита» они набились в чей-то внедорожник и в еще один чей-то внедорожник и отправились в «Пик». Гэри утверждал, что они выпили ровно столько, чтобы идея казалась вдохновляющей. Многие из них оставались в клубе далеко за полночь, когда нескончаемая демонстрация обнаженных женщин наконец сломила сопротивление Тима и он согласился с предложением друзей купить ему 15 минут в ВИП-зале. Лизе пришлось признать, что фотография ее невероятно серьезного деверя, застегнутого на все пуговицы, как и его белые рубашки из полиэстера, глядящего с раззявленным ртом и широко раскрытыми глазами на растатуированную танцовщицу со сценическим именем Лилит или Изида, извивающуюся перед ним, – получилась более чем забавной.

Однако ее улыбка померкла, когда Гэри добавил, что тоже согласился на четверть часа в ВИП-зале. На этом настояли друзья Тима, как и сам Тим, во что она тоже почти могла поверить. Если Гэри был там с ним, то все выглядело не столь скверно, не так ли? Если до Робин дойдут слухи или совесть заставит его признаться, будет кому поручиться, что он действительно ничего не отчебучил с Лилит или Изидой. И наоборот, разумеется. Ей удалось сохранить легкий и ровный тон голоса, когда она произнесла:

– Вот как?

– Ага, – сказал Гэри, щеки лоб его покраснели, он потер руки, как делал всегда, когда нервничал. – Прости. Я к тому, что ничего там такого не было, ты не подумай. Эта девушка просто потанцевала передо мной некоторое время, и все. Знаю, я не должен был позволить им втягивать меня в это. Просто понимаешь… Тим… он выглядел таким потерянным…

– А как прошли его пятнадцать минут?

– Думаю, у него появились кое-какие новые представления о небесах, – когда она рассмеялась, он добавил: – Нет, правда, все прошло замечательно. Ничего такого не было.

Она выгнула бровь.

– Что?

– Никак не думала, что ты западешь на стриптизерш. Каждый день узнаешь что-то новое.

– Да нет… Я не…

– Может, мне начать брать уроки танцев на шесте?

– Ты… серьезно? – проговорил он, уловив иронию.

Именно так она отнеслась к тому, что муж рассказал ей о своих пятнадцати минутах в ВИП-зале стриптиз-клуба «Пик», – с юмором, ведя себя так, будто ситуация слишком нелепа, чтобы расстраиваться из-за нее, и в течение последующей пары недель она то и дело подтрунивала над ним. Как-то проезжая мимо «Пика» по дороге к матери Гэри в Гайд Парк, Лиза спросила:

– Точно не хочешь заскочить? У них акция – приватные танцы на коленях, два по цене одного, а?

В другой раз, просматривая программу «Телегид», она объявила:

– О, Си-Эн-Эн готовит специальный репортаж о стриптизершах. Обязательно посмотрим. Вдруг увидишь кого знакомого?

Держа в руках коробочки с краской для волос у стеллажа в супермаркете «ШопРайт», она сказала:

– Какой больше к лицу стриптизерше – вишневый «Кул-Эйд» или под блондинку?

Если шутки Лизы носили характер пассивно-агрессивный – или агрессивно-напористый, – они удерживали ее от определенных «направлений расследования». Она не поинтересовалась у мужа, как звали ту девушку (потому что наверняка услышит в ответ вымышленное имя). Она не просила описать ее внешность (потому что, не исключено, та окажется полной противоположностью Лизы или, что еще хуже, ее двойником?) И, конечно же, не спрашивала его обо всех смачных подробностях (потому что он сказал: «ничего такого не было»).

Все это время Гэри продолжал краснеть, продолжал извиняться, продолжал вести себя, думалось ей, скорее как человек, который глубоко смущен, чем тот, кто глубоко виновен. Косвенные улики подтверждали его версию событий. Тим его единственный брат. Все его друзья счастливы в браке. Он клялся, что у него нет ни малейшего желания возвращаться в тускло освещенные интерьеры «Пика». Так что в конце концов Лиза решила дать мужу поблажку. Не сказать, чтобы бескорыстную, поскольку оставила за собой право поглумиться над ним, если будет настроение, но существенно уцененную.

Для любой из ее подруг, которым она поведала эту историю, тема стала табу раз и навсегда. Большинство из них были достаточно разумны, чтобы позволить ей прийти к такой развязке. Дженис, ее старшая сестра, отпустила несколько язвительных замечаний, но для нее подобная ситуация не была внове. Если бы ее вопросы о том, почему Гэри постирал белье в то утро, прежде чем признался ей в этом – и проверила ли она их банковский счет дабы убедиться, не сам ли он заплатил за танцовщицу, и была ли она уверена, что он остался дома и писал свои руководства по компьютеру, пока она работала с очно-заочными клиентами, – если бы все эти вопросы и то, на что они непрозрачно намекали, застряли у нее в мозгу, как жала, зазубрины которых держали их слишком цепко, чтобы она с легкостью могла избавиться от них, то лишь потому, что у ее старшей сестры всегда срабатывало шестое чувство на ее слабые точки, и срабатывало всегда. Лиза сопротивлялась желанию позвонить Гэри, пока ехала от одного клиента к другому. Она отказалась изучать банковскую выписку за тот месяц. Она обратила внимание, что муж стирает белье примерно раз в пять дней. Она больше недели не разговаривала с Дженис.

Единственное, от чего не смогла удержаться Лиза, – постараться представить себе ту девушку. Она прилагала все усилия, чтобы не думать о чем-то другом, но, очевидно, ее неврозы требовали этого лакомого кусочка в обмен на то, чтобы потом утихомириться. С самого начала она знала, как выглядит танцовщица, и это удивляло ее. Она полагала, что закрутится больше внутренних споров с собой, больше размышлений: кого бы предпочел Гэри – высокую или миниатюрную? Блондинку или брюнетку? Грудастую или длинноногую? Наоборот: стоило ей подумать о стриптизерше, она увидела ее с гиперреальной отчетливостью. Грудастаяи длинноногая, грудь под размер «дабл-Д», ноги не такие стройные, как могли бы быть из-за бедер, «уравновешивающих» груди, но достаточно длинные, чтобы выглядеть налитыми, но не толстыми. Густые, до плеч, волосы, осветленные (чересчур), взбитые и налаченные в прическу а-ля грива, которая сделала бы честь певице восьмидесятых. Не такая высокая, какой казалась благодаря волосам и ногам, быть может, пять футов четыре дюйма, но с хорошими плечами, хорошей осанкой и парой туфель на платформе, увеличивающими ее рост. Загорелая, с татуировкой в виде пчелы выше и слева от выбритой промежности и колечком в пупке. Свое выступление она начала в ярко-розовом платье, которое больше походило на длинную футболку, и, не теряя времени даром, сняла его, покачиваясь под рвущую динамики музыку (какой-то металл, Лиза была не слишком уверена в этой детали). Избавившись от платья, девушка теперь кружила по сцене в стрингах такого же неоново-розового цвета, просовывая руку под них и скользя ладонью по бедру, натягивая плотную розовую ткань еще туже. Она растягивала эту часть своего номера, приспускала стринги с одной стороны, а затем оставляла их так на некоторое время. И все это время Гэри сидит рядом со сценой – восхищенный, завороженный.

Как ни странно, но первой, кому она наконец решилась рассказать обо всем, была Дженис. Еще более странно: сестра не стала «бить лежачую», не твердила: «Я же тебе говорила». Нет, в кои-то веки Дженис сказала то, чего хотела бы слышать от нее Лиза, – мол, нет смысла мучить себя, что сделано, то сделано, и вообще, Гэри же сказал, что это была не его идея, не так ли? К тому же ничего там не было, верно? Выслушав описание Лизы гипотетической стриптизерши, Дженис сказала:

– Просто она твоя противоположность, вот и все. Ты высокая и худенькая, она малорослая и плотная, ты брюнетка и смуглая, она – «гуэра»[4].– Это было после того, как Дженис, как она выразилась, приняла свое наследие, приправляя школьный испанский, который она помнила, словарным запасом и выражениями, почерпнутыми из поисковых запросов Гугла. – А у тебя? Какой размер – «Эй-кап» [5]?

– Ха-ха, – Лиза невольно улыбнулась.

– Приму ответ как «да». У нее сиськи, из-за которых можно умереть, – и проблемы со спиной, доказывающие это. Она – воплощение всех твоих тревог, облаченное в стринги, и в туфлях на платформе.

Лиза не была настолько глупа, чтобы самой не сознавать сказанного, но то, как серьезно и бесстрастно Дженис произнесла это, придало объяснению силу и основательность, которых у нее в голове не нашлось. Она внутренне собралась, ожидая слов Дженис: «Это не значит, что Гэри не прочь бы размяться с такого типа девицей». Хотя сама мысль казалась ей поразительной, именно родная сестра была единственной, кто позволил поблажке, которую она сделала Гэри, остаться в силе. При этом, если бы ее попросили порассуждать о типе женщины, с которой ее муж мог бы нарушить свой брачный обет, то тотчас, не дав ей успеть сформулировать ответ, перед ее мысленным взором возник бы образ той танцовщицы – неисчезающий символ ее неуверенности в себе. Возможно, именно поэтому в следующем сентябре, когда в большом количестве потекли слухи о том, что Гэри видели с другой женщиной (не было никакого начального ручейка – а заставший врасплох потоп), она не сразу поверила им, поскольку женщина, которую они описывали, никоим образом не соответствовала представлению Лизы о фантазии Гэри. После того, как ее подруга Карен позвонила поинтересоваться о женщине, которую она не так давно видела выходящей вместе с Гэри из «У Пита» в полуденное время – чертовски высокая, тощая, как палочник, черноволосая, огромные солнцезащитные очки, одета в какое-то белое кружевное платье в облипку, покрывавшее ее от шеи до щиколотки, как платье для выпускного бала Мортиши Адамс, – Лиза удивилась (Гэри не упомянул о каких-либо планах на обед, хотя и причин для этого у него не было), но не слишком встревожилась. У Гэри было много друзей женского пола, быть может, больше, чем друзей-мужчин. Он оставался таким с тех пор, как она его знала, и хотя внешность той, которую описала Карен, не совпадала ни с одной из подруг ее мужа, возможно, это был кто-то из старшекурсниц, находящихся в городе проездом, или же кто-то из знакомых открыл в себе внутреннюю готессу (не сказать, чтобы описание соответствовало кому-то, кого она знала). Как бы не замечая обеспокоенного тона Карен, Лиза ответила:

– А, эта. Новая подружка Гэри. Да, мы решили пойти по пути открытого брака. У меня отношения с моим гинекологом. Он, скажу я тебе, отлично знает, куда девать руки.

Карен ответила потрясенным молчанием, а затем – нервным смехом.

В тот вечер Лиза спросила Гэри о женщине:

– Кстати, с кем это, говорят, ты тут на днях встречался за ланчем?

Частенько подобные вопросы вызывали у Гэри румянец на лбу и щеках. На этот раз он поднял глаза от салата, бледность осталась неизменной. Впрочем, цвет лица казался слегка желтоватым, как будто проявляя ранние признаки желтухи, – то была, без сомнения, игра света в кухне. Он не потрудился спросить, о чем это она. Как будто ждал, что ответ Лиза даст ему сама. С набитым недожеванным помидором ртом он проговорил:

– Ее зовут Сефира.

– Как ты сказал, Сефира? Давнишняя подруга?

– Познакомились в Интернете. Она написала мне по электронной почте, попросила помочь в создании веб-сайта. Предложила встретиться и обсудить.

Помимо основной работы техническим писателем[6] у Гэри имелся побочный бизнес в области веб-дизайна, настолько мелкий, что его можно было бы назвать микроскопическим. Лизе хватило бы одного-двух пальцев пересчитать количество сайтов, которые он создал, включая сайт для ее физиотерапевтической практики.

– А как она узнала о тебе?

– Твой сайт, – ответил он. – У нее есть сестра, которая нуждается в физиотерапии, и когда она наткнулась на твою страничку, впечатлилась настолько, что решила связаться со мной.

Звучало правдоподобно.

– Каким бизнесом она занимается?

– Оккультизм. Магические кристаллы, демонология…

– Демонология?

– Ну, да. Связь со скрытыми силами и все такое. Она объясняла мне, но, честно говоря, в одно ухо влетело, из другого вылетело. Ничего особенного. Мне нет нужды вникать в это, чтобы создавать сайт.

– Ну, да. Лишь бы голова не пошла вращаться и изо рта не полетел гороховый суп[7].

Он ухмыльнулся:

– Не волнуйся, буду держать под рукой распятье.

На этом все и закончилось. Поздно вечером звонили еще две подруги, одна из которых стала свидетелем того, как Гэри обедал с той женщиной в «У Пита», другая же видела, как они стояли и разговаривали на Мейн-стрит рядом с машиной Гэри, и обе подруги старались как можно деликатнее дать понять, что Гэри и эта женщина казались ну просто ужасно… близкими, и спросить, все ли у них с мужем хорошо. Лизе не составило труда заверить их, что с ее браком все в порядке, а Гэри они видели с новой заказчицей, клиентом, только и всего.

На следующий день ей удалось изобразить те же или похожие чувства, отвечая трем подругам, которые оставили ей сообщения на мобильном, и еще двум, позвонившим ей домой: одна в девять, другая в десять-тридцать. Все пять отзванивались с информацией о Гэри и Сефире, замеченными за распитием кофе в «Старбаксе», переходящими через Мейн-стрит (он поддерживал ее за локоть) и обедающими в «У Пита». Снова Сефира нацепила огромные солнцезащитные очки, но платье на ней было красное, с разрезом до бедра, и пара черных сапог.

Подруга Лизы, художница, не смогла в точности определить, какого оттенка красного было платье, сказала только, что темного. Именно она обратила внимание на фигуру Сефиры:

– Боже, видела бы ты эту женщину! Она… Понимаешь, дело не в том, что она худая, нет, по сравнению с ней худая показалась бы толстой.Это за гранью анорексии супермоделей. Это даже скелетом не назвать. Она похожа на набор линий, на палочку-фигурку из игры «Виселица». Не знаю, видела ли ты кого-нибудь в таком… состоянии, но единственной моей реакцией было… отвращение. И все же, – добавила она, – понимаю, как неожиданно и странно это прозвучит, учитывая то, что я только что сказала, так вот, я думаю, эта женщина может быть самой сексуальной женщиной – самым сексуальным существом, которое я когда-либо видела.

– Да уж, – проговорила Лиза. – Как скелет может быть сексуальным?

– Нет, ты не понимаешь. Она даже не скелет. Если поставить одну за другой двух таких как она, тогда, может, получится половина скелета. Это просто… это отвратительно.

– И все же она сексуальна.

– Да, господи, да! Эта женщина… она не испускает флюиды секса. Секс буквально потоком изливается из нее. Она словно радиацией заражает сексом. Ее секс – это очень заразная болезнь, а сама она – Тифозная Мэри[8]. Саму себя я считаю натуралом. Я могу восхищаться эстетикой женских форм, их красотой, однако это не заводит меня. Но поверь мне, один взгляд на эту женщину – и я была готова раздеться догола, обмазаться взбитыми сливками и предложить ей слизать их.

– И тем не менее, она отвратительна.

– Да я знаю, знаю, звучит абсурдно. Тем не менее это так. Все что могу сказать, ты, должно быть, безгранично доверяешь Гэри, раз позволяешь ему проводить с ней так много времени. Я бы не стала доверять даже себе, не говоря уже о Брайане.

Остальные подруги Лизы в большей или меньшей степени разделяли мнение Лиз. Тело как проволочная скульптура, эротичная, как кончик языка, скользящий по верхней губе. Именно яркость, сила и напряженность последнего впечатления побудила подруг набирать номер ее телефона. Когда Лиза в третий раз услышала, как одна из них назвала Сефиру воплощением секса, ее даже позабавило это совпадение, хотя и позабавило так, что стало не по себе. Ее беспокойство усилилось после звонка номер четыре (от Лиз), а к тому моменту, как она повесила трубку после разговора с Викторией в четверть двенадцатого, ей подумалось, не заснул ли уже Гэри: быть может, она услышит от него новые слова поддержки. Лиза ополоснула стакан, выключила свет внизу и отправилась наверх спать.

Как оказалось, Гэри не спал – или спал недостаточно крепко, чтобы, когда она скользнула под простыни рядом, не повернуться и не поприветствовать ее. К некоторому ее удивлению, он лежал обнаженным, его член пока не стоял по стойке смирно, но был уже достаточно налитым, чтобы сигнализировать о своей готовности. Не то чтобы это вызвало в ней недовольство, не совсем, но после целого дня сообщений о муже и «богине секса», было трудно не думать о его возбуждении, вдохновленным кем-то другим, а не женой в голубой пижаме с русалочками. Времени не оставалось ни на остроумное замечание, ни на серьезный вопрос, потому что он прижался к ней, его руки заскользили по ее пижаме и под ней, его губы искали ее губ. Гэри умел целоваться, нотак он ее не целовал уже много лет – его губы словно электризовали ее. Он накрыл ладонями груди, кончики пальцев буквально заискрили на сосках, как будто пальцы были заряжены. Каждая клеточка тела, чего бы он ни касался – шеи, спины, ягодиц, – отвечала ему острым удовольствием и радостью. Она чувствовала между их телами его налившийся силой член, ее трусики намокли. Его кожа казалась горячей, обжигающей, под простынями сделалось как в сауне. Ногой она скинула простыни с кровати, но прохладнее не стало. Она стащила верх пижамы через голову, стянула вниз трусики и смахнула их ногой. Пожалуй, она была горячее. Она повернулась к Гэри – он лежал на спине, его член чуть подпрыгивал в такт его пульсу. Она почувствовала, что открыта для него, ее влагалище покалывало от предвкушения. Взяв в руку его член – Гэри ахнул, когда ее пальцы сомкнулись вокруг него, – она подняла свою ногу вверх и чуть вперед, рукой направив его член кверху и опускаясь на него, погружая в себя. Она резко вздохнула. Большой, каким не бывал никогда прежде, он казался набухшим горячей кровью. Он будто наполнил ее всю; место, где их тазы соприкасались друг с другом, выбрасывало разряды удовольствия, которые выстреливали вверх по ее животу, вниз по бедрам, вдоль позвоночника. Гэри схватил ее за грудь, когда она подалась вперед, выпустив его наполовину, на три четверти, почти полностью, затем двинулась назад, снова вбирая его в себя целиком и сразу. Когда она сделала так во второй раз, он приподнял свои бедра ей навстречу. Потом еще, и еще, и еще, его руки на ее груди, ее ребрах, ее ягодицах, и еще раз, и дыхание ее участилось, зубы прикусили нижнюю губу, она тихонько стонала, когда каждый толчок приближал ее к тому моменту, когда должен будет лопнуть разрастающийся в ней пузырь наслаждения, и еще, и нервы ее зазвенели-запели, как будто ее ударила молния, как будто по ним стремительно пролился ток, высветив всю ее изнутри. Оргазм накатывал на нее волнами, одна за другой, и каждая из них заставляла ее вскрикивать. С раскаленными и трепещущими нервами она скатилась с Гэри и плюхнулась на кровать, и вздох был единственным, на что был сейчас способен ее рот. Не успела она пригласить Гэри на второй раунд, как он уже встал на колени рядом с ней, призывая ее перевернуться. Она ошалело улыбнулась, пролепетала «Гав-гав» и стала на четвереньки. Матрас чуть сдвинулся, когда он расположился позади нее. Она почувствовала как его член, горячий и влажный, прижался к ее левой ягодице, и потянулась рукой между ног, чтобы направить его. Он подался вперед, она – назад, ему навстречу, он вошел в нее, вышел почти полностью, затем снова погрузился. При этом Гэри склонился над Лизой, потянувшись правой рукой, чтобы погладить ее между бедер. Нейроны, которые, она могла бы поклясться, были закорочены, поджарены, расплавлены, – мерцали и искрились. От «мне-нормально-делай-что-должен» она пошла навстречу его толчкам, раздвигая колени, чтобы глубже принять его в себя, протягивая руку назад, чтобы найти, ощутить вес его мошонки и легонько провести по ней ногтями. Гэри порывисто вздохнул и увеличил темп, входя и выходя из нее, пока она ласкала его яйца, а его пальцы двигались кругами все быстрее. Она была уже почти на пике, наслаждение взрывалось как бы само по себе, отдаваясь эхом вверх и вниз по телу. Она содрогнулась, крича «О, о! Господи!», и тотчас с криком подоспел и Гэри, изливаясь в нее серией горячих струй. Часть его семени стекала по ее ноге, а ее собственный оргазм, должно быть, сделал Лизу более чувствительной, потому что его сперма казалась горячей настолько, что ей вдруг представилось, будто от нее идет пар.

Позже, когда она лежала, запутавшись вместе с Гэри в простынях, которые он принес, и все опасения по поводу Сефиры если не были изгнаны, то отправлены в далекую провинцию, Лиза позволила себе погрузиться в сон, омывающий берега ее сознания. Вниз, вглубь, в кромешную тьму, в теплое забытье.

III

На третий день за рулем Лиза почувствовала, что у нее болят зубы. Она ушла с автомагистрали I-80, и вереница автодорог местного значения привела ее в Западную Вирджинию через северный отрог штата, а затем вниз по горным склонам. В мини-маркете, примостившемся на уступе рядом с говорливым ручьем, она купила готовый бутерброд с ветчиной и сыром, упаковку печенья с кремовой начинкой «Твинкис» и большущую порцию кофе, над которой держала стеклянный дозатор для сахара, пока поверхность напитка не поднялась до края чашки. Она наклонилась попробовать кофе на вкус и решила, что добавила достаточно сахара, чтобы сделать горькое маслянистое варево пригодным для питья. К тому времени, когда обнажилось дно чашки, с безвкусным сэндвичем и печеньем было давно покончено, и их смятые обертки катались по полу машины со стороны пассажира, когда «хонда» входила в особенно крутой поворот петляющей дороги, – у Лизы заныли зубы. Тупая отдаленная боль коренилась где-то под эмалью, в пульпе. Саднило весь рот, как если бы она отхватила кусочек мороженого только что из морозилки. Она провела языком по внутренней стороне щеки, почувствовала шероховатость со сладким привкусом, мысленно пересмотрела свой рацион последних нескольких дней, состоящий из сильно подслащенного кофе, закусочных пирожных, любых видов газировки, если на этикетке был указан кофеин, и шоколадных батончиков. «Прелестно! – подумала она. – Мало того, что с глазами не пойми что, так еще понадобится депульпирование зуба, а то и трех». Еще одна вещь, за которую надо поблагодарить Гэри и Сефиру. Из динамиков автомагнитолы Пинк пела о том, что она все еще рок-звезда.

– О, отвали! – бросила Лиза и выключила магнитолу.

В ту ночь, на заправке у границы Кентукки, Лиза достала из пластикового пакета зубную щетку и пасту, за которыми забегала в «Уолмарт» двумя часами ранее, и принялась чистить зубы. Покончив с этим, она прополоскала рот водой из-под крана, отдававшей железом, и еще раз почистила зубы. После того, как она второй раз выплюнула пенную воду в раковину, зубы продолжали ныть. Она подумала, не пройтись ли по деснам третий раз, и решила, что рот ее достаточно вычищен и еще одна чистка скорее будет признаком навязчивого невроза, чем гигиенической процедурой. Хорошо хоть боль не стала сильнее.

Она почистила зубы в туалете мотеля, как только проснулась на следующее утро, и еще раз после завтрака из автомата, состоявшего из черствых вишневых «Поп-Taртс»[9] с глазурью и горячего безвкусного кофе. По сравнению с постоянным потемнением зрачков дискомфорт в зубах был незначительным, но он достаточно сильно отвлекал ее, чтобы купить бутылку «Тайленола» в зоне отдыха, где она остановилась на обед, и запить три огромные таблетки глотком колы. Если ацетаминофен и помог, то в такой малой степени, что практической разницы не было, но это не помешало ей принять еще три таблетки в тот вечер после чистки зубов и рухнуть в постель в номере мотеля «Дэйз Инн» в Падьюке. Она была настолько измотана, что боль не мешала ей спать, будучи при этом недостаточно сильной, чтобы наведаться в ее сны.

«Неужели мои зубы так пожелтели?» – спрашивала себя Лиза на следующий день в туалете ресторана «Крэкер баррель», где дожидалась, пока ей подадут ужин. Она зашла, чтобы проверить глаза, и, глядя в зеркало, обратила внимание на зубы, которые продолжали ныть и которые она продолжала безрезультатно лечить «Тайленолом», убеждая себя, что без него боль может усилиться. Без сомнения, следовало бы поискать дантиста, но если она не стала заниматься глазами, то вряд ли что-то сделает с зубами, которые выглядели желтушными, будто в качестве ополаскивателя для рта она использовала кофе. Лиза оттянула губы и кончиком указательного пальца провела по зубам слева направо, от клыка к клыку. Подушечка пальца скрипела по эмали, но цвет оставался неизменным. Она вздохнула, снова надела солнцезащитные очки и вернулась к своему столику, где ее ждал ужин. Разделавшись с ним, она заказала большой кофе навынос – сегодня ей предстояло ехать достаточно далеко, – но при этом поморщилась.

На следующее утро с глазами стало слишком нехорошо, чтобы беспокоиться о состоянии рта. В какой-то момент, когда зрение поплыло от «Визина», Лиза посмотрела в зеркало заднего вида и подумала, что зубы выглядят более желтыми в середине, как будто изменение цвета распространялось вверх и к краям от десен, где они продолжали болеть. Однако только на следующий день, когда глазам стало полегче, она уделила время более тщательному осмотру рта. В дамской комнате «Бургер Кинга» на окраине Денвера, где тяжелая вонь мочи опровергала график уборки, вывешенный на двери, Лиза оттянула пальцами уголки губ вверх и в стороны. Зубная эмаль была цвета желтых нарциссов, оставленных гнить в вазе с застоявшейся водой. Цвет концентрировался по центру каждого зуба, где вычерчивал прерывистые кривые линии, зигзаги, молнии. К краям зубы становились бледнее, почти до полупрозрачности. Она провела по ним пальцем и с удивлением почувствовала, что местами они шероховатые, как наждачная бумага. Подавшись к зеркалу, она увидела, что самые «шершавые» участки наиболее плотного желтого цвета. Она провела пальцами по контуру прикуса – сначала сверху, потом снизу. Зубы стали острее, более зазубренными, цеплялись за кончики пальцев.

Она не была уверена, когда установила связь между чернотой, заливающей ее глаза, и болью, ежедневно наполняющей ее рот. Да почти с самого начала, предположила она. Пожалуй, на второй день, как начали ныть зубы, она знала (не осознавала, азнала): эти два явления взаимосвязаны, объединенные симптомы чего-то, о чем она не была готова даже помыслить, словно соломинка из притчи [10], брошенная поверх всего свалившегося на нее – Гэри, тот дом, – способная сломать верблюду спину и погубить его.

И вот она, зажав эту соломинку в руке, крепко удерживала, пока восточный Кентукки и его куполообразные горы плавно перетекали в долгие земляные валы; темно-зеленые ряды табака мелькали, как спицы в колесе, когда она проносилась мимо по дорогам местного значения, что вывели ее наконец к Падьюке. Она крепко держала эту соломинку и на следующий день, когда снова выехала на автостраду и взяла курс на север через весь Иллинойс, пересекая самую ровную местность, какую когда-либо видела, с единственными возвышениями на ней – рукотворными эстакадами местных дорог, – пока не добралась до Шампань-Урбаны, где след Сефиры поворачивал обратно, и Лиза прикинула: продолжить движение на север, свернув на 90 шоссе и пытаясь достичь Монтаны, чтобы, опередив ее, устроить что-то вроде засады, или же, свернув на следующем съезде, преследовать Сефиру по всему штату. (Она слышала, как мадам Сосострис сказала: «Ты должна придерживаться маршрута, по которому движется она».) Лиза предпочла не прекращать погоню и проехала сквозь грозу, охватившую все вечернее небо: молнии, похожие на пламенные шрамы в облаках, и дождь, крупными каплями барабанящий по стеклу.

К тому времени как она пересекла широкую Миссисипи в Сент-Луисе, справа выросла серая лента Арки, которая, когда Лиза украдкой поглядывала на нее, будто медленно вращалась, чего, конечно же, быть не могло, поэтому она отправилась на окраину города, нашла парковку у «Макдоналдса», и сдалась власти беспамятства.

И все же она так и не выпустила из руки эту сокрушающую соломинку ни в ту ночь, ни на следующий день, когда медленно пересекала штат Миссури по пути в восточный Канзас с его удивительно крутыми оврагами и далее – к западным равнинам штата, невзирая на то, что ее глаза нестерпимо жгло, будто кто-то насыпал в них крупнозернистого песка. Когда она объезжала Топику в поисках больницы, в какой-то момент почувствовала, что вот-вот выпустит соломинку, почувствовала, как дрожат ноги верблюда, но взяла себя в руки и повернула в направлении межштатной магистрали. В «Дэйз Инн» она сняла номер с видом на полосу бурой травы, в центре которой торчал серый одноэтажный фермерский дом, накренившийся к высохшему дереву. На следующий день первый отрезок пути пролегал по нескольким дорогам местного значения мимо бесконечно длинного забора из колючей проволоки, натянутой на покосившиеся столбы, мимо пастбищных загонов для скота, ряда вышек, несущих линии электропередач, возвышающихся над ландшафтом, словно металлические великаны. Когда же, гадала Лиза, она увидит Скалистые горы? И вот они замаячили – даже издалека и в дымке кажущиеся такими огромными и совсем не похожими на Аппалачи. Горы несли на плечах века, историю настолько древнюю, что большую ее часть стерло с их ликов. Седыми вершинами они, казалось, возлежали на небе – памятники невообразимым богам или сами эти боги. И только оказавшись в аммиачной вони туалета в Денвере, Лиза расслабила ладонь, обнаружив при этом, что сжимала соломинку с такой силой и так долго, что та проскользнула ей под кожу, растворилась в ее крови, проникла во все уголки и закоулочки ее мозга, заполнив их до такой степени, что душивший ее страх рассеялся. Несомненно, почернение глаз и пожелтение зубов связаны, и странно, если бы это было не так.

Ободренная, если не воодушевленная тем, что сказала правду-матку себе в глаза, Лиза заказала двойной чизбургер с беконом, большие луковые кольца и большую колу навынос, наблюдая из-за темных стекол очков за потугами кассирши не коситься на ее рот. С пакетом еды в руке она одарила кассиршу улыбкой, от которой та подпрыгнула. «Чем же еще потешить душу, – подумала она, подходя к своей машине, – если не своим чудовищным превращением?»

Лиза подождала, пока в зеркале заднего вида Денвер не ужался в кучку, прежде чем запустить руку в бумажный пакет в поисках гамбургера. После того, как она в течение последнего десятилетия избегала фастфуда – с тех пор как, будучи студенткой колледжа, решила, что, если она планирует сделать карьеру в области физиотерапии, ей следует придерживаться здорового образа жизни, который она будет рекомендовать своим клиентам, – ее диета нынче полностью переключилась на нездоровую пищу буквально за одну ночь. Она вела себя как четырнадцатилетняя прыщавая девчонка, кругом несчастная и смертельно опасная для любого кондитерского изделия в пластиковой упаковке, попадающегося ей на пути. Время от времени она слышала упреки от Дженис: «То, что твой муж-идиот спустил свою жизнь в унитаз, вовсе не означает, что ты обязана следовать его примеру. Уверена, все твои обязанности перед ним закончились в тот момент, когда он начал трахать ту отвратную шлюшку». Правда, что уж тут говорить, но, боже, как же она любила вкус фастфуда, от мучнистой сладости батончика «Херши» до рассыпчатой солености «Принглс», от непривлекательности помятой коробочки «Макнаггетсов» до поджаренного на углях откушенного кусочка «Воппера» на языке. Не говоря уже о газировке, кока-коле, пепси, «Маунтин-дью», «Докторе Пеппере» – выбирай, что хочешь, все равно ни один из этих напитков не был натуральным на вкус. «Топливо! – сказала она себе. – Вся эта жрачка – быстрый источник сахара, протеина, кофеина, углеводов, необходимых для продолжения погони за Сефирой. Что с того, что она мне нравится?»

Ее пальцы освободили от обертки двойной чизбургер с беконом. С полным густой слюной ртом она поднесла сэндвич к губам и отхватила от него щедрый кусок.

И едва не выпустила из рук руль: рот пронзила боль. Не та тупая, но непроходящая боль последних нескольких дней – это был бур бормашины, цапанувший по открытому нерву до того, как началось действие новокаина. Это был фейерверк в честь Четвертого июля – его заряды рванули верх и вниз по ее зубам, деснам, челюстям, впились в череп. Она попыталась сделать движение ртом, чтобы вытолкнуть комок гамбургера, застрявший на языке, но в глазах полыхнуло от боли, белые вспышки смыли попутные и встречные машины из поля зрения. Если она немедленно не остановится, ее погоня за Сефирой завершится в груде металла и стекла, которая, даже если она и выживет, приведет прямиком в больницу – и сказочке конец. Она шлепнула рукой по рычагу поворота, убрала ногу с педали газа, выруливая на полосу безопасности под хор недовольных гудков. В течение краткого отрезка времени, который не мог длиться дольше десяти секунд, но для нее растянулся на минуты, Лиза сгорбила плечи, напрягаясь в ожидании неизбежного столкновения с легковой машиной или грузовиком. Только когда она подвела «хонду» как можно ближе к отбойнику, включила нейтральную передачу и дернула ручной тормоз, она расслабилась на сиденье. Затем открыла дверь, высунулась наружу и позволила размякшей массе мяса и булки упасть из раскрытого рта на асфальт. Даже это движение отдалось яркой вспышкой боли.

Лизе казалось, что зубы шатаются все до единого. Ощущение из тех, полагала она, что дремлют на старых полках детских воспоминаний: нечто вроде пыльного артефакта, который вы доставали, когда одна из ваших племянниц или племянников ожидали своего первого платежа от Зубной феи. Этакая полуприятная боль, точка во рту, которую то и дело беспокойно касаешься-щупаешь языком, небольшое пространство, открывающееся, когда эмаль отходит от десны. Но сейчас было не так: ее зубы как будто смещались при малейшем движении челюсти, и не было даже двух движущихся в одном и том же направлении, но каждый зуб оставался прикрепленным к своей альвеоле нервом, вспыхивавшим при легчайшем прикосновении или движении челюсти.

В той мере, что позволяла ей боль, Лиза с уверенностью подумала, что в ближайшие пять-десять минут в ее зеркале заднего вида нарисуется патрульный автомобиль полиции штата Колорадо с мигающей красно-белой «люстрой» на крыше. Если полицейский с первого же взгляда на нее не вызовет по рации скорую, то вполне будет способен предположить, что она под каким-то наркотиком (разве зубы не портятся от мета?) и прикажет выйти из машины, чтобы обыскать «хонду» на предмет обнаружения тайника. Которого он, само собой, не найдет, но поиск приведет его к багажнику и лежащему там под запасным колесом скрученному в рулон полотенцу. Лиза представила: вот полицейский вытаскивает из углубления для запаски сверток, кладет его на пол багажника и раскатывает; выражение его лица меняется от предвкушения до ужаса, когда кремовая махровая ткань обнажит не мешочки с зеленой травой или белый брикет с кокаином, но мясницкий тесак с широким лезвием – из тех, что шел в комплекте из двенадцати ножей и пары ножниц для разделки мяса, вставленных в прорези в бруске светлого дерева. Традиционный свадебный подарок, каковым он и был, или подарок на новоселье; правда, со свежими «модификациями»: пластиковая рукоятка, обмотанная резиновой лентой для более надежного захвата, и символы, нацарапанные на матово-серебристой поверхности клинка. Неизвестно, распознает ли полицейский хоть что-то из нанесенного на лезвие, не говоря уже о том, осилит ли перевод, но если идентифицирует ряд символов, расположенных ближе всего к рукояти, как арабские – даже несмотря на то, что символы эти представляли один язык из многих, включая иврит, греческий, латынь и норвежский, – сложность ситуации возрастет в геометрической прогрессии. При нормальных обстоятельствах она бы доверилась своей способности выпутываться из неприятностей и похуже, чем эта, в особенности с полицейским-мужчиной, но сейчас мозг ее клинило от нескончаемых сигналов о боли, пытающихся пробиться в него, она не ожидала, что будет способна на что-то большее, чем ничего не выражающий взгляд на копа, когда он покажет ей нож и спросит, может ли она ему это объяснить. Тюрьма замедлит ее погоню так же сильно, как и больница.

Ей необходимо убраться с этой автострады, свернуть на следующем съезде и найти место, где можно было бы залечь на дно, пока не улягутся самые сильные наплывы боли (если это вообще произойдет). Слова, которые она использовала для своих сложных клиентов – тех, кто находился в начале долгого курса терапии, чтобы вернуть подвижность и силу руке, ослабленной инсультом, ноге после операции на бедре, или тех, чей страх перед грядущими трудностями срывал с их губ проклятия, как только они видели ее; или тех, кто потерял надежду вновь пользоваться своими руками или ногами как прежде, но которым необходимо было тренировать их, дабы предотвратить дальнейший ущерб своему здоровью, – эти слова вкрадчивым шепотом прозвучали в ее голове. «Хорошо. Все хорошо. Мы будем делать это медленно и не торопясь, договорились? Медленно и аккуратненько. Вот так. Да, я знаю, это больно. Но все в порядке, это нормально, это означает, что мышца функционирует. Так, осторожно. А если она работает, это значит, что мы можем рассчитывать на улучшение. Так, хорошо. Продолжайте. Хорошо. Тихонько, все, почти закончили. Полегче, пожалуйста. Медленно и аккуратно. Я знаю, знаю – больно. Я знаю. Вот так. Хорошо. Все, осталось совсем чуть-чуть. Чуть-чуть». Саундтрек был едва слышен из-за боли, исполняющей в ее мозгу увертюру «1812 год» с хором и пушками, но ей все же удавалось прислушаться к музыке, настроиться на нее так, как сама советовала своим клиентам. «Представьте, что мой голос – это станция на вашем радио, хорошо? А боль, которую вы испытываете, – это помехи. Я хочу, чтобы вы настроили свое радио на мою станцию, убрав помехи. Настроились на станцию „Радио Лиза“, хорошо?» Это было все равно что пытаться принять сигнал из трех разных штатов на радиочасы, однако ей удалось разобрать достаточно, чтобы включить поворотник, опустить ручной тормоз, включить первую передачу и, крепко сжав руль, выжать сцепление. Если бы она искала доказательства божественного одобрения своей миссии, то следующие четверть часа могли бы их предоставить. Либо так, либо это было доказательством действия принципа случайности, настолько чрезвычайной, что стечение маловероятных событий позволило ей стартовать с полосы безопасности, вырулить на полосу автострады перед носом у фуры с двойным прицепом, немыслимым образом объехавшим ее, мотнувшим воздушным потоком ее «хонду», мимо первого съезда, который она на скорости проскочила прежде, чем заметила, мчаться к следующему съезду, который приблизился как-то уж слишком рано и в который она влетела слишком быстро, с визгом шин, с трудом удерживая руль, борясь с дугой пандуса, который, казалось, изгибался по своей воле; через перекресток под светофором, который, как она успела заметить, переключился на красный, когда она пронеслась под ним; по дороге, вдоль которой выстроились гипермаркеты, к стоянке очередного «Уолмарта», – весь этот путь с раздираемым болью ртом, с белыми вспышками и пятнами в глазах, будто ее зрение было заклинившей в кинопроекторе и расползающейся от жара его лампы пленкой. Боль не утихла и после того, как она благополучно припарковалась и откинулась на спинку сиденья, изо всех сил стараясь оставаться совершенно неподвижной: вздымания груди и трепетание пульса – движения, достаточные, чтобы спровоцировать ее нервные окончания.

Ко всему прочему, жутко хотелось есть. В салоне стоял густой запах говядины, «хрустящий» аромат бекона, сладковатый запах луковых колец, обжаренных во фритюре. Она практически могла различить молочный привкус расплавленного сыра, солоноватую свежесть огурчиков, островатый привкус размазанного кетчупа. Ее желудок не просто рычал, он выл. По нижней губе побежала струйка слюны. Тыльной стороной ладони Лиза вытерла рот несмотря на то, что прикосновение вызвало у нее ощущение, будто кто-то втыкает в десны булавки.

Глоток кока-колы ничуть не утолил голода, а поток ледяной сладости на зубах превратил их в обжигающую кашу. Это было уже слишком. Она запаниковала. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не распахнуть дверь машины, не выпрыгнуть и не рвануть с воплями бегом вокруг парковки. Все, что она могла сделать, это позволить боли захлестнуть себя, попытаться заманить, втянуть ее в себя – еще одно наставление, которое она давала своим клиентам… и в которое сама никогда особо не верила. И ей не требовалось закрывать глаза, чтобы представить это. Она видела, как боль кружит вокруг нее – клубящийся туман, густой, как ириска, болезненно желтый, как сера, как синяк трехдневной давности, как снег, испачканный мочой. И это было… не столько связной мыслью, сколько впечатлением, будто это не ее воображение, вернее,не только ее воображение… но дальше этого впечатление не простиралось.

Лиза открыла рот, не широко – так, как если бы что-то сказать, и глубоко вздохнула, вдыхая серное облако, позволяя ему затопить язык, пролиться вниз по горлу, в ее легкие, растечься по всему телу. Даже проходящий над ее зубами воздух вздоха словно жалил. Боль пульсировала, то утихая на долю секунды, затем вспыхивая, то нарастала, то резко спадала, чтобы вновь усилиться. Если в ее колебаниях и существовала некая закономерность, определить это Лиза была просто не в силах. Вместо этого она продолжала вдыхать желтый туман, густо насыщенный черными снежинками – пеплом, будто вырвавшимся из вулкана, одной из огненных артерий земли. Боль нарастала и спадала, нарастала и спадала. В печи, которой был ее рот, зубы теряли целостность, плавились. Она вдыхала окутавший ее туман. Хлопья пепла взлетали и опадали обратно в клубящуюся желтизну. Видела ли она крылья на некоторых из них? Она продолжила дышать.

Боль не столько утихла, сколько ушла куда-то вглубь. Облако серы бурлило и бурлило внутри нее, от макушки до подошв ступней. Она могла поклясться, что кожа на кистях и руках приобрела желтый оттенок. Зубы казались мягкими, как шпатлевка. Она скользила по пенистому гребню боли, пока тот вдруг не опал, вытекая из нее и в нее, как будто ее тело наконец открыло тайные резервуары, удерживавшие ту боль, – открыло все и сразу. Однако отголоски боли все же оставались, но как нечто до времени скрытое, желтый туман, закупоренный в огромном стеклянном резервуаре.

Лиза не потеряла сознание – все отступило, отпустило, унесенное омывшей ее волной облегчения. Она заметила, как воздух темнеет, день постепенно перетекает в ночь, вокруг нее снуют машины, вот с грохотом по парковке катится пустая тележка для покупок и врезается в бетонный барьер. Но все это как бы новости из некой далекой страны. Внутренности ее были обуглены. Жар лился из открытого рта. Ее зубы… с зубами было что-то не так. Они стали другими, уже не размягченными, но как будто затвердевшими, приобретя новую конфигурацию, она с беспокойством чувствовала их незнакомые прикосновения к губам. Она нахмурилась. Ее язык подался вперед и тут же отдернулся, когда что-то порезало его. Широко раскрыв глаза, Лиза выпрямилась в кресле, поднесла одну руку ко рту, а другой повернула к себе зеркало. Яркая полоска боли блестела красным на кончике языка. Она раздвинула губы, чтобы рассмотреть свежую травму, но тотчас с воплем отпрянула от того, что поджидало ее в зеркале. Ее зубы… не может быть, ей ведь почудилось, не так ли?

Укол второго пореза языка вернул ее к зеркалу. Она всмотрелась в свои глаза, настолько отдавшиеся черному, что с трудом различалось, в каких именно местах зеленые ободки радужек изгибались на фоне белых склер. Почему это должно быть более удивительным или ужасным, чем то, что уже происходило с ней? Она подняла верхнюю губу, оттянула нижнюю и увидела десны, полные битого стекла. Ровные белые ряды, которые стоили ей удаления двух зубов и последующих восемнадцати месяцев ношения дорогих брекетов в подростковом возрасте, сменились небрежной «грядкой» осколков грязно-желтого цвета: острые, как бритвы, они ранили язык и оцарапали указательный палец, когда она провела им по неровным вершинкам нижнего ряда и буквально почувствовала, как расходится на кончике пальца кожа. Лиза склоняла голову то к одному плечу, то к другому, рассматривая свои десны, растянутые и истерзанные новыми обитателями, и стонала от этого зрелища. Язык поранился в третий раз, и отражение в зеркале зарябило и растворилось в слезах, хлынувших из-под век по ресницам. Дыхание перехватило, и она зарыдала, всхлипывая и выкрикивая один-единственный, заменявший дюжину других, вопрос:

– Что это за хрень?!

«Твое чудовищное преображение», – подумала она через мгновение, когда слезные потоки сами собой пресеклись, из носа потекла струйка, а язык опять порезался. «В шуточках часто правда бывает», – никогда не упускала возможности заявить ее бабушка.

– Спасибочки, Тита, – Лиза шмыгнула носом и промокнула глаза салфеткой.

Во рту ощущался медный привкус крови. Она осушила салфеткой щеки. Желудок заурчал. Остатки несъеденного завтрака лежали на пассажирском сиденье справа. Не успев одуматься, она схватила надкушенный чизбургер с беконом и жадно, в три приема, разделалась с ним. В процессе она порезала палец, не говоря уже о языке, но едва ли заметила это, запихивая луковые кольца следом за бургером, сдернув крышку со стакана содовой, чтобы проглотить содержимое залпом, хрустя кубиками льда, которые скользили у нее во рту между новыми зубами. Боли она не ощущала. Было только ожидание, когда лютый голод наконец справится с едой, которую она швырнула ему в топку. Даже несмотря на то, что порезала еще три пальца, она слизала с них остатки кетчупа и жира.

Заморив червячка, но не наевшись досыта, она почувствовала себя спокойнее, готовой к новому раунду констатации очевидного. К изменениям ее зубов и глаз причастна Сефира. Кто мог знать, окажет ли ее открытие и общение с Сефирой какое-либо влияние на кого-то из них; ну в на самом деле, что еще ей оставалось делать? Она потянула руку к ключу зажигания и завела двигатель. Заревело стерео, Леди Гага объявила:

– Я чокнутая сучка, бэби!

– Ты да я, да мы с тобой, – пробормотала Лиза.

Тронув машину вперед с парковочного места, она растянула губы в улыбке и попыталась произнести: «Двойной чизбургер» настолько отчетливо, насколько позволяло новое устройство ее рта. И, как поняла, достаточно хорошо справилась с этим у окошка «МакАвто». Молодежь, работавшая там на раздаче, наверняка привычна к самым разнообразным акцентам.

А вот поговорить с Гэри будет непросто.

IV

Только когда расплывающийся взгляд на радиочасы показал Лизе цифры 8:40, она села в постели, морщась от вспыхнувшей боли где-то на донышках глаз:

– Черт!

Было поздно, и голову переполняло ощущение, будто она во власти похмелья, – последствие недосыпания. Наверняка когда прозвучал сигнал, она шлепнула по радио и выключила будильник вместо того, чтобы нажать кнопку повтора. Времени едва хватало на душ, кофе и греческий йогурт, если она хотела успеть к 9:30 в Гарднер. Она повернулась разбудить Гэри. Его половина кровати пустовала. Он, должно быть, уже встал и сидит, поглощенный каким-нибудь своим последним проектом. Или созданием веб-сайта для Сефиры. «Заткнись», – мысленно велела она себе и соскользнула с кровати.

Однако, когда она спустилась по лестнице после быстрого душа, мужа нигде не было. Не сидел он за кухонным столом, правя свой последний проект сверхтонкой голубой ручкой – так он любил начинать свое утро; не сидел и за столом в своем кабинете, печатая исправления на клавиатуре компьютера под аккомпанемент бубнящего с верхней полки книжного шкафа транзисторного радиоприемника, настроенного на радиостанцию NPR; не был даже в гостиной перед телевизором или в кресле-качалке на крыльце – его любимые места отдыха в перерывах от работы. Ее не ждал горячий кофе. Вместо этого Лиза обнаружила на кофеварке стикер. «Привет, Богиня секса! – написал Гэри. – Полетел в „Данкин донатс“ за утренними пончиками. Вернусь в мгновение ока». Маленький желтый квадратик без указания времени. Свое сообщение он мог написать когда угодно – от десяти минут назад, когда услышал, как она, пошатываясь, отправилась в ванную комнату наверху, до часа или двух ранее, когда решил удивить ее свежим кофе и жареным кокосовым пончиком. Как бы там ни было, он не вернулся, и если она уйдет в ближайшие пять минут, то по дороге к миссис Сандерс еще успеет заскочить к «Стюарту» выпить кофе с яблочными оладушками. Она сдернула с кофеварки стикер и ручкой, которую всегда держала в переднем кармане джинсов, написала на обороте: «Привет, Бог секса! В 9:30 должна быть в Гарднере. Ждать не могу – прости! До вечера! С любовью, Л.». Оставив стикер на кухонном столе, она взяла сумочку и ключи и направилась к двери.

Лиза ждала, что Гэри позвонит ей в течение утра и скажет что-то вроде: «Прости, совсем забыл, что у тебя ранний прием», быть может, присовокупив: «Обслуживание в „Донатс“ было дерьмовым» и, возможно, «Ни за что не догадаешься, кого я встретил». Мобильный периодически звонил в течение дня, но то были звонки не от Гэри, и его голоса не было среди тех, кто оставлял сообщения на голосовой почте. Вместо этого она получила известия от каждой из восьми женщин, позвонивших ей за последние два дня, а также еще от четырех других – знакомых ее подруг. Первые две позвонили из-за задержки информирования. О предыдущем свидании Гэри с Сефирой им сообщили только сегодня утром, и они решили сразу же связаться с Лизой. Учитывая, что пространство между ее ног все еще оставалось приятно чувствительным после вчерашних утех, ей было достаточно легко повторить вчерашнее объяснение. Вести последующие разговоры оказалось сложнее. Поскольку уже второй день Гэри видели вместе с Сефирой.

Ее подруга Лиз позвонила, когда Лиза ехала с одной встречи на другую. Она включила громкую связь.

– Ну ты и стерва, – сказала Лиз.

– Не поняла? – спросила Лиза с усмешкой.

– Думала, мы подруги.

– Так и есть. О чем ты?

– О том, что понимаю, мы не так часто виделись с тех пор, как Брайан переехал ко мне, но, если честно, я была жутко занята. Да, знаю, это, наверное, выглядело так, будто я тебя отшила, но это не так, клянусь.

– Лиз, я… Можно попросить тебя притормозить? Пожалуйста, а?

– Да бог ты мой, я же была на твоей свадьбе. Я придумала вам дизайн приглашений на церемонию. Тебе не приходило в голову, что я заслуживаю того, чтобы знать… чтобы ты сказала мне это в глаза?

– Ничего не понимаю, – проговорила Лиза. – Ты напрочь сбила меня с толку. Понятия не имею, о чем ты.

– О Гэри, – ответила Лиз. – Гэри и этой… как ты сказала, ее зовут? Китира? Без разницы. Мне сегодня утром надо было в город за холстами. Я припарковалась на муниципальной стоянке, рядом с «Просперо». Как вышла из машины, сразу заметила парочку через несколько машин от меня. Целуются так, будто им по шестнадцать, а их гормоны вопят на все одиннадцать. Вот только тем двоим было не по шестнадцать. Примерно через миллисекунду думаю: «Ладно, приятно видеть, что кто-то в нашем возрасте проявляет немного страсти». Согласна? И тут я их узнала.

Лиза уже поняла, о чем говорит ей Лиз, тон голоса подруги, суть ее вопросов, обращающих кровь Лизы в лед. И ей не нужно было, чтобы Лиз продолжала, не так ли? Но все напоминало ситуацию, как если бы ей, героине сериала, звонят и сообщают, что ей изменяет муж и по сценарию следующая реплика была ее. Она спросила:

– Да о чем ты?

– Шутишь?

– Ты видела Гэри, – сказала Лиза. – С Сефирой.

– Да они прямо пожирали друг друга. Уверена, они намыливались в номер в отеле, потому что едва не… сделали это прямо там, на асфальте парковки.

– Ага.

– Короче, я… Как ты могла не сказать мне? Когда мы говорили с тобой в тот вечер, я ведь поверила тебе.

– Да.

– Я так… Меня аж затрясло всю.

– Прости.

Внезапно ей пришлось свернуть разговор. Она сказала Лиз, что обязательно поговорит с ней позже, мол, она уже подъехала к своему очередному клиенту, и отключилась прежде, чем та успела запротестовать. Ложь была белой. У нее оставались еще десять минут, прежде чем свернуть на подъездную дорожку к дому мистера Спанжена. Она потратила их на то, чтобы прислушаться к себе и оценить свою реакцию на новости от подруги. До разговора с Лиз прошли еще три звонка, ни один из которых не был столь ужасающим, однако все они подтверждали продолжающиеся встречи между мужем и его заказчицей. Они встретились за поздним завтраком в бистро на Мейн-стрит (Лиз как-то сказала ей, что именно туда нужно ходить воскресным утром, чтобы выяснить, кто вместе ушел из баров в субботу вечером), прошлись вдоль витрин на Мейн-стрит и, по-видимому, заглянули в отдел эротики в «Просперо». Лиз подробно описала одежду женщины в тот день: свободная белая блузка и брюки в обтяжку, материал которых, по словам Карен, выглядел как кожа то ли змеиная, то ли аллигатора – в общем, какой-то рептилии, и ковбойские сапоги. Большущие солнцезащитные очки. В порции выслушанных ею соображений о том, насколько могут быть близки Гэри и Сефира, прослеживалось единодушие, хотя, помня о ее предыдущем объяснении, подруги предваряли свои наблюдения словами: «Если бы ты не сказала мне, что ничего не происходит», и «хорошо, что я поговорила с тобой, потому что, не сделай я этого…», и «не будь я в курсе всех подробностей». Не сказать, что трио звонков подготовило ее к звонку Лиз – это не так, – скорее, первый звонок прозвучал как резкая невпопад нота, чей тревожный диссонанс повторили и усилили последующие звонки, вибрации этой обрывающейся ноты передавали сообщение, которое ей не удавалось расшифровать, пока Лиз не растолковала ей все. Лиз, однако, ухватилась за интерпретацию, которая, хотя и казалась разумной, все же могла быть поспешной. Да, Гэри целовал Сефиру. Отрицать это не было смысла. Как не было никаких свидетельств того, что первый шаг сделал он. Кто знает, может он просто шел, обернулся – и тут как тут она. И если Сефира аж вся искрит сексом, как свидетельствовали подруги Лизы, могла ли она винить мужа, если он ответил ей взаимностью?

Пожалуй, это стало для Лизы самым большим сюрпризом, – ее готовность, ее желание оправдать поведение Гэри, дать ему еще один шанс. Если бы спросили ее, например, этим утром, сидящую на постели, простыни которой были пропитаны запахом секса, сцены прошлой ночи прокручивались в памяти, как ее самый любимый фильм с рейтингом «Х»[11], она ответила бы прямо, что Гэри даже в голову бы не пришло что-то сделать с Сефирой, не говоря уже о том, чтобы прижиматься губами к ее рту. Я вас умоляю. Не изменилось бы ее настроение и после первого сообщения о том, что Гэри и Сефира обедали в бистро. Даже когда ее сотовый залился трелью в четвертый раз, после тех дополнительных описаний дальнейших действий Гэри и Сефиры – даже когда она нажимала на иконку ответа на дисплее телефона, – и допускала возможность влечения Гэри к Сефире, этой женщине, которую, наверное, окружало облако желания, она бы продолжала уверять: шансы на то, что это влечение перерастет в действие, были ничтожны и не стоили рассмотрения; пусть даже и с резкостью, которая выдала бы ее растущее беспокойство. Теперь же, когда она обладала доказательствами, прямо противоречащими такому утверждению, Лиза все еще не ощущала в себе готовности предположить худшее – худшее, несущее в себе угрозу гораздо большую, чем любой приватный танец.

Погребальный звон сообщений и разговоров в течение второй половины дня посеял в душе сомнения: ее колебания уже казались не столько благоразумной сдержанностью, сколько отчаянным отрицанием. Больше никто не предоставил столь компрометирующих улик, но упоминались два случая, когда Сефира висела на руке Гэри, и один – когда он обнимал ее за плечи, а также кто-то мельком видел, как эти двое ехали из города на восток в зеленом «субару» Гэри (в том же направлении, где расположены и все пять городских мотелей, не говоря уже о «Пике»). Хотя Лиза чувствовала, как эмоции на своих маленьких крылышках уже беспокойно мечутся в душе, ни боль, ни гнев не обрушились на нее к тому времени, когда она завершила работу с последним клиентом и отправилась домой. Напротив, она чувствовала, что сбита с толку как никогда, – будто каждый последующий звонок набрасывал еще одну завесу тайны на ситуацию: примерно как если бы вы перелистали учебник по углубленному математическому анализу; судя по тому, как он был написан, по расположению цифр и символов на странице, вы в целом знали, что это и для чего предназначено, но попробуйте объяснить это – с таким же успехом можно заняться дудлингом[12]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Рэй-Бен» (англ. Ray-Ban) – бренд солнцезащитных очков и оправ для корректирующей оптики.

Вернуться

2

«Джолин» (англ. Jolene) – кантри-песня, автором и исполнителем которой является Долли Партон. Песня повествует о домохозяйке, которая приревновала мужа к девушке по имени Джолин и просит её не уводить её мужчину.

Вернуться

3

Страной бескрайнего неба (англ. «Big Sky Country») в США называют штат Монтана.

Вернуться

4

Гуэра (мекс.) – женщина белой расы.

Вернуться

5

«Дабл-Д», «Эй-кап» (англ. «Double-D», «A-cup») – обозначения размеров бюстгальтеров в США.

Вернуться

6

Технический писатель – специалист, который занимается составлением методической литературы, необходимой для решения тех или иных производственных задач. Профессия весьма востребована в IT, где часто требуется обучение пользователей новому программному продукту.

Вернуться

7

Отсылка к фильму ужасов «Изгоняющий дьявола» (1973) – для съемок была создана жуткая механическая кукла с вращающейся головой, заменявшая девочку при съемках поворота головы на 360 градусов. Для подачи смеси из горохового супа и овсянки, имитировавшей зеленую рвоту, была сооружена сложная механическая конструкция.

Вернуться

8

Мэри Маллон (1869–1938), также известная как Тифозная Мэри – первый человек в США, признанный здоровым носителем брюшного тифа. За время её работы поваром от нее заразились 47 человек, трое из заболевших умерли. В основном она получила известность из-за своего яростного отрицания наличия заболевания и отказа от прекращения работы в пищевой индустрии. Мэри дважды принудительно отправлялась в карантин государством, второй раз – пожизненно. Вполне возможно, что Мэри Маллон родилась с болезнью, так как её мать болела брюшным тифом во время беременности.

Вернуться

9

«Поп-Тартс» (англ.Pop-Tarts) – название печенья, наиболее популярный бренд компании «Kellogg». Представляет собой два слоя запечённого теста со сладкой начинкой между ними. Некоторые виды «Поп-тартс» глазированы сверху.

Вернуться

10

Притча про верблюда, на которого нагрузили огромное количество поклажи, а потом докладывали понемногу еще, и еще, и еще. И настал момент, когда ему на спину положили всего лишь соломинку, но эта соломинка стала последним грузом, пусть и почти невесомым, который сломал верблюду спину.

Вернуться

11

Согласно рейтингам Американской киноассоциации, на сеансы фильмов рейтинга «Х» не допускаются лица, не достигшие 17-летнего возраста.

Вернуться

12

Дудлинг (от англ. doodle – «каракули») – бессознательный рисунок, сделанный во время какого-то занятия. Те самые цветочки, линии и человечки, которых мы непроизвольно порой выводим на клочке бумаги.

Вернуться