Долгосрочное планирование
Космоопера
Марина Аницкая

Иллюстратор WOMBO (Dream.ai)

© Марина Аницкая, 2024

© WOMBO (Dream.ai), иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0064-2511-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

INTRO

что говорит
Великая Госпожа
на пороге райского сада
одному из многих и многих, тех,
кто взывал к Ней?

«не кланяйся —
не поклон выражает истинное уважение»
касается лба —
поцелуй звезды
вздергивает голову вверх,
взгляд ввысь
тонкий луч проходит насквозь,
пришивая к небу
рассыпается искрами белый смех —
радость сестры
гордость матери
любопытство ребенка —
все, все бутоны
раскрываются в этом саду
под взглядом Владычицы Роз
и ты тоже

Она
касается взглядом,
задерживает дыхание —
кто, кто, кто ты будешь
кем, кем, кем ты станешь
на моей ладони
в сияющем саду
Вечности

1

– Меня зовут Джемма Донати. Нам надо поговорить.

Имя моего мужа вы знаете. Имя его великой мистической любви – тем более.

Смешно даже предположить, что вы – вы! сделав то, что вы сделали! – не знаете того, что знает вся галактика.

Но, на всякий случай – я начну с самого начала.

Его семья была знатнее; наша семья была богаче. Нас обручили в 12 лет, как это издавна было принято – семьи обменялись генкартами, опекуны поставили подписи на контракте. Меня представили угрюмому мальчику в официальном наряде. Ничто в его генетической карте не предвещало того, кем он может стать; кем он станет. Мне запомнился угрюмый взгляд из-под челки и нашивка на рукаве – черная, в отличие от моей белой. Он был из «нери». Всем детям на день обручения шьют капитанскую форму – призывающую символизировать, что они уже взрослые, что они теперь наравне со всеми несут ответственность перед людьми и ларами Станции.

Мы торжественно обменялись символами сочетания – скан сетчатки, отпечаток пальца. Судья торжественно отрезал у каждого прядь волос – призванную удостоверить, что вступающие в договор натуральные, природорожденные Homo, а не синтетические конструкты. Судья простер руки и призвал ларов Станции быть свидетелями заключаемого договора. Я протянула палец, тонкая алтарная игла клюнула меня в руку. За спиной Судьи вспыхнула красивая голограмма, иллюстрирующая уровень нашей генетической совместимости. Судья провозгласил, что духи Станции согласны благословить наш союз. Мать за моей спиной шумно выдохнула – конечно, лары почти никогда не отказывали потомкам Основателей, но все-таки такой бывало. И, что гораздо важнее – это означало, что лары примут и детей от этого брака. Генетическая линия Основателей не прервется, и лары, принявшие этот союз от имени Станции, будут обязаны им подчиняться. Конечно, это не означало, что потомкам от брака потом не придется самим учиться договариваться с семейными пенатами и духами предков – но это означало, что у них хотя бы точно будет возможность попробовать.

Лары Станции игнорируют чужаков. Именно поэтому к управлению Станцией допускаются только потомки ее Основателей, именно поэтому браки с чужаками дают резкое понижение социального индекса, именно поэтому на нас лежит обязанность вступить в брак с генетически подходящим партнером, именно поэтому обручение происходит как можно раньше – чтобы не упустить выгодную партию. Не оказаться в ситуации гражданской смерти, не имея возможности управлять собственным домом – человек, которого не признает домашняя нейросеть, оказывается в положении домашнего животного или младенца.

Сосуществовать с ларами нелегко. Но только они помогают Станции сохранять независимость и от Высокого Престола Романы, и от Империума. Те были бы рады подмять нас под себя – но лары Станции бесполезны без людей Станции, и от нейросетей Станции нет толку без людей, которые их обслуживают. Это издревле исключало прямой военный конфликт – но выливалось в бесконечные интриги, в непрерывные попытки сверхдержав склонить Старые Семьи на свою сторону, в непрерывные попытки Старых Семей выторговать себе что-то путем ненадежных обещаний. И «бьянчи», сторонники Романы, и «нери», поклонники Императора, были бы рады избавиться от противников, получить единоличную власть над Станцией, наконец-то, установить единственно верный миропорядок – но пока никому не удавалось это сделать. Распря тянулась из поколения в поколение – тлея по углам, прорываясь пожарами и беспорядками, но не угасая. Кто-то продолжал надеяться, что однажды сможет прийти к власти. Кто-то – как мой отец – искал способа не потерять положения, кто бы к ней ни пришел.

Именно так я, Джемма Донати из семьи «бьянчи» оказалась обручена с Дезидерио дель Анджелини из клана «нери».

Высокий Престол всегда чтил биологизм и «естественность». Дель Анджелини, как многие «нери», держались ее во имя религиозности. Мой отец, как большинство «бьянчи», не верил ни во что, кроме банковских котировок, но считал, что только льготы для «естественнорожденных» позволят удержать баланс под все нарастающим давлением Империума.

У независимости Станции была своя цена – старший сын должен был быть обучен на боевого пилота, готового в любой момент встать в ряды ополчения. Кто-то – как мой старший брат – мечтал об этом с детства. Кто-то – особенно те, у кого было не очень много денег, чтобы установить самые лучшие импланты, и не очень много сыновей, чтобы генетическая линия была в безопасности, даже в случае гибели первенца – искали способы обойти обычай, не нарушая закона.

Семья Анджелини отправила сына обучаться на Векку. Прелесть Векки была в том, что она пользовалась неприкосновенностью – любой, кто умудрился там высадиться и получить статус студиозуса, не мог быть ни выдан, ни призван на иную службу. Взамен, конечно, надо было учиться (и/или участвовать в сомнительных экспериментах, которыми Векка славилась ничуть не менее, чем своими учеными, теологами и нотариусами). Но для того, кто оказался бы достаточно удачлив (или достаточно вынослив), появлялся шанс вернуться обратно с хорошим образованием, экспериментальными имплантами, полученными за гораздо меньшую цену – и не быть отвергнутым ларами по возвращению.

Векка среди ученых была тем же, чем Станция среди торговцев – некоронованной, независимой, невыносимой, омываемой бесконечными политическими штормами, захлебывающейся, но никогда не тонущей.

Маленький угрюмый мальчик канул в нее, как камушек в воду. Я сунула медальон с прядью волос в дальний ящик, и забыла о нем на годы.

– Простите, все наши счета заблокированы… – миловидная женщина рядом со мной смущенно потупилась. – Но дон Корсо сказал нам…

– Да, да, конечно, – я скосила глаза на подсказку, незаметно выброшенную коммом, – миз Ким. – Когда пересечете границу и окажетесь под юрисдикцией Престола, укажете, что на Станции вы останавливались в семье Донати. Этого будет достаточно. Социальный рейтинг есть социальный рейтинг.

Женщина вздохнула:

– И там рейтинг…

– Насколько я знаю, это только для не-граждан Романы и тех, кто находится за ее пределами, – успокоила я ее. – Нам нужна репутация, чтобы иметь возможность поддерживать контакты с Романой. Говорят, внутри пред Высоким Престолом все равны.

– Ох, если бы…

– Вашу руку, пожалуйста.

Она протянула мне ладонь. Я взяла ее в свою:

– Сим провозглашаю миз Кве Чан Ким и миста Пак Чве Ким гостями под этой крышей и прошу ларов и пенатов этого дома оказать им благорасположение.

Миз Ким затаила дыхание. Дверь со щелчком отъехала в сторону. Миз Ким обернулась ко мне. В глазах у нее блеснули слезы благодарности.

– Спасибо! Спасибо!

Я качнула головой:

– Ну что вы. Никакого риска не было.

Миз Ким закивала.

Я почти не покривила душой – мне лары почти никогда не отказывали, а в мое отсутствие почти никогда не обращались против тех, кого я привела. Это ужасно злило Корсо, у которого получалось гораздо хуже, и этим бессовестно пользовался Фаско, сбрасывая все разговоры с домашними интеллектами на меня.

Я взяла под руку миста Кима, и мы вместе завели его через порог. Взгляд у него был остекленевший. Я прислушалась – нет, пенаты уверенно опознали его как живого, только спящего. «Что с ним?» – спросила я. «Заблудился в четырех нотах», – шепнул голос в ухе.

Я вздохнула. Чем древнее ИИ, тем невнятней и загадочней они склонны выражаться.

– Чаю, пожалуйста, – сказала я вслух.

– Нет-нет, что вы, не беспокойтесь! – запротестовала миз Ким. – Мы стараемся сокращать цифровое присутствие вокруг себя. Мы ведь летим в Роману, нам надо заранее привыкать, понимаете… – она заискивающе улыбнулась, и я поняла, что дело совсем не в этом.

Как все, бегущие из Империума, она боялась «диких» ИИ, не лицензированных Империумом. Или слишком древних ИИ. Или слишком новых ИИ. Или ИИ незнакомого формата. Любых ИИ в принципе.

– Хорошо, тогда я сама налью, – сказала я. – Не стоит нарушать законы гостеприимства. Лары такое не любят.

Такое случалось не в первый раз. В шкафу была припасена жаровня и нагревательные таблетки.

– Но вы не беспокойтесь, – объяснила я, заваривая чай. – Все владения Донати восходят к Основанию Станции. В те времена прямое подключение к мозгу Homo еще не практиковалось – сама технология еще была недостаточно разработана. Пилоты подключались через импланты, остальные пользовались голосом или другими внешними способами ввода, – я улыбнулась. – Наши лары и пенаты весьма консервативны. Будет ли чай мист Ким?

Миз Ким покосилась на своего спутника. Он сидел точно так, как она его посадила. Из приоткрытого уголка рта сбегала нитка слюны. Миз Ким промокнула ее салфеткой, погладила спутника по руке.

– Да, пожалуйста, – она выпрямилась и посмотрела мне прямо в глаза. – Мне бы хотелось, чтобы лары и пенаты этого дома опознавали моего мужа как субъект, а не объект.

Я кивнула:

– Всецело понимаю ваше стремление.

Я поставила перед ними чашки и взяла свою.

– Но вам не стоит беспокоиться. Лары уже опознают его как живого. Только… ммм… заблудившегося.

Миз Ким вспыхнула улыбкой – будто внутри включили лампочку. Я моргнула.

Миз Ким прижала руки к груди – и слова полились из нее потоком. Я не перебивала – лары такое любят.

Мист Ким занимался разработкой чего-то очень сложного и очень важного – и, как все перспективные разработчики нужного и важного в Империуме, набил себе мозг имплантами под завязку. Дела миста Кима пошли в гору, он женился на миз Ким, прекрасной и перспективной участнице шоу талантов. Они поженились, завели цифровую модель ребенка, и уже даже подумывали о том, чтобы перенести ее на подходящий биологический носитель – как одна имперская фирма произвела поглощение другой имперской фирмы. Формат имплантов, начинявших голову миста Кима, перестал быть совместим с произведенным обновлением. Как результат, мист Ким перестал быть совместим со своим кластером.

Какое-то время они жили на заработки миз Ким. Она с гордостью продемонстрировала мне руку – верхняя фаланга мизинца оттопыривалась чуть в сторону. «Это шикос, – пояснила миз Ким. – Как бы перевести… «незначительно отклоняющаяся от стандарта деталь, призванная убеждать, что прочее совершенство является полностью подлинным».

Вместе с другими 150 девушками миз Ким составляла суперкластер – красавицу-модель Полыхающий Веер. Однако шло время, и стало ясно, что верхняя фаланга мизинца миз Ким выглядит недостаточно молодо и очаровательно, чтобы продолжать оставаться «шикосом» кластера. Собрав последние сбережения, мист и миз Ким решили обновить имплант миста Кима. Им это удалось. Мист Ким нашел новую работу и оказался там очень успешен. Пока имплант не перегорел.

Миз Ким была безутешна – пока не узнала, что в Романе есть места, где можно жить без цифровых подключений. Она списалась с одним из бесчисленных монастырей Романы. Ей и ее мужу предложили жилище и первую помощь при заселении… Там она сможет жить – в небогатых уголках Романы их накоплений должно хватить до конца жизни. И потом, говорят, что там происходят чудесные исцеления… Ведь бывают же чудеса? Бывают?

– Вам лучше запастись бытовыми товарами, – дипломатично сказала я. – В Романе вам придется ухаживать за вашим супругом вручную.

Миз Ким опять начала благодарить меня за заботливость.

Едва я успела выйти от Кимов, позвонил мрачный Корсо. Братик висел где-то в пробке, настроение это его не улучшало.

– В пятерке проблемы с ларарием.

– Ладно, я разберусь.

Против ожидания, веселее он этого не стал.

– Приорат опять поднимает вопрос об уплотнении. Количество биологически рожденных homo на единицу площади.

Я застонала.

– Ну, решат они уплотнять, а дальше что? Как они ларам будут это объяснять? Они вообще представляют себе, что такое жить в модуле, где ИИ решил, что ты ему не нравишься? Или что живущих должно быть меньше, чем по разнарядке?

Корсо поморщился:

– Хорошо ты о них думаешь, вот что. Паписты хотят больше живых тел, потому что религиозненько. Имперцы грозятся ввезти новый вирус и отформатировать все под единый формат. А сколько кого поляжет – так никого и не волновало никогда.

Я начала раздражаться.

– А от меня-то ты что хочешь?

– Роди ребеночка. Так надежней будет.

Ничто так не портит мне настроение, как разговоры с Корсо.

Не успела я отключиться, как комм опять затрезвонил.

– Джемчик! Джеммушечка!

Ну разумеется. Младшенький в своем репертуаре.

– Фаско, в пятерке лары самые вменяемые. Если не пускают как постояльцев, представь их как «друзей дома, решивших почтить нас своим посещением», ну, как первый раз, что ли?

– Да я так и сделал! Они тетку запустили. И мужика тоже. Но, это…

– Что случилось?

– Лары говорят, что он труп!

2

– Это безобразие! Я не могу включить свет! Я не могу открыть дверь! Никакая ваша техника на меня не реагирует!

Для трупа Штефан Нягу очень громко кричал и очень много жестикулировал коротковатыми ручками.

Но дом его действительно не воспринимал.

Его жена, изысканной бледности хрупкая блондинка, длинная и тонкая, как водоросль, молча сжимала руки, краснела и бледнела.

– Штефан, дорогой… Штефан, пожалуйста… Тебе нельзя волноваться… тебе нельзя расстраиваться…

Я извинилась, пообещала разобраться и начала вызванивать Фаско, которого, разумеется, на месте не было.

В конце концов младшенький, поганец, ответил на звонок. По ушам немедленно громыхнуло. Я беззвучно выругалась.

Песенок, которые записывает Фаско со своими приятелями, я терпеть не могу. Это или ужасно скучная ругачка в рифму (четыре калеки перебрасываются намеками на никому неизвестные обстоятельства), или какие-то чудовищно слащавые излияния во имя какой-нибудь очередной Нинетты или Козетты, которые без всяких проблем натягиваются на любую встречную. Все это называется «сладчайшим новым стилем», и слушать это совершенно невозможно.

– Фаско, чтоб тебя! – рявкнула я. – Ты где?!

– Джемчик, ну мы тут с ребятами, слушай, ну тут такое, ты не поверишь, кто приехал!..

– Я тебе скажу, кто приехал! Постояльцы приехали!

– Да завел я их и представил, ну, да ты у ларов спроси!

– Каких еще ларов! – взвился Штефан. – Мы вам деньги заплатили! Что это за варварские суеверия!

Он развернулся к жене:

– А ты куда смотрела?! Что, нельзя было у нормальных хозяев жилище снять?!

– Семья Донати всегда придерживалась истинной веры, – сухо сообщила я. – Лары – это традиционное наименование совокупности искусственных интеллектов, отвечающих за модуль вашего проживания.

– Вы их кровью кормите, я видел, видел!

– Это стандартная процедура сдачи крови для проверки ДНК, мист Нягу, – устало сказала я. – Ее используют все на Станции со времен Основания. Но вы, конечно, можете попытать счастья и найти какой-нибудь другой вариант размещения. Насколько я знаю, в капсульных отелях при космопорте всегда есть места.

Мист Нягу начал медленно набирать в грудь воздуха для следующего вопля. Миз Нягу вцепилась ему в локоть:

– Штефан, успокойся! Не волнуйся так! Тебе же плохо станет!

– Штефан Нягу? – вдруг переспросил из комма незнакомый голос.

Я беззвучно выругалась.

– Фаско, кто там у тебя?

– Да это Дерио, ты его знаешь! Да ты чего, не помнишь, что ли?.. – но тут его оттеснили.

– Штефан и Санда Нягу, транзитная пересадка до Сигизмунда-7, верно? – спросил ровный голос.

Мист Нягу опять взвился, как укушенный.

– А вы откуда знаете?! Вы вообще кто такой?! Что это за безобразие! Это утечка моих личных данных!

– Я стоял за вами в очереди на контроль. Дайте, пожалуйста, донну Санду, – так же ровно сказал голос.

Я вздохнула и протянула комм миз Нягу.

– Пожалуйста, переведите комм в личный режим, – сказал голос.

Миз Нягу недовольно уставилась на меня. Я вздохнула и настроила ей наушник.

– Пожалуйста, отключитесь, донна Джемма. Это личный разговор.

Я скрипнула зубами, но сунула второй наушник в карман. Подняла взгляд, и увидела, как и так не особо румяная миз Нягу прямо на глазах бледнеет в синеву. Потом она выпрямилась и сжала пальцы.

– Большое спасибо за совет, – внятно произнесла она и принялась выковыривать наушник. Пальцы у нее дрожали. Да что он там ей такое сказал, поразилась я.

Миз Нягу перевела на меня взгляд.

– Прошу прощения за возникшую ситуацию, донна Джемма. Нас вполне устроит, если все хозяйство будет на мне. Я поговорю со Штефаном. И… нам бы хотелось снять эти апартаменты на длительный срок. Можно ли это сделать?

– Насколько длительный?

Миз Нягу хлюпнула носом.

– Пока не знаю.

Я перепроверила договор, который должен был заключать Фаско. Все он сделал как полагается, зря я на него. Мы внесли необходимые изменения. Затем разделили трапезу – к счастью, миз Нягу, в отличие от миз Ким, была не против помощи. Лары в пятерке хуже готовят чай, но зато делают неплохой капучино. Хотя, казалось бы, одна система и ничто не мешает им обмениваться информацией по внутренней сетке – у каждого жилого модуля все равно своя специфика. Я пыталась научить своих тому же рецепту – все равно один к одному не получается. А может, дело в том, что в моем модуле лары знают меня с детства и предпочитают не перестраиваться. В детстве я любила добавлять лаванду во все, что только можно – и они до сих пор используют эту настройку по умолчанию.

Старые модули не такие комфортные, как новые – но самые надежные. Каждый из них может переходить на полную автономность. «Мой дом – моя крепость», любит говорить Корсо. Но иногда мне кажется, что с точки зрения ларов все совсем наоборот. Не они принадлежат нам, а мы принадлежим им. Это мы для них – бабочки в стеклянном вольере, приходящие и уходящие.

Когда-то я пыталась их о таком спрашивать, но они не отвечают.

Миз Нягу намазывала мужу бутерброды, кидая в его сторону бесконечно виноватые и тревожные взгляды. Мист Нягу, замолкший, но всем своим видом выражающий неодобрение, сопел, но жевал.

– Какой тебе канал включить, милый? – щебетала миз Нягу. – Спорт? Новости?

– Не надо новости, там одно вранье, – буркнул мист Нягу, меняя гнев на милость. – Спорт оставь.

– Конечно, разумеется…

Мист Нягу уставился на экран. Миз Нягу схватила меня за рукав и потянула за дверь.

Створка скользнула вбок, захлопнулась, и миз Нягу, глядя на меня оленьими глазами, выдавила:

– Ваш дом прав.

– Садитесь и рассказывайте, – сказала я.

Миз Нягу присела на краешек дивана, наклонилась ко мне и зашептала:

– Штефан, понимаете, он… он правда разработчик, очень хороший. Не оборонные чипы, нет, нас тогда бы вообще не выпустили, связь, но очень хороший, да. Карьера у него была, повышение за повышением, мы и дом присмотрели, но вы же знаете, как они перерабатывают… То одно, то другое… – Миз Штефан всхлипнула. – У него был инфаркт. Но вы же знаете, у нас в Романе как… помер – значит помер. Биологический мозг запрещено восстанавливать, это ересь. Конечно, у Штефана была цифровая копия, все держат цифровые копии, но цифровая копия лишается гражданских прав, национализируется… Конечно, компания Штефана могла бы его выкупить, но это то же рабство, только в профиль… Но у нас был знакомый доктор… он… я… нам удалось договориться, и он… дай бог ему здоровья! – он перезаписал цифровую копию в самого Штефана. И мы уехали. Мы уже давно подумывали о том, чтобы переехать в Империум, вы знаете, сколько в среднем живут в Романе? Сто двадцать лет! Всего! А так я могла бы рассчитывать на пятьсот… может, больше, если повезет… В Романе в девяносто ты уже карга, никому не нужная!

– Да, – сказала я. – Это ужасно.

Средний срок жизни на Станции – семьдесят три года. Я рассчитывала на шестьдесят. У старой крови есть свои обратные стороны.

– И вот, и вот, Штефан уже, оказывается, давно подбирал контакты, рассылал резюме… ему прислали оффер… А я могла бы получить въезд как сопровождающая первой степени. Это же Империум! В Империуме нет разницы, биотело у вас или нет!

– Совершенно верно, – кивнула я.

Киборгами и прочими занимался Корсо, и в модули с 7 по 13 я старалась не соваться. Это тот самый случай, когда чем меньше ты знаешь, тем меньше лишнего в случае чего покажешь на допросе с глубоким ментоскопированием.

– Но ваш друг, он… он сказал…

В кармане у нее зазвенел комм. Миз Нягу вздрогнула и схватила трубку.

– Санда, переключи канал!!!

– Ах, простите… – Миз Нягу вздрогнула и упорхнула.

«Так что он ей сказал?» – вопросила я у дома.

Моего затылка коснулся холодный вдох – лар подключился к нерву.

«Ваш муж мертв, донна Санда, – произнес ровный, учтивый голос на записи. – Его душа в аду. Вы можете остаться на Станции и молиться о ее возвращении в тело. Это возможно, хотя маловероятно. Вы можете перенести его цифровую копию на другой носитель и подать на визу Империума в качестве сопровождающего второго рода. Это сделает возвращение души еще маловероятнее, но даст вам гражданство. Мне стоит вас предупредить, что цифровые личности подобного типа допускаются в Империуме только на низкоквалифицированную работу, и вы до конца жизни будете обязаны быть при вашем супруге хэндлером. Без души и без хэндлера цифровые копии слишком быстро распадаются, но распад копии автоматически аннулирует ваше гражданство. Вы можете сказать вашему мужу правду. Вы можете поселиться на Станции и оставить все, как есть. В любом случае – я бы хорошо подумал, что выбрать. За что именно вы предпочтете отвечать на Страшном Суде, донна Санда.»

Я вздохнула и набрала братика.

– А? Чо, разобрались?

– Фаско, дай мне этого своего…

– А, Дерио? Дерио, тебя Джемма! Что значит «какая», сестра моя!

– Я вас слушаю, – вклинился ровный голос.

– У вас есть членство в Гильдии нотариусов и экзорцистов?

Из комма донесся тяжелый вздох:

– Нет.

– Тогда большой вам совет – не злоупотребляйте своими экспертными заключениями, если не хотите проблем с законом, – прозвучало это как-то совсем не дружелюбно, и я попыталась смягчить тон. – Хотя большое вам человеческое спасибо, конечно. От меня и от донны Санды.

– Я сделал это не ради вас, донна Джемма, – сообщил учтивый голос. – Я сделал это ради души Штефана Нягу.

Пошли гудки – собеседник сбросил вызов.

Я заглянула на кухню. Миз Нягу с виноватым видом резала мужу колбасу. Мист Нягу громогласно о чем-то рассуждал. «Как вы это видите?» – спросила я ларов. Зрение моргнуло.

Миз Нягу – оранжевое, не слишком яркое пламя, в окружении синеватых огней – мелких ларов, составляющих цифровое население дома. Духов очага, чайника, комма, проводки и зубной щетки – всего того великого множества вещей, которые плотной стеной окружают биологически рожденных, позволяя им существовать в бездонной пустоте космоса. Мист Нягу, мертвый, не подозревающий о своей смерти, не принадлежал ни тем, ни другим. «Что не так со Штефаном?» – спросила я.

«Не поддерживает огонь, – зашептали у меня в ушах голоса. – Не является огнем. Не служит огню».

Лары не хотели его принимать.

Я подошла к алтарю и привычно возложила руку на жертвенник. Привычно кольнула игла, пробуя кровь, подтверждая мое право говорить.

«Штефан Нягу – пустое вместилище для огня, – сказала я ларам. – Пожалуйста, берегите его, чтобы, если его собственный огонь вернется сюда, ему было куда вернуться».

«Хорошо, – зашептали холодные голоса. – Хорошо. Хорошо.»

«Электричество осветит его. Вода умоет его. Еда накормит его. Мы будем бережно относиться к вместилищу для огня, пока оно находится здесь».

«Благодарю вас».

Я поклонилась. С ларами невозможно быть чересчур вежливой.

Я попрощалась с жильцами и вышла наружу. Пахло свежестью и озоном – в старой части города, самой укрепленной, построенной вокруг остова корабля-матки, всегда было хорошо с кондиционированием.

О семействе Нягу думать мне не хотелось. Хорошо, что удалось найти жильцов на долгий срок – последние несколько лет, после последнего обострения между Престолом и Империумом, находить постояльцев стало сложнее. Приорат колебался. Неясно было, какая сторона одержит верх на Станции. Кому здесь будет безопасно, а кому нет. Пока что лучшей стратегией было сохранять соотношение 50 на 50… Последние несколько поколений она себя оправдывала.

Пожалуй, спокойней всего ощущали себя старые семьи. Модули, ведомые ларами, обладали полной автономностью и могли выдержать осаду. Если, конечно, Престол или Империум не подкинут какой-то пакости, как это бывает.

Опять зажужжал комм. Я покосилась на экран – это был отец.

У меня сжало сердце. Отец не звонит по пустякам. Мы встречаемся на большом семейном обеде раз в десять дней, в промежуточное время я просто сбрасываю ему отчеты.

– Джемма, включи полное подключение, пожалуйста.

Я надвинула визор на глаза. Передо моими зрачками соткалась голограмма – отцовский кабинет. Отец стоял у голоокна, выходящего на главную площадь. Трансляция была совсем как настоящая, и воздух из кондиционеров шевелил мех на отцовской мантии так, будто между ним и городом нет бронированной стены в метр толщиной.

– Ты слышала новости?

Мне уже не нравилось, куда это идет.

– Корсо мне сказал.

Отец кивнул:

– Приорат принял закон об уплотнении, – отец поморщился. – На самом деле, я думаю, что никто там не ждет, что кто-то действительно будет уплотняться. Они просто хотят стрясти больше налога.

– У нас нет сейчас свободных денег на налоги! – вырвалось у меня.

Отец покивал.

– Я знаю. Но это и не нужно. – Он ласково улыбнулся – будто мне пять лет и я прибежала к нему с пустяковой жалобой. – Все продумано. Тебе просто нужно активировать помолвку.

3

Тебе нужно активировать помолвку, сказал отец. Это будет полезно с экономической точки зрения. И с политической, добавил он и поморщился. Контакты в другой партии не помешают.

У него хорошая генкарта, сказала мать.

А какие стихи пишет, сказала Карла и захихикала.

Я скривилась. «Сладостная школа» крутилась на всех подкастах. Мне совершенно не улыбалось, чтобы кто-нибудь перечислял мои стати на главной площади, сколь угодно изящно зарифмованные. Но предмет воздыханий у моего предполагаемого жениха уже был, так что можно было с определенной долей уверенности сказать, что у меня есть все шансы избежать подобной участи.

Но в целом… в целом, меня все устраивало. Вот человек, который явно будет занят собой, своими делами, своими стихами, своей войной, философией и политикой настолько, что у него не будет ни сил, ни желания, ни интереса лезть в мои собственные дела. Я получу налоговые льготы, качественный генетический материал для своего будущего ребенка (или детей) и полезные связи для моей семьи. Возможно, хорошо проведу время в его обществе… а если нехорошо – то, во всяком случае, недолго. Чтобы обмен договоренностями имел юридическую силу по законам Высокого Престола, требовалась консумация (сиречь, разовый половой контакт в офлайне), но, к счастью, в отличие от Романы, на Станции позы и прочие подробности не слишком дотошно регламентировались. Но в случае судебных разбирательств, конечно, дело могло дойти до допроса с глубоким ментоскопированием – поэтому опыт было проще получить, чем фальсифицировать. Пересаженные нейронные паттерны имеют свойство распадаться, и прививать их дольше и хлопотней.

Словом, это были обычные мысли, обычные чувства уроженки Станции. Станция, огромная, богатая, торгующая со всем миром Станция не верила в великую идеальную любовь на всю жизнь, а верила в диверсификацию рисков и удовлетворение потребностей на основе взаимных договоренностей. Терминов, определявших то, что может происходить между желающими установить между собой какие-либо узы, было столько, что приходилось составлять целые словари – и обновлять их чуть не ежемесячно, когда мода приносила очередное поветрие. Была «дальняя любовь», которую предлагалось возвышенно воспевать на расстоянии (биоснобы находили особый шик в том, чтобы она была из плоти и крови, оставляя увлечение голограммами и виртуальными собеседниками для беженцев из Империума и тех, кто не мог позволить себе живого партнера), была «воскрешающая» (к созданным по доступным материалам цифровым копиям умерших родственников или людей, живших в древности), была «цветочная», «сезонная», «братская», «сестринская», «родительская»… была и «ближняя» – вписанная в качестве условия в мой контракт обручения, предполагавшая «еженедельное нецифровое общение нижеподписавшихся в течение (как минимум) часа. Длина промежутка общения может быть изменена по обоюдному желанию сторон в порядке устного соглашения. Список предполагаемых активностей согласуется отдельно, см. Приложение 8.1.4. Форма любви может быть изменена по соглашению сторон, после подачи заявления в ратушу, см. Приложение 8.1.5».

Помимо хорошей генетической карты, у моего предполагаемого жениха было еще несколько неоспоримых достоинств – во-первых, его клан и так находился у нас в долгосрочных съемщиках, с продлением из поколения в поколение. Во-вторых, они принадлежали к другой партии – что было неприятно морально, но практично – даже при условии переворота (и изгнания или казни кого-нибудь слишком активного, вроде Корсо), можно было ожидать, что модули – наше основное достояние – останутся в семье. В-третьих – что изрядно порадовало уже меня – у предполагаемого супруга обнаружилась чрезвычайно детолюбивая сестра, и, значит, родство с ними (и, как результат, перевод их из съемщиков в младшие совладельцы) сразу поднимало homo-индекс нашего клана на десяток пунктов. И всех этих людей, поднимавших индекс, мне совершенно не надо было рожать лично! Не то, чтобы я совсем не хотела детей – скорее, это не входило в мои планы непосредственно сейчас. Приорат с какого-то времени начал очень плохо относиться к «полуфабрикатам». Для увеличения индекса человек, включаемый в расчеты, должен был существовать непрерывно в качестве активной биологической единицы вне стазиса, и с коэффициентом умственного и эмоционального включения в свою ячейку общества выше 75.

Соответственно, замороженные эмбрионы и прадедушки в стадии комы для расчета homo-индекса не учитывались. В принципе, приорат можно понять – все помнят истории о кораблях-матрицах, в которых власть полностью перешла к чересчур заботливым «интеллектам». Впрочем, «Анахит» в итоге приняли в Империуме – Империум не придерживался правила о необходимости «гармоничного соотношения» между своими биожителями и цифрожителями.

Все эти мысли крутились у меня в голове, пока я добиралась до места встречи. Все-таки перед заключением договоров такого рода всегда имеет смысл встречаться офлайн.

Для встречи выбрали «Галерею» как нейтральное место. Мне не хотелось встречаться с будущим партнером первый раз под взглядом домашних ларов – ситуация и так была слишком путаная. Моя семья владела модулями, но я не была главой своего клана. Дерио был главой своего, но они снимали модули у нас. Меня лары слушались, потому что я была из Донати и общалась с ними дольше и регулярней. Его – потому что он глава рода, но он большую часть жизни провел не на Станции…

А есть ведь еще и личное отношение, которое тоже нельзя сбрасывать со счетов…

Меня все-таки грыз этот вопрос – что будет, если лары станут слушаться его больше, чем меня?

Я думала об этом, пока прозрачный лифт нес меня вниз, к мозаичному двору, уставленному столиками.

Сейчас, пожалуй, каждый знает, как выглядит Дезидерио дель Анджелини. Доходы, связанные с его именем, занимают третье место в прибыли Станции. Все лотки забиты сувенирами со знаменитым «орлиным профилем», как это сформулировал биограф. Пару лет назад общественный парк Станции организовал кампанию по сбору донатов и выписал живого реконструированного орла, для демонстрации.

Тогда… представьте себе угрюмого мальчика, который вырос в не менее угрюмого взрослого – смуглого, носатого, с упрямо поджатыми губами, с выдвинутой вперед челюстью и такими скулами, что сразу ясно, что у него брускизм. Бесконечно учтивого, говорящего ровным голосом, и все-таки производящего впечатление невероятной высокомерности. Такого, который выглядит как ядерный реактор подо льдом.

Идеальная медийная фигура. Идеальный материал для легенды. Собственно, он уже тогда вел подкасты, и уже тогда они набирали популярность – хотя, конечно, ему было далеко еще до того Дезидерио-друга-живых-и-мертвых, Дезидерио-возлюбленного-звезды, Дезидерио-проклятого, Дезидерио-который-был-в-аду, Дезидерио-который-видел-Бога, каким его знает вся галактика.

А теперь представьте, каков такой человек в быту.

Он пришел раньше меня – ровно настолько, насколько это предполагали правила вежливости. Собственно, я на это рассчитывала. За заказанным столиком в укромном углу у фонтана маячила спина, обтянутая официальным бордовым мундиром – как глава клана, Дерио имел право на такой цвет. Во времена Великого Путешествия, до Основания, это был цвет капитанской формы, и обычай сохранил его до сих пор.

Я остановилась и надвинула на глаза визор – с программой, выпрошенной у Корсо. Одной из тех, которых на самом деле вроде бы не существует. Которые используют сомнительные личности, увлеченные сомнительными делами, чтобы понять, с кем имеют дело. Я сфокусировала взгляд. Перед глазами побежали быстрые строчки. «Дезидерио дель Анджелини, глава клана Анджелини, 28 лет, урожденный гражданин Станции, пилотская лицензия YHUPK-3878274, участник битвы при Кампальдино (замыкающий крыла)…»

Все это я знала, все это меня не интересовало. Я переключила режим.

Дерио сидел за столиком, уперев локти в столешницу, с идеально прямой спиной, совершенно не шевелясь – а вокруг него бурлил незримый водоворот. Интеллекты – побольше, поменьше – тянулись к нему и тут же отдергивались, тянулись – и отдергивались. Духи коммов, визоров, проекторов, машин, больших и маленьких гаджетов толпились вокруг Дерио, будто притянутые невидимым магнитом – но не пересекали пузыря пустоты вокруг него, будто отталкиваемые незримым силовым полем.

Строчки стали красными. «Неклассифицированная угроза класса альфа. Неклассифицированная угроза класса альфа. Вероятность Прорыва – 76,3%. Вероятность Контакта…»

Красные цифры замелькали перед глазами.

«98,3%»

«Рекомендация – отход. Отход. Отход.»

Я раздраженно сдернула визор с головы и сунула в сумку. Варианта «все бросить и убежать» у меня все равно не было.

При виде меня Дезидерио поднялся и поклонился, приложив руку к груди – официальная, ни к чему не обязывающая версия приветствия. Я ответила тем же.

Мы сели.

– Вы знаете, что от вас техника истерит?

Дерио вопросительно поднял брови.

Я показала ему визор.

– А, – он покрутил гаджет в руках. – Имперская технология. Да, бывает.

– Да? Почему?

– Предполагается, что она может предсказывать… в Империуме это называют «прорыв варпа». Мы называем варп «коллективным бессознательным». Считается, что это может быть опасно для пилотов и специалистов других сходных профессий, тех, кто задействует не только рациональные слои сознания при работе, – он вернул визор мне.

– А на вас она почему так реагирует?

Он стремительно отвел глаза. По губам скользнула усмешка – искривилась и пропала.

– Я поэт. Я пишу стихи.

«Сладчайший стиль», вспомнила я. Серьезно?!

– И поэтому охранная техника маркирует вас как угрозу класса альфа?!

Дерио засмеялся:

– Вот, теперь вы понимаете, почему Высокий Престол официально провозгласил эту технологию шарлатанством. – Он провел пальцем по краю стакана, в котором пузырилась вода. Стакан тоненько запел. – Уверяю вас, – Дерио посерьезнел, – нет совершенно никакого способа предугадать Контакт. Или предупредить Контакт. Или предотвратить Контакт, если уж на то пошло.

Из религиозной семьи, вспомнила я, и поспешила сменить тему.

Он предоставил мне делать заказ. Не помню, что я выбрала. Помню, что рассматривала украдкой, как он без интереса жует какой-то салат, и думала, что не все так плохо – если ты можешь без отвращения смотреть, как человек ест, значит, у тебя есть все шансы не возненавидеть его иррационально, ни за что. Такие сбои бывают, их надо учитывать. Политика политикой, но большие стычки, вроде боя при Кампальдино, случаются редко. А вот бытовые убийства – каждую неделю, если не каждый день.

Это была угнетающая мысль. Я заказала себе вина. Дерио покачал головой и взял себе еще минералки. Я не удивилась – у владельцев имплантов другие развлечения.

Мне не хотелось развлекаться, мне хотелось как-то отогнать от себя мысль, что человек, который сидит напротив, тоже, вероятно, сейчас решает для себя вопрос, как ему не возненавидеть меня ненароком.

– Почему я? – конечно, это был вопрос, который я не могла не задать. Не то, чтобы ответ повлиял бы на мое решение, но мне было интересно, что он скажет.

Дезидерио дель Анджелини поднял брови:

– А почему не вы?

– С вашей текущей репутацией, вы могли бы найти кого-нибудь с более выгодным приданым. И с более импонирующей вам политической стороны.

Он поднял брови еще выше:

– Но ведь мы уже обручены.

– Мне не хотелось бы, чтобы потом возникли разногласия.

Он вздохнул, и принялся загибать пальцы:

– Ваша генетическая карта не оставляет желать лучшего; ваши манеры и здравый смысл заставляют предполагать, что вы будете хорошей матерью. Моим долгом является продолжение рода, соответственно, здесь ваше происхождение и связи вашей семьи тоже являются скорее благом, – он поморщился. – Я не разделяю идей и методов дона Корсо, но, если моя сторона выиграет, я смогу обеспечить вам и своим будущим детям защиту сам, как глава семьи. Если она проиграет или со мной что-либо случится, то это смогут сделать ваши родичи. Таким образом, шансы на непрерывность генетической линии повышаются.

– Разумно, – согласилась я.

Разумно – последние слова, которые следовало бы употреблять по отношению к человеку, которого звали «желанный ангелам»; разумно – было последнее слово, которое следовало бы употребить по отношению к той, кто решилась с ним связаться.

На прощание он поцеловал мне руку, как подобает по законам учтивости, и ушел – а я осталась сидеть, и у меня не сразу получилось встать.

Я, конечно, рассказала об этом кормилице; она, конечно, сочла это добрым предзнаменованием и углубилась в истории о своем бурном прошлом (и не менее увлекательном настоящем). Я слушала, кивала, и изо всех сил старалась убедить себя, что вот этот чудовищный, подступающий откуда-то из глубины, бессловесный ужас – это некая, не знакомая еще мне, форма влюбленности.

Но в голове у меня крутилось только – «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей…»

Неклассифицируемая угроза класса альфа.

4

Конечно, я рассказала Корсо о случае с визором. Корсо буркнул что-то невнятное – стало ясно, что кому-то влетит за подсовывание дону нерабочих гаджетов. Из братцевых объяснений я поняла, что «прорыв варпа» (что бы это такое ни было) – это ситуация редкая, и без применения большого количества военной техники невозможная.

Следующие пару дней я провела за просмотром имперских документалок. Они меня успокаивали своими масштабами – сразу было понятно, что вот у кого проблемы, не то что у меня.

В конце концов, моему предполагаемому жениху было категорически невыгодно причинять мне вред специально, и он все-таки не походил на того, кто может причинить мне вред по неаккуратности. Он, конечно, выглядел скорее как любитель цифровых моделек, чем живых девушек, но пилотская лицензия предполагала, что координация между внутренним и внешним у него все-таки плюс-минус настроена.

В принципе, беспокоиться на эту тему было глупо – оформление брачного договора так, чтобы он оставался действующим и по законам Империума, и по законам Романы, и по законам Станции совершенно не оставляло никакого места для недосказанности. Империум трясся над «информационным следом» и всеми его вариациями. Высокий Престол со своим архаичным биологизмом выставлял требования к офлайну. Гильдия нотариусов Станции блюла соблюдение договоренностей и «нерушимость согласия». Все вместе полностью исключало какие-нибудь сюрпризы.

Как ни странно, бумажная часть оказалась самой простой. Основная юридическая работа была проделана еще при обручении; оставалось выверить только детали – обновить пункты в связи с изменением законодательства за прошедшие годы, да лично пройти все процедуры и ритуалы, которые никто другой за тебя не пройдет.

Мне удалось уговорить семью дать заниматься этим самой (не то, чтоб мне хотелось, чтобы родители имели доступ к спискам моих «предпочитаемых форм активности» и «рекреационных предпочтений»). Отец поморщился, но мне удалось его убедить, что это хорошая юридическая практика, которая мне однажды пригодится. У Дерио к тому времени не осталось старших родственников – как глава клана, он в любом случае занимался бы этим сам.

В целом, с ним вполне можно было иметь дело.

Мы сидели за широким столом, перепроверяя договора. Черновая электронная версия, черновая бумажная версия, чистовая электронная… Все это потом, конечно, нужно будет заверять в ратуше, но туда нужно приходить только с готовым. С моей стороны стола прибывали чашки из-под кофе. С его – пластиковые бутыльки из-под минералки. Кажется, он вообще не пил ничего, кроме воды.

Что ни говори, а совместное взаимодействие с бюрократией – это тоже способ узнать человека. Если на восьмом часу заполнения анкет он еще способен видеть опечатки в деепричастных оборотах, это что-то да говорит.

– Я специализировался по схоластике и цифровому праву, – рассеянно сказал Дерио, когда я указала ему на это. – Подобные вещи успокаивают, не так ли? Будто бы все можно проконтролировать.

– И вы с таким подходом до сих пор не в нотариусах, – хмыкнула я.

Дерио скрутил у бутылки пробку. Минералка зашипела.

– Как вы и сказали. Не хочу слишком часто… заниматься экспертизой, – он сделал глоток и приложил бутылку ко лбу.

– И где вы тогда?

– У медиков.

– Но как?!

Дерио пожал плечами:

– Я записываю АСМР. Технически, они проходят по категории «немедикаментозные успокоительные».

Я полезла в комм. Действительно, у него был отдельный канал. Я ткнула в запись наугад. «Число три есть корень девяти, ибо без любого другого числа, само собой, оно становится девятью, как то воочию видим мы; трижды три суть девять», – произнес тот же самый ровный, хорошо поставленный голос.

Я поняла, что зеваю, и ущипнула себя за руку, чтобы собраться.

– Вы там что, таблицу умножения пересказываете?

– И еще телефонный справочник читаю.

Я глянула список записей на канале. Действительно, «Имена женщин, имеющих гражданство Станции, на 1283 г. от Основания».

– А почему не в алфавитном порядке?

Дерио прищурился – что-то его развеселило.

– Должна же быть какая-то интрига.

У него была странная манера – асинхронность пластики и мимики. Нет, он не отрубался, как это бывает, если имплант полностью перехватывает подачу информации, не замирал посреди фразы, как это бывает на сбоях связи при «дистанционном контроле» личности (имперские киборги и суперкластеры такое любят, зрелище так себе). Но постоянно было впечатление, что речь, внимание, мимика, пластика наложены друг на друга отдельными дорожками – и время от времени эти дорожки перестают пересекаться – когда Дерио забывает ставить выражение на лицо, или, наоборот, усмехается чему-то непонятному – и тогда оно вдруг озаряется, будто кто-то щелкнул фонариком в темноте. Когда он сосредотачивался, мимика, голос и внимание у него синхронизировались – но тут же каменели спина и плечи. Когда он начинал двигаться – он хорошо двигался, легко взбегая по ступеням или вдруг, в задумчивости, начиная крутить между пальцами стилос – у него полностью пропадало выражение с лица, будто отключался драйвер.

Из пролетающего за окном флаера громыхнула музыка – «Летит Лизетта, возомнив надменно, что сдался я – сбылась ее мечта». Я встрепенулась:

– И еще одно условие.

– Да?

– Вы не будете упоминать меня в ваших, – мне пришлось набрать в грудь воздуха, – художественных текстах. Упоминание в нехудожественных текстах, предназначенных для публичного доступа, должно будет согласовываться со мной.

Дерио поднял голову. Что-то мелькнуло в обычно спокойных карих глазах – как тень рыбы под поверхностью озера.

– Вы полагаете, мои стихи так плохи?

– Я полагаю, что вы поэт. И вы либо соврете – так, что никто не вспомнит правды. Либо скажете правду… так, что лучше бы промолчали.

Повисла пауза – одна из тех, ради избегания которых и составляются «списки активностей».

– Вы полагаете, знающему правду стоит молчать?

– Я полагаю, что не желаю, чтобы мое имя склоняли на всех углах.

В конце концов, он вздохнул.

– Справедливо, – и ткнул стилосом в экран, вызывая список «Форм о неразглашении».

– Никакой Лизетты не было, – сказал он через полтора часа, подписывая сведенный и распечатанный экземпляр. – Это аллегория.

– Ни одна из девушек, которых зовут Лизетта, теперь этого не докажет, – сказала я, ставя свою подпись.

– С точки зрения рейтинга упоминаний, это все равно идет в плюс.

– Не всякий пиар на пользу, – огрызнулась я.

Мы еще немного поспорили о конвертируемости охвата. «Вот умрете, – злорадно заявил он, – никто о вас и не вспомнит. А о Лизетте будут спорить, кто она такая. Даже если ее никогда не было!» – «Вам следует писать сценарии для виртуалок. Озолотитесь!»

Он открыл было рот, чтобы съязвить в ответ – и тут я увидела то, что потом наблюдала еще не раз. Взгляд у него поплыл – как подплывает у тех, кто ставит себе нелицензированные импланты. Но имплантов, кроме стандартных пилотских, у него не было – передо мной лежал подробный скан, заверенный двенадцатью печатями Медицинской Гильдии. Неужели наркотики? – мелькнуло у меня, но тут взгляд Дерио сфокусировался обратно.

– Простите, – сказал он. – Я слишком долго отнимаю ваше внимание. – И практически расточился в воздухе.

Я вздохнула и стала звонить Аньелле и просить ее влезть в базу данных Медицинской Гильдии. Это, конечно, не то, чтобы легально, но я рассказала, зачем мне это нужно – и она, конечно, согласилась. Через полчаса расспросов я уже сама была готова вылезти на крышу и начитать там нецензурный рэп о любопытных тетушках, жаждущих прибавления в семействе – но, в конце концов, мне нужна была информация.

О наркотиках за пределами легальных рекреационных в медицинской истории Дерио ничего не было. Зато был официальный запрет продавать кому-либо свои нейропаттерны как «вызывающие деперсонализацию, дереализацию, обмороки, панические атаки, выпадение зрения и повышающие вероятность спонтанного кровоизлияния в мозг на 73,78%».

Я вздохнула, поблагодарила Аньеллу, и принялась вызванивать будущего партнера.

– Не беспокойтесь, – отозвался в наушнике прохладный голос. – Это не наследуется. Посмотрите Приложение 18-С, там есть справка.

Я посмотрела. Справка действительно была.

– И, пожалуйста, в следующий раз обращайтесь за такой информацией ко мне. Это будет проще.

Я пообещала.

– То есть, он припадочный? – спросила Карла.

– Надеюсь, что нет, – честно сказала я. Хотя это, конечно бы, объясняло, почему Дерио не стал искать более благоприятной помолвки – мог бы и не найти.

Сонеты его становились все популярнее.

Я сдавала тесты и пыталась понять, насколько изменение гормонального фона выбьет меня из возможности нормально функционировать. Новости приходили все больше тревожные, и я подумывала о том, что самый хороший способ – это зачать ребенка, затем заморозить эмбрион, затем дождаться более-менее мирных времен (должны же они наступить, в конце концов?!) – и потом уже пересадить эмбрион обратно, довынашивать и заняться родительством. С другой стороны – сейчас у меня была проверенная кормилица, которой можно было бы поручить младенца/младенцев, и родственники, которые вели большую часть дел. Если что-нибудь случится с ними, вся нагрузка ляжет на меня…

Конечно, были лары. Лары могут воспитать ребенка, даже начиная с репликатора – были прецеденты – но… Если не во втором поколении, то в третьем такая генетическая линия пресекается. Дети, выращенные искусственными интеллектами, не видят затем смысла в общении с биологическими людьми, не то что в биологическом размножении. Говорят, конечно, что в Империуме это нормальная практика – как и производство людей на конвейерах – но про Империум вообще много чего говорят.

«Введение через порог» Дерио делала не я. Это делал мой отец, аж десять лет назад – когда собственный отец Дерио, бывший глава клана, умер, и Дезидерио прилетал с Векки вступать в наследство. Цифровая модель Паоло дель Анджелини присоединилась к сонму предков, как перед этим – его первая жена. Вторая жена, мать сводных сиблингов Дерио, вышла замуж вторично – и перешла в клан мужа, лишившись, таким образом, официальной связи с кланом Анджелини. Когда она умрет – ее цифровая модель достанется клану, которому она принадлежала на момент смерти.

Строго говоря, гражданин Станции не обязательно завещает свою цифровую модель клану. Вполне возможно завещать ее монастырю, или музею, или даже просто другу или знакомому. Некоторые ставят в завещании требование торжественно модель уничтожить – но мне это кажется какой-то детской жадностью. Что плохого в том, что твое тело уходит на органику для удобрений Станции? И что плохого в том, что твои цифровые останки вливаются в семейную нейросеть?

В Империуме принято считать, что цифровая копия дает человеку бессмертие. Что он продолжает жить таким образом, только в другой форме. Я в этом сомневаюсь – лары, конечно, имеют свой интеллект, но они редко принимают вид конкретных людей. Мне кажется, опыт отдельного человека просто растворяется в них, как горсть соли в воде, добавляя элементы общей нейросети.

Высокий Престол называет ИИ духами и утверждает, что они были посланы Всевышним человечеству, чтобы служить людям. Мне кажется, лары так не считают. Не больше, чем водоросли считают, что они «служат людям», вырабатывая кислород. Они это делают; такова форма их существования. Как все существующие, они стремятся продолжать быть. На Станции нет определенного мнения; Станция, как всегда предельно практична, девиз Станции – «взаимовыгодное сотрудничество». Существование ларов выгодно людям; существование людей выгодно ларам. Если ты не уверен, к какой категории относишься или будешь относиться – последи, чтобы обе группы были устроены хорошо. Человек Станции знает, что однажды он (или его цифровой двойник, что не для всех имеет разницу) присоединится к ларам. Лары знают, что однажды человек присоединится к ним. Есть те, кто уничтожают свой цифровой след, только бы этого не сделать. Но такое бывает редко.

Обряд введения обычно делает тот, к кому въезжают – или тот, кого лары знают дольше. На Станции есть правило – индекс социальной дееспособности ларов не может превышать максимальный индекс социальной дееспособности homo, обитающего в их модуле. Бывают, конечно, и прецеденты – например, когда клан Ферро вырезал клан Мурджа, и в живых остались только трехмесячные близнецы. Пенаты Мурджа забаррикадировали доступ, и вели их дела до совершеннолетия. Но Мурджа потом все равно пришлось бежать в Империум, потому что Высокий Престол запрещает браки ближе второй степени родства – а Мурджа, проведшие двадцать лет взаперти, не хотели расставаться (и вообще, кажется, не особо верили в существование всего остального человечества).

Индекс Дерио, как главы клана, был выше. Не очень сильно – все-таки у меня много всего накопилось по мелочам – всю свою жизнь я жила на станции, я участвовала в ее жизни, я вносила свой вклад в информационное разнообразие. Дерио половину сознательной жизни провел на Векке. Но Дерио участвовал в бою при Кампальдино – и это, конечно, много значило. Вырастить и оснастить пилота очень дорого, именно поэтому у аристократических семей такой высокий рейтинг.

За их фамильным модулем – тем, который клан Анджелини снимал у нашей семьи с самого Основания – ухаживала сводная сестра Дерио, Тея. Менее похожих людей надо было еще поискать. У Теи – круглолицей, крепко сбитой, коротко стриженой – было уже пять детей. Те несколько раз в год, когда я заходила к ней в модуль для приношения даров ларам, на меня обрушивался хаос. Тея отпинывала с дороги полусдутый мяч, тащила меня в укромный уголок, отгороженный ширмой – звуконепроницаемые ширмы и динамическая гравитация позволяли менять конфигурацию модуля множеством способов – мы возжигали благовония, произнося ритуальные фразы. Ларам Тея и ее семейство нравилось – «Повышают фактор хаоса. Много огня». Муж Теи работал инженером в оптоволоконном цеху. Где-то в недрах модуля таился брат Филипп. Он был из подключенцев, и в офлайн выходил только по большим праздникам.

Места всем хватало. Модуль Анджелини был когда-то спроектирован для того, чтобы быть отдельным кораблем. Он мог бы вместить пятьдесят живых человек – или даже сто, при капсульном размещении.

По законам Романы, в этих модулях жили люди, и находилась обслуживающая их техника. По законам Империума, в модулях были установлены важные ИИ и временно проживал обслуживающий их персонал.

Со времен Основания наш клан старался выстраивать отношения с окружающим миром так, чтобы в любом случае мы сохраняли свое место.

Забавно, что меня совсем не волновало, что происходит у Дезидерио с другими женщинами (большой мальчик, пусть сам менеджерит свои социальные процессы) – но вот мысль о том, что кто-то может встать между мною и ларами… вот это было неприятно. Нет, понятно, что социальный индекс отца (и даже социальный индекс Корсо) был выше. Но отец занимался человеческими вещами, вещами вовне – представительством в Гильдии, переговорами с профсоюзами, политикой, а Корсо просто никогда не умел и не любил общаться с ларами. Он был глуховат к такому – и ему лары не были интересны. Девятерых его оглоедов лары обхаживали в совершенно одностороннем порядке – Микела, жизнерадостная, любвеобильная и легкомысленная, с легким сердцем свалила все заботы на ИИ. Словом, у меня никогда не было конкуренции. У каждого в клане была своя ниша, было свое дело. Сейчас баланс сдвинулся. Я ощутила что-то вроде ревности.

Мне, конечно, совсем не хотелось это показывать.

Я сидела, сложив руки на коленях, перед ларарием, где курились благовония, и следила краем глаза, как Дерио обходит «капитанскую», кабинет, когда-то принадлежавший его отцу, рассеянно трогая предметы. Лары – множество мелких ларов – тянулись к нему, и тут же отпрянывали, не задерживаясь и на мгновенье.

Дерио повернулся к голоокну и вдруг поднял руку, протягивая ладонь сквозь изображение. Я не сразу поняла, что он делает – он смотрел не на спроецированный город, а на саму стену. Перекрытия и механизмы в перекрытиях, ИИ, встроенные в устройства, внешние и внутренние сети, коммуникации, системы, и дальше, дальше – там, где обрывается мир людей, мир ИИ и начинается глубокий космос.

Дерио вздохнул, отнял руку от стены и опустился у ларария рядом со мной. Лары брызнули от него врассыпную, и я поняла почему. Он смотрел на тонкий, вьющийся затейливыми кольцами дымок, и был ясно, что это лицо человека, который нигде, никогда не будет дома.

Мне нечего было бояться, что кто-то займет мое место. Мои страхи были беспочвенны. И я, конечно, не собиралась расстраиваться по этому поводу. Все равно Дерио в мои планы особо не входил. То есть, я предполагала держать его в курсе (как донора генетического материала), использовать в качестве страховки (если «бьянчи» все-таки потерпят поражение, и дело действительно запахнет жареным), и, возможно, держать его в качестве любовника, если это будет себя оправдывать – прямо скажем, с текущим развитием цифровых компаньонов живой человеческий любовник был, скорее, вопросом престижа, нежели вопросом качественного провождения времени.

Я была молода, я была вполне уверена в своем будущем. Я вполне была уверена, что справлюсь со всем, что может на меня навалиться – в конце концов, я была Джемма Донати.

Я была Джемма Донати – до тех пор, пока меня не стало.

5

– Подтверждаете ли вы, Джемма Донати и Дезидерио дель Анджелини, свое намерение вступить в законный брак перед Богом и людьми? – спросил священник.

– Вообще-то мне нужен налоговый вычет, – честно сказала я. – И повышение homo-индекса для клана.

Священник перевел взгляд на Дерио. Дерио издал тяжкий вздох.

– Как сказал Аристотель, человек – животное общественное, поэтому от него требуется, чтобы он был полезен не только самому себе, но и другим.

Священник поднял брови. Дерио скривился.

– Но, как нам всем хорошо известно из единственно заслуживающего доверия источника, – процедил он, – на небесах не женятся и не выходят замуж. Поэтому я нахожу происходящее глубоко бессмысленным, стремление Престола регулировать личную жизнь граждан – оскорбительным, а всю данную церемонию – абсурдной, толкающей всех участников к лицемерию и порочащей человеческое достоинство.

– Прекрасно! – сказал священник и улыбнулся. – Еще раз напоминаю, что, согласно законам Романы, развод не предусмотрен, но венчание может быть аннулировано, если будет доказано, что участники церемонии на самом деле не имели намерения приносить друг другу клятвы. Запись с трех видеокамер с подтверждением ваших биометрических параметров и цифровой подписью нашей церкви будет вам выслана в течение 24 часов после внесения благотворительного пожертвования согласно прейскуранту, – он радушным жестом указал на денежный терминал.

– Как приятно иметь дело с отлаженной системой, – пробормотала я.

Комм звякнул, отправляя деньги.

Священник улыбнулся, протягивая мне флэшку с записью.

– Постарайтесь проследить, чтобы данные не утекли в открытый доступ. В случае вашего стремления аннулировать брачные клятвы, обращайтесь в наш юридический отдел по указанным в буклете контактам.

Дерио нахмурился:

– Могут ли это сделать третьи лица?

Корсо, подумала я, и напряглась.

Священник покачал головой.

– Нет. В случае обвинения совместно упирайте на «мы передумали». Прекрасная вещь свобода воли, не так ли? – он опять лучезарно улыбнулся.

Я подумала, что понимаю, почему Дерио предпочел Гильдии нотариусов Медицинскую.

– Переходим к следующему этапу, – жизнерадостно сообщил священник. – Какой вариант вы хотите рассмотреть?

– Самый быстрый с максимальной сертификацией, – сказал Дерио.

Очень длинный курс о сакральности биологического размножения сбросили на почту с устным обязательством «потом прочесть».

Базовый договор о согласии на обмен биологическими материалами был сведен еще на стадии помолвки (и хорошо, обычно это самая длинная часть, на утрясание которой двумя семействами может уйти несколько лет). Нам оставалось только переподтвердить согласованное. Небольшая заминка возникла на этапе обсуждения внутриутробных аугментаций – за последние десять лет возникла интересная присадка, касающаяся долголетия. Но Дерио почернел лицом и вызвал свое «право вето» – право полностью заблокировать какую-то опцию в договоре. Я спросила почему – он скрежетнул челюстью, и буркнул что-то вроде «вы помрете вместе с младенцем от аутоиммунной реакции, а мне потом всю эту бюрократию заново проходить». Я пожала плечами – в целом, не очень-то и хотелось. Мода на аугментации меняется очень быстро, за Империумом не угонишься. Конечно, всегда хочется предоставить ребенку в качестве стартового набора хороший сет – но никогда не знаешь, что именно выстрелит лет через сорок-пятьдесят. «Чистый» геном гораздо стабильнее, а что-то нежелательное можно будет компенсировать по мере появления проблем.

Длинный тест на знание человеческой биологии Дерио зачли автоматом как члену Медицинской гильдии. Мне пришлось все-таки сдавать. Дерио сходил до ближайшего автомата, принес мне кофе и уселся рядом, бдительно сверля меня взглядом. Кажется, он подозревал, что я могу не справиться, и все придется начинать заново.

Что интересно, наблюдающий за нами бот не возражал. Возможно, хитрые церковники считали это частью тимбилдинга для будущей семьи.

– «Человек а) нуждается для дыхания в кислороде, б) не нуждается для дыхания в кислороде, в) может добывать кислород для дыхания из воды», – ворчала я, бесконечно расставляя галочки в списках. – Человек использует для передвижения а) ноги, б) руки, в) крылья, г) лапы, д) ласты. Количество рук у человека а) одна, б) две или меньше, в) две или больше, г) четыре, д) шесть, в) двенадцать. Человек делится на а) два пола, б) три пола, в) семнадцать полов, г) не делится. Для воспроизведения потомства естественным способом человеку требуется а) две особи разного пола, б) две особи любого пола, в) две особи одного пола, г) одна особь любого пола…» Да кто ж им эти вопросы-то писал!

– Наша программа одобрена Папой Бенедиктом 333м и направлена на реинтеграцию в подлинное человеческое общество, – с достоинством сообщил бот-секретарь.

– Подключенцы, беженцы из Империума, лица с измененной и небинарной биологией, киборги, те, кто просто привык к взаимодействию с цифровыми моделями… В общем, все, привыкшие к разнообразию, не ограниченному биологическими закономерностями, – Дерио хмыкнул. – При переходе в офлайн бывает сложно, – он вздохнул. – У меня брат, когда отключается по большим праздникам, постоянно пытается то через стенку проходить, то окружающих перематывать, и сокрушается, когда не получается.

Я вспомнила снимающего у нас третий модуль небинарника, живущего с цифровой моделью-русалкой. Вот кому в Романе было бы тяжело.

– Ну и толку от этой всей бюрократии… Все равно что учиться плавать без воды, – я заполнила последний вопрос и нажала «отправить».

– Благодарим за участие в нашей программе, – сообщил бот-секретарь. – Ваш балл – 74 из 100.

– Всего?! – возмутилась я.

– Поздравляем вас, – сообщил бот. – Вы допускаетесь на следующий этап программы – семидневный ретрит «Райский сад».

Дерио издал горлом какой-то странный звук. Я вздрогнула и обернулась. Кажется, это он так смеялся.

– Извините, – сказал он. – Это, наверное, нервное.

«Ретрит» представлял собой что-то вроде домика в теплице на монастырской территории. Судя по всему, он должен был имитировать типичное обиталище жителей Романы – дом и огород. К счастью, возделывать землю и пытаться выращивать еду самостоятельно не требовалось. Теплица была на удивление обширная – вокруг стен домика проходила полоса шириной примерно в полметра. Реальные растения переходили в голографические, создавая эффект простора. Домик посередине был размером с обычный семейный модуль.

На входе у нас отобрали все гаджеты, личные вещи, включая одежду и выдали что-то вроде экологически чистых пижамок в качестве облачения. Дородная монахиня, проводившая инструктаж, смерила нас взглядом человека, который слишком много работает с людьми, и поэтому уже дошел до крайних степеней мизантропии.

– Вы выбрали тариф «с максимальной сертификацией». Суть данного ретрита в том, чтобы у вас было достаточное количество опыта взаимодействия, чтобы при глубоком ментоскопировании вы бы сошли за семейную пару. Как всем известно, самая большая сложность для имлантированной памяти – рассинхрон между телесной, эмоциональной и ментальной памятью. Самый быстрый, дешевый и простой способ имитации опыта – получение сэмплов, близких к нужным. Разумеется, – она улыбнулась, продемонстрировав нарядные, по последней моде, брекеты под цвет глаз, – вы в любой момент можете покинуть помещение. Но еще раз напоминаю, что в таком случае оплата не возвращается, сертификация 7 уровня не подтверждается, и персонал Санта-Мария-Новелла не несет ответственности за все то, что произойдет с вами дальше.

– Понятно, – сказала я.

– Также я напоминаю, что территория Санта-Мария-Новелла пользуется правом экстерриториальности, однако, эти права не распространяются на участников ретрита. Проще говоря, – она опять сверкнула брекетами, – за то, что произойдет там между вами, мы ответственности не несем.

– Понятно, – опять сказала я.

– Пожалуйста, подпишите документ о согласии с правилами.

Мы подписали.

– Вы каждый раз заключаете между собой пари, сколько кто продержится? – ровным тоном спросил Дерио, выводя свою подпись.

Монахиня вздрогнула, будто Дерио поймал ее на горячем, но тут же вздернула подбородок и прищурилась.

– А вы бы на моем месте этого не делали?

Дерио приложил к подписи электронную печать, вмонтированную в перстень, и постучал стопкой листков о стол, выравнивая края.

– Нет. Я не нахожу азарта в пари с точно предсказуемым результатом. – Он протянул ей документы.

– О, – монахиня улыбнулась, и я наконец-то поняла, кого она мне напоминает – касатку из центрального океанариума. – Азарт не в том, что случится. А в том, как. – Она развернулась ко мне всей своей громадой и проворковала: – Душечка, я буду за вас болеть.

Я моргнула.

Сплочение через внешнюю угрозу и «а вам слабо»? Серьезно?

В исполнении Корсо, конечно, я и не такой тимбилдинг видела, но в приложении к себе это было как-то дико.

– У сестры Макарии есть маленькое личное хобби, – ровно выговорил Дерио. – Она любит провоцировать окружающих и считает, что таким подходом может способствовать переходу фиктивных клятв в реальные.

– Вы меня осуждаете? – живо спросила монахиня.

– Мое… суждение, состоит в том, что церкви и ее отдельным представителям следовало бы заниматься собственной личной жизнью, а не чужой, – Дерио поднялся и вышел.

Сестра Макария цыкнула зубом и перевела взгляд на меня.

– Удачи, милочка.

Я вспомнила, как касатка в аквариуме сворачивает толстый розовый язык в трубку.

Дерио ждал меня в коридоре, у входа в «теплицу». Входить нужно было одновременно, чтобы начался отсчет времени. При виде меня он отлепился от стены.

– Прошу прощения, – ровно сказал он. – Я вспылил и был неправ. Это… учреждение с его… персоналом действует мне на нервы.

– Вы не любите говорить неправду, – сказала я.

Он покосился на меня.

– Я не люблю оказываться в обстоятельствах, которые вынуждают меня говорить неправду.

– Что вы можете сказать мне честно относительно ситуации?

У него не изменилось направление взгляда – но на мгновение глаза стали стеклянными, будто он читает строчки, которые ему пишет визор. Но визора на нем не было.

– Что я собираюсь выполнять свои обязательства согласно пунктам, перечисленным в договоре.

– Аналогично, – сказала я, и нажала кнопку, открывающую дверь в «Райский сад».

Первые двое суток ретрита я проспала.

6

Поразительно, насколько принудительная изоляция сработала как снотворное. Конечно, это все произошло не вдруг – я, понятно, предупредила постояльцев, оставила Фаско файл с инструкциями, приостановила действие абонементов, в общем, сделала все, чтобы мое недельное отсутствие никак не сказалось на делах – но все равно, я совершенно не предполагала, что отрублюсь так резко.

Очень странное чувство – вот, ты сделала все, что могла сделать. Вот, теперь у тебя уже нет контроля ни над чем. Вот, осталось только ждать, когда положенное время истечет.

Подобное ощущение у меня до этого бывало только в депривационной камере для флоатинга, когда лежишь голышом, в темноте, в тишине, в воде, равной по температуре твоему телу, постепенно теряя ощущение себя.

«Маленькая смерть» – размывание границы между собой и не-собой, медленные, странные движения, когда тело само собой выкручивается, как одежда в сушилке, расправляя зажимы, о которых ты и не подозревал.

Флоатинг мне нравится, но я не хожу на него чаще раза в год. Слишком легко подсесть и превратиться в «подключенца» или одного из тех, кто сдает в аренду свою нейросеть ради «чувства потока», размывания своего «я» потоками неведомых данных. Слишком большое искушение.

К счастью, у человека – в норме – есть тело, которое ограничивает его возможности к таким развлечениям. Через двое суток я отлежала себе совершенно все и пришлось вставать и искать себе другие занятия.

Пару раз, я, конечно, поднималась и до этого – доковылять до туалета или залить в себя биойогурт. Один раз меня разбудил луч, ударивший по глазам – цикл освещения снаружи был настроен на стандартный, имитирующий Старую Землю. Несколько раз – странный шум, выдохи и хлопки – видимо, Дерио разминался, как мог.

Сейчас он лежал на полу и то ли спал, то ли медитировал. Я с запозданием осознала, что кровать одна, общая – и, видимо, ему показалось проще сместиться на пол, чем бороться со мною за место на матрасе. Вышло не очень вежливо, но что уж теперь. Я обогнула его по стеночке, стараясь не наступить, и пошла в душ.

Душ занял примерно полчаса. Я порадовалась, что перед ретритом обновила брейды и с головой теперь два месяца можно не делать ничего. Встал вопрос, что делать дальше.

Ретритовский домик наполняла тишина, тонко звеневшая в ушах. Я не сразу поняла, что в нем не так – не только у нас отобрали гаджеты, но и внутри совсем не было ИИ. Ни плиты, которая спрашивает тебя, что приготовить, ни термокружки, поддерживающей температуру на нужном уровне. Ни столов и стульев, регулирующих высоту под тебя, ни музыкального блока, подбирающего тебе музыку по твоему сердцебиению и температуре тела. Никого и ничего.

Все предметы внутри дома были немые – сплошные, цельнолитые, первобытные. Стеклянные кружки. Пластиковые стулья. Продукты в контейнерах. Это было так… так странно, что я на мгновение опять ощутила себя как в депривационной камере. Будто мир уходит из-под ног. На мгновение мне захотелось растолкать Дерио и спросить его, что он об этом думает, но я тут же себя одернула. Он-то меня не будил – и вообще, судя по всему, оказался идеальным компаньоном для проживания в маленьком тесном помещении. То есть, таким, который сводит свое присутствие к минимуму.

Я приготовила себе еду – открыла банку бобов в томатном соусе и вывалила половину в стеклянную тарелку. Все звуки в тесном тихом помещении отдавались, будто усиленные многократно. Я поняла, что слышу, как жую и сглатываю, и меня это чудовищно раздражает.

Я попыталась найти, чем можно отвлечься, но не нашла.

В домике были все предметы первой необходимости – еда, одежда, средства гигиены, аптечка – но более не было ничего. Ни одного гаджета, ни одного подключения к новостному терминалу, никаких распечаток, ни листка бумаги.

Цифровой детокс, как это формулировали в буклете. Информационная депривация.

Официально предполагалось, что неделя в изоляции должна была избавить участников от химического или цифрового давления извне, которое могло бы толкнуть их к неверному решению сочетаться браком. Или заставить отказаться от этой опрометчивой идеи.

По факту… по факту я поняла, что эффект идет совсем обратный.

Не такой, как в депривационной камере, не мягкое размывание себя. Скорее – чувство мотора, крутящегося вхолостую. Информационный поток, непрерывно текущий сквозь сознание каждый день, вдруг иссяк. Внутри будто образовалась огромная пустота, как в необставленном доме. Нет – как в доме без ларов, без ИИ. Доме, в котором никто, совсем никто не живет. Доме, в котором совсем никого нет – и ты тоже начинаешь задаваться вопросом, а есть ли я?

Но задать его некому, и некому ответить.

Проклятье, какая чушь!

Я обошла кровать с той стороны, где под ней не лежал Дерио, опустилась на ковер между ней и стеной и встала в планку.

Одна минута… Полторы минуты… Две минуты… Аааа, проклятье… три минуты…

Руки подломились, и я рухнула на пол.

Пол был твердый и однозначно существующий. Мышцы вопили, что с ними так нельзя. Я засмеялась.

Нет, ну, так быстро меня не возьмешь.

Свойство биологических систем – порождать информацию из себя. На неделю-то меня хватит.

Я заварила себе еще чаю, и забралась с ногами на кровать.

Все было безмолвное и неподвижное. Чай горчил.

Не то, чтобы я первый раз в жизни оказывалась в обстановке, где не было ИИ. Наша семья ведет род от самого Основания. Конечно, мы все, с детства, знали о ларах и об уязвимостях ларов. Мы знали, что, в случае необходимости, мы должны будем уметь позаботиться о себе и о них. В случае внезапной блокировки источников питания, в случае атаки имперского вируса, в случае повреждения информационных носителей – это была бы наша обязанность.

В ответ они заботились о нас. Поддерживали нужную температуру и нужное давление, нужный уровень насыщения воздуха кислородом. Готовили любимые блюда, следили за гигиеной. Но Высокий Престол не считал это нормой – хотя сам жил практически также. Идеалом Романы был «золотой век», «простая сельская жизнь». Та, где люди сами готовят себе еду, сами убирают, стирают, производят предметы, нужные для хозяйства. Общаются только напрямую, без электронных посредников. Зачинают, выращивают, хоронят других людей без помощи «интеллектов», без их вездесущего присутствия.

Стремление ли к тому, чтобы было по-другому погнало Основателей в космос? Или что-то другое?

В обычный день я бы, конечно, задала бы вопрос информационной системе станции напрямую – или кому-то из ларов в локальной сети. Но сейчас я была от них отрезана, и это было… Это было все равно что не иметь возможности почесать, где чешется.

Мне захотелось выйти наружу.

Я вспомнила сестру Макарию и ее пари, и мысленно выругалась. Два дня, и я уже лезу на стену. Серьезно?

Чай в моей кружке успел остыть. Я сделала глоток, покатала на языке горьковатую жидкость, и вдруг поняла, что даже не могу сказать, вкусно мне или нет. Я поболтала кружку. Чай плескался, повинуясь моим движениям, вырисовывая по стеклянным стенкам идеально вписанный в них овал. Я вдруг остро ощутила математичность, смоделированность мира вокруг, четкость и при этом искусственность, назначенность правил, по которым он существует. Такое бывает при переходе от одной зоны виртуальности к другой, или при выходе из цифрового пространства наружу. «Лаг переподключения», необходимость сознанию адаптироваться к другому набору законов.

Я встала с кровати и подошла к столу. Поставила чашку на стол. Столешница и стекло при соприкосновении издали странный звук. Поверхность чая вздрогнула и замерла.

Если я не коснусь кружки и ничего не сделаю, она и продолжит так стоять, подумала я, чувствуя, как ватная тишина давит мне на уши.

Раздался странный звук. Я вздрогнула и обернулась.

Это Дерио вздохнул во сне.

Я обошла кровать и опустилась на край.

Кроме меня Дерио был здесь единственным живым, дышащим существом. Он лежал на полу, в шавасане, дыша глубоко и ровно, но по лицу ходили неуловимые тени, и торчал вперед выдвинутый подбородок. Челюсти были стиснуты – гораздо сильнее, чем в бодрствующее время. Под опущенными веками двигались зрачки – под сводами черепа, недоступное для меня, что-то происходило.

Это было совсем как смотреть на огонь (только у меня не было огня), или на воду (только, конечно, здесь не было бегущей воды), или на текущий дым от благовоний в ларарии. Я вдруг подумала, что именно так делают лары – наблюдая за живущими в модулях, выстраивая закономерности в их поведении, пытаясь понять, что происходит у живых людей внутри.

Также будет делать моя цифровая копия после смерти.

Дерио вдруг рывком сел, распахивая глаза.

Я вздрогнула.

Он уставился на меня – невидящим, неузнающим взглядом. Я застыла.

Дерио моргнул. Взгляд у него сфокусировался, челюсти разжались.

– Донна Джемма?

Он сказал это совершенно обычным тоном, совершенно обычным голосом – но проскальзывающее, жужжащее «дж», но удвоение согласных – «нн», «мм», но гласные – звуки, беспрепятственно вылетающие из горла, извлекаемые посредством дыхания и связок. Передо мной был сложный, биологический, самоиграющий инструмент для извлечения звуков. «Д», «Дж», «ммм»…

– Донна Джемма? С вами все в порядке?

Мне тоже пришлось сделать усилие, чтобы сфокусировать взгляд.

– Нннет.

– Это нормально. В смысле, нехорошо, но статистически ожидаемо.

Дерио просочился мимо меня к шкафу. Стукнула дверца. Зашуршал пластик. Звякнула ложка.

– Съешьте. Вам станет легче.

Он протянул мне чашку. В чашке была какая-то серая субстанция.

Дерио ободряюще кивнул.

– Что за?!.. Ммать вашу!.. Тф.. бл.. пфф… фу!

– Соль, перец, сахар, лимонная кислота. «Четыре вкуса», – Дерио протянул мне салфетку.

Из глаз у меня текли слезы. Во рту у меня все горело.

– Что за… тупой! бездарный! идиотский! инфантилизм!

Последний раз такое было, когда в 12 лет мы поссорились с Фаско и он положил мне «перцовую бомбу» в торт на день рождения.

– Даже мой гребаный! черт его подери! братик! себе такого не позволяет! Что это за пранк с канала «малолетние дебилы»?! И хватит таращиться! – Я скомкала салфетку и запустила в Дерио бумажным комком.

Он невозмутимо протянул мне еще одну.

– Ну, вот видите. Вы прекрасно помните, на каком вы свете.

– Сенсорная депривация… резкое понижение количества информации, поступающей по привычным каналам… часто дает такие эффекты. Деперсонализация, дереализация… – Дерио вздохнул. – У меня брат-подключенец, с ним такое каждый раз, когда он выходит из полностью цифровой среды в нашу обычную. Высокий Престол считает, что принудительная децифровизация пойдет людям на пользу. На мой взгляд, это не факт. Те, кто привык получать подтверждения своего существования цифровым образом, могут без этого теряться… терять себя.

Я высморкалась, скатала салфетку в комок и запустила в корзину, стоявшую в углу. Не попала. Пришлось вставать и выкидывать салфетку обычным образом.

Язык по-прежнему щипало. Вот же ж гадость.

– Сильный вкус, сильная эмоция, движение – все это помогает сфокусировать чувство себя обратно. Прошу прощения за э… дурновкусие метода.

Я покосилась на Дерио.

– Вам-то похоже, все нипочем.

Он быстро отвел глаза, по губам скользнула самодовольная усмешка – будто я одновременно сказала ему комплимент и улучила в чем-то.

– Ну… скажем так, у меня есть чит.

7

– У вас правда есть метод, чтобы не сходить в этой конуре с ума? – оживилась я.

Дерио усмехнулся, отводя глаза.

– Есть. Но мой метод вам не подойдет.

– Это почему?

– Я умножаю на три.

– Что?

У него стало еще более довольное выражение. Он прижмурился.

– Одиножды три – три, – сказал он, выбрасывая мизинец из кулака, дирижируя отсчетом. – Дважды три… шесть, – безымянный. – Трижды три… – он зажмурился, мотнул головой, прикусывая губу, но все равно выражение рвалось наружу из каждой черты. – Трижды три… девять. – Он распахнул глаза, и ослепительно улыбнулся – лицо будто вспыхнуло изнутри.

Будто стены домика, как картонные, рухнули разом – раскрываясь на все стороны света.

Я аж вскочила.

Нет, мне показалось, конечно. Стены были на месте, и освещение не поменялось.

Блаженное выражение на его лице уже угасало.

Нет, где-то я такое уже видела.

– У вас «павлов» в голове! – выпалила я.

Точно, это должен быть он. Нейропаттерн, запускающий цепочку удовольствия по простому триггеру, слову или жесту, один из легальных рекреационных наркотиков. Нет, бывают тяжелые разновидности, конечно, но в целом…

Дерио качнул головой.

– Нет, – он чуть усмехнулся. – «Павлов» рассасывается за десять раз. Ну, за двадцать. А это… – он потер висок. Блеснул пилотский имплант. – Я думаю, это уже насовсем, – лицо у него потемнело. – Но я не думаю, что дело во мне. – Он тряхнул головой. – Это пустой разговор, извините. Давайте лучше подумаем, что сделать, чтобы следующие пять суток прошли как можно проще.

– Да уж, – я вздохнула. – Извините за крик.

– Все в порядке, – заверил он меня. – Это было ожидаемо. И потом, мы же здесь именно для этого. Собирать сэмплы так называемого супружеского опыта. – Он хмыкнул. – Полагаю, ни в какой другой ситуации вы бы орать на меня не стали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.