Фланнери О’Коннор
Таинства и обыкновения
Проза по случаю

© 1962 by Flannery O’Connor

© Георгий Осипов, перевод, 2024

© Денис Захаров, вступительная статья, 2024

© ООО «Книгократия», 2024

К признанию и славе задом наперед

В пять лет она научила цыплёнка ходить задом наперёд. Новость об этом просочилась в прессу, и вскоре на ферму к девочке по фамилии О’Коннор приехала съёмочная группа, чтобы сделать репортаж о необычной курочке‐бентамке. Четверть века спустя журналисты вновь посетили деревенский дом в штате Джорджия, на этот раз чтобы записать интервью с подросшей дрессировщицей, чьи рассказы – трагические, странные и ни на кого не похожие, – будут напоминать «литературных цыплят», шествующих задом наперед к признанию и славе.

«Фланнери была безмерно талантлива, – вспоминала писательница Элизабет Хардвик, впервые встретившая О’Коннор в литературной резиденции Яддо, где та работала над дебютным романом. – Эта простая молодая незамужняя девушка выглядела немного болезненно. Говорила она с акцентом уроженки маленького южного городка. Плаксивая, ноющая, но забавная и невероятно одарённая».

Её рассказ‐притча «Хорошего человека найти нелегко», впервые опубликованный в 1953 году, настолько обескураживал и бил наотмашь, что породил целую серию исследований и несколько сотен статейтолкований.

Два сборника рассказов, как и опубликованные романы «Мудрая кровь» (1952) и «Царствие небесное силою берётся» (1960), очень скоро превратили творчество Фланнери О’Коннор в академическую отрасль знаний. Интерпретировать произведения «Софокла в юбке», как стали именовать её рецензенты, брались лучшие умы литературной науки, не говоря уже о простых читателях. А сама она на вопрос «Почему вы пишете?», без всякого смущения отвечала: «Потому что у меня это хорошо получается».

Как автор короткой прозы, Фланнери О’Коннор достигла феноменального успеха в том, что вернула искушённой аудитории способность испытывать шок, а вместе с ним возможность осознавать зло, нашу причастность к нему, и остро чувствовать потребность в искуплении. Критики утверждали, что эта набожная католичка буквально «теологизирует пустоту». Но многие стали воспринимать её творчество как попытку побороть человеческое жестокосердие. Откуда в этой хрупкой голубоглазой девушке взялось понимание такой ответственной миссии?

Источником творчества и внутреннего роста Фланнери О’Коннор стала тяжёлая болезнь, постоянная необходимость смотреть смерти в лицо.

Она родилась 25 марта 1925 года в городе Саванна, штат Джорджия, в религиозной семье. Несмотря на то, что сама она исповедовала католицизм, все её персонажи, – преследуемые испытаниями и обретающие спасение, – протестанты. Она читала много книг по теологии, поскольку верила, что это придаст ей смелости в творчестве.

В детстве она каждое воскресенье посещала проповеди, а по возвращении домой шила наряды для своих цыплят и мечтала стать карикатуристом. Фланнери росла в годы Великой депрессии, что тоже не могло не повлиять на её жизнь. Тяжелая экономическая ситуация привела к трудностям в бизнесе недвижимости её отца. Семья вынужденно перебралась в Атланту, но адаптация на новом месте шла тяжело. Это сказывалось на здоровье кормильца. В 1937 году у отца диагностировали аутоиммунное заболевание – красную волчанку. В феврале 1941 года Эдвард О’Коннор умер в возрасте сорока пяти лет от изнурительных последствий своей болезни. Вдова Реджина Клайн вместе с единственной дочерью обосновались в Милледжвилле, штат Джорджия, – городе, где она сама родилась, и где проживали родители и многочисленные родственники. Фланнери закончила там колледж, а потом уехала в Университет штата Айова изучать писательское мастерство. Она сразу знала, кем хочет стать.

Пол Энгл, руководитель курса, вспоминая первую встречу в 1946 году с мисс О'Коннор, рассказывал, что из‐за южного акцента он не смог разобрать ни слова. «Смутившись, я попросил её записать в блокнот то, что она только что произнесла». Тогда она написала: «Меня зовут Фланнери О’Коннор. Я не журналист. Могу ли я поступить на курсы писательского мастерства?»

Желание стать писателем было настолько сильным, что, по свидетельству того же Энгла, светился даже стул, на котором она сидела в дальнем углу аудитории. Её ироничный взгляд на американскую действительность проявлялся достаточно мрачными сюжетами, которые изрядно пугали её сокурсников. Впоследствии, когда книжные обозреватели будут пенять ей на это, она с улыбкой произнесет: «Когда я вижу, что мои рассказы описывают как историю ужасов, меня это всегда забавляет, потому что рецензенты всегда видят не тот ужас».

Ещё в первый год учебы в Айове популярный альманах «Accent» опубликовал её рассказ «Герань». Вскоре после получения в июне 1947 года степени магистра изящных искусств в области литературы О’Коннор продала рассказ «Поезд» старейшему американскому журналу «Sewanee Review», а «Захват» – известному журналу «Mademoiselle». Престижную премию за короткую прозу им. О’Генри она завоёвывала с завидной регулярностью и, как перспективный автор, получила крупный аванс от издательства за будущую книгу, однако…

5 июля 1958 года на жизнь Фланнери О’Коннор кардинальным образом повлияло открытие, сделанное вскоре после завершения первого романа «Мудрая кровь». Врачи сообщили, что она страдает той же болезнью, которая убила её отца. Эта новость оказала решающее влияние на дальнейшее творчество. Похожие несчастья стали повторяться с героями чуть ли не в каждом её произведении.

Диагноз привязал Фланнери к ферме её матери в Милледжвилле, поскольку болезнь серьёзно ограничила её трудоспособность, в конечном счёте вынудив передвигаться на костылях и ускорив её смерть в возрасте тридцати девяти лет. Она с достоинством и христианским смирением приняла своё положение и стала воспринимать внешние ограничения как способ не отвлекаться от служения музе. Судьбе было угодно оставить её жить на Юге США, в пригороде маленького городка, где время, место и вечность пересеклись за её рабочим столом. Воображаемые герои оживали на страницах причудливых историй, которые отзывались в сердцах миллионов читателей.

Своё одиночество и вынужденную изоляцию она переносила стоически. Фланнери с удовольствием занималась живописью, на свой гонорар подарила матери мула и продолжила коллекционировать всевозможную домашнюю птицу: уток, перепелов, лебедей и павлинов, которых выписывала по почте. Примечательно, что в христианском искусстве павлин символизирует бессмертие души. Фланнери часто признавалась, что эта птица привлекла её инстинктивно. Она даже посвятила павлинам отдельное эссе! А душа… Душа будто чувствовала, что бессмертие в литературе она завоюет благодаря своей прозе – шокирующей, яркой, с неповторимым южным колоритом.

«Моей биографии не суждено появиться только по одной причине: жизнь, проведённая между домом и птицефермой, не слишком увлекательна», – иронизировала писательница. Удивительно, но слова оказались провидческими. При всём обилии монографий, посвящённых её творчеству, первая полноценная биография появилась лишь в 2009 году, то есть почти полвека спустя после смерти О’Коннор [1].

Теперь её многомиллионная армия поклонников точно знает, что она любила пить кока‐колу, смешанную с кофе, ложилась спать в девять вечера, и была знатоком расистских шуток. Когда к ней обратились с просьбой экранизировать один из её рассказов, Фланнери ответила: «Единственное, против чего я бы категорически возражала, – это чтобы кто‐нибудь превратил одного из моих цветных идиотов в героя фильма». Каждый из своих романов она иронично называла «Опус тошнотворный». Но по‐настоящему её тошнило от опусов коллег – Теннесси Уильямса, Трумена Капоте и Карсон Маккаллерс. Что касается Кафки, то она не смогла дочитать его до конца и расстраивалась, когда её сравнивали с ним.

Первый и, возможно, последний поцелуй Фланнери с мужчиной случился в 1954 году. Им оказался молодой симпатичный продавец учебников Эрик Лангкъяер, который так запомнил этот момент: «Когда наши губы соприкоснулись, у меня возникло ощущение, что её рту не хватает упругости, как будто там нет мышечного напряжения, в результате чего мои губы коснулись её зубов, а не губ, и это вызвало неприятное чувство, что‐то вроде memento mori [2], поэтому поцелуи прекратились…У меня было ощущение, что я целую скелет, и в этом смысле опыт был шокирующим». Отсутствие личной жизни не означало, что она презирала отношения и была скупа на чувства. Как раз, наоборот, её тайные привязанности и спектр разнообразных эмоций находили выход в посланиях к друзьям и близким.

Фланнери вела активную переписку и часто отправляла своим корреспондентам павлиньи перья в подарок. Она не чуралась отвечать любому чудаку‐читателю, попросившему растолковать теологический смысл её рассказа или прислать фотографию с автографом. После смерти избранные письма были отобраны её соратниками и опубликованы в 1979 году под заголовком «Привычка быть собой». Эта публикация расширила представления о Фланнери как о духовном наставнике и послужила хорошим ориентиром исследователям для глубокого понимания её необычного творчества.

Сборник писем более чётко подсветил цель О’Коннор – утешать страждущих и огорчать тех, кто привык находиться в зоне комфорта. Делала она это без нотаций и нравоучений, не уходя в религиозные назидания и не превращая послания в проповеди. В этом смысле показательно, что её эпистолярный диалог с представителями «неверующего века» привел к тому, что после прочтения сборника писем некоторые читатели приняли католицизм. Для ревностно верующей католички – это лучшее признание её миссионерской деятельности, для настоящего писателя – идеальное доказательство силы слова.

Представленные в данном сборнике маргиналии, рецензии, тексты лекций – предоставляют российскому читателю уникальную возможность заглянуть в лабораторию великого американского художника. Допускаю, что прочитав рассуждения Фланнери О’Коннор о секретах мастерства, кто‐то из вас почувствует собственное призвание стать писателем. А это, на мой взгляд, не самая плохая перспектива.

Денис Захаров

литературовед, к.и.н.,

исследователь творчества

Трумена Капоте и Харпер Ли

Король пернатых

Опыт, перенесённый мною в пятилетнем возрасте, наложил отпечаток на всю дальнейшую жизнь. Нью‐йоркский филиал новостного агентства Pathé News [3] направил в Саванну репортёра, поручив запечатлеть мою жёлтенькую курочкубентамку [4]. Та выделялась своим умением ходить задомнаперёд. Слава о ней просочилась в прессу и привлекла внимание Pathé News. На венце куриной славы моей питомице оставалось только умереть, что она вскоре и сделала.

Начать очерк о павлинах с куриной темы меня вынуждает постоянный вопрос: зачем я развожу павлинов? Вразумительного и краткого ответа у меня нет.

Я стала составлять «коллекцию» кур с того самого дня, когда к нам пожаловал человек от Pathé. Поверхностный вначале интерес окреп и превратился в страстное увлечение. Коллекция требовала регулярного пополнения. Моими фаворитками были особи с разноцветными (один оранжевый, другой зелёный), глазами, вытянутой шеей и кривым гребешком. Я страстно мечтала об экземплярах с тремя крыльями или на трёх лапках, однако ничего в этом роде так и не подвернулось. Мне не давала покоя история петушка, который смог прожить целый месяц без головы, подтверждённая картинкой в книге Роберта Рипли «Хотите верьте, хотите нет» [5]. Увы, исследовательская жилка во мне была не столь сильна, чтобы проверить этот феномен экспериментально. Будучи неплохой модисткой, я начала придумывать птичьи наряды. Серому петуху по кличке Полковник Яйцени достался белый пикейный сюртук с зелёным воротником и двумя пуговками сзади. Однако про этих кур агентству Pathe никто не сообщил, и новый фотограф так и не приехал.

Мой выбор, каковы бы ни были его реальные мотивы, в конце концов остановился на павлинах. И подвела меня к ним не наука, а интуиция. Мне ни разу не доводилось ни видеть, ни слышать их вблизи. Имелись перепела и фазаны, стада индюков, семнадцать гусей, дикие утки, японские и польские хохлушки, а также гибрид последних с красным род‐айлендом, но моя коллекция была не полной. Мне было известно, что павлин – священная птица Юноны, супруги Зевса, однако давно спустилась на землю, где, судя по рекламе в «Рыночном бюллетене» (штат Флорида), за двух павлиньих самок трёх лет от роду просили шестьдесят пять долларов. Потратив несколько лет на изучение подобных объявлений втихомолку, в один прекрасный день я показала одно из них матери, обведя карандашом. Помимо самки и самца в придачу, предлагали четверых павлинят семи недель от роду.

– Собираюсь заказать вот это, – заявила я.

– Разве эти, как их… не едят цветы? – спросила мать, прочитав о ком речь.

– Будут есть то же, что и все – комбикорм «Стартена», – успокоила я её.

Первой приехала самка. Погожим октябрьским днём, на поезде Railway Express из города Юстис, штат Флорида. Когда мы с матерью добрались до вокзала, контейнер уже стоял на перроне, и оттуда выглядывала головка с хохолком на неимоверно длинной синей шее. Белые линии под и над каждым глазом придавали птичьей физиономии тревожно‐сосредоточенный вид. Интересно, усомнилась было я, сможет ли это создание, привычное к апельсиновым рощам, освоиться на нашей молочной ферме, ведь здесь не Флорида, а Джорджия. Выпрыгнув из машины, я направилась к перрону. Птица убрала голову.

Дома мы поместили гостью в крытую клеть. Прежний хозяин писал, что в ней надо птицу держать неделю, а то и все десять дней, и лишь затем следует выпустить её на закате неподалёку от будущего гнезда. Ещё предупреждал, что перьев на хвосте у самца будет неполный комплект, потому что в конце лета павлины линяют, принимая прежний вид лишь после Рождества.

Выпустив птиц на волю, я уселась на клетку и стала их рассматривать. С тех пор я наблюдаю за ними с разных мест с тем же восторгом, что и в первый раз, хотя, как мне кажется, умею и следить хладнокровно и судить беспристрастно.

Каким бы скудным ни было хвостовое оперенье купленного мною павлина, вёл он себя так, словно позади у него не только роскошный шлейф, но и целая свита прислуги. Не зная, на что смотреть в тот первый раз, я то и дело переводила взгляд с самца на самку и на четверых малышей, которые, давая мне полную свободу действий, никак не реагировали на моё присутствие в курятнике.

Их отношение ко мне ничуть не изменилось за минувшие годы. Когда у меня есть, чем их угостить, они великодушно едят у меня с ладони, если по‐другому им не поесть. А если нет угощения, я для них пустое место. Эти павлины «мои» только де юре. Де факто это я служу денщиком у пернатой знати, выполняя прихоти каждого клюва. Без ума от первого знакомства, я, помнится, сказала: «Пусть их станет так много, чтобы меня за порогом поджидал хотя бы один». Теперь, стоит только мне выйти во двор, я вижу сразу четверых, а то и пятерых, только они меня в упор не видят, едва узнают. С той высадки павлиньего десанта минуло девять лет. Теперь на моём иждивении сорок клювов. «Нужда – мать изобретений», но рождаются от неё не только разные придумки.

По невзрачному виду павлинёнка трудно представить, каким красавцем он станет, когда подрастёт. Окраской птенцы напоминают крупную и приметную мошкару, снующую вокруг лампы летними вечерами. Выделяется только блеск серых глаз и коричневый хохолок, прорастающий с десятого дня жизни малыша. Вначале он смахивает на протяжённые «усики» на голове жука, затем на ирокез. Через полтора месяца на шее проступают зелёные крапинки, и через какое‐то время самца уже можно отличить от самочки по пятнистой спине. Затем спина самки приобретает равномерную серую окраску и вскоре принимает неизменный вид. Я никогда не считала павлиниху лишённой шарма, хотя у неё нет длинного хвоста и других выдающихся украшений. Пару раз она показалась мне даже привлекательнее самца, более утончённой и хрупкой, что ли, но это мимолётное впечатление быстро прошло. Хвостовое оперение петушка требует двухлетней доработки, и всю дальнейшую жизнь его хозяин ведёт себя так, словно лично разработал раскраску перьев. Первые два года самец похож на тряпичную куклу, сшитую кем‐то, начисто лишённым воображения. Годовалый павлин это желтоватая грудка, пятнистая спина, зелёная, в точности как у матушки, шея, и куцый серый хвост. В течении второго года грудка чернеет, царственная шея становится голубой, а спинка покрывается в дальнейшем непременной «зеленью» вперемешку с позолотой, но хвост по‐прежнему невелик. И только достигнув совершеннолетия на третий год, павлин получает в придачу настоящий павлиний хвост. Который он впредь будет – что ему ещё делать? – прихорашивать, сворачивать и распускать, вышагивая в танце вперёд и даже назад, вопить, когда на хвост наступят, и осмотрительно выгибать при пересечении лужи. Всю оставшуюся жизнь, то есть, в течении примерно тридцати пяти лет.

Впрочем, далеко не всё, что есть у павлина, изумляет красотой, даже когда он вырос. Чёрно‐белые полосы на крыльях он мог заимствовать у плимутрокских кур [6], а кончики крылышек напоминают цветом глину. Длинные тощие ножки отливают сталью, лапы довольно крупные. Кажется, что он надел элегантные бежевые шорты, в которых так любят разгуливать в летнюю пору нынешние плейбои. А поверх сине‐чёрный жилет. Цепочка от часов могла бы органично дополнить ансамбль, но таковая из «жилета» не свисает. Разбирая внешний вид павлина, пока он стоит со свёрнутым хвостом, я нахожу несуразности на фоне целого. Единственное, что спасает эту птицу от осмеяния при нераспущенном хвосте, это её осанка. Расправленный хвост вызывает массу эмоций, но я пока не слышала, чтобы кто‐то при этом смеялся.

Обычно, видя павлина, люди замолкают. Хоть на время, но замолкают. Самец расправляет хвост, исходя интенсивной дрожью до тех пор, пока оперение не начинает распускаться вокруг павлина дугой. Затем, во мгновение ока он поворачивается к публике спиной. Одни принимают этот жест за оскорбление, другие за каприз. А по‐моему, он выражает только одно – павлинье довольство собой с любой стороны. С тех пор как я обзавелась павлинами, по меньшей мере один раз в году ко мне приходит экскурсия первоклассников, познающих жизнь в натуре, и мне приходится слушать привычный дружный гомон: «Ух ты, какие у него подштанники!», когда павлин начинает вертеться. Дети имеют в виду твёрдый серый киль, подпирающий главное украшение птицы, и пух на тамошних чёрных пёрышках достоин пудрить царственный нос Клеопатры или Клитемнестры [7].

Оценив заднюю часть павлина, зритель хочет его обойти, чтобы полюбоваться передней, но птица продолжает вертеться, не позволяя. Здесь лучше стоять неподвижно, покуда она не соизволит повернуться сама. Павлин это сделает, когда сочтёт нужным, и тогда вашим взорам предстанет изумрудно‐бронзовый веер, усеянный целой галактикой звёздных очей. Перед этой картиной теряют дар речи почти все.

«Аминь! Аминь!», прокричала, когда «поворот» произошёл, одна старая негритянка. Подобное я слышала не раз – слов тут не подберёшь. Кто‐то может присвистнуть, но чаще молчат. Водитель с полным кузовом сена заорал: «Уберите эту сволочь!», едва успев затормозить перед павлином, плясавшим посреди дороги. Не припомню случая, когда бы павлин дал проехать грузовику, трактору или автомобилю. Уступать птице дорогу должен транспорт. Никто из моих питомцев не погиб под колёсами, правда, одному отрезало ногу сенокосилкой. Как выяснилось, многие люди страдают врождённым непониманием красоты этих птиц. Пару раз меня спрашивали: «Какой от павлинов вообще прок?» Ответа от меня не получишь – для такого вопроса «велика честь».

Однажды нам прислали монтёра, наладить телефонную связь. Устранив неполадку, этот бугай, придирчиво взирая из‐под жёлтой каски, праздно шатался по двору. Пытался лестью подначивать павлина, на глазах которого чванно вышагивал. Желая, как видно, пополнить свою историю интересных встреч, и без того, судя по его виду, богатую.

– Давай, приятель, – начал он, – изобрази по‐быстрому прямо здесь, опля, живо! Опля, снимочек!

Птица, естественно, команду проигнорировала.

– Чем это он у вас болен? – поинтересовался монтёр.

– Ничем, – ответила я. – Просто не любит торопиться. Вам придётся подождать, только и всего.

Напрасно проторчав рядом с павлином минут пятнадцать, этот кадр забрался в свой грузовичок и завёл мотор. Птица тут же встряхнулась и распустила хвост.

– Эй, постойте! – крикнула я. – Показывает! Оно идёт!

Водитель развернул машину, как раз когда павлин обернулся тоже, представ перед ним с распахнутым хвостом. Шоу прошло идеально. Медленно сдвигая пернатый «планетарий» то вправо, то влево, птица меняла фон, на котором красовались небесные тела, с бронзового – от зелени к бронзе. Я подошла ближе к кабине, чтобы следить за тем, как реагирует на это зрелище телефонных дел мастер.

Он уставился на птицу сосредоточенно и напряжённо, словно читая на расстоянии мелкий шрифт. В мгновение ока павлин убрал свой хвост и чинно удалился.

– Ну и что вы на это скажете? – спросила я не без гордости.

– Таких длиннющих уродливых лап в жизни не видел, – признался мужчина. – Бьюсь об заклад, что этот негодяй перегонит автобус.

Одни искренне поражены зрелищем павлина (даже не распустившего хвост), не подавая вида, других оно раздражает. Вероятно, им кажется, что птица их презирает. Но и сам павлин весьма наблюдательный и придирчивый наблюдатель. Гостей нашей фермы встречает не собачий лай из‐под крыльца, а вопли павлинов, глазеющих на постороннего из травы, из‐за кустов, а то и с крыши, куда они взлетают, чтобы лучше видеть, кто к нам пожаловал. Один из моих питомцев шагнул навстречу машине с людьми, подъехавшими для покупки телёнка. Завидев птицу, седой старик и шестеро белобрысых босых ребятишек сгрудились на краю кузова. Вид степенной фигуры, преградившей путь, их явно обескуражил. Они сидели тихо, пока павлин разглядывал их, с предельным снобизмом откинув головку назад, а его свёрнутый шлейф золотился под солнцем.

– Что оно такое? – насупившись, спросил, наконец, один из малышей. Старик выбрался из машины и уставился на павлина, с изумлением узнавая что‐то ему знакомое.

– Последний раз видел такошнего ещё при жизни дедушки, – признался он, почтительно снимая шляпу. – Когда‐то наши их держали, а теперь нет.

– Что оно такое? – повторил свой вопрос ребёнок тем же капризным тоном.

– Это птичий царь, дети! – ответил старик.

Дети восприняли сообщение молча. Минуту спустя они залезли обратно в машину, продолжая глазеть на павлина с таким насупленным видом, будто старик сказал им правду. Горькую правду.

Большей частью павлины дефилируют весной и летом, когда им есть, что показать. Обычно шествие начинается вскоре после завтрака, с перерывом на полуденную жару, чтобы возобновиться ближе к заходу солнца. У каждого самца имеется любимая площадка, на которой он выступает ежедневно в надежде приманить прохожую курочку. Но, как мне удалось узнать, кого не волнует ходячая роскошь, помимо того электрика, так это самку. Она не видит её в упор. Посмотрит, сморгнёт и тут же отводит взгляд. А кочет всё вертится, распушив дрожащую радугу, шаркая по земле крыльями цвета глины, выгибая шею, разевая клюв и сверкая глазками. А кура тем временем занимается любимым делом, тщательно изучая почву, как будто жучок в траве ей важнее развёрнутой карты мироздания, которая колышется в двух шагах от неё.

Некоторые склонны думать, будто хвост распускает только взрослый самец и только в присутствии самки. Это не так. Едва появившись на свет, цыплёнок уже задирает хвостик размером с ноготь большого пальца, вышагивает, кружится и кивает как трёхлетняя особь, которая делает это с каким‐то основанием. Павлинихи задирают хвост, завидев что‐то подозрительное на земле, или просто когда им нечем заняться на свежем воздухе. Свежий воздух ударяет в павлинью голову, настраивая её обладательницу на спортивный лад. Вот они и пляшут или гоняются друг за другом вчетвером вокруг дерева или куста. А иногда метнётся какая‐то самочка павлина сама за собой, венчая лихорадочную погоню неистовым прыжком, а потом убежит, будто она не при делах.

Самец нередко повышает голос синхронно с подъёмом хвоста. Его лапы как будто улавливают эхо подземных колебаний, пронизывающих его снизу доверху, находя выход в пронзительном крике: И-у-ии!

Меланхоликам этот звук кажется меланхоличным, а истерики слышат в нём истерию. Мне он неизменно напоминал радостное приветствие какому‐то незримому нам парадному кортежу.

Самка не подвержена таким вспышкам. Она ревёт ослиное: «и-а! и-а!» Да и то, когда без него не обойтись. В осенне‐зимнюю пору курочки в основном молчат, если их никакой шум не тревожит. Зато весной и летом, когда ночи коротки, самец, вытягивая шею и откидывая головку, залпом то и дело выдаст семь, а то и восемь воплей подряд, сообщая жителям земли нечто чрезвычайно важное и неотложное.

В ночное время призывные зовы принимают унылое звучание, оглашая собою окрестности. Я давным‐давно разрешила павлинам (ещё своим первым питомцам) гнездиться в кедровнике за домом. Там по‐прежнему обитает пятнадцать, а то и все двадцать особей, но мой первый, пожилой павлин, из города Юстис, штат Флорида, обосновался на крыше амбара, а одноногий инвалид, изувеченный сенокосилкой, облюбовал плоскую крышу сарая возле конюшни. Остальные живут на деревьях близ пруда, несколько в дубовой роще сбоку от фермы, а одного так и не удалось уговорить покинуть водонапорную башню. С облюбованных позиций они и перекликаются друг с другом еженощно. Увидев тревожный сон, павлин кричит «на помощь!», и тогда, со стороны амбара, пруда и рощи отзывается хором всё беспокойное хозяйство:

Ли-йон, ли-йон! Ми-йон, ми-йон!
И-йау, и-йау! И-йау, и-йау!

Звучит настолько загадочно, что и самому беспокойному соне кажется продолжением его птичьего кошмара.

Говорить правду об этих существах нелегко. Повадки одной птицы, когда она сама по себе, едва заметны, но когда их у тебя сорок штук, то тут уж имеется «положение дел». Я не ошиблась, предсказав, что мои птицы будут питаться «Стратеной», но вместе с ней они поедают и всё остальное. Особо налегая на цветы. Все опасения моей матери, таким образом, подтвердились. Павлин не просто уничтожает цветы, он делает это шаг за шагом, планомерно опустошая клумбу. Даже сытый павлин обязательно откусит и выронит приглянувшийся ему цветочек. Отдавая предпочтение хризантемам и розам в качестве дежурных закусок. Если цветы не пробуждают в нём аппетит, павлин охотно на них садится. А присев, павлин начинает умащивать себя пылью, углубляя избранную точку. Даже курице в цветочной клумбе не место, а павлину тем более – на месте такого «насаждения» образуется не ямка, а целый кратер. Когда павлин купается в пыли, его почти не видно за тучей песка. Обычно тому, кто примчался с метлой наперевес, сквозь круговерть вздымаемой пылищи видны только зелёные перья и глаза‐бусинки, мерцающие сатанинским блаженством.

Напряжённость в отношениях матери с этими птицами возникла с момента их появления на ферме. На первых порах ей приходилось рано утром спешить к розовым кустам с ножницами, чтобы успеть срезать свои «бэнксы» и «гуверы [8]» прежде, чем ими позавтракает какой‐нибудь павлин. Теперь эта проблема частично решена благодаря сотням футов проволочных ограждений вокруг цветочных клумб высотой не выше полуметра. Мама полагает, что на высокую изгородь павлины бы кидались, а перепрыгнуть через низкую изгородь у них «ума маловато».

С ней бесполезно спорить. Их проволока не устрашит, говорю я ей, но она твёрдо решила, что так лучше. Помимо декоративных растений, павлины объедают плодовые деревья, что стало причиной некоторой нелюбви к ним моего дяди, который высадил по периметру фиговые деревья из‐за личного неравнодушия к инжиру. «Выгнать гада из фиг!», рокочет он всякий раз, вскакивая с кресла, едва заслышит треск ветвей, и кому‐то приходится выполнять поручение с помощью метлы.

Что ещё любят делать павлины? Проникая на амбарный чердак, они выклёвывают зерна арахиса, так что наш молочник им не благоволит. Так как они охотно едят ещё и свежие овощи, то бесят и его жену.

Ещё павлины любят сидеть, свесив хвост, на столбах и воротах. Павлин на столбе смотрится великолепно. А семерых павлинов на воротах и вовсе не опишешь, правда, воротам от этого пользы мало. Теперь все наши заборы сутулятся в разные стороны, а ворота открываются под углом. Одним словом, единственный, кто мало‐мальски охотно терпит павлинов на ферме, это я. Вероятно, из чувства благодарности пернатая живность одаряет меня быстрым увеличением своего поголовья. По моим подсчётам, их уже около сорока, но я пока ещё не созрела для проведения тщательной переписи. Раньше, перед покупкой птиц, меня убеждали, что разводить павлинов крайне сложно. Увы, это не так. Каждый май курочка гнездится в углу ограды и откладывает от пяти до шести увесистых темно‐жёлтых яичек. С этой поры раз в день самка вылетает из гнезда, как ракета, с пронзительным воплем «и-йау!» Затем, нахохлив и вытянув шею, она дефилирует по двору, оповещая о том, что вскоре предстоит. А я слушаю в смешанных чувствах.

Через двадцать восемь дней самка выводит напоказ пять или шесть воркующих малюток, размером с крупного мотылька. Самец ими не интересуется, разве что клюнет того, кто путается под ногами. Но самка заботливая мать, и большая часть молоди у неё выживает. А тех, кого за зиму не сгубили болезни и хищники (ястреб, лисица, опоссум), видимо, можно устранить только насильственным путём.

Как‐то раз к нам заглянул фермер, у которого мы покупаем столбы для ограды. По рассказам этого человека, когда‐то у него на ферме обитало восемьдесят павлинов. Сообщив об этом, он метнул в мою сторону нервный взгляд.

– По весне, – признался столбовых дел мастер, – мы не слышали даже сказанное про себя. Скажи что‐то не вполголоса, зашумят с тобой в унисон, а то и раньше. Все столбы они нам расшатали. А летом сожрали все помидоры подчистую, прямо с грядок. А следом мускатный виноград. Жена моя сказала так – я выращиваю цветы для себя, а не для курицы, какой бы длины ни был у неё хвост. А осенью, когда они сбрасывают перья, нам приходилось за ними убирать. С нами жила моя бабушка, и ей было восемьдесят шесть, так она тоже сказала – либо они, либо я.

– И кто же ушёл? – спросила я.

– Двадцать штук до сих пор лежат у нас в морозилке.

– И как они на вкус? – спросила я, многозначительно оглядев парочку живых павлинов, слушающих наш диалог.

– Та же курятина, – ответил дядька. – Но есть их приятнее, чем слушать.

Глядя на павлина, я пробовала представить, что он у меня всего один, но рядом пристраивается второй, другой слетает с крыши, ещё пятеро несутся, вытаптывая посаженный вдоль ограды дербенник. Какой‐то павлин орёт на пруду, а молочник в амбаре бранит того, который позарился на коровий корм. «Справимся» – утешаю я моих близких.

Мне не по нраву подолгу думать о чём‐то неприятном. Но временами непреложные факты, как то: стоимость проволоки, дороговизна корма и ежегодный прирост павлиньего поголовья не выходят у меня из головы. С недавних пор я вижу тот же сон: мне в нём пять лет и у меня есть павлин. Приезжает фотограф из НьюЙорка, и накрыт праздничный стол. Коронное блюдо приготовлено из меня. «Хелп! Хелп!», кричу я, и просыпаюсь, пока не разрезали. И изо всех «павлиньих» мест – пруда, амбара и деревьев, на мой вопль дружно откликается птичий хор:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь идёт о работе Brad Gooch «Flannery: A Life of Flannery O'Connor», вышедшей в издательстве Little, Brown and Co. в 2009 году. В отличие от книги Melissa Simpson «Flannery O'Connor: A Biography» (2005), предназначенной для старшеклассников и студентов, монография Брэда Гучи представляет наиболее полное исследование жизни писательницы, рассчитанное на самую широкую аудиторию. Ещё одна книга вышла в региональном издательстве University of Georgia Press в 2022 году Mary Carpenter «A Girl Who Knew Her Own Mind». Она адресована преимущественно подросткам.

Вернуться

2

Помни о смерти (лат.)

Вернуться

3

Pathé News – кинокомпания с главным офисом в Лондоне, выпускавшая в 1910–1970 гг. развлекательные и документальные новостные передачи. Была основана французским кинопромышленником Шарлем Патé (1863–1957), чья продюсерская фирма «Братья Пате» (1896) внесла значимый вклад в развитие и популяризацию киноиндустрии до Первой мировой войны. В конце 1920‐х гг. Пате отошёл от дел и остаток жизни провёл в Монако. После его смерти Pathé News стала частью киноконцерна Warner Bros.*(Здесь и далее значком * помечены примечания научного редактора.)

Вернуться

4

Декоративная порода домашних кур небольшого размера, завезённых в Европу из Индонезии. Названа в честь портового города Бентам (Бантам) на острове Ява, части Голландской Ост Индии – колониального владения Нидерландов в 1800–1949 г.*

Вернуться

5

Роберт Рипли (1890–1949) – американский журналист и художник, создатель популярной журнальной рубрики о тайнах природы и человека «Хотите верьте, хотите нет» (Believe it or not), выходившей с 1918 г., ведущий одноимённой передачи на радио и (в последний год жизни) телевидении, автор одноимённой книги (1929).*

Вернуться

6

Порода домашних кур, выведенная в городе Вустер (штат) Массачусетс в 1869 г., самая распространённая в США до начала Второй мировой войны. Разнообразного, в том числе полосатого окраса.*

Вернуться

7

Египетская царица и мифологическая царица греческого города Аргос, супруга царя Агамемнона.*

Вернуться

8

«Леди Бэнкс» – произрастающий в центральном и западном Китае род шиповников из семейства «розоцветные», в начале XIX в. завезённый в Европу и, позднее, в США. Назван в честь супруги английского ботаника Джозефа Бэнкса (1743–1820) Доротеи (в девичестве Хьюгессен, 1758–1828). «Президент Герберт Гувер» – выведенный в 1931 г. сорт чайно‐гибридных роз, названный в честь президента США Герберта Гувера (1874–1964).*

Вернуться