# Кроваво-красные бисквиты

Лев Брусилов

В губернском городе Татаяре новое преступление: отравлены городской голова Скворчанский и его кухарка. Пирожные с ядом были из лавки итальянского кондитера сеньора Джотто, и судебный следователь быстро находит виновного.

Однако новый губернатор сомневается в этом и поручает начальнику сыскной полиции барону фон Шпинне лично разобраться в деле. Фома Фомич понимает, что разгадка не может лежать на поверхности, и на самом деле преступление выгодно совсем другим людям.

© Брусилов Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Глава 1. Тринадцать пирожных

Тот страшный день, запустивший череду ужасных и загадочных событий в губернском городе Татаяре, начинался, на удивление, мирно и буднично. Впоследствии никто из участников тех памятных событий не мог припомнить ничего странного или необычного. Все было как всегда.

Ровно в восемь часов утра распахнулась дверь кондитерской «Итальянские сладости», что на Почтовой. На улицу, громко и весело шумя, выбежали несколько мальчишек десяти-двенадцати лет, одетых в одинаковые синие костюмы, на головах фуражки с лаковыми козырьками. Мальчики служили там посыльными: каждое утро разносили свежие пирожные богатым клиентам.

В городе это была новая мода – не отправлять за бисквитами свою прислугу, а ждать, когда их принесет посыльный. Моду эту завел итальянский подданный Джузеппе Джотто, полтора года назад открывший в Татаяре кондитерскую, которая за короткий срок приобрела пугающую популярность у местных сладкоежек.

Завоевать публику, любящую сладкое, сеньору Джотто помогли три вещи.

Первое мы уже упомянули: Джотто организовал службу доставки. Это было удобно, необычно и, главное, по-европейски, что высоко ценилось в русской провинции. Манящее слово «Европа» часто слетало с губ гуляющих возле кондитерской и заглядывающих в ее мытые окна обывателей.

Второе, Джотто, надо отдать ему должное, был настоящим кондитером, умело сочетающим вкус и красоту. Его пирожные были истинными произведениями кулинарного искусства.

Ну и третье, пожалуй самое главное, – это знаменитая красная глазурь. Она варилась по секретному рецепту, полученному кондитером от бабушки, служившей, по словам Джотто, кухаркой при дворе герцога Тосканского. Бабушка прошептала рецепт, уже находясь на смертном одре. Его слышал только внук. Разумеется, состав этой глазури никто, кроме Джотто, не знал. Ни одной живой душе он рецепт не рассказывал, как зеницу ока берег бабушкину тайну. Глазурь делал сам, на канонерский выстрел не подпуская никого к «чудотворству».

Пирожные, облитые ею, раскупались мгновенно, не успев остыть, не говоря уже о том, чтобы зачерстветь или высохнуть. Прочие кондитеры пытались воспроизвести глазурь, но ничего не выходило, или выходило только наполовину. У кого-то получался похожий вкус, зато цветом глазурь больше напоминала морковный кисель, чем тосканскую кровь. У других – наоборот, цвет выходил еще туда-сюда, но со вкусом была беда. Так и мучились.

Пока татаярские кондитеры экспериментировали, клиент их уходил к сеньору Джотто. У него было лучше, вкуснее, чище и отношение душевнее. Это не могло не вызвать со стороны губернских производителей сладкого неприязнь к итальянскому вторжению.

«…Как-то раньше жили, ели ромовую бабу, и ничего вкуснее в мире не было. Так ведь нет, приехал из-за моря отяпа черноглазая и давай пристойную публику совращать. И что удивительно – совратил! Понапридумывал тут безеев всяких, кулебяка уж не в почете! Да мы с этой кулебякой почитай полмира захватили, а он – свинячья еда. Это что же выходит, итальяшка мелкопузый на устои наши замахивается? И куда только власти смотрят?»

А власти смотрели в правильном, цивилизованном, направлении. Сам городской голова Скворчанский стал клиентом Джотто. Так пристрастился к его выпеченным в виде сердечек красным бисквитам, что каждое утро съедал не менее дюжины. За это от местных острословов получил прозвище – Сердцеед.

После этого местное пирожковое сообщество и вовсе впало в уныние: если и городской голова на стороне врага, то у кого тогда просить защиты? Только если… все чаще взгляды кондитеров поднимались к небу.

Поговаривали, что в отчаянии ходили пекари в молельный дом старообрядцев на Прохоровке и там заказали специальный молебен, дабы извести в Татаяре заморские сиропы. И будто бы поп тамошний взялся молебен этот отслужить… Может, правда, а может, врут люди!

Посыльные буквально разлетелись в разные стороны, неся в руках перетянутые цветными ленточками свертки темно-бежевой бумаги. Объемистый пакет с красной лентой, предназначавшийся городскому голове, был у самого быстрого и аккуратного из всех работающих у Джотто посыльных – Марко. Мальчику только исполнилось одиннадцать лет. Он был любимцем хозяина. Имел черные вьющиеся волосы, смуглое лицо, и всем своим видом походил на итальянца, хоть злые языки и говорили, что никакой он не итальянец, а цыганенок. Будто бы подобрал его Джотто еще прошлым августом, когда тот из-за вывихнутой ноги отстал от табора. Вы́ходил, дал имя Марко и сделал посыльным. Наверное, так оно и было.

Если другие мальчики были еще только на полпути к своим клиентам, то Марко уже стоял перед массивной входной дверью дома Скворчанского и дергал за низко висящий шнур колокольчика.

Дверь тут же открылась. Посыльного ждали. На порог, чуть приподнимая платье, вышла улыбающаяся горничная Варвара. Лицо круглое, довольное, обсыпанное веснушками, точно кулич на Пасху цветным пшеном. Посмотрела на Марко и, приложив руки к груди, томно сказала:

– Ой, кто к нам пришел? Тальянец, а мы тебя тут с самой зорьки ждем, все глаза сглядели. Где, думаем, краса наша ходит…

Горничная взяла пакет левой рукой, а правой изловчилась чертовка и быстро ущипнула Марко за щеку. Да так сильно, что мальчик вскрикнул и, ухватившись за больное место, отпрыгнул назад.

– Ты что это, совсем? Я вот пожалуюсь господину Джотто, а он пожалуется Михаилу Федоровичу, получишь тогда по первое число… – выкрикнул мальчик, обнаруживая при этом звонкий чистый голос.

– Пожалуйся! Обязательно пожалуйся! И господин Джотто пускай пожалуется! Уж больно охота получить по первое число! – не проговорила, пропела горничная.

Но Марко ее не слушал, он уже бежал на Почтовую, чтобы выполнить следующую доставку.

В это утро, как рассказывала на допросе судебному следователю Алтуфьеву горничная Варвара, все с самого начала пошло не так…

– Как не так? – спросил следователь, он допрашивал Канурову в своем кабинете на втором этаже судебной управы.

– Ну… – горничная вскинула глаза к потолку, – поначалу, когда проснулась… – она почесала конопатый нос, – то живот скрутило, сильно скрутило, так сильно, что разогнуться не могла…

– Дальше что? – холодно спросил следователь, глядя пронзительными светло-голубыми глазами. Яков Семенович Алтуфьев, тридцати четырех лет от роду, был человеком опытным, потому как состоял в этой должности более десяти лет и за эти годы перевидал всяких людей. Горничная Скворчанского не была для него загадкой. Он, как ему казалось, видел ее насквозь.

– Дальше отпустило, потом с приходящей кухаркой, царствие ей небесное, – горничная встала со стула и перекрестилась на висевший за спиной следователя портрет государя-императора, – поспорили…

– О чем был спор?

– Да из-за голубенькой тарелочки.

– И что?

– Ну, покойница, оно хоть и нельзя плохого говорить, а я все ж скажу, бывало, била посуду. Била, но всегда сознавалась, а тут ни в какую. Не я, и все, да еще меня давай обвинять. Вот и поспорили.

– Дальше!

– Поспорили, потом помирились, шут с ней, думаем, с тарелкой этой, у Михаила Федоровича… – Горничная снова перекрестилась и шепотом добавила: – Денег много, еще купит…

– Отчего вы говорите шепотом? – спросил следователь.

– Так ведь, эта, чтобы Михаил Федорович не услыхал…

– Михаил Федорович Скворчанский, по вашим же словам, мертв! Поэтому услышать вас он не может. Говорите нормально! – строго сказал Алтуфьев.

– Покойники, ваше благородие, они получше живых слышат… – тихо проговорила Варвара и повела глазами из стороны в сторону.

Следователь знал: предрассудки и суеверия – вещь сильная, и просто запретом их не победить. Иногда свидетели даже переставали давать показания, опасаясь, что будут за это наказаны духами. Поэтому Алтуфьев повел свою речь иначе:

– Михаил Федорович, он уж, наверное, на небесах. У него сейчас другие заботы, какие, не знаю, но уж точно не ходить по судейским кабинетам.

– Нет, – отрицательно мотнула головой горничная, – он не на небесах. Он, ежели знать хотите, и вовсе туда не попадет!

– Почему?

– Потому, – тихий голос Варвары стал еще тише, она поманила рукой следователя, – потому что он…

– Что? – Алтуфьев тоже заговорил шепотом и про себя чертыхнулся.

– Потому что он, – горничная сделала глубокий вдох и на выдохе прошипела: – Мертвяк!

– Покойник?

– Нет, мертвяк. Покойники – это те, кто своей смертью умирают и в свой срок. А Михаила Федоровича отравили, и он стал мертвяком. А они на небо не попадают, они никуда не попадают, души их неупокоенные тут, промеж нас, ходят. – Горничная обвела кабинет следователя руками, глаза ее сделались больше медных пятаков. – Просто мы их не видим, потому как зрения у нас такого нету, а вот чувствовать чувствуем или слышим. То где-то что-то стукнет или вдруг ни с того ни с сего ветром подует, глядь, а окна-то закрыты…

Алтуфьев почувствовал, как какое-то легкое дуновение коснулось его левой щеки и вздрогнул. Про себя подумал: «А ведь нагонит девка глупая страху, пора с этим заканчивать!» Вслух же успокоительно сказал:

– Хорошо, говорите шепотом. Итак, вы поспорили с кухаркой, потом помирились, что было дальше?

– Потом пришел мальчонка этот – Марко, посыльный от Джотто. Принес пирожные…

– Он принес их вовремя, не опоздал?

– Нет, точно в назначенное время. Я нарочно на часы в передней поглядела, было двенадцать минут девятого.

– Продолжайте.

– Взяла я у него пакет…

– Этот мальчик не показался вам каким-то странным, встревоженным?

– Да нет! – сразу, не думая, ответила Варвара. – Он был таким же, как всегда. Ну, может…

– Что? – спросил, точно выстрелил, Алтуфьев.

– Да нет, ничего, – отмахнулась горничная, – это я уж после всего случившегося сама придумываю, был обычным, как всегда. Взяла я, значит, пакет, посыльный убежал. Смотрю, а ленточка на узел завязана…

– И что с того? – не понял Алтуфьев.

– Ну как же? Всегда ленточки на пакетах бантиком завязывали, а тут узелок, да еще и затянутый. Я и огорчилась, вот, думаю, баба невезучая…

– Почему?

– Ленточку пришлось ножнями резать, а в тот день как раз моя очередь была.

– Ваша очередь резать ножницами?

– Да нет! – отмахнулась Варвара. – У нас договоренность была. Ленточки, которыми у Джотто пакеты с пирожными перевязывают, мы себе забирали. А что? Их все одно выбрасывают. Один день я брала, а другой день – кухарка, а сегодня как раз моя очередь была…

– Значит, ленточки всегда были завязаны бантиком, а в этот раз вместо бантика был узелок. Я вас правильно понимаю?

– Верно, да еще как затянут! Я взялась зубами развязывать. Да куда там! А тут время завтрак подавать, вот и пришлось резать. Жалко, ленточка красивая…

– Она какого цвета, эта ленточка?

– Красная.

– Всегда красная?

– Всегда!

– А может, случалось так, что ленточка была другого цвета?

– Нет, – замотала головой Варвара, – всегда красная. Да у меня за это время сколько их скопилось, и все красные. В этом, ваше благородие, можете не сомневаться.

– Что же было дальше?

– Ну, разрезала я эту ленточку. На кухне рядом Акулина Ивановна стоит. Развернула, гляжу, а в пакете… – Горничная замолчала.

– Ну что, что в пакете? – стал торопить ее следователь.

– А там вместо двенадцати этих буше – пирожных – тринадцать штук. Ну я и оторопела. Думаю, к чему бы это число такое несчастливое? А кухарка и говорит, что нам же лучше, сами тринадцатое съедим, хоть узнаем, какой вкус у заморских сладостей. Я и согласилась. Буше это разрезали напополам. Она сразу-то свою половину в рот запихала, жует и говорит: «Ой, вкусно-то как, теперь и помирать не страшно!» Я тоже хотела съесть, уже и руку протянула, да слышу, Михаил Федорович зовет завтрак подавать. Ну не явлюсь же я к нему в столовую с полным ртом? Пока хозяину за столом прислуживала, слышу, вроде шум какой-то. Михаил Федорович говорит: «Сходи, посмотри, что там такое». Я бегом на кухню. Кухарка на полу лежит и ногами мелко дрыгает. Я к ней: что случилось, а она в ответ только булькает. Потом и вовсе дух испустила, померла, значит. Я к хозяину доложить, прибегаю в столовую, а докладывать уж и некому. Хозяин тоже мертвый, вот как сидел на стуле, так лицом в пирожные эти окаянные и упал.

Горничная опустила голову и лицом коснулась подставленных ладоней.

– Вы сразу поняли, что и городской голова, и кухарка отравились пирожными? – спросил следователь, исподлобья глядя на Варвару.

– Нет, я про пирожные и не подумала… – ответила та простодушно.

– Почему же вы в таком случае не съели свою половинку?

– Да не до того было… – ответила горничная и осеклась. – А я ведь хотела съесть, хотела… это что ж выходит, Бог меня от смерти спас?

– Может быть и Бог… – в задумчивости кивнул Алтуфьев и, пристально глядя на Канурову, закончил фразу: – А может, вы знали, что пирожные отравлены. – Это прозвучала не как вопрос, а как утверждение.

– Да откуда я это могла знать? – не чувствуя никакой опасности в словах следователя, бросила Варвара.

– Откуда? – Следователь выбрался из-за стола и стал расхаживать по кабинету. – Вроде и неоткуда вам это знать, кроме одного…

– Чего?

– Если вы, мещанка Варвара Саввовна Канурова, сами отравили эти пирожные! – Алтуфьев сказал это громко, стоя у горничной за спиной. От таких слов Варвара даже пригнулась и хотела было вскочить на ноги, но следователь скомандовал: – Сидеть! – И она послушалась.

– Это не я, не я это! – забормотала и затрясла головой Канурова.

– Поверю, если скажешь мне… – Алтуфьев снова сел за стол. – Почему ты не съела свою половинку?

– Так ведь я уж говорила, Михаил Федорович позвал завтрак подавать, а потом, потом… два мертвяка в доме, уж не до пирожного было. Я за кучером, за Савоськой, кинулась, чтобы в полицию мчался, сообщить. Из дому-то вышла, а назад входить боюсь. Так и простояла до приезда жандармов. Это они меня в дом и затащили, я упиралась, так они силком, морды-то здоровые…

– С жандармами все понятно, – кивнул следователь, – меня другое интересует. Ты когда на улицу выбежала, чтобы за полицией послать, далеко от дома отошла?

– Нет, коляска-то у самого парадного стояла, я и крикнула кучеру, мол, гони в полицию, Михаила Федоровича убили.

– А после того как кучер уехал, ты где была?

– Ну где? Возле двери…

– Возле двери… – повторил за горничной Алтуфьев и удовлетворенно кивнул, – это хорошо, что возле двери. Значит, сможешь мне сказать, кто в дом входил?

– В какой дом?

– Ты дурака не валяй – «в какой дом»! – позабыл про всякую вежливость и предупредительность следователь. – В дом Скворчанского!

– Никто не входил! – мотнула головой Канурова.

– Тогда, может быть, кто-то выходил? – спросил тихо следователь.

– А кто может выходить? Ведь в доме, кроме двух покойников, никого не было…

– В доме никого не было… Никто не входил, не выходил… и вот совсем мне непонятно, куда делось тело Михаила Федоровича?

– Вот хоть убейте меня – не знаю! – выпалила Канурова. – Когда из дому выбегала, он за столом сидел, лицом в пирожных, а кухарка на кухне лежала. А когда вошла с жандармами, то кухарка на месте, а Михаила Федоровича нету… Может быть, его черным ходом вынесли…

– Черным ходом? Нет, не получается! Черный ход был заперт изнутри, – проговорил в раздумье следователь. – Если ты, конечно, не вошла в дом и не заперла его…

– Да вот вам крест святой, не входила… – Горничная хотела вскочить, но Алтуфьев вялым взмахом руки остановил ее.

– Сиди! – И со вздохом добавил: – Придется мне тебя, Варвара, задержать. Посидишь у нас в арестантской комнате, пока мы тут не разберемся что к чему, и, главное, куда городской голова делся.

## Глава 2. Разговор следователя с прокурором

– Ну, что там у нас с делом Скворчанского? – прокурор Евграф Иванович Клевцов, упитанный жидковолосый мужчина ближе к пятидесяти, снял золотое пенсне, помассировал пальцами переносицу и устало посмотрел на Алтуфьева. Они сидели в кабинете прокурора.

– Дело темное, – со вздохом проговорил следователь и, приподнявшись, передвинул стул ближе к столу.

– И это все, что вы мне можете сказать? – слегка повел головой прокурор. Он был недоволен.

– Пока – да, – виновато улыбнулся следователь.

– Расскажите мне обстоятельства этого дела, а то я их, стыдно сказать, до сих пор не знаю. Все как-то недосуг было.

– Первого июня, в пятницу, посыльный из кондитерской «Итальянские сладости» принес в дом Скворчанского бисквиты. По словам горничной, в пакете, когда они вместе с кухаркой его развернули, оказалось одно лишнее пирожное. Должно быть двенадцать, а их было тринадцать. Кухарка предложила лишнее пирожное разрезать и съесть. Что они и сделали, вернее только кухарка… – поправился следователь.

– Почему? – усаживаясь поудобнее на стуле, поинтересовался прокурор.

– Со слов горничной, она не успела, потому что хозяин Михаил Федорович Скворчанский позвал ее подавать завтрак, – пояснил следователь. – Горничная отнесла хозяину завтрак, он состоял из чая и тех самых бисквитов. Когда же вернулась на кухню, то нашла кухарку на полу. У той были конвульсии. На глазах горничной она скончалась. Горничная побежала доложить Скворчанскому, но тот уже успел попробовать бисквиты и был мертв.

– Установлено, что за яд? – спросил прокурор.

– Пока нет, наш доктор в затруднении. Говорит, что с такой отравой сталкивается впервые. Но обещает, что постарается выяснить.

– Ясно. Что дальше?

– Канурова кинулась к кучеру Савоське, коляска которого стояла у входа в ожидании дальнейших распоряжений, и отправила того в полицию. Сама осталась стоять на улице у дверей, в дом не входила. Боялась. Когда приехала полиция, а это произошло через пятнадцать, ну, может, двадцать минут, то тело Скворчанского в доме не нашли…

– Что значит не нашли?! А куда оно делось? – вопросительно выставил вперед левую руку прокурор и недоверчиво глянул водянистыми глазами на Алтуфьева.

– Пропало!

– А эта… кухарка?

– Лежала на кухне мертвая.

– А Скворчанский пропал… Так-так… Что по этому поводу говорит горничная?

– Говорит, пока стояла у дверей, в дом никто не входил и не выходил…

– Может быть, она куда-то отлучалась? – с сомнением в голосе спросил прокурор. Не нравилось ему это необъяснимое исчезновение, он любил ясность и простоту.

– Я спрашивал. Говорит, что так и простояла до приезда полиции на одном месте точно заколдованная.

– А черный ход? – с надеждой в голосе воскликнул прокурор. – Там ведь есть черный ход?

– Есть. Когда прибыла полиция, он был заперт. Заложен на засов, – ни к кому не обращаясь, тихо проговорил прокурор. – Значит, если бы кто-то воспользовался этим ходом, то мы бы знали… А может быть… может, горничная все-таки входила в дом и закрыла черный ход? – цеплялся Клевцов за всякие соломинки.

– Нет! – топил его инициативу Алтуфьев. – Как показывают свидетели, она все время стояла у дверей.

– А этому есть свидетели?

– Мелочная лавка напротив дома Скворчанского. Приказчик, который там служит, все хорошо видел. У него как раз, по утренней причине, не было покупателей, и он от нечего делать смотрел в окно.

– Получается, в дом никто не входил и не выходил, а тело Скворчанского пропало?

– К сожалению, это так, – кивнул Алтуфьев.

– Да, действительно, дело темное, – с некоторой долей обреченности в голосе проговорил прокурор. Ему не хотелось соглашаться со следователем, однако другого выхода не было. – Вы кого-нибудь подозреваете?

– Горничную! – Следователь почесал правую бровь. Кто хорошо был знаком с Алтуфьевым, знал, что этим жестом он обычно обозначал очевидный факт – конечно же горничная, кто же, кроме нее, и если собеседник этого не понимает, то… Дальше следовала снисходительная улыбка.

– Думаете, это она отравила бисквиты?

– Пока ничего не могу утверждать, но уверен, горничная что-то знает, возможно, то, куда делось тело Скворчанского. Ведь не могло же оно в самом деле испариться.

– Вы допрашивали Джотто, ведь это его бисквитами отравился голова?

– Еще нет, не допрашивал… – ответил, слегка запнувшись, следователь.

– Почему? – искренне удивился прокурор.

– Присматриваемся. Установили за ним наблюдение. Но если говорить начистоту, Джотто смерть Скворчанского невыгодна.

– Почему вы так решили?

– Всем известно – у итальянца была чуть ли не война с другими кондитерами, а городской голова в этом противостоянии был на стороне Джотто. Более того, являлся его постоянным клиентом. Каждое утро получал дюжину бисквитов из итальянской кондитерской.

– Понятно, понятно, – закивал прокурор, – но все равно, я, конечно, не вправе вам приказывать и даже советовать, но итальянца следовало бы допросить, а в кондитерской провести тщательный обыск… Ваша вера в его невиновность – это одно, а соблюдение правил – другое.

– Я думаю, обыск – это лишнее. Если предположить, что Джотто как-то замешан в отравлении бисквитов, во что я не верю, то, думаю, все следы он уничтожил еще до отравления. К тому же говорить мы пока можем только об отравлении кухарки, ведь тело головы пропало.

– А вы не допускаете, что городской голова жив? – спросил прокурор и чуть искоса посмотрел на следователя.

– Жив? – удивился Алтуфьев. Судя по его реакции, он об этом даже не думал. – Но… – следователь не договорил, как прокурор перебил его и с энтузиазмом принялся выдвигать свою версию.

– А что? Предположим, у него был сговор с горничной. Они разыграли это представление как по нотам, а для того, чтобы все выглядело правдоподобным – отравили кухарку! Ведь такое могло быть?

– Могло, – мотнул головой Алтуфьев и, приглаживая волосы на затылке, спросил: – Но зачем?

– Зачем? Это вы мне, Яков Семенович, должны сказать – зачем! – Прокурор откинулся на спинку стула. Приложил ладони к глазам и слегка помассировал, потом продолжил: – Скворчанского необходимо найти живым или мертвым. Если вы считаете, горничная что-то знает, заставьте ее говорить. – Клевцов постучал ногтем указательного пальца по столу. – Возьмитесь за Джотто. Не исключено, что у него были с городским головой какие-нибудь непонимания… Этого, конечно, недостаточно для того, чтобы травить человека, но мы имеем дело с иностранцем. Трудно сказать, какие у них на этот счет представления. Итальянцы с их вендеттой – люди непредсказуемые. Словом, присмотритесь к Джотто повнимательнее.

– Да, конечно. Мы уже это делаем…

– Может быть, к этому делу привлечь сыскную полицию?

– Нет! – торопливо отказался Алтуфьев.

– Что так? – прокурор сощурился. – Фон Шпинне, что бы вы о нем ни думали, хорошо разбирается в сыске…

– Да уж хорошо! – мотнул головой следователь. – Прежний губернатор, царствие ему небесное, умер в сыскной…

– А при чем здесь фон Шпинне? Губернатор мог умереть в любом другом месте. Просто так случилось, что он испустил дух в сыскной… – Нельзя сказать, что прокурор как-то симпатизировал Фоме Фомичу, но здесь была, на его взгляд, форменная несправедливость со стороны Алтуфьева.

– Нет! – энергично рубанул рукой следователь. – Сыскная, уж мне поверьте, нам будет только мешать.

– Ну, нет так нет. Смотрите сами, кого привлекать и что делать. Со своей стороны я вам окажу любое содействие, – прокурор замолчал, чуть подумал и добавил: – Ну, разумеется, то, что в моих силах и возможностях.

«Значит, никакого!» – подумал Алтуфьев, при этом подавляя желание ухмыльнуться.

– Да отыщем мы голову, куда он денется… У нас ведь город небольшой, наверняка кто-то что-то где-то видел. Человек не может пропасть бесследно.

– Согласен с вами – не может! Но пока я убеждаюсь в обратном. – Прокурор поднялся и через стол, протягивая следователю руку, добавил: – Не смею вас более задерживать. Но с сыскной вы все-таки подумайте.

## Глава 3. Прерванный обед

Барон фон Шпинне, начальник губернской сыскной полиции, обедал в трактире Дудина. Только что съел тарелку вкуснейшего рассольника. Из всех первых блюд именно ему – рассольнику – фон Шпинне отдавал предпочтение. Начальнику сыскной нравилось все: и вкус, и цвет, и ароматные извивы поднимающегося над тарелкой пара, даже название. Оно звучало для его уха как-то по-особенному, протяжно, рассыпчато, с языка сходило легко и почти невидимой, пахнущей корнем петрушки дымкой улетало в неведомые пределы, как степная песня.

Грязную посуду унесли и подали паровые биточки с гарниром из гречневой каши. Фома Фомич уже готов был расправиться и со вторым блюдом, как его внимание привлек шум у входных дверей. Там, отталкивая в сторону назойливого полового, громко цокая подковками сапог, вошел русобородый человек в расстегнутой серой поддевке, из-под которой были видны двубортный зеленого цвета жилет и белая рубаха навыпуск. Вошедший был чем-то встревожен.

Выслушав его, половой в нерешительности, как бы раздумывая, завертел головой. Затем, стараясь это делать как можно незаметнее, кивнул в сторону начальника сыскной. Но даже этот, едва заметный, кивок не смог ускользнуть от внимательного взгляда Фомы Фомича, он понял – бородатый тревожный человек разыскивает его.

Через несколько секунд вошедший стоял возле столика фон Шпинне и, комкая в руках бархатный картуз, хриплым голосом говорил:

– Прощения просим…

Начальник сыскной поднял глаза:

– Слушаю, – сказал он тихо, без раздражения, хотя причина разозлиться у Фомы Фомича была – обед прервали!

– Я Кислицын, купец, кухмистерские у меня… – бородач говорил, а на каждом слове покашливал. Было видно, непросто дается ему этот разговор.

– Ну и что ты хочешь, купец Кислицын? – держа в руке вилку, но не приступая к еде, спросил фон Шпинне.

– Просьба у нас к вам… – Бородач приложил к груди руку с зажатым в ней картузом.

– Что за просьба? Ты, случаем, не ошибся, братец? Я начальник сыскной полиции, а не Дед Мороз, я просьбы не выполняю!

После слов Фомы Фомича купец какое-то время стоял истуканом и молчал, затем медленно опустился на колени, заговорил протяжно и нудно:

– Не откажите, ваше высокоблагородие, на вас одна надежда, погибаем, если не вы, то будет нам всем каюк…

– Встань! – бросая вилку на стол, приказал купцу начальник сыскной. – Садись вот сюда и поведай мне, от чего вы там все погибаете. Да, но прежде скажи, кто это – все?

Купец тяжело поднялся, машинально отряхнул колени, хоть на них ничего и не было, и, усевшись на предложенный Фомой Фомичом стул, принялся рассказывать:

– Мы – это люди торговые: пекари, кулинары, кондитеры… Вон они там стоят, у входа…

Фон Шпинне посмотрел, куда указал купец, и увидел за окном с десяток бородатых людей, точных копий Кислицына. Одни из них стояли неподвижно, как памятники, другие, приложив ладони к стеклу, заглядывали в трактир.

– И чем же я вам могу помочь? – рассмеялся Фома Фомич.

– Вы про Скворчанского слыхали?

– Слыхал, конечно, и что?

– Слезно просим вас, Фома Фомич, заняться этим расследованием…

– Ну, насколько мне известно, этим делом занимается судебный департамент. Если я не ошибаюсь, Яков Семенович Алтуфьев там за старшего, и он, как до меня доходят слухи, арестовал отравителя…

– Да кабы оно было так, то и не стали бы мы к вам приходить, от дел, забот отрывать. Яшка этот, чуда белобрысая, – купец заговорил решительно и смело, без уважения к представителю судебного следствия, – девку эту, Варьку, схватил, пытает ее там, в арестном доме, всех собак на нее вешает, а она только в том и повинна, что дура. А истинный отравитель, он на свободе разгуливает! – сказал Кислицын и при этом звонко ударил тыльной стороной ладони правой руки по левой.

– И кто же, по-вашему, истинный отравитель? – тихо спросил начальник сыскной.

– Известно кто, только я говорить не буду! – резко махнул рукой купец.

Начальник сыскной, потирая подбородок, какое-то время молча смотрел на Кислицына, потом сказал:

– Ну, если вы все сами знаете, то я вам для чего понадобился? Идите к прокурору, к председателю судебной палаты, подавайте петицию, называйте в ней настоящего виновного, и дело с концом.

– Да были мы уже и у прокурора, и у председателя…

– Ну и что вам там сказали?

– К вам послали. Идите, говорят, к фон Шпинне, если сможете уговорить за это дело взяться, то что ж, так тому и быть, а не уговорите, Алтуфьев будет! – хмуро ответил купец.

– Кого подозреваешь, Кислицын? Если фамилию мне не назовешь, дальнейшего разговора у нас не будет, понял?

– Понял, – пробормотал купец.

– Ну, так кого подозреваешь? Ты глазами-то не виляй, отвечай прямо! – начальник сыскной говорил сухо, отрывисто и смотрел при этом на купца по-змеиному – не мигая.

«Правду люди говорили, – думал сидевший перед Фомой Фомичом Кислицын, – от такого не спрячешься, такой всю твою требуху насквозь видит и не смотрит, а десятидюймовые гвозди прямо в душу забивает. Эх, правду люди говорили…»

– Джотто! – разлепив толстые губы, несмело проговорил купец.

– Почему Джотто?

– Так ведь Скворчанский его бисквитами отравился, стало быть, он и виноват, стало быть, его и надобно в арестный дом сопроводить… ведь, не ровен час, еще кого-нибудь отравит!

– В арестный дом, говоришь, сопроводить… – Начальник сыскной задумался, взял в руки лежащую на столе вилку, ковырнул что-то в стоящей перед ним тарелке и после минутного раздумья спросил: – Тебя как зовут-то, купец Кислицын?

– Иван Васильевич…

– Ну вот и скажи мне, Иван Васильевич, раз пришел… – Начальник сыскной снова оставил вилку, но на этот раз ее не бросил, а тихо положил на край тарелки. – Зачем, по какой такой причине Джотто убивать Скворчанского? Назови хотя бы одну причину.

– Не знаю… – после непродолжительного раздумья ответил купец.

– Вот видишь, не знаешь. А почему не знаешь, ты мне можешь ответить? Не можешь. Зато я могу. Ответ очевиден – таких причин нет в природе! Я слыхал о вашем противоборстве с Джотто. Знаю также, что городской голова был на его стороне, а из этого следует, что хозяин «Итальянских сладостей», быть может, единственный в городе человек, который был кровно заинтересован, чтобы голова долго жил и здравствовал. И вдруг ни с того ни с сего он берет и убивает своего благодетеля. Тебе это не кажется странным, Иван Васильевич?

– Так ведь – инородец, их рази поймешь… они порой такое отчебучат…

– Ничего они не чебучат! – оборвал купца полковник. – Они такие же люди, как и мы с тобой. В них столько же дерьма и столько же крови. Они так же, а может быть и лучше нас, понимают, что выгодно, а что невыгодно. И вот Джотто убивать Скворчанского было невыгодно. Понимаешь? Невыгодно!

– А кому же тогда выгодно? – спросил Кислицын.

– Хороший вопрос. Странно, что именно ты мне его задаешь… – с улыбкой на губах проговорил Фома Фомич.

– Почему?

– Потому, – лицо начальника сыскной снова сделалось серьезным, – что смерть Скворчанского выгодна тебе и твоим сотоварищам по цеху, которые сейчас стоят на улице и пялятся на нас в окно. Видишь, как дело-то поворачивается. Еще пять минут назад ты – грозный обвиняющий, а сейчас – уже кроткий обвиняемый.

– Но это неправда! – испуганно проговорил Кислицын, до конца не понимая, говорит фон Шпинне серьезно или шутит.

– Верно, это не правда, это – логика. И, следуя этой логике, в арестный дом нужно сопроводить не Джотто, а всех вас. Посадить под замок да суток трое без еды, а потом уж и правда появится. Ты мне поверь, она всегда на третьи сутки появляется. Ты же не будешь отрицать, что тебе, Василию Ивановичу Кислицыну, купцу какой гильдии? Купцу первой гильдии намного выгоднее смерть Скворчанского, чем тому же Джотто?

– Ну…

– Не надо напрягаться, я тебе сейчас все сам объясню. Что получает итальянец от смерти Скворчанского, кроме неприятностей, да и каких неприятностей – он все теряет: прежде всего покровителя, дело, с которого кормится, ведь кто будет ходить к нему в кондитерскую после случившегося? Кроме самоубийц – никто! Да и потом, за отравление полагается каторга. И ради всего этого мягкотелый, изнеженный в средиземноморском климате итальянец идет на преступление? Никогда не поверю! Да вижу по глазам, что ты тоже не веришь… Ведь так, не веришь?

– Ну не верю, – проговорил Кислицын, рассудив, что лучше согласиться.

– Идем дальше. А что от смерти головы получаешь ты?

– Ничего! – торопливо, скороговоркой выпалил купец.

– А вот это как раз и есть неправда. От смерти Скворчанского ты… вы все, – начальник сыскной кивнул в сторону окна, – получаете много. Первое, – Фома Фомич принялся загибать тонкие длинные пальцы, и изумруд в платиновой оправе блеснул на правой руке, – кондитерская Джотто теряет покровителя. Второе, она теряет клиента. И третье, Джотто попадает под следствие, а потом, возможно, и на каторгу! Все! Черные тучи расступились, небо снова голубое…

За спиной фон Шпинне раздалось деликатное покашливание, и к столику подошел хозяин трактира Иван Евграфович Дудин, плотный, гладко выбритый мужчина средних лет. Лицо у Ивана Евграфовича было озабоченным.

– Что, братец? – спросил начальник сыскной.

– Гляжу, ко второму не притронулись, может быть, эта, невкусно?

– Нет-нет, все отменно, просто заболтался.

– Так, может, эта, сменить тарелочку, остыло все давно?

– Спасибо за беспокойство, однако не стоит. Так съем.

Кивая и пятясь, Дудин ушел. А Фома Фомич снова вернулся к прерванному разговору:

– Ну что, согласен со мной, Иван Васильевич?

Всякое мог ожидать купец Кислицын, которому по жребию выпало идти от имени татаярских кондитеров с просьбой к начальнику сыскной, но то, что он в мгновение ока сделается виноватым и, более того, даже поверит в это, такого он не ожидал… Правду люди говорят про фон Шпинне – змей, настоящий змей!

– Согласен, – кивнул купец.

– По-прежнему хочешь, чтобы я расследованием занялся, или пусть уж Яшка Алтуфьев ковыряется, горничную пытает да на нее всех собак вешает? – широко улыбнулся Фома Фомич, сверкая белыми ровными зубами.

– Да, пусть уж, эта, Яков Семенович, пусть Яков Семенович! Ему виднее будет, может, и правда, что горничная отравила… Да, скорее всего, она, кто же еще? Вот так если рассудочно подумать – горничная, больше некому!

– Ну, если у тебя все, то можешь идти, а я буду обед заканчивать.

## Глава 4. Новое отравление

Несколько дней спустя

Фома Фомич вышел из сыскной, сел в полицейскую пролетку и велел кучеру Касьяну, бородатому мужику исполинского размера, ехать на Прокловскую.

– Знаешь кухмистерскую Кислицына?

– Так точно, ваше высокоблагородие, знаю! – пробасил Касьян.

– Вот туда и правь. Подвезешь меня, только остановишься не у самого входа, а чуть поодаль… ну, да ты в курсе.

– Так точно, в курсе.

Всю дорогу к Прокловской ехали молча, когда прибыли на место, Касьян остановил лошадь, как и было велено, – чуть поодаль, и, повернувшись к фон Шпинне, тихо сказал:

– Вон дом серенький, в два этажа…

– Вижу, – кивнул начальник сыскной, оглядывая улицу.

– На первом – шесть окон с розовыми занавесками. Это и есть кухмистерская Кислицына…

– А отчего вывески нет? – спросил фон Шпинне.

– Дом угловой, она с другой стороны, там же и вход.

Фома Фомич выбрался из пролетки и, глядя на кучера, сказал:

– Жди меня здесь и не вздумай заняться извозом! Не смотри на меня невинными глазами, я все знаю.

– Да было всего лишь один раз, и то знакомая попросила…

– Было три раза, три! И это то, что я знаю. На самом деле их, может быть, и больше.

– Три! – кивнул кучер.

– Значит, было больше, если ты так быстро согласился.

– Нет-нет, три раза! – убеждал кучер начальника сыскной, похлопывая себя по груди раскрытой огромной ладонью. – Вот как на духу…

– Хорошо, пока оставим, но имей в виду: поймаю с поличным – сурово накажу.

Глядя на этот разговор со стороны, можно было подумать – высокий, щегольски одетый господин в светло-серой пиджачной паре и соломенном канотье торгуется с извозчиком.

Оставив пролетку и хмурого кучера, начальник сыскной не спеша направился к заведению купца Кислицына. Обогнув угол, оказался у входной двери. Тут же с Фомой Фомичом поравнялся неприметный человек в платье мастерового, замедлил шаг, едва заметно кивнул и пошел дальше. Это был полицейский агент, ведущий наружное наблюдение за кухмистерской. Таким способом он сообщил, что хозяин заведения на месте.

Полковник приоткрыл дверь. Придержал, чтобы не звякнул колокольчик, и, переступив порог, оказался в просторном светлом зале, где приятно пахло свежей выпечкой. По правую руку располагался буфет с огромным брюхастым самоваром на кривых ногах. Влево уходил узкий, но длинный зал с десятком накрытых белыми скатертями столиков.

В заведении было пусто, даже буфетчик куда-то отлучился. Фома Фомич подошел к витрине со сладостями. Провел по стеклу пальцем и остановил напротив пирамидки вафельных рожков. Поднял голову – не появился ли буфетчик, в заведении по-прежнему было пусто.

Тогда начальник сыскной прокричал:

– Эй, дядя, а у вас тут негодяи пирожные воруют!

– Кто, где? – Из-за перегородки выбежал толстый буфетчик, а за ним вприпрыжку подвижный, точно на пружинах, половой. – Кто ворует? – крикнул испуганно буфетчик и быстрым взглядом окинул зал. Половой же кинулся к столикам и принялся, поднимая скатерти, заглядывать под них.

– Да никто не ворует, – успокоил начальник сыскной, – вы почему помещение без присмотра оставляете? Не ровен час, забредет кто, и тогда точно воровство случится.

– Нет, – махнул рукой буфетчик. – У нас тут улица степенная, тут ворье не проживает, все больше люди уважаемые…

– А что же тогда всполошились так? – спросил фон Шпинне.

– Да мало ли, чем черт не шутит…

– Это верно! – кивнул начальник сыскной и, показывая на витрину, спросил. – Ну, чем угощать будешь?

– У нас все отменное и все свежее, а ежели вы совет хотите, то вот изведайте наших знаменитых вафельных рожков. Таких рожков даже в самом Санкт-Петербурге не попробуете…

– Так уж и в самом Санкт-Петербурге? – не поверил Фома Фомич.

– Истинно вам говорю. К нам за этими рожками с других губерний люди приезжают! – буфетчик поднял руку и потряс в воздухе указательным пальцем. – Так что? Рожки будете или еще чего у нас приглянулось?

– Давай рожки.

– Вы пройдите за столик, вам сейчас все принесут. Эй, Федька! – крикнул половому. – Хватит под столы заглядывать, обслужи его степенство. Быстро давай, увидит Иван Васильевич, что червем ползаешь, с места турнет! – и, снова обращаясь к фон Шпинне сказал: – У нас и чай вот только что заварили, свежий, пахучий, не кислятина какая, как у других! А кофеев всяких мы у себя, прощения просим, не держим.

– Это даже хорошо, – проговорил, направляясь к дальнему столику, Фома Фомич. – Я тоже кофе не люблю, не наше это питие, не русское.

– Это верно, не наше! – согласился с ним буфетчик. – Понаприехало тут разных, поют, кормят отравой всякой заморской, вот и мрут люди. А от нашей еды, от русской, только здоровее делаются – богатыри!

Не успел начальник сыскной сесть за столик и положить канотье на свободный стул, а половой уж тут как тут, ставит перед ним чай в стакане и тарелочку с вафельными рожками.

– И еще, любезный…

– Да-с!

– Позови мне хозяина вашего Ивана Васильевича.

– Как о вас доложить?

– Скажи, что его хочет видеть полковник фон Шпинне.

– Фамилия у вас трудная, боюсь – не так скажу…

– Ну, тогда передай ему, что его хочет видеть начальник сыскной полиции.

Половой, заложив левую руку за спину, умчался. Кислицын не заставил себя ждать, явился сразу. Быстрым нервным шагом подошел к столику: купец был еще больше напуган и смущен, чем в трактире Дудина. Но это и понятно. В тот раз он готовился к разговору, знал, о чем он будет, а сейчас и в мыслях не решался ответить на вопрос, зачем пожаловал фон Шпинне. В мозгу Ивана Васильевича рисовались какие-то темные неразборчивые картины, на которых точно частокол высились черные каракули, от которых так и веяло страхом.

– Не прошло и нескольких дней, а мы снова увиделись. Что это, как не судьба? – глядя на купца, бодро проговорил Фома Фомич.

– Не ждал вас увидеть здесь, у себя… – с тяжелым вздохом сказал Кислицын.

– Полицию никто не ждет, это уж так с самого начала повелось, – назидательно сказал начальник сыскной. – Ну а ты, Иван Васильевич, не стой, садись, разговор у меня к тебе.

Кислицын осторожно, точно и не у себя в кухмистерской, сел и вопросительно уставился на фон Шпинне.

– Что-то случилось?

– Верно, случилось! Прав ты оказался, Иван Васильевич, отравитель разгуливает на свободе. Девка эта, Канурова, скорее всего, не виновата. Про новое отравление слыхал?

– Нет! – замотал головой из стороны в сторону Кислицын.

– Ну как же! В воскресный день прямо на паперти Покровской церкви отравили нищего. Доктор уж и обследовал тело. Яд тот же самый, которым были отравлены бисквиты Джотто…

– А как же его, этого нищего, отравили? – чуть исподлобья глянул на Фому Фомича купец.

– Сейчас расскажу… – Взгляд начальника сыскной упал на стоящие перед ним еще нетронутые вафельные рожки. – Это, значит, ваши знаменитые на всю губернию сладости?

– Да! – кивнул Кислицын.

– А я вот, признаться, ни разу их не пробовал… Правда, меня то извиняет, что сладкое не очень люблю.

– Так вы попробуйте, попробуйте! – стал предлагать свой товар купец.

– Непременно, только вначале спросить хочу у тебя: в городе отравитель действует, и неизвестно, кто он такой, а ты сам-то уверен в своих рожках? Может, они тоже того…

– Чего? – не понял купец.

– С ядом!

– Да как можно! Да мы свою продукцию, как новорожденное дитя… Да у нас тут дыхнуть никто не смеет. Раньше так было, а теперь и подавно. Вы, ваше высокоблагородие, будьте уверены, у нас все первый класс. Да вы сами попробуйте!

– Ты знаешь, Иван Васильевич, что-то последнее время боязно мне стало, за жизнь свою опасаюсь. Ты уж не обессудь, давай так сделаем, – он подвинул тарелочку со сладостями к Кислицыну, – съешь один рожок, раз ты так в них уверен, а я остальные, но только после тебя. Договорились?

– Отчего же не съесть, мы в своем товаре уверенные! – проговорил купец, взял в руки один рожок и, пригладив бороду, откусил.

– Я же тебе не дорассказал про новое отравление, – продолжил тем временем фон Шпинне. – Так вот, кто-то милостыню нищему подал, и знаешь, что это было?

– Бисквит Джотто? – перестал жевать хозяин кухмистерской, и в глазах его блеснул тусклый, едва различимый огонек злорадства. Говорил этот огонек о том, что втайне надеялся Кислицын: закроют-таки итальянскую кондитерскую.

– Ты почти угадал, только это был не бисквит, а вафельный рожок. Твой вафельный рожок! – Фон Шпинне подался вперед и указал пальцем на стоящую перед купцом тарелочку.

Тот замер с открытым ртом, глаза его неподвижно уставились на Фому Фомича. Обсыпанные вафельной крошкой губы медленно растянулись в глупую, непонимающую улыбку.

– Такого не может быть… – проговорил натужно, хотел еще что-то добавить, но поперхнулся, схватился за горло и принялся тут же, прямо на стол, выплевывать недожеванный рожок. Начальник сыскной предусмотрительно отодвинулся и спокойно наблюдал мучения купца. После чего сделал знак испуганно жавшемуся к стене половому.

– Чего изволите?

– Воды принеси. Быстро!

Половой убежал и через мгновение вернулся. Руки мокрые, полстакана расплескал, остановился и протянул воду фон Шпинне.

– Да не мне, голова еловая, хозяину своему! Не видишь, что ли, подавился!

Продолжая держаться за горло, Иван Васильевич взял стакан из рук полового, пригубил. Начальник сыскной точно ожидал этого, сразу же спросил у отплевавшегося купца:

– А в этой воде ты так же уверен, как и в своих вафельных рожках?

Снова поперхнулся купчина, брызнул слюной и водой, ударил стаканом по столу и, искоса глядя на полового, зло прошипел:

– Чего стоишь, обормот ушастый, живо со стола убери!

И началась беготня. Начальник сыскной, перед которым хозяин кухмистерской извинился за неудобства, встал, отошел в сторонку и молча наблюдал за происходящим, подумав при этом: «Как мало все-таки нужно людей, чтобы создать чудовищную суету!»

Когда все вернулось в прежнее состояние, фон Шпинне продолжил разговор с умытым, в чистой рубахе купцом, но уже не в зале, а в небольшой хозяйской каморке, комнатке для своих, где подсчитывались барыши и хранились самые ценные продукты.

– Ну что, Иван Васильевич, невесел? – спросил начальник сыскной у сидящего напротив Кислицына.

– Да какое уж тут веселье! Мало того, что моим рожком человека отравили, так еще и перед работниками своими осрамился. А точно, что это мой вафельный рожок нищему подали?

– Точно, в этом можешь не сомневаться.

– И кто же этот человек окаянный?

– Ты какого человека имеешь в виду?

– Ну так ведь того самого, что людей травит…

– А я думал, что это ты нищего отравил… – не глядя на купца, тихо сказал фон Шпинне.

– Да не я это! Да и какой мне прок? Да и что я, вовсе дурак? – зачастил, заторопился, заерзал на скрипучем стуле Кислицын.

– Ты в воскресенье на службе был? Какой приход посещаешь?

– Ну так, это, был, приход Покрова Божьей Матери…

– Вот видишь, и нищего отравили возле этой церкви. – Твой приход, твой рожок, в воскресенье ты там был, все сходится! – сказал фон Шпинне и соединил указательные пальцы.

– Да зачем мне нужно нищих травить? – горячо воскликнул купец.

– Да просто не нравилось тебе, что ты в церковь приходишь, а они, калеки перехожие, гнусавые, денежку у тебя клянчат. Вот ты взял да и отравил одного, чтобы другим неповадно было!

– Да нет, да что вы такое говорите, ваше высокоблагородие! Да я даже не знаю, как это делается… – выдохнул купец.

– Что ты не знаешь как делается? – остановил взгляд на купце начальник сыскной.

– Ну, как людей травить!

– Это дело нехитрое. Взял яду, подсыпал, и все. Может быть, ты и господина Скворчанского отравил? Ну ладно, ладно, не тряси головой. Вижу, что хватит с тебя сегодня страху. Слушай меня внимательно.

– Слушаю!

– Нищего отравили твоим вафельным рожком. Это факт! И отрицать его не имеет никакого смысла. В то, что это сделал ты или кто-то из твоих работников, я не верю. Но для того, чтобы в этом деле разобраться, ты должен мне помочь.

– Чего делать?

– Рожок твой? Твой! Где отравитель его взял?

– Не знаю!

– Подскажу. Он, скорее всего, пришел к тебе в кухмистерскую под видом простого покупателя и купил. И это было или в субботу, или в пятницу, самое раннее в четверг. Сейчас я уйду, а ты собирай половых, буфетчиков, сколько у тебя кухмистерских-то?

– Три!

– Ну так вот, всех собирай и устраивай им допрос, кто за эти дни покупал вафельные рожки. Покупателей, как я заметил, негусто. Это нам в помощь. Составляй список и ко мне.

– Что за список?

– Список всех тех, кто за последние дни покупал вафельные рожки начиная с четверга. Вот что за список! – несколько раздражаясь непонятливостью купца, объяснил начальник сыскной.

## Глава 5. Кто купил вафельный рожок?

Как мы помним, начальник сыскной не хотел браться за дело Скворчанского. Но после происшествия на паперти Покровской церкви его уговорили принять участие в расследовании. Сделал это новый татаярский губернатор Петр Михайлович Протопопов. Он лично приехал на улицу Пехотного Капитана и попросил Фому Фомича присоединиться к следствию.

– Я не знаю, поможет ли мое участие делу… – проговорил начальник сыскной после того, как губернатор рассказал о цели визита.

– А почему это может не помочь? – Петр Михайлович порывисто встал с дивана и прошелся по кабинету. – Я так понимаю: чем больше людей занимаются каким-либо делом, тем быстрее и успешнее оно будет сделано!

Губернатор, вышедший в отставку генерал от инфантерии, рассуждал как военный.

– То есть навалиться всем миром и разом все закончить?

– Да! Или я ошибаюсь?

– Нет, ваше превосходительство, вы не ошибаетесь или, я бы так сказал, почти не ошибаетесь…

– Что значит «почти»?

– Я имел в виду, что вы не учли некоторую специфику нашей работы. Я сейчас говорю о сыске. Что на других поприщах, например на войне, считается благом, в полицейском расследовании может оказаться вредным и даже катастрофическим для результата.

Если судить по внешнему виду, а губернатор был человек мощный, грубо выструганный, широкий в плечах и высокий ростом, с голым, почти квадратным подбородком и усами как щетка, можно было подумать, что он, скорее всего, неуступчив и, как все военные, прямолинеен. Однако это было обманчивое впечатление. На деле Петр Михайлович оказался человеком вдумчивым и рассудительным. Это понравилось начальнику сыскной.

– Наверное, вы правы! – проговорил, снова усаживаясь на диван, Протопопов. – Но тем не менее в губернии действует отравитель. Пострадали уже трое! Наша первейшая задача этого отравителя отыскать и посадить под замок. В этом-то я прав?

– В этом вы правы! – согласился Фома Фомич.

– Ну а как мы это сможем сделать, если вы не примете участия в расследовании? – Протопопов вопросительно уставился своими серыми, глубоко посаженными глазами на фон Шпинне.

– Но ведь делом занимается Алтуфьев, а он, как я слышал от городского прокурора, опытный следователь…

– Скажу вам честно, – прервал начальника сыскной губернатор, – еще вчера меня Алтуфьев устраивал полностью. Я, так же как и вы, верил словам прокурора. Но сегодня понял, что Алтуфьев не справляется. Более того, он занимается откровенной профанацией. Может быть, это слово здесь и неуместно, однако я так думаю. Мне не до конца понятны тонкости и хитрости вашего, Фома Фомич, ремесла, и я это готов признать, но тем не менее отравителя нужно ловить, пока он нам тут половину губернии на тот свет не отправил. В этом отношении вы ведь не станете со мной спорить?

– Не стану, я полностью с этим согласен, отравитель должен быть пойман. И чем раньше мы это сделаем, тем лучше!

– Ваши слова внушают оптимизм! – улыбаясь, проговорил губернатор. – Значит, вы согласны, я вас правильно понял?

– С одним условием. Думаю, что создавать одну большую следственную группу, в которую войдут и представители судебной управы, и сыскной полиции, нецелесообразно.

– Вы хотите, чтобы я отстранил от расследования… – губернатор еще не закончил, а начальник сыскной с улыбкой сделал успокоительный жест рукой.

– Нет-нет, никого не надо отстранять. Ни в коем случае! Мне кажется, что все должны оставаться на своих местах, в том числе и Алтуфьев. Пусть делают то, что делают. Мы же, я имею в виду сыскную полицию, начнем параллельное расследование. Начнем тихо, спокойно, без натуги и пафоса.

– Ну что же, я согласен, приступайте! – Губернатор встал, поднялся и начальник сыскной. – Больше не буду вас отвлекать, работайте. Нет-нет, не стоит, не провожайте меня, я сам найду выход! – С этими словами Протопопов Петр Михайлович покинул кабинет.

После визита губернатора начальник сыскной запросил у судебного следователя Алтуфьева копии всех относящихся к делу об отравлениях документов. Внимательно изучил и начал действовать. Прежде всего вызвал к себе чиновника особых поручений Кочкина Меркурия Фроловича, приказал ему установить за кухмистерскими Кислицына наружное наблюдение.

И хотя в записках следователя было явно указано, что нищего у паперти Покровской церкви отравили вафельным рожком Кислицына, Фома Фомич сомневался в том, что владелец кухмистерских причастен к этому. Все было сделано слишком уж явно, указательно, скорее всего отравитель пытался… Начальник сыскной вдруг задумался: а чего, собственно, пытался этим добиться преступник? Запутать следствие? Но это смешно! Следствие и без него хорошо запутал Алтуфьев.

А после смерти нищего даже судебному следователю стало ясно, что горничная к отравлению Скворчанского непричастна. Но почему злодей повел себя именно так, ведь для него ситуация складывалась как нельзя лучше? Рано или поздно находящаяся под стражей горничная созналась бы в отравлении, ее осудили, и дело бы закрыли.