Елена Осадчая
Сезон Вдохновения

Мое имя – Клио. И мне надоело наблюдать за историей со стороны. Пришло время самой творить её.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Полынь».

© Осадчая E. С., текст, 2024

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2024

Пролог

Я одна. У меня больше нет сестер.

Вокруг бушует гроза. В раскатах грома слышатся голоса разъяренных богов, а в росчерках молний видятся их улыбки. Первозданная сила вырвалась на свободу. Могучая, неподвластная никаким цепям, никаким замкам. Она вырвалась, чтобы уничтожить меня. И никто не придет на помощь. Никто не спасет меня.

Всполохи разломов, змеящихся по небесной плоти, освещают спины тех, кому я доверяла больше всего на свете. Они уходят, даже не оглядываясь. Нити, связывающие нас, рвутся с каждым их шагом, с каждым моим надрывным криком. Они натягиваются, словно струны лютни в неумелых руках новичка. Достаточно легкого касания, чтобы они лопнули.

И стихия не церемонится. Те, кто выпустил ее в этот мир, даже не думают быть осторожными. Крик замирает на моих губах – раздается звон. Натяжение в груди ослабевает, когда единственное, что удерживало меня от падения, рвется. Я лечу вниз под завывание ветра, и только капли дождя остаются рядом.

Протягиваю руку в отчаянной попытке ухватиться за что‐то, но чувствую лишь воздух. Я низвергаюсь прямо в Тартар, но никто этого не замечает. Всем все равно. По мне не будет слез. Не будет скорби. Только тихая, спрятанная глубоко в душе радость оттого, что меня не стало. Исчезла еще одна помеха на пути к величию.

Ветер бьет по лицу, рвет одежду и волосы. Слезы перемешиваются с дождем, и мне кажется, что сама природа рыдает о своей дочери. Но я больше не кричу. Не дам им насладиться моими криками. Не буду слабым зверьком, молящим о пощаде. Ее все равно не будет.

Закрываю глаза в тот миг, когда очередная молния освещает непроглядную тьму вокруг. Я лечу все глубже и глубже в пропасть, и некому подать мне руку. Некому остановить это падение.

Я одна. У меня больше нет сестер.

Только соперницы.

Глава 1

Резко вскакиваю с кровати, хватая ртом воздух. Его катастрофически мало, он ускользает от меня. Я как будто все еще падаю, и потоки ветра хлещут мою обнаженную кожу. Чья‐то жестокая рука перекрывает мне доступ к кислороду, но у меня нет сил, чтобы отбиться. И я задыхаюсь.

Откидываюсь обратно на подушки и закрываю лицо руками. Тру его с ожесточением, как будто пытаюсь стереть остатки кошмара. Но тот въелся слишком глубоко и не хочет уходить просто так. Медленно подступающая тревога наконец обхватила меня своими черными щупальцами и забинтовала, как мумию. Не пошевелиться, не спастись. Даже не позвать на помощь.

Я переворачиваюсь на бок и, обнимая одной рукой подушку, второй обхватываю кулон. Он кажется раскаленным, но я не обращаю на это внимания и еще сильнее сжимаю его в кулаке. Из окна падает оранжевый свет, заливая комнату теплом. Уже клонящееся к горизонту солнце робко заглядывает ко мне, и я сонно улыбаюсь. Уверена, будь Гелиос здесь, обязательно пожурил бы меня за сбитый режим. Но он далеко в небесах, парит вместе с четверкой своих огнедышащих коней. Ему не до меня.

На миг холодею, понимая, что во сне и он не пришел мне на помощь. А ведь Гелиос видит все, даже грозовые тучи ему не помеха. Пока солнце скрывается где‐то за ними, он следит за всем, что происходит в землях смертных и на Олимпе. Пытаюсь себя успокоить: Гелиос никогда бы не позволил мне упасть. А сны на то и сны, чтобы быть нереалистичными. Впрочем, этот не так далеко от правды. У меня не получается сдержать стон, когда тревога снова вгрызается в тело.

Скоро наступит сезон Вдохновения. Ненавижу это время. Оно полно лживых улыбок, неискреннего смеха, спешки. И постоянного, нескончаемого напряжения. Каждый раз после этих десяти недель я чувствую себя жертвой Джека Потрошителя. Только в отличие от бедных девушек моя пытка продолжается из года в год.

Мой тихий вдох повисает в пустой квартире, и я представляю, как он дымкой тумана рассеивается в пространстве. Мысли вяло ворочаются в тяжелой голове, и меня снова начинает клонить в сон. Солнечный зайчик отскакивает от большого зеркала в золоченой раме и падает мне на лицо, словно теплый поцелуй.

Я снова потягиваюсь и заставляю себя сползти с постели. Бумага жалобно хрустит, когда моя ладонь случайно опирается на нее, впечатывая в смятую кровать. Охаю и осторожно сворачиваю свиток в трубочку, а после щелкаю пальцами. Он исчезает, присоединяясь к другим частям летописи всего мира, что я веду с самого своего рождения.

Прошлепав в ванную, хмуро смотрю на свое бледное лицо. Сон явно не пошел мне на пользу. Времени до встречи еще много, я даже успею попить чаю, но все же стоит поторопиться. Быстро умываюсь ледяной водой, смывая солоноватые дорожки слез. Нет сил задумываться над макияжем или нарядом: мне все еще кажется, что своим телом я распарываю полотно неба. Стремительной кометой лечу вниз, где меня не ожидает ничего хорошего.

Я встряхиваюсь, отгоняя от себя воспоминание, и переодеваюсь в черное платье с квадратным вырезом. Распущенные волосы, в которых играет золотое солнце, рассыпаются по плечам. Во впадинке между ключицами лежит кулон, глажу его округлый бок. Из-за слишком короткой цепочки мне снова кажется, что не могу сделать вдох. Меня никак не покинут ощущения невесомости и неотвратимости приближающейся смерти. Прочистив горло, хлопаю себя по щекам. Все в порядке. Это просто сон. Просто сон.

Выходя из комнаты, я бросаю взгляд на кровать. В золотых лучах она кажется еще более манящей, чем раньше. На мгновение меня одолевают сомнения. Быть может, остаться дома? Снова забыться во сне, надеясь, что кошмар в этот раз меня не настигнет?

Но в тот момент, когда я почти принимаю решение никуда не идти, свет покидает комнату. Вещи, легкие и волшебные в его лучах, вновь становятся обычными, а сама себе я кажусь жалкой. Я с честью прошла уже сто пятнадцать сезонов Вдохновения и ни разу не пострадала. Подавленный негатив не в счет, главное, что у меня не появилось опасных врагов. В этот раз ничего не поменяется.

Я закрываю дверь на ключ и, сбежав по ступенькам, выхожу на улицу. Санкт-Петербург дышит весной, это чувствуется в каждом деревце, на котором начинают появляться почки, в звонком пении каждой пичужки, в каждой беспричинной улыбке прохожих. Потеплевший ветер ласково обдувает лицо, и я застегиваю пальто на все пуговицы. Болезни обходят меня стороной, но не холод. Он, словно радостный щенок, покусывает за щиколотки и кисти, то ли злясь, что ему приходится уходить до следующей зимы, то ли по-доброму прощаясь.

Путь до кафе не занимает много времени. Дверь приветливо скрипит, и я глажу кончиками пальцев шерсть фигуры медведя, поднявшегося на задние лапы и встречающего гостей. Его огромное тело кажется чересчур диким и опасным, но благодушная морда позволяет забыть о первоначальном ужасе. Хотела бы я вот так просто избавиться и от ощущения нависшей надо мной угрозы.

Проходя мимо скульптуры Пушкина, посылаю ему лучезарную улыбку. Этот мужчина умел веселиться не хуже Диониса. Встреться они, обязательно бы нашли общий язык. Хотя кто знает, возможно, одним из тех элегантных джентльменов, с которым Александр Сергеевич кутил, и был переодетый бог.

Меня проводят к небольшому столику, на котором горит свеча, и я опускаюсь на мягкий стул с высокой спинкой. Большой зал обставлен уютно, почти каждую поверхность покрывают белые и коричневые ткани, а под потолком висят причудливые люстры. Поначалу, приходя сюда, я не могла оторвать от них взгляда.

Кирилл, каждый раз обслуживающий меня, улыбается, и уголки моих губ приподнимаются в ответ.

– Рад видеть вас снова. Вам как всегда?

– Да, пожалуйста.

Он уходит, и я смотрю ему в спину, стараясь выкинуть из головы кошмар. Опускаю взгляд на скатерть, лежащую на столе, но предательская дрожь все равно пробегает по телу. Скоро придется переезжать, иначе смертные начнут что‐то подозревать. Хотя и стали они менее внимательны, чем были даже двадцать лет назад, и уже не так вглядываются в окружающих их людей, не общаются с соседями. Каждый погружен в свой мир, но мне не хочется рисковать. Всегда есть тот, кто подмечает все.

Печально оглядываю будто погруженный в сияние зал, вернуться в который я смогу не скоро. В этом месте чувствуется история. Я люблю его именно за это ощущение старинности, чего‐то неуловимого и давно ушедшего. Чего‐то, что уже не вернуть, но что навсегда осталось в наших сердцах. Ну и за десерты, конечно. Здешние сладости не сравнятся ни с чем.

Неизменно галантный официант, за вежливой улыбкой которого нередко сквозит усталость, сейчас лучится радостью. От его глаз разбегается сеточка морщин, а в походке чувствуется энергичность. Я благодарно киваю, когда он ставит передо мной фарфоровую тарелку – в центре, источая аромат, от которого текут слюнки, лежит печеное яблоко в тесте. Янтарная карамель озерцом сладости окружает его, и я облизываюсь в предвкушении.

– Я сделал ей предложение, – возбужденно шепчет Кирилл, и его глаза блестят. Затянутыми в белоснежные перчатки пальцами он теребит бордовую бабочку. Зависть к его счастью сжимает мой желудок, но я заставляю себя улыбнуться.

– Когда свадьба?

– В июле. А на медовый месяц решили поехать в Италию. Я так волновался, когда делал предложение, вы не представляете. Думал, в обморок прямо перед ней упаду!

Кирилл переминается с ноги на ногу, как будто сдерживает себя от желания броситься мне на шею. Я смеюсь. Мелкое, грязное чувство, существование которого я даже не хочу признавать, отступает, позволяя мне искренне порадоваться за парня. Его история, скорее всего, не будет значимой и я не запишу ее в свой свиток, но счастливая жизнь – достойная цена для того, чтобы кануть в Лету безымянной, но познавшей любовь душой.

– Поздравляю! Надеюсь, вы оба будете счастливы.

– Спасибо вам за совет. Без него я бы еще не скоро решился. Спасибо, – еще раз успевает шепнуть Кирилл перед тем, как уйти к другому столику под неодобрительным взглядом второго официанта.

Стоит парню оставить меня, как вместе с ним исчезает и чувство легкости. Я опускаю взгляд на свою тарелку, но аппетита больше нет. Все вдруг кажется мне ненастоящим, словно я попала в мир из картона и меня окружают декорации и марионетки, которые кто‐то дергает за ниточки.

Вяло ковыряю вилкой и отправляю в рот кусочек десерта. Яблоко тут же тает на языке, наполняя тело сладкой негой. Но в душе пустота. Мне все еще кажется, что я падаю, а в ушах звенит многоголосый смех сестер.

Тех, кто столкнул меня вниз.

Глава 2

Я спешу к театру, каблуки громко цокают по асфальту. Людской поток несет меня вперед. Смертные собственными телами защищают друг друга от прохлады подступающей ночи. Их дыхание смешивается, и мне кажется, что я стала частью единого организма, стремящегося к высоким дверям здания цвета морской воды, белая лепнина на котором напоминает снежные шапки волн.

Кто‐то трогает меня за рукав пальто, и я резко оборачиваюсь. На меня, хмуря тонкие брови, смотрит блондинка. Шарфик пудрового цвета подчеркивает румянец на ее щеках, а золотая брошь в виде комической маски, которую девушка приколола к лацкану своего бежевого плаща, гармонирует с медовым оттенком волос.

– Ты опоздала, – недовольно ворчит Талия, но в уголках ее губ прячется улыбка. Не помню, когда в последний раз видела сестру по-настоящему расстроенной. Даже когда она печалится, в глубине голубых глаз все равно сверкают искорки веселья. – Пойдем, скоро уже начнется выступление.

Она тащит меня внутрь, и я едва не падаю, споткнувшись о чью‐то ногу. Талия не дает мне остановиться и извиниться. Она упорно ведет меня вперед – люди отступают, инстинктивно уходя с пути бессмертных. Показав билеты, мы спешим в зал, и, только лишь устроившись на сидении с резной спинкой, я могу выдохнуть и оглядеться.

За время, что меня здесь не было, Мариинский театр почти не изменился. Скольжу взглядом по лепнине и скульптурам, вспоминая, как сидела в одном зале с императрицей. Мягкое сияние позолоты плывет по воздуху, и на мгновение мне чудится, что я вернулась на Олимп. Гомон человеческих голосов успокаивает, напоминая шепот бесконечных страниц летописи мира. Я поднимаю взгляд и смотрю на огромную бронзовую люстру, висящую под потолком.

– Никогда не понимала, почему изобразили нимф, – задумчиво говорит Талия, тоже разглядывая красочный плафон. – Они ведь не имеют почти никакого отношения к искусству. Вот был бы здесь парк, они пришлись бы к месту.

– Ты бы хотела, чтобы нарисовали наши лица?

– Это было бы логично, – кивает Талия.

Я хмыкаю, но в душу закрадывается грусть. Муз не чествовали и не вспоминали уже многие годы. Это удручает, и порой я чувствую себя призраком, бродящим среди живых. Уверена, если спросить у сидящего по левую руку от меня мужчины имена муз, он вспомнит разве что парочку. В лучшем случае.

– Дионис планирует устроить вечеринку послезавтра, – отвлекает меня от мрачных мыслей Талия. – Пойдешь?

Улыбаясь, качаю головой. Отказывать Талии тяжело, но мне надо закончить начатое дело. За меня мою работу никто не сделает, а писать про войны и смерти всегда было тяжело, поэтому обычно я трачу на подобные фрагменты гораздо больше времени, чем они требуют на самом деле. Однако есть еще одна причина, о которой я даже не хочу думать. Горло стискивает, а в живот словно кто‐то вонзает кинжал, но я упрямо держу улыбку на лице.

– Может, как‐нибудь в другой раз.

– Ты всегда так говоришь, – нарочито трагично вздыхает Талия и откидывается на спинку. – Дионис скучает по тебе.

– Не думаю, что в хороводе увеселений он вообще замечает мое отсутствие. К сожалению, мне не сравниться с его душистым вином.

– И Аполлон тоже по тебе скучает, – настойчиво продолжает Талия. – Все скучают по тебе, Клио. Почему ты стала так редко показываться на Олимпе?

Пожимаю плечами, не зная, что ответить. На Олимпе, особенно весной, когда каждая клеточка тела ощущает приближение сезона Вдохновения, я чувствую себя загнанной в клетку. Там все идеально. Словно жизнь ставят на паузу на самой красивой картинке. Она прекрасна, но все же искусственна. Поэтому и в словах тех, кто живет на Олимпе, мне постоянно мерещится фальшивость.

– Среди смертных я лучше чувствую течение времени, – отвечаю наконец. Это правда, пусть и не вся. – Здесь я погружаюсь в историю, становлюсь ее частью. А значит, могу лучше отразить ее.

– Ты трудоголик, – заявляет Талия, и я гадаю, поверила ли она мне или только сделала вид, что ее устроил мой ответ. – И ты не права. Все замечают твое отсутствие. Я много раз видела, как Аполлон ищет твое лицо в толпе веселящихся.

Невольно улыбаюсь, вспоминая мужественное лицо лучезарного бога. Помню мягкость его поцелованных солнцем кудрей под пальцами, когда он лежал на моих коленях и лениво перебирал струны арфы. Его голос плыл по дрожащему от жары воздуху, сплетаясь с голосами моих сестер. Но после мне вспоминается, как он плотно сжимал свои пухлые губы, говоря Каллиопе, что расстается с ней. Сестра отпустила его без ропота. Только после того как Аполлон ушел, она перестала сдерживать слезы. В те времена мы еще были близки и я чувствовала ее боль как свою собственную.

– Скоро я вернусь на Олимп и со всеми увижусь.

Прочищаю горло, пытаясь избавиться от тонких ноток страха, которые в нем слышатся. Никто не может заставить меня подняться в земли богов, как не может и наказать за слишком длительное пребывание среди людей. Но мое открытое нежелание находиться на Олимпе вызовет вопросы. А слухи и сплетни никогда не способствуют спокойствию и безопасности. Особенно если эти шепотки ходят между богов.

Я не успеваю спросить у Талии, начала ли она уже готовиться к конкурсу. Свет гаснет, и начинает играть пробирающая до мурашек музыка. На сцену выходят первые танцоры, но я то и дело кошусь на Талию. Она наблюдает за балетом с тихой улыбкой, полностью поглощенная тем, что происходит на сцене. Я же не могу сосредоточиться на выступлении.

Я люблю Талию, и все же она моя соперница. В сезоне Вдохновения может быть только одна победительница, и я твердо намерена стать ею в этом году. Талия никогда не выигрывала и, должно быть, спустя столько лет уже не питает надежд. Но я как никто другой знаю, что стремление к победе не искоренить так просто. Особенно если за первенство Зевс исполнит любое твое желание.

На сцену выходит изящная балерина, и я невольно задерживаю дыхание. Ее точные движения полны грации, а на лице застыло выражение полнейшего блаженства. Балерина кружится, изгибаясь всем телом. Ее танец вводит в транс. От него невозможно оторвать взгляд. Музыка ускоряется, и вместе с ней движения балерины становятся быстрее и резче. Она больше не напоминает волну, ласково набегающую на берег. Теперь она превратилась в бурю, что топит корабли и бросает на скалы тонны воды.

– Ей следует быть осторожнее, – встревоженно шепчет Талия, и я с трудом отвожу взгляд от сцены, на которой взмывает вверх в прыжках прекрасная балерина. – Люди могут что‐то заподозрить.

Женщина из первого ряда оборачивается и шипит на нас, вынуждая Талию смущенно потупиться и замолкнуть. Не могу не признать, что сестра права. В танце балерины чувствуется сверхъестественность. Ни одной смертной никогда не достичь такого же мастерства, при котором каждый взмах руки напоминает порыв ветра, а каждое па вызывает шумный вздох у толпы зрителей. Для того чтобы стать не просто единой с танцем, а его воплощением, надо тренироваться долгие столетия. Или родиться музой.

Все выступление я провожу будто в забытье, неотрывно следя за Терпсихорой. Она словно избавилась от тела, и вместо него на сцене танцует ее обнаженная душа. Даже сейчас, стоя на улице и задумчиво глядя на ночное небо, я не могу избавиться от ощущения, что видела истинную сущность своей сестры. Это одновременно наполняет меня и радостью, и печалью. Выступления Терпсихоры всегда дарили мне внутренний покой, но сейчас мы не на Олимпе, а в мире смертных.

Несмотря на все их очарование и видимую беззащитность, люди опасны. Стоит только вспомнить хотя бы то, сколько ни в чем не повинных женщин они заживо сожгли в темные века. Сколько мужчин повесили за преступления, которых те не совершали. С тех пор мало что поменялось, разве что орудие исполнения приговора да масштаб, с которым оно применяется: костры сменились бомбами, а единичные жертвы – сотнями погибших.

Мне невольно вспоминаются затопленные ужасом глаза и съежившиеся фигурки жителей Афганистана. Находиться там было страшно даже мне. Ненавижу эту часть своей работы, но я вынуждена запоминать каждую деталь, какой бы жестокой и кровавой она ни была. Я вернулась оттуда больше полугода назад, но до сих пор ихор застывает в моих жилах, когда я вспоминаю прогуливающегося по улицам Ареса в сопровождении Деймоса и Фобоса. Глядя на вооруженных мужчин, которые наставили оружие на сопротивляющихся, он улыбался.

Широкая улыбка Талии, озарившая все ее лицо, вырывает меня из безрадостных мыслей, и я поворачиваюсь ко входу. Почти не касаясь ступеней, к нам летит Терпсихора. Она крепко обнимает нас, отвечая радостным смехом на поздравления.

– Ты была восхитительна, – выдыхает Талия, и ее узкая ладонь, которую она положила на плечо Терпсихоре, кажется белоснежной на фоне загорелой кожи сестры.

– Как вам мой партнер?

– Он составил тебе достойную партию, – отвечаю я, наблюдая за тем, как дрожат черные ресницы сестры, а на ее губах расцветает улыбка. – Насколько это было возможно для смертного.

– Он хорош не только в танцах, – поигрывает бровями Терпсихора. – И поверьте, на другом фронте он показывает себя гораздо лучше.

Талия заливается краской, а я смеюсь. Подмечаю уверенную осанку Терпсихоры и тайную силу во взгляде из-под полуприкрытых век. Она довольна тем, что мы оценили ее партнера. Скорее всего, именно танец с ним она собирается представить на сезоне Вдохновения. Злюсь, что думаю об этом проклятом конкурсе даже сейчас, но ничего не могу с собой поделать. В кармане пальто жужжит телефон, и я, хмурясь, достаю его.

«Ты так соблазнительна в этом платье. Ходила на балет?»

Ихор отливает от моего лица, чтобы в следующую секунду ударить в голову. Я снова и снова перечитываю строчку, жадно впитывая каждое слово. Не решаюсь поднять голову, чтобы оглядеться. Он где‐то здесь, смотрит на меня, и на его губах, которые я так люблю целовать, играет улыбка. Сглатываю, дрожа всем телом от одной только мысли, что он рядом.

«Да, ты тоже?» – дрожащими пальцами выбиваю я, облизывая пересохшие губы. Желание поднять взгляд похоже на зуд, и мне приходится контролировать себя, чтобы не поддаться ему.

«Ага, но не мог сосредоточиться на танцорах. Все мои мысли были заняты тобой».

«Развлечемся?»

Два сообщения приходят почти одновременно, и я заливаюсь краской не хуже, чем Талия за минуту до этого. Сердце бьется так сильно, словно собирается выпрыгнуть прямо на землю и само отправиться в ладони того, кому принадлежит. Я блокирую телефон и прячу его в кармане, тщетно стараясь взять себя в руки. Волна жара захлестывает меня. Я будто странник, которому показали оазис в пустыне, но попросили подождать и не подходить к нему. Сдерживаться нет сил. Честно говоря, я даже не пытаюсь.

– Девочки, вы простите, но у меня появились срочные дела, – слова вырываются прежде, чем я даже успеваю придумать достойную причину. Голова не работает, все мысли только о нем. – Мне жаль. Посидите без меня, хорошо?

– Ладно, – недовольно кивает Терпсихора, но не уговаривает меня остаться.

Ее взгляд на миг отрывается от моего лица и сканирует улицу. Конечно, она поняла, что никаких дел у меня нет, и догадалась об истинной причине. Но какая разница? Сердце поет, и я готова прямо сейчас сорваться с места и кинуться к нему, наплевав на все остальное.

– Надеюсь, ты справишься со своими суперважными делами до завтра, потому что я решительно настроена пойти на ту выставку в Париже.

– Справлюсь, – обещаю я, про себя думая, что согласилась бы вечно быть занята, если бы это означало постоянно находиться рядом с ним.

Прощаюсь и, не дожидаясь их ответа, отворачиваюсь. Взгляд начинает прыгать по лицам прохожих, пытаясь выцепить среди них одно-единственное. То, которое заставляет мое сердце сбиваться с ритма.

Он стоит, прислонившись к фонарному столбу плечом. Кожаная куртка небрежно расстегнута, а русые волосы растрепал игривый ветер. Взгляд серых глаз прикован ко мне, и, когда я смотрю на него в ответ, он усмехается. Слышу за спиной порывистый вздох, принадлежащий одной из сестер, но не оборачиваюсь, чтобы узнать, все ли с ними в порядке.

Меня тянет к мужчине, как будто мы два полюса, которым предначертано столкнуться. В каком‐то смысле так оно и есть. На миг я замедляю шаг в нерешительности. Я совершаю ошибку. Мы слишком разные, и это столкновение меня разрушит. Но когда его манящая улыбка становится шире, все сомнения исчезают из моей головы. Я ступаю в его объятия в полной уверенности, что так и должно быть.

Мое место – рядом с ним.

Глава 3

Подо мной проносятся воды Сены, и я завидую тому спокойствию, которое чувствуется в течении широкой реки. Сама я далека от так необходимого сейчас умиротворения. Меня словно выпотрошили, а потом засунули внутренности обратно, поменяв всё местами и забыв жизненно важные органы. Ощущаю в ладони острые уголки скомканной бумаги и еще сильнее сжимаю кулак. Стискиваю челюсти и заставляю себя неотрывно смотреть на Эйфелеву башню. На глазах выступают слезы. Это все из-за ветра и портала для богов – перемещение в нем я всегда переносила тяжело. Слезы к моим эмоциям не имеют никакого отношения. Главное – в это поверить.

Слева от меня раздается мелодичный смех. Не хочу оборачиваться, но тело перестает подчиняться. Мимо проходит парочка, которая источает настолько сильную ауру счастья, что я скриплю зубами. На душе скребут кошки, раздирая своими острыми коготками чувствительное нутро. Как бы мне хотелось, чтобы оно огрубело. Перестало чувствовать боль. Но вместо этого оно кровоточит все сильнее. Комок злости в груди давит, он напоминает мне плотину. Еще одна капля, и она не выдержит. Я не выдержу.

Вытягиваю руку вперед и бросаю скомканную бумажку в реку. В последний момент, когда ее подхватывает ветер и уносит под мост, жалею, что не разорвала ее. Не уничтожила слова, написанные мелким почерком. Но уже поздно что‐либо менять, а просить Зефира об услуге, чтобы вернуть записку и порвать ее на мелкие кусочки, я уж точно не буду. Зябко ежусь и с тяжелым сердцем иду на левый берег Сены, но меня вдруг настигает приятный баритон:

– Вы ведь знаете, что мусорить нехорошо.

Встречаюсь взглядом с молодым мужчиной, замершим на том же месте, где несколько секунд назад стояла я сама. Пара прядей цвета горького шоколада падает ему на лоб, но незнакомец не откидывает их, хоть они и закрывают один глаз. Верхние пуговки рубашки расстегнуты, а одну руку он прячет в карманах чуть зауженных брюк. Второй же мужчина опирается на перила, постукивая по ним длинными пальцами. Я почти вижу, как он играет на гитаре, но это видение гаснет так же быстро, как и вспыхивает.

– Одна бумажка ни на что не повлияет.

– Ошибаетесь, – он качает головой, и его выразительные брови изгибаются. – Если каждый будет бросать по одной бумажке в полной уверенности, что это безвредно, то представьте, сколько таких бумажек наберется и какой огромный вред мы нанесем планете.

Пожимаю плечами и жалею, что не могу просто повернуться и уйти. Природная вежливость, из-за которой я вынуждена слишком часто терпеть людей и богов, с которыми не хочу общаться, не изменяет мне и сейчас. Я медленно выдыхаю и уже открываю рот, чтобы что‐то сказать, но тут мужчина с неожиданным презрением морщится.

– Неужели вам наплевать на экологию?

Его недовольство заставляет меня встать в оборонительную позицию, и я неожиданно чувствую радость от этого. Адреналин разносится по телу, и мне хочется оскалиться. Слезы, стоящие в горле, камнем падают в желудок, вновь делая мой голос сильным. Мне с трудом удается сдержаться. Желание выпустить на свободу злость, лишь бы перестать чувствовать боль, слишком сильно. Раздражение бурлит во мне, мешая думать.

– Как я уже сказала, моя бумажка ни на что не повлияет. Деметра сейчас в депрессии и забыла о своих обязанностях, и мы мало чем можем помочь природе.

Мужчина удивленно вскидывает брови, а я едва не хлопаю себя по лбу от досады. Идиотка. Столько лет тщательно соблюдать осторожность, напоминать о ее важности сестрам и нарушить собственные же правила из-за разбитых чувств. Ругательства вертятся на кончике языка, но страх сильнее. Из моей памяти никак не сотрется момент, когда Артемида вынуждена была стрелами защищать своих нимф, о божественной природе которых узнали люди и попытались пленить их. Мне хочется верить, что я в безопасности и сейчас легенды о нас воспринимаются только как сказки, но жизнь и история, за которой я наблюдаю и которую описываю, научили меня всегда держать ухо востро.

– Отчего же у нее депрессия? Сейчас ведь весна, Персефона должна быть дома [1].

Я пристально вглядываюсь в мужчину, теребя свой кулон. Его лицо серьезно, но в глубине зеленых с коричневыми крапинками глаз теплится веселье, а в слегка приподнятых уголках губ прячется улыбка. Он явно не верит мне. Решив, что, оборвав разговор, я вызову куда больше подозрений и останусь в его памяти, усмехаюсь. Чувствую себя так, будто хожу по канату над бездной, но не знаю, как по-другому выйти из ситуации, в которую загнала сама себя.

– Персефона наконец нашла общий язык с Аидом и теперь не спешит покидать его и отправляться под материнское крылышко. В Подземном царстве она – полноценная королева, тогда как для Деметры она осталась все той же маленькой девочкой, которой была в детстве.

– Вы подозрительно много знаете о личных делах Персефоны.

– Мы общаемся. А Цербер сходит с ума от радости каждый раз, когда видит меня.

– А вы храбры, раз не боитесь его. По мифам он тот еще монстр.

Отбрасываю волосы за спину и смотрю прямо в глаза мужчине, ожидая, что он отведет взгляд. Но он этого не делает, и наши глаза пересекаются, как скрещенные шпаги. Пусть думает, что перед ним сумасшедшая, молюсь я. Отчасти так и есть. Позволить чувствам взять верх над разумом – разве это не безумство?

– В мире, полном чудовищ, ты либо учишься находить с ними общий язык, либо погибаешь. Третьего не дано.

– А как же славная битва? – он лукаво улыбается, и мне вдруг кажется, что, несмотря на затянутое тучами небо, мир освещает ласковое солнце. – Древнегреческие герои ведь не тратили время на то, чтобы умилостивить монстров. Они их побеждали.

– Не все из нас созданы для битв.

– В битве не всегда нужен меч. Иногда сила воли – это все, что требуется для сражения. Прямо как у Шерлока и Мориарти.

Покладисто киваю, но не могу признать его правоту. Для того чтобы противостоять Мориарти, надо быть Шерлоком. Для того чтобы победить немейского льва, надо быть Гераклом. Я ни тот, ни другой. У меня недостаточно силы воли и физической мощи, чтобы биться. И все, что остается, – это приспосабливаться и по мере сил пытаться не переходить дорогу более могущественным существам.

– Деметра, может, и в депрессии, но все же не мусорите, пожалуйста. Сена – прекрасная река и не заслуживает, чтобы по ее волнам плавала грязь. И постарайтесь уговорить Персефону наладить отношения с матерью, – мужчина снова улыбается, и я отчего‐то не могу сдержать ответной улыбки. – Из-за того, что она резко изменила свое отношение к Аиду и расстроила тем самым Деметру, не должны страдать все остальные.

– Обязательно передам ваши слова, когда встречусь с одной из них, – подмигиваю я и иду прочь.

Странно, но после краткого разговора с незнакомцем боль перестает так сильно стискивать своей когтистой лапой мое сердце. Тревога никуда не девается, она просто заползает глубже, и все же это позволяет мне хоть на время, но вздохнуть свободно.

Бреду по берегу Сены к месту встречи с сестрами, неуловимая улыбка не сходит с моего лица. Когда мягкий ветер дует мне навстречу, нежно касаясь волос и очерчивая скулы, я шепчу ему свою просьбу. Прохожие недоуменно косятся на странную девушку, разговаривающую с самой собой, но мне нет до этого дела.

Ветерок исчезает, однако через минуту возвращается, осторожно опуская в мои раскрытые ладони смятую записку. Печаль снова стискивает мне грудь, а непослушные слезы подступают к глазам. Рву листок бумаги и выбрасываю его в мусорную корзину, плотно сжав зубы. Ничего нового не произошло. Я знала, что так и будет. И страдать из-за этого бессмысленно и просто глупо.

Жаль, что я не могу сказать это своему сердцу.

***

– Талия просила передать, что, должно быть, отравилась деликатесами, которые ела вчера на обед, – не дожидаясь моего вопроса, говорит Терпсихора. Сестра красивым движением, кажущимся еще более грациозным из-за обыденности действия, поправляет на плече цепочку небольшой сумочки. – Она весь вечер была бледная и за ужином почти ничего не съела. Мне тоже, между прочим, кусок в горло не лез после того, как ты нас бросила.

Я закатываю глаза и смеюсь. Прекрасно знаю, что это неправда: Терпсихора на моей памяти ни разу не теряла аппетита, а после выступлений у нее вообще вместо желудка словно появляется черная дыра. Поняв, что ее мелкая манипуляция не увенчалась успехом, Терпсихора тоже улыбается, а после бросает на меня хитрый взгляд из-под ресниц.

– Как там твои неотложные дела, из-за которых ты вчера убежала? Наверное, устроили тебе потрясающий вечер, особенно после такого долгого расставания?

Мой веселый настрой тут же улетучивается, стоит вспомнить вчерашнее свидание и то, что за ним последовало. Тело все еще слегка ноет от сладкой неги, но душа корчится от боли. Нельзя было уходить от сестер и поддаваться соблазну. Знала ведь, что из этого не выйдет ничего хорошего. Но прошлого не воротишь, и я только ускоряю свой шаг.

– Почти. Все было как всегда. – Терпсихора уже открывает рот, чтобы что‐то сказать, но, вовремя увидев это, я меняю тему. – Готовишься к сезону Вдохновения?

– Думаю, в этом году я выиграю, – уверенно отвечает Терпсихора, и меня охватывает злость вперемешку с завистью.

Ей никогда не приходилось ломать голову над тем, что представить на конкурсе. Она муза танцев, и ответ всегда лежит на поверхности. Но что прикажете делать музе истории? Не могу же я просто зачитать список событий, произошедших за год. Это не только не подарит мне победы, но может стоить недовольства богов. Особенно если вспомнить, что бóльшую часть бедствий они с легкостью могли предотвратить.

– Исполнишь номер с тем парнем, с которым танцевала вчера? – интересуюсь я.

Терпсихора кивает, не заметив моего помрачневшего взгляда. Мы идем вперед, приближаясь к высокому зданию, в котором проходит выставка. Красочные баннеры стоят по обе стороны от дверей, и я уже тянусь к ручке, но Терпсихора останавливает меня.

– Хочешь, я помогу тебе выбрать что‐то для конкурса? – спрашивает она, заглядывая мне в глаза.

Затрепетавшее сердце ускоряет свой бег, болезненно ударяясь о ребра. Похолодевшими пальцами заправляю за ухо прядь волос, оттягивая ответ. Меня раздирает на части. Я нуждаюсь в Терпсихоре, но вместе с тем боюсь, что она использует то, что ей известно, против меня. Ведь если кто‐то знает твою историю, то имеет над тобой власть. Я должна победить, поэтому просто не могу рисковать.

– Не знаю, – наконец говорю я и, виновато улыбнувшись, тут же добавляю: – Давай посидим у меня?

– Договорились, – Терпсихора морщит нос, но спустя секунду на ее пухлых губах снова появляется улыбка. – Только не заставляй меня заново пересматривать фильмы про Гарри Поттера. Я и так уже вызубрила все повороты и события, не хватало еще выучить фразы. Мой бедный мозг этого всего не выдержит, и я умру.

– «Для дисциплинированного сознания что есть смерть, как не новое замечательное приключение»? [2]

У Терпсихоры вырывается громкий стон, и я, смеясь, подталкиваю ее к дверям. Стоит распахнуть их, как на нас обрушивается волна тепла и едва ощутимого запаха краски, который смертные не могут почувствовать. Ценители искусства и те, кто решил спрятаться здесь от начавшего накрапывать дождя, прогуливаются вдоль стен, любуясь картинами. Они тихо переговариваются, смотря на полотна то под одним, то под другим углом. Прямо как совы – я усмехаюсь.

Не сговариваясь, мы с Терпсихорой идем в сторону, где меньше всего смертных. Первая же картина словно цепляет меня на крючок, захватывает все мое существо в ловушку. Я замираю, будто оцепенев. Взгляд приклеивается к девушке, стоящей перед зеркалом. Ее короткие, по плечи, волосы закрывают шею и щеки, отчего зритель может видеть лицо лишь в отражении. Она держит на весу кольчугу, прижимая ее к своей груди. В глубоко посаженных глазах читается недоверие, девушка словно не до конца осознает, чтó здесь делает. Ее тонкие губы приоткрыты, а уголки рта скорбно опущены. Она напоминает испуганного ребенка, которого заставили выйти на сцену и рассказать стишок перед огромным залом. Но тонкие брови хмурятся, и эта небольшая деталь кардинально меняет выражение всего лица. Она больше не боится. На смену страху приходит решительность человека, идущего по пути, который выбрал он сам.

– Подружка Персефоны, – разбивает звенящую в моей голове тишину бархатистый баритон. Вздрогнув, я резко оборачиваюсь.

На меня все с той же лукавой улыбкой смотрит незнакомец с моста. Но все внутри дрожит не из-за этого. За миг до того, как он окликнул меня, почудилось, что девушка на картине вздохнула, и металлические звенья в кольчуге лязгнули друг о друга. Она ожила, чтобы передать мне свою силу. И на долю секунды мне показалось, что в зеркале отражается мое лицо.

Глава 4

– На всякий случай хочу предупредить, что мусорное ведро находится в соседнем зале.

Изгибаю бровь, но улыбка при виде шутливой серьезности мужчины рвется наружу, и поэтому мой голос не так раздражен, как я бы этого хотела.

– Вечно мне будете об этом напоминать?

– Меня радует, что вы не допускаете мысли, что это наша последняя встреча.

Не тая улыбки, качаю головой. Самоуверенность мужчины и его мальчишеская ухмылка очаровывают и располагают к себе, вновь напоминая мне, почему я так сильно люблю смертных. Жизнь бьет в них ключом, и, купаясь в ее лучах, ты забираешь часть ощущения быстротечности бытия, которое помогает больше ценить каждую минуту.

– Я не дружу с Персефоной. Мы просто изредка общаемся.

Терпсихора бросает предупреждающий взгляд, от остроты которого меня пробирает дрожь. Качаю головой, пытаясь сказать ей, что опасаться нечего. Этот человек не осознаёт, что все, о чем мы с ним говорили, – правда. Он видит в стоящей напротив девушке всего лишь чудачку. Мне хочется указать сестре на незначительные изменения в его мимике и тембре голоса, но я знаю, что она все равно не обратит на них должного внимания. Подмечать детали всегда было лишь моей работой.

Терпсихора снова ловит мой взгляд и одними губами приказывает не нарушать собственных правил. Мне в последнюю секунду удается сдержать горький смешок. Я уже давно нарушила собственные правила и с тех пор только качусь вниз. Слегка киваю, надеясь таким образом успокоить сестру. Повернувшись к мужчине, Терпсихора одаривает его улыбкой. И все же крылья ее носа трепещут от легкого раздражения. Это замечаю только я.

Терпсихора уходит, и мужчина провожает ее зачарованным взглядом. Я уже было решаю, что незнакомец последует за ней, но он снова поворачивается ко мне и сосредотачивает все свое внимание на картине.

– Нравится?

– Нет, – краем глаза вижу, как мужчина вздрагивает и нервно запускает ладонь в волосы, приводя их в беспорядок. Однако стоит ему услышать мои следующие слова, он расплывается в улыбке. – Нравится – не то чувство, которое я испытываю по отношению к этой картине. Она… она завораживает. Хочется смотреть на нее вечно, разглядывать каждую мелочь.

Стискивая пальцами плетеную ручку сумки, всматриваюсь в лицо изображенной на картине девушки. Оно непримечательное и запоминающееся одновременно. Кто‐то словно тянет за струны моей души, и я потираю предплечья. В жизни Жанна д’Арк была именно такой. На первый взгляд в ней не было ничего необычного, но после расставания ее образ никак не уходил из головы.

– Почему вы изобразили ее именно так? Не во время боя, не в момент смерти. Даже не когда ее допрашивали.

– С чего вы решили, что я художник?

– Вы смотрите на картину, как отец смотрит на ребенка, достигшего высот. Словно зная, каким было это полотно и каким оно могло бы стать, если бы не вы, – мы не глядим друг на друга, но отчего‐то я знаю, что он поднимает брови и одновременно усмехается. А после с удивлением понимаю, что хочу увидеть, как он творит. Сердце ускоряет свой бег, когда я представляю, как из-под его кисточки льются краски, наполняя жизнью пустое полотно. – Так почему?

– Мне хотелось изобразить ее как обычную женщину. Не героиню, не избранную Богом, а обыкновенную девушку, которых сотни. Чтобы показать, что каждый может стать великим и остаться на страницах истории. Надо просто обладать для этого душевной силой, – мужчина наконец отрывает взгляд от картины и, посмотрев на меня несколько долгих секунд, беззастенчиво заявляет: – Я бы хотел вас нарисовать.

А я все смотрю на Жанну. Та девушка, которую я знала, не имеет ничего общего со своими двойниками на полотнах Бастьена-Лепажа и Энгра. Для них она не была живым человеком со своими слабостями и сомнениями. Но на этой картине… Я как будто снова нахожусь в средневековой Франции и, застыв на пороге ее комнаты, смотрю, как Жанна надевает непривычную ей броню. Кажется, стоит только окликнуть ее, и стальные глаза девушки метнутся к гостю.

Дрожь азарта прокатывается по моему телу. Я вдруг четко понимаю, что это то, что мне нужно. Талант стоящего рядом со мной мужчины позволит мне выиграть. Я уже слышу звон аплодисментов, восхищенное перешептывание богов, чувствую сладкий вкус амброзии на губах и вижу улыбку, с которой Зевс обещает исполнить любое мое желание. Это видение настолько сильное, настолько всепоглощающее, мне кажется, что оно реально. Стоит лишь протянуть руку, и я коснусь мускулистого плеча верховного бога, на котором вытатуирована молния.

– Если вы не против, конечно, – вырывает меня из мечтаний голос мужчины, и я поворачиваюсь к нему с, как мне хочется надеяться, обворожительной улыбкой.

– Только если это будет историческое полотно.

– Почему именно историческое? Обычно все просят свой портрет.

– История – единственное, что важно. История делает нас теми, кто мы есть. У каждого она своя, но есть и та, что всех объединяет. Прямо как на вашей картине, – я киваю в сторону замершей перед зеркалом Жанны. Пытаюсь усмирить свою горячность, с которой говорю, но не могу. Мне важно, чтобы мужчина понял, что я хочу сказать. Чтобы понял меня. – У каждого мазка краски свое время нанесения, свой оттенок, своя эмоция, которую вы вложили, держа кисточку. Но история мазка – это часть истории всей картины. История – это наша сущность. Наше прошлое, настоящее и будущее. Без нее мы никто.

Художник пару секунд молчит, и я уже решаю, что он всерьез обдумывает мои слова, но потом он просто передергивает плечами и отбрасывает волосы со лба.

– У меня уже есть наброски, и я как раз искал главную модель. Ты идеально подойдешь для нее, – с торжественностью объявляет он, переходя на «ты».

Он больше ничего не добавляет, и мое сердце опускается. Почему‐то мне кажется, что мужчина сумел бы прочувствовать мою мысль, если бы только захотел вникнуть в нее. Тру кулон, уже разогревшийся от почти постоянного контакта с кожей, и напоминаю себе, что на его понимание и не следовало надеяться. Он ведь человек. Мою страсть к истории понимают даже не все бессмертные, чего ждать от людей.

– Как долго будешь создавать картину? Успеешь к середине июня?

– Ты куда‐то спешишь? Я люблю рисовать с натуры, но могу сделать и твою фотографию.

Я качаю головой и нерешительно закусываю нижнюю губу. Не знаю, как уговорить его поторопиться так, чтобы это не выглядело как давление. Мне важно не оттолкнуть его, ведь иначе он может вообще отказаться брать мой заказ. Что бы сделала Каллиопа? Мысли о старшей сестре вызывают желание скривиться, но я не могу не признать, что хотела бы обладать ее красноречием. Каллиопа сумела бы за несколько секунд не просто уговорить мужчину сделать картину как можно быстрее, но и кардинально изменить его мировоззрение.

– Я бы хотела показать картину родным, – я решаю сказать правду, надеясь, что она меня выручит. – Они собираются двадцать первого июня, а потом снова разъедутся по разным странам. Мы видимся с ними только раз в год, и кто знает, что может случиться за это время.

Художник опускает взгляд на свои начищенные туфли и хмурится. На долю секунды мне кажется, что по его гладкой щеке бежит слеза, но, как следует приглядевшись, я понимаю, что это тень от дрогнувших ресниц.

– Понимаю. Жизнь – непредсказуемая штука.

– Напротив, она очень даже предсказуема, – понимаю, что мне следует замолкнуть, но не могу. Видимо, сегодня, когда я проснулась в холодной кровати, сдержанность покинула меня. – Надо только держать глаза широко открытыми и видеть все детали. Тогда кусочки мозаики собираются в единое изображение. Неожиданностей не бывает. Есть только невнимательность, неважно, своя или чужая, и самообман.

Мужчина качает головой. В его насупленных бровях читается несогласие, но он не спорит. Художник решает пойти по другому пути, не менее эффективному, чем открытое высказывание своего мнения.

– Тогда почему сегодня на мосту ты выглядела так, будто тебя разочаровал кто‐то очень важный, от кого ты не ожидала, что он причинит тебе боль?

Выпрямляюсь и по привычке скрещиваю на груди руки. Хочется заявить, что он ошибается, но я понимаю, что таким образом лишь докажу его правоту. Кроме того, я не обязана оправдываться перед смертным.

– Недостаточно держать глаза широко открытыми. Надо еще и понимать, что именно ты видишь. Иначе рискуешь сделать неправильные выводы, – смотрю на него, стараясь разгадать, что за человек стоит передо мной. Не возникнет ли у меня еще больше проблем и кошмаров, если я начну с ним работать. Но почти что осязаемое ощущение треска магии Зевса во время исполнения желания вынуждает меня отбросить все сомнения. – Сможешь нарисовать картину к этому сроку?

– Да, – спустя, казалось, целую вечность, говорит он. Мужчина вдруг улыбается и протягивает мне свою ладонь. – Мы так и не представились. Я Áдам. А тебя как зовут?

– Клио.

Адам вскидывает брови, и его лоб покрывают недоуменные морщины.

– Как музу?

– Родители обожали Грецию. Мою сестру, – подбородком указываю в сторону девушки, с задумчивым видом разглядывающей одну из картин, – они назвали Терпсихора. Как только она узнала значение своего имени, просто помешалась на танцах. А я, как ты, наверное, уже понял, на истории. Имя налагает свой отпечаток, знаешь ли.

Адам смеется, и этот тихий гортанный звук наполняет меня теплом.

– Что ж, дорогая муза, смиренно прошу твоего благословения.

– Одно мое присутствие уже наделяет тебя вдохновением, человек.

– Я это чувствую, – Адам прикладывает руку к сердцу и, склонив голову, с хитринкой улыбается мне. Но вся ребячливость оставляет его, когда он замечает мужчину, одетого в строгий костюм, он с бешеным выражением лица подает художнику какие‐то знаки. – Мне надо поговорить с другими гостями, так что вынужден тебя оставить. Но я обязательно вернусь. Только дождись, хорошо?

– Конечно, – моя улыбка заставляет Адама задержаться еще на мгновение, но потом он уходит, с видимым сожалением оставляя меня в одиночестве.

Снова поворачиваюсь к картине, но почти не вижу Жанну. Меня полностью захватывает стремление одержать верх, оно уносит в свои пучины. Я ждала Адама слишком долго, чтобы просто так уйти. Он – мой шанс выиграть. Мой шанс исполнить желание, которое я загадала столетия назад в доме Афины. Мой шанс стать счастливой.

Глава 5

На Олимпе царит вечное лето. Воздух полнится ароматами цветов и душистых трав. Они щекочут нос, вызывая желание чихнуть, а от звонких трелей птиц хочется скрыться под водой. На ясном небе ни облачка, и солнце припекает. Его лучи тяжелой шубой падают на плечи, и вниз по спине текут капельки пота. Ладони мокрые, и я уже не понимаю, то ли это от волнения, то ли из-за жары.

Первый день сезона Вдохновения. Сегодня я впервые за целый год увижу всех своих сестер в одном месте. И сегодня же начнется мой кошмар наяву. Остается только надеяться, что я не упаду в Тартар. Не думаю, что Кронос будет очень рад компании. Впрочем, если воспринимать меня как обед, то он точно не расстроится.

Вынужденная необходимость присутствовать на встрече вызывает у меня головную боль. По идее, подобное времяпрепровождение должно нас объединять, но на деле мы все время спорим и стараемся больнее уколоть друг друга, одновременно с этим пытаясь выяснить, чтó соперницы представят на конкурсе. Хочется развернуться и броситься прочь, но я иду вперед. Приятно будет взглянуть в глаза сестрам, зная, что у меня есть план, чтобы одолеть их всех, а они об этом даже не подозревают. Понятия не имеют о тузе в моем рукаве. Эти мысли помогают мне приободриться, и я даже улыбаюсь, чувствуя, как кулон холодит грудь.

К сожалению, хороший настрой длится недолго. Он пропадает сразу же, стоит мне увидеть сестер. Они улыбаются, слушая, как Талия рассказывает какую‐то забавную историю, и я останавливаюсь под деревом, глядя на них со стороны. Мне хочется выключить свою способность замечать все и просто подойти к сестрам, но я не могу этого сделать. От моего внимания не ускользает, что бледная Мельпомена хмурится, когда все остальные смеются, что пухлощекая Полигимния бросает настороженные взгляды на запрокинувшую голову Терпсихору, а обычно раскованная и уверенная в себе Эрато сидит, подтянув колени к груди и прислонившись спиной к оливе.

Урания перешептывается о чем‐то с Каллиопой, и сестра задумчиво кивает. У меня мороз идет по коже всякий раз, когда я смотрю на собственное лицо, принадлежащее кому‐то другому. Каштановые волосы Каллиопы, в отличие от меня, укладывает в высокую прическу, тогда как я предпочитаю их распускать. Одежду она носит под стать строгому выражению неулыбчивого рта, даже не пытаясь добавить ярких акцентов. Вот и все наши внешние отличия, если, конечно, не брать во внимание золотой венок старшей из муз, который Каллиопа надевает везде, куда ни пойдет. И мой дергающийся глаз, нижнее веко которого перестает мне подчиняться, стоит встретиться с сестрой.

– Выявляешь их слабые места? – спрашивает подкравшийся сзади Аполлон.

Качаю головой, радуясь тому, что он пользуется парфюмом, который не оставляет ему и шанса быть незамеченным.

– Оцениваю обстановку.

– Идем. Обстановку всегда проще оценивать вблизи, – Аполлон обнимает меня за плечи, и я стараюсь не горбиться под весом его руки. Наклонившись, он шепчет мне на ухо, и по моей спине бегут мурашки от его словно пропитанного теплыми лучами солнца дыхания: – И постарайся быть милой, Клио. Я ведь знаю, ты можешь быть само очарование, если только захочешь.

– Я всегда само очарование, – бурчу ему в ответ, пока мои губы разъезжаются в отработанной улыбке.

– Не льсти себе, – даже не видя лица Аполлона, я чувствую его широкую ухмылку. – Может, ты и выглядишь как юная дева, но в душе ты вечно ворчащая злопамятная старуха, которая предпочтет просмотр очередного сериала общению с родственниками.

– А может, родственникам стоит задуматься, почему сериал мне предпочтительнее их общества? – шиплю я, забывая про улыбку. Поворачиваюсь к Аполлону и хмуро смотрю в его смеющиеся глаза. – И мне вообще‐то обидно.

– Но ты злопамятная, согласись. Из песни слов не выкинешь. Сколько раз ты мне припоминала тот день, когда я пообещал сходить с тобой к Посейдону и забыл об этом.

– Я не виновата, что у вас память короче вспышки у фотоаппарата. И тогда ты поступил как…

Не дав договорить, Аполлон сгребает меня в охапку. Я ощущаю его стальные мышцы, перекатывающиеся под тонкой тканью рубашки, и в нос мне тут же ударяет хвойный запах с нотками чего‐то, что я никак не могу угадать. Аполлон сжимает меня руками, не давая вырваться из объятий, и приподнимает в воздух. Я тихо охаю, когда ноги перестают касаться земли, на что бог только смеется.

– Я тебя все равно люблю, моя потрясающая, невероятная, могущественная, мудрая, прекрасная, но злопамятная Клио, – его голос, созданный для сладкозвучных песен, рождается в груди, и я ощущаю это каждой клеточкой своего тела. – Может статься, что я люблю тебя именно за то, что ты помнишь каждое мое прегрешение и, что еще более важно, каждый мой добрый поступок. Вторых, я надеюсь, все же больше.

– На чуть-чуть, – хихикаю и, сдаваясь, затихаю в его руках.

Я словно купаюсь в лучах света, и они расплавленным золотом скользят по моему телу, уничтожая тьму снедающей меня тревоги. Мне так хорошо, что хочется оставаться в его объятиях вечно, но мой слух ловит ставшие тише голоса остальных муз. Без сомнений, нас уже заметили. Морщусь, но ничего не поделаешь, поэтому я едва слышно шепчу:

– Пойдем, пришло время твоей ежегодной речи.

– Как будто музам вообще нужно мое вдохновляющее напутствие, – Аполлон тяжело вздыхает, но послушно отстраняется.

– Ты удивишься, но иногда вдохновение требуется и тем, кто вдохновляет остальных, – пытаюсь улыбнуться, но уголки губ сами собой ползут вниз.

Аполлон меня уже не слышит, широко шагая к оставшимся музам, поэтому я следую за ним. Сестры, как и я, тянутся к богу, будто тоже желая ощутить на себе его лучезарный свет. И Аполлон щедро делится своим сиянием с нами. Смеясь, он шутит и подмигивает, бросая по фразе каждой. Это напоминает раздачу корма голодным собакам.

Улыбаюсь всем и никому одновременно и присаживаюсь рядом с Талией. Та сразу же напрягается, я вижу, как судорожно сжимаются пальцы ее рук, а пухлые губы превращаются в тонкую линию. Мне хочется думать, что это из-за наступившего сезона Вдохновения, но внутреннее чутье подсказывает, что все не так просто.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, поворачиваясь к Талии. – Терпсихора сказала, что тебе было плохо.

– Все в порядке. Прости, что не смогла пойти с вами на выставку, мне очень жаль, – сестра кусает нижнюю губу и смущенно поднимает на меня взгляд.

Напряжение медленно покидает ее тело, но не глаза. В их голубой глубине черными крапинками продолжает сидеть животный ужас. Это пугает меня, равно как и отчаяние, что чувствуется в изломе бровей Талии. Она всегда казалась беспечной, этакой бабочкой, перелетающей с цветка на цветок, и я впервые задумываюсь: быть может, она так часто перебирается с места на место не для того, чтобы увидеть больше красот, а чтобы сбежать от чего‐то? Или кого‐то, кто с легкостью может сломать воздушные крылья. Мысль не успевает окрепнуть в моей голове. Ее, словно сильный порыв ветра, сдувает звонкий голос Аполлона:

– Вот и наступил очередной сезон Вдохновения, о мои вечные спутницы! Вы раскрываете таланты смертных, сеете семена добра в их душах и наполняете их краткие жизни смыслом. Вы лепите из первозданного хаоса произведения искусства, трогающие сердца. Каждая из вас – творец собственной вселенной, заключенной в эпосе, истории, трагедии, комедии, священных гимнах, танцах, музыке, любовной поэзии и науке, – Аполлон поочередно смотрит на нас, называя сферу каждой. – Ваши силы равны, как и ваши творения. И все же каждый год мы собираемся на Олимпе, чтобы провести сезон Вдохновения. Двенадцать великих богов наслаждаются вашими талантами, избирая одну из вас победителем. Как и в прошлые сезоны, Зевс исполнит одно желание выигравшей. Правила не поменялись, вы должны представить нечто уникальное, каждая в своей области. На каждой неделе вы поочередно должны будете устроить встречу, а сам финал состоится в день летнего солнцестояния.

– И пусть удача всегда будет с вами, – бубню я, и Талия прыскает со смеху. Каллиопа неодобрительно косится в нашу сторону, и мне с трудом удается сдержаться и не показать ей язык.

– А теперь, раз мы закончили официальную часть, предлагаю нагрянуть к Дионису, – хлопает в ладони Аполлон и озорно улыбается.

Его слова встречают улыбки и восторженные голоса. Сестры поднимаются с упругой травы, и я запоздало присоединяюсь к ним. На краткое мгновение меня тоже охватывает дурман. У Диониса я смогу расслабиться, забыть о своих переживаниях и отдаться безумному веселью. Мне приходится впиться ногтями в ладони, чтобы вернуть себе самоконтроль. У меня есть другие, более важные дела. Не собираюсь рисковать вечным счастьем ради пары часов блаженного забытья.

Осторожно касаюсь пальцев Аполлона, задерживая его подле себя. Он наклоняет голову и, прищурившись, смотрит на меня непривычно внимательно.

– Ты не пойдешь, – изрекает он, и я киваю. – Почему?

– У меня есть другие дела.

– Ты перестала появляться на Олимпе, Клио. Иногда я боюсь, что забуду твое лицо.

– Ты всегда можешь навестить Каллиопу, чтобы освежить память.

– Не говори глупостей, – мягко качает головой Аполлон. – Ты – это ты, Клио. Вы с Каллиопой близнецы, но я скучаю по твоему лицу. Почему ты проводишь почти все время среди смертных, а не рядом с равными себе?

– Историю сложно писать со стороны.

Аполлон касается моей щеки и ловит взгляд. В этот момент я ясно вижу, что за молодым лицом скрывается многовековая мудрость бога, из грозной сущности превратившегося в обычно легкомысленного и романтического персонажа мифов у людей, но на самом деле не растерявшего и толики своей силы.

– А на самом деле?

– У смертных так мало времени. Это наполняет их жизнь смыслом, делает каждое действие, каждое чувство ярким и незабываемым. Когда я с ними, то чувствую себя обычной, – я улыбаюсь, вспоминая Жанну д’Арк с картины Адама. – И это позволяет моему сердцу не зачерстветь. Не забыть, что в мире кроме веселья есть еще и грусть, а к счастью изредка примешивается боль. На землях смертных я чувствую гармонию.

Рука Аполлона падает, и я ощущаю ушедшее тепло его пальцев как заход солнца. Он улыбается и отступает от меня, на его лице написана грусть.

– Во Вселенной есть и боги, и люди. Не забывай о первых, любя вторых.

Аполлон не дожидается моего ответа и идет вслед за музами. Я смотрю на удаляющиеся спины сестер, и на миг меня бросает в собственный кошмар. Пальцы сжимают ткань блузы на груди, и я с трудом заставляю себя дышать ровно. Слова Аполлона, сказанные с укором, вызывают непонятное чувство горечи. Мне вспоминаются все искренние и лицемерные поступки сестер и богов, все наши слабости и сильные стороны.

Небожители всегда разделяли себя и смертных, без устали перечисляя, насколько они лучше людей. Но я слишком долго прожила в обоих мирах, чтобы не задаться вопросом: может, мы не так уж сильно и отличаемся от тех, на кого привыкли смотреть свысока?

Глава 6

Я в который раз сверяюсь с адресом, написанным Адамом на листке бумаги, и только тогда решаюсь позвонить в домофон. Мужчина почти сразу же открывает, и я захожу в подъезд. Дверь застеклена непрозрачным стеклом, которое смягчает свет и делает короткий коридор тыквенно-оранжевым. Мои каблуки цокают по полу, и в каждом шаге звучит робость. Захожу в лифт и полной грудью вдыхаю запах дерева, которым он отделан. Если закрыть глаза, то можно представить, что ты стоишь на широкой ветке дуба, а шум механизма, поднимающего кабину на нужный этаж, – это шепот листьев.

Я выхожу из лифта и вижу Адама в растянутой белой футболке и серых трениках. Он восторженно улыбается, как будто я Санта-Клаус, принесший подарки, а за окном хлопьями валит снег. Адам распахивает дверь и приглашает меня внутрь, помогая снять легкое пальто и не прекращая с восторгом рассказывать о том, как прошла выставка. Поверить не могу, что она была только позавчера. По моим ощущениям, прошла уже пара месяцев. Я морщусь и трясу головой. Олимп всегда на меня так действует. Побывав там и пообщавшись с богами, я теряю связь со временем.

– Проходи, – Адам широким жестом указывает на коридор с несколькими дверьми. С его губ не сходит улыбка. – Если хочешь, можем сначала выпить чаю. Я как раз вчера ходил в магазин и купил нового печенья.

– Нет, спасибо. Я не голодна.

– Отлично, тогда пойдем в мастерскую.

Он со звонким хлопком соединяет ладони и ведет меня в одну из комнат. Это оказывается спальня, и я невольно задерживаю шаг. Обстановка далека от изысканности или тем более роскоши, к которой я привыкла на Олимпе, но внутреннее напряжение неожиданно покидает меня. Здесь все пропитано уютом. Мой взгляд скользит по абстрактным картинам пастельных цветов, украшающим стену, по кровати с горой подушек и вязаным пледом. Внимание цепляется за чашку, поставленную на тумбочку, и тарелку рядом с ней, на которой остались крошки песочного цвета. Должно быть, от того печенья, которое упомянул Адам. На полках вместе с книгами стоят растения. Зеленые лианы висят над полом, слегка раскачиваясь от ветерка, залетающего в комнату через открытое окно. Среди них я замечаю гирлянду, сейчас выключенную и напоминающую капли росы.

Нагоняю Адама у еще одной двери, ведущей из спальни, и украдкой вздыхаю. Если я когда‐то смогу осесть где‐нибудь, не боясь подозрений смертных и вмешательства богов, то мой собственный дом будет похожим на квартиру Адама. Таким же зеленым и уютным. Теплым.

– Любишь «Доктора Кто»? – спрашиваю я, кивая на деревянную модельку ТАРДИС, которая стоит на рабочем столе около закрытого ноутбука.

Там же замечаю рамку с фотографией Адама и какой‐то девушки. Они улыбаются, но расстояние между ними кажется больше, чем между Ирландией и Канадой, разделенными океаном. Кошусь на кровать с двумя тумбочками, одна из которых выглядит пустой и покинутой. Она девственно чистая, нет даже следов от чая или кофе, которыми разукрашена ее соседка.

– Она сказала, что я посвящаю слишком много времени картинам, – говорит Адам, и я вздрагиваю оттого, насколько тихим стал его голос. Художник тоже смотрит на кровать, и по отрешенному взгляду я догадываюсь, что в его голове проносится калейдоскоп воспоминаний. – Эмили никогда не понимала моей страсти к рисованию, считая это ребячеством даже после того, как я начал получать деньги за свои работы. Почти каждый день она говорила мне, что я ее не ценю и картины для меня важнее, чем она. Я пытался бросить рисовать. Прожил без кисточки целых три месяца, – Адам хмыкнул, и его губы скривились. – Худшие три месяца в моей жизни. В итоге Эмили ушла от меня, а я не стал ее останавливать и вместо этого вернулся к рисованию. Наверное, я просто отвратительный человек, раз променял любовь на карандаш и бумагу. Но без них я не могу прожить и дня, а без Эмили… Прошел год с тех пор, как она собрала свои вещи и ушла, но я не чувствую себя сломанным. Наоборот, теперь мне дышится свободнее.

Откровенность Адама и его душа, которую он только что добровольно раскрыл, – это удивляет меня, вызывая непривычную оторопь. Не знаю, что сказать и стоит ли говорить что‐либо вообще. Смертные никогда не делились со мной подобными тайнами, для них я не была близким человеком, которому можно рассказать о своих тревогах. Почти всегда, узнавая историю жизни тех, кого я вносила в свою летопись, я сразу же уходила. С обычными, непримечательными смертными я тоже никогда не дружила. Так, изредка давала советы, теша свое самолюбие.

Если подумать, то я всегда словно стояла на улице, заглядывая в окна и следя за чужими жизнями. Наблюдала, но не вмешивалась. Даже сестры редко откровенничали со мной, как и я с ними. Неожиданная боль прострелила сердце, заставляя поджать губы. Дело во мне? Что со мной не так, раз я никогда не сближалась со смертными, не подпускала к себе слишком близко бессмертных, за исключением нескольких небожителей? Или со мной все в порядке, а то, что люди не делятся своими чувствами с жителями Олимпа, – естественный порядок вещей?

То ли заметив мое замешательство, то ли просто решив сменить тему, Адам передергивает плечами, и снова на его лице загорается улыбка.

– А отвечая на твой вопрос – да, я люблю «Доктора Кто». Особенно Десятого, Дэвид Теннант идеально его воплотил на экране. Когда я учился в колледже, то вместе с друзьями ходил на мероприятие, посвященное сериалу. И там, представляешь, мне сказали, что я чем‐то похож на Десятого доктора. Поведением, скорее всего. К моему превеликому сожалению, с Теннантом у нас ничего общего.

Мне с трудом удается улыбнуться. Мой взгляд притягивает фотография с Адамом и Эмили, а мысли в расстройстве кружат в голове, поэтому я рада, когда мужчина открывает деревянную дверь и проходит в еще одну комнату, присоединенную к спальне. По сравнению с той она совсем небольшая, но огромное, почти на всю стену, окно делает мастерскую непохожей на каморку. Около мольберта стоит деревянный стул с потертым сиденьем, а верх комода сплошняком покрыт разнообразными кисточками, карандашами и другими инструментами, названия которых мне неизвестны. Подозреваю, в ящиках дела обстоят не лучше. В сторонке, прислонившись к стене, покоятся законченные или находящиеся в процессе картины, от которых я с трудом отвожу взгляд.

Адам жестом указывает на кресло.

– Как мне сесть?

– Как хочешь, – машет рукой он. – Я буду делать зарисовку, набросок с твоим лицом, и чтобы правильно отразить его на итоговом варианте, мне сначала надо потренироваться.

Я киваю и пытаюсь расслабиться в кресле, но у меня не получается. Слышу, как за пределами мастерской сигналят машины, лают собаки и кричат дети, играющие в догонялки, но тут царит тишина. Глубокая и всепоглощающая, она похожа на тьму, которую создает Геката. Взгляд Адама тоже не способствует тому, чтобы я успокоилась. Он смотрит так пристально, будто хочет оголить мою душу, заглянуть в саму суть моего существа. Он смотрит как бог, но его глаза вдобавок затуманены идеями. Я едва сдерживаю смех. Никогда бы не подумала, что буду чувствовать себя неуютно под внимательным взглядом смертного.

– Расслабься, пожалуйста, – просит Адам, и я честно пытаюсь, но не могу.

Штаны и футболка с логотипом «Ведьмака» вдруг кажутся тесными, как будто за эти несколько минут они стали меньше на несколько размеров. Ладони потеют, а щеки начинает покалывать от румянца. Здесь слишком тихо. Беззвучие вкупе с невозможностью занять себя чем‐то пробуждают в моей голове сотни мыслей, которых я предпочла бы не думать.

– Можешь включить музыку?

– Я предпочитаю работать в тишине, это позволяет лучше погрузиться в работу. Надеюсь, тебе это не причинит больших неудобств. Можешь надеть наушники, если хочешь.

– Полагаю, ты против и разговоров?

– Нет. Наоборот, мне интересно узнавать своих моделей. Так я лучше могу передать их характер на холсте.

Медленно выдыхаю, пытаясь обуздать собственные мысли. Цепляюсь за согласие Адама так жадно, что на миг мне становится стыдно. Но остаться наедине со своими мыслями, от которых я слишком часто бегу, еще тяжелее, поэтому откидываюсь на спинку кресла и прочищаю горло.

– Что будет на картине?

– Княжна Тараканова.

Поднимаю брови, удивленная выбором Адама. Самозванка, представившаяся принцессой и с легкостью фокусника менявшая свои личины в прошлом. Она не отказывалась от своей легенды до самого конца, настаивая на том, что является истинной наследницей престола.

– Почему она? Не многие знают о русской княжне Таракановой, тем более здесь, во Франции.

– Меня всегда интриговали такие люди. Они то ли носили маску, то ли говорили чистую правду; часто это является тайной даже спустя сотни лет. Как бы то ни было, им всегда приходилось играть какую‐то роль, и слишком часто они выбирали ее не сами.

Задумчиво прикрываю глаза, чуть морща лоб. Я не уделила девушке много времени, сосредоточившись на бунте Пугачева и войне за независимость в США, о чем до сих пор жалею. Потрать я чуть больше внимания и сил на историю лжепринцессы, не гадала бы вместе со всем миром о том, кем она являлась на самом деле.

– Она пришла на бал, смотрит на кружащиеся пары. Часть лица княжны скрыта в тени, как и темная мужская фигура, что держит ее за плечи, – отвлекшись, я не сразу вникаю в рассуждения Адама. Но с каждой его фразой в моем воображении зажигаются искры, освещающие картину, которую Адам рисует при помощи слов. – Она со страхом и нерешительностью смотрит на танцующих аристократов, не замечая жадных, алчных взглядов, которые на нее украдкой бросают некоторые гости. Княжна слегка подается вперед, ее пальцы сжимают веер, и мы понимаем, что, несмотря на неуверенность, она отчаянно хочет присоединиться и отдаться танцу.

– Этот мужчина, который держит ее, – кто он? Один из союзников или…

– Он – воплощение ее амбиций, которые в итоге приведут княжну Тараканову в камеру Петропавловской крепости. Это и люди, поддержавшие самозванку ради своей выгоды, и ее собственное желание стать кем‐то значимым, получить больше наживы. А может, она просто хотела, чтобы мир узнал правду. Как все было на самом деле – неизвестно, – Адам пожимает плечами и снова принимается рисовать что‐то карандашом. – Но она рискнула всем и проиграла.

– Стоила ли такая игра свеч?

– Только благодаря ей княжна осталась в памяти людей. Твоя древнегреческая тезка даже не задалась бы этим вопросом.

Хмыкаю, но не поправляю Адама. Я люблю историю, для меня нет ничего слаще шороха страниц в летописи и будоражащего зова великих событий, происходящих в мире, но мне до сих пор непонятно отчаянное стремление смертных пожертвовать, рискнуть всем, только чтобы мелькнуть в хронике. Они гонятся за славой так, будто это кислород, без которого нельзя обойтись. Родись я смертной, хотела бы прожить тихо и незаметно. Оставить после себя след – почетное, но чересчур жертвенное дело, которому надо отдать всего себя.

– Чего я не понял тогда на мосту? – Я хмурюсь в ответ на неожиданный вопрос, и Адам, вертя в пальцах карандаш, встречается со мной взглядом. – Ты намекнула, что я ошибся, но в чем? Разве я сделал неправильные выводы? Я же ясно видел, что ты расстроена из-за какого‐то человека, и по разочарованию на твоем лице можно было понять, что это не первый встречный или обычный знакомый.

– Почему для тебя это так важно?

– Прости, это не мое дело, – тут же тушуется Адам, и на его загорелой коже проступает румянец. – Мне все с детства твердят быть сдержаннее, но когда мне что‐то интересно или я загораюсь какой‐то идеей, то не могу остановиться. Настойчивость – отличное качество, но я не знаю в нем меры. Поэтому извини, не хотел тебя обидеть.

Потираю переносицу, массируя ее кончиками пальцев. Мне хочется отплатить Адаму за его открытость, пусть в глубине души я и понимаю, что откровенность – не яблоко, за которое надо отдать деньги.

– Я была разочарована, ты прав, – все же решаю поделиться с Адамом. Не могу точно описать это странное чувство в груди, но почему‐то мне кажется, что мужчина поймет меня. А если даже не поймет, то хотя бы не осудит. – Только не в ком‐то другом, а в себе. Тяжело признавать, что раз за разом ты наступаешь на одни и те же грабли, но не можешь найти дороги, на которой они бы не лежали.

– Кто он?

– Тот, с кем я ни в коем случае не должна была связываться, – кратко отвечаю я, уже жалея, что не проигнорировала первый вопрос. Заправив волосы за уши, достаю телефон и беспроводные наушники, которые мне подарила Терпсихора в прошлом месяце. – Я все‐таки послушаю музыку, если ты не против.

– Конечно, – Адам выглядит погрустневшим, но ничего больше у меня не спрашивает. Не пытается продолжить разговор, который я не слишком изящно закончила. – Как тебе удобнее.

Выдавливаю из себя улыбку и включаю песню, которую услышала вчера по радио. Увеличиваю громкость, чтобы заглушить мысли. Не понимаю, что со мной происходит. С того кошмара я сама не своя. Меня посещают странные мысли и чувства, о которых раньше я даже не думала. Не подозревала, что они могут у меня возникнуть. Меня всегда устраивала моя жизнь. Да, случались плохие дни, когда весь мир, казалось, был против меня. Но в общем и целом я была счастлива. Так почему сейчас я чувствую себя как дикая птица, которую силой затолкали в клетку и заставляют петь для услады чужих ушей?

Услышав сигнал телефона, я хмурюсь. Звучат финальные аккорды, и на мгновение наступает тишина. Одна песня закончилась, а вторая еще не наступила. Именно в эту секунду я вижу сообщение, от которого сердце тут же пускается вскачь.

«Я соскучился. Ты свободна?»

Я не должна этого делать. Не должна, не должна, не должна. Стоит ли последующая боль кратковременного блаженства? Стоят ли муки совести недолгого забытья? Мой взгляд мечется с Адама со сведенными к переносице бровями на высвечивающееся сообщение и обратно. Я столько раз обжигалась, почему же меня все еще тянет к пламени? Ответ прост, и я его знаю. Он вспыхивает в моей голове в тот же миг, как пальцы выбивают короткое «да».

Только в огне я чувствую себя по-настоящему живой.

В следующий миг я осознаю, что успела начаться другая песня и солист «Citizen Soldier» уже поет о том, что не может найти дома, куда бы ни пошел [3]. Бессердечно обрываю его голос, от которого у меня всегда идут мурашки по коже, и нажимаю на кнопку блокировки. Экран окутывает непроглядная чернота. Закрываю глаза, и она смешивается с тишиной в моих ушах. Но под веками все равно, словно выжженное, остается имя отправителя.

Зевс.

Глава 7

Плавно открываю глаза, не шевеля больше ни единым мускулом. По комнате, которую я снимаю в Париже, гуляют мягкие тени. На лицо словно надели вуаль, и я смотрю на мир сквозь полупрозрачное кружево. Оно приглушает цвета, но не эмоции. От невыразительности окружающего пространства они становятся только острее.

Взгляд медленно путешествует по небогатому убранству, пока не возвращается к песочным часам, с которых и начал этот путь. Они стоят на подоконнике, и песок в них кажется серым от бесцветного неба, а обычно сверкающее золото, которыми украшены металлические части часов, выглядит как грязная, старая и к тому же некачественная подделка. Мебель в комнате тоже не отличается новизной, только на этот раз ее плачевное состояние – не обман зрения. Высокий и узкий шкаф, одна из створок которого представляет собой зеркало, исцарапан, нижний правый угол как будто кто‐то погрыз, а на гладкой поверхности зеркала виднеются многочисленные отпечатки пальцев. На стуле, около которого стоит мой так и не разобранный чемодан, валяется одежда. Я была в ней вчера, пока Зевс не сорвал ее с меня, желая поскорее ощутить жар обнаженной кожи.

Мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, что вторая половина кровати пуста. Наверное, со мной что‐то не так, если с каждым разом это делает мне все больнее. Другой на моем месте уже давно бы привык и не чувствовал себя так, словно ему заживо вспарывают грудину, ломают ребра и достают еще трепыхающееся, как рыбешка, сердце. Или ушел бы. Я не могу ни того, ни другого.

Я снова повторила ту же ошибку, понимая, чтó произойдет дальше, но все равно делая вид, что не осознаю последствий. Все это повторялось уже десятки, если не сотни раз. Зевс оставался со мной лишь трижды. Самые лучшие утра в моей жизни. Кривлюсь, понимая, как жалко это выглядит. Я нуждаюсь в нем так, как будто он кислород. Как будто я тону, а он – глоток свежего воздуха. Но вопрос в том, спасет ли он меня или только продлит агонию.

Раздается звонок в дверь, а после кто‐то начинает колотить в нее кулаками. Испуганно вздрагиваю, мигом сбрасывая с себя остатки сна. Пытаюсь успокоиться и встаю, чтобы открыть. Смертные не могут навредить мне, а против гнева бессмертных я все равно бессильна. Голые ноги тут же покрываются мурашками, и я запахиваю халат, сразу вспоминая о том, как Зевс подарил мне его. Я тогда жила в Канаде, на дворе стояла зима, и я постоянно мерзла. Ничего не спрашивая, на одну из встреч он принес махровый халат, на спине которого был изображен орел, раскинувший крылья. Это было четыреста лет назад, но Афина по моей просьбе зачаровала ткань. Она до сих пор выглядит как новая, несмотря на то что ношу халат почти каждый вечер.

Смотрю в глазок и тут же открываю дверь. Как только стоящая на лестничной клетке Терпсихора меня видит, она надувает губы, словно обиженный ребенок.

– Ты не отвечала на звонки. Где тебя носило?

Она выглядит свежо и, как всегда, безукоризненно. Бадлон обтягивает изящную фигуру, а широкие джинсы с высокой талией поддерживает ремешок. Вспоминаю, что сегодня вторая из десяти обязательных встреч, которую на этот раз проводит Каллиопа. Мне тоже надо одеться и выглядеть презентабельно. Или хотя бы не так плачевно, как сейчас.

Бросаю взгляд на часы и облегченно выдыхаю. У меня еще есть время. Вяло извиняюсь и иду обратно в спальню. Надо выбрать одежду, но мне не хочется двигаться. Даже думать о том, чтó мне придется делать следующие несколько часов. Почувствовав мое настроение, сестра тут же следует за мной, и, когда я залезаю под одеяло, осторожно садится рядом на кровать. По нахмуренным бровям понимаю: Терпсихора знает, что эту ночь я провела не одна.

– Почему не уйдешь от него, Клио? Зачем тебе это?

Ежусь под ее строгим взглядом и поплотнее закутываюсь в одеяло. Однажды я не смогла прийти на встречу с Зевсом: мне надо было дописать часть летописи, а я не успевала. Он не разговаривал со мной больше пяти лет. Ничтожное время для бессмертных, и все же каждый день растягивался для меня на столетия. Не знаю, как пережила эти годы его холодности. Ихор до сих пор застывает в венах, когда вспоминаю ледяной взгляд Зевса и равнодушие на его прекрасном лице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Согласно мифам, каждую весну Персефона покидает Подземное царство и отправляется к своей матери Деметре.

Вернуться

2

Цитата из романа Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер и философский камень» (пер. с англ. М. Спивак).

Вернуться

3

Песня группы Citizen Soldier “Hand me down”.

Вернуться