# Короны Ниаксии. Змейка и крылья ночи. Книга первая из дилогии о ночерожденных

Карисса Бродбент

Однажды король нашел на руинах девочку-сироту, взял ее к себе во дворец и воспитал как родную дочь. Вот только король был не простым, он управлял ночерожденными вампирами, а девочка оставалась человеком.
Чужая и для вампиров, и для людей, Орайя решает участвовать в смертельно опасном турнире, победитель которого получит благословение богини. Ведь только так Орайя избавится от человеческих недостатков и станет равной приемному отцу. А еще обретет силу, нужную, чтобы отыскать родных, возможно оставшихся в живых.
Чтобы победить, Орайя вынуждена объединиться с соперником. Постепенно союзники поневоле осознают, что их связывает нечто большее, чем желание выиграть турнир… Но правила непреложны: выжить должен только один.
Новый цикл от автора трилогии «Война потерянных сердец» – впервые на русском!

Carissa Broadbent

THE SERPENT AND THE WINGS OF NIGHT

Copyright © 2022 by Carissa Broadbent

Cover Art by KD Ritchie at Storywrappers Design.

Under-jacket hardcover design by Nathan Medeiros.

Interior Design by Carissa Broadbent.

Published by permission of the author and her literary agents, Ethan Ellenberg Literary Agency (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

All rights reserved

© Е. В. Кисленкова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

* * *


## Пролог

Когда король еще не знал, что величайшая любовь его обернется погибелью, – не знал он и того, что погибель ему принесет крохотное, беспомощное человеческое дитя.

Она была единственным огоньком жизни на безбрежном пространстве запустения, единственной спасшейся на сотню миль. Ей было четыре, а может, восемь – трудно сказать: слишком махонькая даже по человеческим меркам. Хрупкое существо с гладкими черными волосами, спадавшими на большие серые глаза.

Скорее всего, где-то под обугленными бревнами и каменными обломками были погребены изувеченные родные этой девочки. Или их искореженные тела остались лежать под ночным небом, и их растащили хищники – как те, что сейчас пристально следили за ребенком подобно ястребу, взирающему на кролика.

Вот оно, место людей в этом мире: они добыча и паразиты, а часто и то и другое.

Рядом с ней приземлились трое крылатых мужчин, улыбаясь своей удаче. Девочка тотчас попыталась вырваться из-под зажавших ее завалов. Она сразу поняла, кто они, – узнала заостренные зубы и крылья без перьев. Возможно, узнала даже униформу: пурпурные мундиры хиажского короля ночерожденных. Не в таких ли мундирах были те, что сожгли ее дом?

Но бежать она не могла. Лохмотья безнадежно запутались в развалинах. Да и как такой мелюзге сдвинуть камни?

– Ты только глянь, что за ягненочек!

Незнакомцы подошли ближе. Один протянул руку – девочка ощерилась и цапнула его мелкими острыми зубами за кончики пальцев.

Солдат зашипел и дернулся, а его спутники расхохотались:

– Ягненочек? Да это гадюка!

– Или просто садовый ужик.

Укушенный потер ладонь, смахнув красно-черные капли, и повернулся к ребенку.

– Не важно, – буркнул он. – На вкус-то они все одинаковые. Не знаю, как вы, уроды, но я после такой долгой ночи проголодался.

В это мгновение их всех разом накрыла тень.

Солдаты вытянулись во фрунт, почтительно склонили голову. Зябкий воздух дрогнул, и вокруг их лиц и крыльев, словно лезвие, поглаживающее горло, закружилась тьма.

Хиажский король не вымолвил ни слова. Ни к чему. В тот момент, как он явил свое присутствие, все умолкли.

Он не был физически самым сильным вампиром. Или самым свирепым воином. Или самым мудрым мыслителем. Но поговаривали, что его благословила богиня Ниаксия, а всякий, кто с ним встречался, мог поклясться, что так оно и было. Мощь сочилась из всех его пор, смерть отметила каждый его вздох.

Солдаты молча наблюдали, как он шагнул к обломкам хижины.

– Ришан из этих мест повычистили, – отважился сказать один, выждав несколько томительных мгновений. – Остальные наши двинули на север, и…

Король поднял руку, и снова наступила тишина.

Он присел рядом с девочкой, смотревшей на него зверьком.

«Маленькая совсем», – подумал он.

Ее жизнь, считаные годы, – ничто по сравнению с веками его существования. Но, глядя на него яркими, сверкающими, как луна, глазами, она излучала лютую ненависть.

– Ее нашли здесь? – спросил король.

– Да, сир.

– Это из-за нее у тебя на руке кровь?

– Да, сир, – стыдливо прозвучало среди волны плохо сдерживаемых смешков.

Солдаты решили, что он над ними подтрунивает. Нет. Они тут были ни при чем.

Король потянулся к девочке, и она щелкнула челюстями. Он позволил укусить себя – не стал отдергивать руку, даже когда ее зубы, пусть и совсем крошечные, глубоко вонзились в его костлявый указательный палец.

Девочка смотрела ему прямо в глаза не мигая, а он с нарастающим любопытством изучал ее.

Это был не взгляд запуганного ребенка, который не понимает, что делает.

Это был взгляд существа, которое осознало, что противостоит самой смерти, и предпочло плюнуть ей в лицо.

– Маленькая змейка, – пробормотал король.

Солдаты за его спиной захохотали. Король не удостоил их вниманием: он не шутил.

– Ты совсем одна? – мягко спросил он.

Девочка не ответила. Не могла говорить со стиснутыми зубами.

– Если ты меня отпустишь, – сказал король, – я ничего тебе не сделаю.

Она не ослабила хватку, продолжая злобно таращиться. По подбородку у нее стекала черная кровь.

– Хорошо, – улыбнулся король. – Ты и не должна мне доверять.

Он высвободил палец и осторожно вытащил вырывающуюся девочку из-под груды обломков. Даже отчаянно сопротивляясь, она хранила полное молчание. И, только взяв ее на руки – богиня, какая же она легкая, можно поднять одной рукой, – он понял, как она покалечена. Рваная одежда пропиталась кровью. Этот сладкий запах проник королю в ноздри, когда он прижал девочку к себе. Та едва не теряла сознание, но держалась, напрягшись всем телом.

– Успокойся, маленькая змейка. С тобой не случится ничего плохого.

Король погладил девочку по щеке, и ребенок снова попытался его укусить, но кончики его пальцев осветила искра магии. С шепотом ночи пришло лишенное снов забытье, слишком тяжелое, чтобы ему могло сопротивляться даже это злобное мелкое создание.

– Что нам с ней сделать? – спросил один из солдат.

Король твердыми шагами прошел мимо них.

– Ничего. Я заберу ее.

Смятение.

Хотя король не мог их видеть, ему было понятно, что они обмениваются неловкими взглядами.

– Куда? – наконец спросил солдат.

– Домой.

Ребенок спал, крепко зажав в кулачок шелк королевской рубашки, – сопротивлялся хотя бы так, даже во сне.

Домой. Он заберет ее домой.

Вот так все и случилось. Король вампиров-хиажей – покоритель Дома Ночи, благословленный богиней Ниаксией, могущественная фигура в королевстве, и не в нем одном, – увидел в этом ребенке частицу себя самого. И когда он смотрел на девочку, что-то теплое, что-то горькое и сладкое одновременно шевелилось в его груди, под этим крепко сжатым кулачком. Нечто более опасное, чем голод.

Сотни лет спустя историки и богословы будут возвращаться к этому мгновению. К этому шагу, который однажды обрушит империю.

«Какое странное решение! – будут шептать они. – Зачем он это сделал?»

И действительно, зачем? В конце концов, вампиры лучше всех знают, как важно защищать сердце.

А любовь, как нетрудно понять, острее любого осинового кола.

## Часть первая. Сумерки

### Глава первая

Все начиналось как тренировка. Просто игра, упражнение. То, что я хотела доказать самой себе. Не помню, когда это переросло в особое развлечение – мой постыдный, тайный бунт.

Кто-нибудь мог бы сказать, что мне, человеку, глупо охотиться ночью, когда по сравнению с жертвами у меня довольно невыгодное положение. Но нападали они именно во тьме, поэтому выбирать не приходилось.

Я прижалась к стене, крепко стиснув кинжал. Ночь была теплая, такая, как бывает, когда еще долго после заката солнечный жар цепляется за влажный парной воздух. Густым гнилым облаком висел запах – прогорклые отходы в мусоре переулков, но еще и протухшее мясо и засохшая кровь. В человеческих кварталах Дома Ночи вампиры не утруждались убирать за собой.

Считалось, что здесь, в пределах королевства, безопасно жить людям – гражданам пусть и низшим, но во всех отношениях более уязвимым, чем ночерожденные. И этот второй факт часто сводил первый на нет.

Мужчина был из хиажей. Крылья он сложил на спине. Видимо, магию использовал редко, раз не убрал их, чтобы облегчить охоту. А может, просто наслаждался эффектом, производимым на жертву. Некоторые любили покрасоваться. Обожали запугивать.

Я наблюдала с крыши, как хиаж преследует цель: мальчика лет десяти, хотя от явного недоедания он был маловат для своего возраста. Мальчишка упорно пинал мяч по пыльной земле огороженного двора за глинобитным домиком, не догадываясь, что на него надвигается смерть.

Как это… глупо – торчать вечером на улице одному. Но я лучше других знала, что значит расти в постоянной опасности и как это сказывается на человеке. Может, эта семья последние десять лет каждый день без исключения с наступлением темноты загоняла детей в дом. Достаточно один раз дать слабину, достаточно, чтобы один раз мать отвлеклась и забыла позвать сына с улицы, достаточно, чтобы один непослушный ребенок не захотел идти домой ужинать. Всего один-единственный вечер.

Так это часто и происходило.

Но сегодня не произойдет.

Когда вампир пошел вперед, с места сорвалась и я.

Я спрыгнула с крыши на булыжную мостовую. Бесшумно. Но слух вампиров безупречен. Мужчина обернулся и вместо приветствия окинул меня ледяным взглядом, приподнял губу, на мгновение обнажив острые клыки, белоснежные, как слоновая кость.

Узнал ли он меня? Иногда узнавали. Но этому я такой возможности не дала.

Все уже вошло в привычку. В систему, которую я за сотни ночей, таких как эта, отточила до совершенства.

Сначала крылья. Два резких удара, по одному на каждое – хватит, чтобы не улетел. С вампирами-хиажами легко. Перепончатая кожа тонкая, как бумага. Иногда я ловила вампиров-ришан, с ними было посложнее – оперенные крылья проткнуть труднее, но я отработала технику. Это очень важный этап, и он идет вначале. Надо держать их здесь, на земле, рядом с собой. Однажды я по оплошности пропустила этот первый этап – и едва осталась в живых, иначе бы не выучила урок.

Сильнее, чем они, я быть не могла – приходилось быть точнее. Ошибки недопустимы.

Вампир болезненно вскрикнул и яростно зарычал. Мое сердцебиение превратилось в барабанную дробь, кровь прилила к коже. Интересно, почуял ли он? Всю жизнь я пыталась скрывать это, но сейчас только обрадовалась. Они от такого глупели. У этого обалдуя даже оружия не было, а туда же: бросился на меня, забыв обо всем на свете.

Как же я обожала – честное слово, просто обожала, – когда меня недооценивали!

Один кинжал в бок, под ребра. Второй – к горлу. Убить не убью. Но запугать – запугаю. Я прижала его к стене, надавив на лезвие, чтобы не дергался. Клинок был смазан дайвинтом – сильным парализующим ядом быстрого, но короткого действия. Всего на несколько минут, а мне больше и не надо.

Противнику удалось оставить лишь пару царапин на моей щеке острыми как бритва ногтями, пока его движения не начали слабеть. И когда он быстро заморгал, как будто пытался проснуться, я ударила.

«Дави сильно, чтобы пробить грудину».

Я так и сделала – достаточно сильно, чтобы разрубить кость и открыть проход к сердцу.

Вампиры физически во всем превосходили меня: более мускулистые тела, движения быстрее, острее зубы.

Но сердце у них такое же мягкое.

В то мгновение, когда клинок протыкал им грудь, я всегда слышала голос отца.

«Змейка, не отворачивайся», – шептал Винсент мне в ухо.

Я не отворачивалась. Ни тогда, ни теперь. Знала, что именно увижу там, в темноте. Знала, что увижу прекрасное лицо юноши, которого я когда-то любила, и как он выглядел, когда мой нож проник ему в грудь.

Вампиры – дети богини смерти, и потому забавно, что смерти они боятся так же, как люди. Каждый раз я наблюдала за ними, и каждый раз на их лицах проступал страх, едва они осознавали, что все кончено.

Хотя бы в этом мы были схожи. Все мы в общем итоге жалкие трусы.

Вампирская кровь темнее человеческой. Почти черная, как будто густела слой за слоем от крови людей и животных, которую они поглощали веками.

Когда я отпустила вампира и он упал, я вся была перепачкана.

Я отшагнула от тела назад. И только тогда увидела, что на меня неподвижно смотрит вся семья. Я действовала тихо, но не настолько, чтобы меня не заметили почти на пороге. Мальчика крепко сжимали мамины руки. Рядом стоял мужчина и второй ребенок, девочка помладше. Все четверо худые, в простой потертой одежде, замызганной от долгих дней работы. Они застыли в дверях, не сводя с меня глаз.

Я замерла, как олень, которого выследил в лесу стрелок.

Странно: не вампир, а полуголодные люди превратили меня из охотника в дичь.

Может, это потому, что рядом с вампирами я знала, что я такое. Но когда я смотрела на этих людей, их очертания становились размытыми, нечеткими – будто мое искаженное отражение.

А может, отражением была я.

Они выглядели подобно мне. И все же между нами не было ничего общего. Казалось, если я открою рот и попробую заговорить, мы даже не поймем издаваемые друг другом звуки. Для меня эти люди походили на зверей.

Неприятно было, что часть меня испытывала к ним отвращение, как и к моим человеческим недостаткам. Но другой части – наверное, той, что помнила, как я жила в таком же домике, – мучительно хотелось решиться подойти поближе.

Никуда я, конечно, не пойду.

Нет, я не была вампиром. Это предельно ясно подтверждалось ежедневно, каждую секунду. Но и одной из них я тоже не была.

По коже ударил внезапный холодок. Я дотронулась до щеки, и пальцы стали влажными. Дождь.

Капли нарушили гробовое молчание. Женщина шагнула вперед, словно собираясь что-то сказать, но я уже юркнула в тень.


Мне захотелось идти окольным путем. Обычно я забиралась на стену замка, чтобы выйти напрямую к моей комнате в западных башнях. Но вместо этого я перелезла через восточную стену, спрыгнула в сад и направилась туда, где жили слуги. Внутрь я проскользнула через окно, выходящее на разросшийся куст с фиолетовыми цветами; в лунном свете они отливали серебром. Как только ноги коснулись пола, я выругалась, чуть не опрокинувшись навзничь: под ботинками заскользило по гладкому дереву что-то вроде кучи мокрой ткани.

Смех прозвучал как воронье карканье и сразу перешел в беспорядочный кашель.

– Шелк, – проскрипел старушечий голос. – Лучшая ловушка для маленьких грабителей.

– Илана, это не дом, а ужас какой-то.

– Да ладно!

Она вышла из-за угла и с прищуром посмотрела на меня, глубоко и шумно затянувшись сигарой и выпустив дым через нос. Одета в платье из ниспадающего шифона переливчатого цвета. Черные с проседью волосы собраны на макушке в пышный узел. В ушах длинные золотые серьги, а морщинистые веки подкрашены серо-голубыми тенями и щедро подведены сурьмой.

Ее апартаменты были столь же пестрыми и хаотичными, как она сама: по всем поверхностям разбросаны одежда, украшения, яркая косметика.

Я вошла через окно гостиной и закрыла его за собой от дождя. Комната была небольшой, но намного приятнее, чем глинобитные развалюхи в человеческих трущобах.

Илана окинула меня взором с ног до головы и потерла шею.

– От такой утопшей крысы я замечаний не приму.

Я оглядела себя и побледнела. Только сейчас, в теплом свете фонаря, поняла, что у меня за вид.

– Эх, Орайя, даже и не догадаешься, что ты хорошенькая, – продолжила она. – Ты решила сделать все возможное, чтобы выглядеть как можно более отталкивающе. Кстати! У меня для тебя кое-что есть. Ну-ка…

Она порылась узловатой подагрической рукой в бесформенной куче и, скомкав, кинула мне ткань.

– Лови!

Я поймала и развернула. Полоса шелка завораживала: длиной почти с мой рост, темно-фиолетовая, с золотой вышивкой по кромке.

– Увидела и подумала о тебе, – сказала Илана и, прислонившись к косяку, выпустила облако сигарного дыма.

Я не спрашивала, где она такое раздобыла. С возрастом ее пальцы не стали менее проворными – или менее вороватыми.

– Оставь себе. Я такое не ношу. Ты же знаешь.

Изо дня в день я ходила только в простой черной одежде, неприметной и оставлявшей полную свободу движений. Я никогда не носила ничего яркого (это могло бы привлечь внимание), ничего широкого (это дало бы возможность схватить меня за ткань) и ничего тесного (это помешало бы драться или спасаться бегством). По большей части я предпочитала кожаные вещи, даже в удушливую летнюю жару. Они защищали и не мешали.

Да, я, наверное, обожала все красивое не меньше остальных. Но меня окружали хищники. Тщеславию приходилось держаться на вторых ролях, уступая место необходимости выживать.

– Вижу, крыска, что и тебе понравилось, – заметила Илана, – но боишься такое носить. Вот и зря. Молодость надо расходовать в молодости. Красоту – тоже. Цвет тебе к лицу. Да хоть голой танцуй с этим в спальне, мне наплевать.

Я выгнула бровь, оглядывая разбросанные женские сокровища.

– Ты со своими нарядами так и поступаешь?

– И так, и не только, – подмигнула она. – И не притворяйся, что ты такого не делаешь.

Илана никогда не бывала в моей комнате, но изучила меня достаточно хорошо и знала, что в шкафу и впрямь есть один ящик, набитый яркими безделушками, которые я собирала годами. Все вещички выглядели слишком кричащими, чтобы носить их в этой жизни, но можно было помечтать о следующей.

Как я ни пыталась объяснить, Илана не оценила моей предусмотрительности. Она неоднократно заявляла, что с осторожностью покончила. «Покончила!» – торжественно объявляла она.

Откровенно не понимаю, как старая карга дотянула до таких лет, но я была ей за это благодарна. Люди, которых я сегодня видела в трущобах, нисколько не были похожи на меня, а вампиры вокруг – еще меньше. Только Илана держалась где-то посередине, как и я сама.

Однако совсем по иным причинам.

Меня в этом мире вырастили, а Илана десять лет назад вступила в него по собственной воле. Подростком я ею восхищалась. До этого я людей видела мало и не знала, что даже среди них она… в какой-то степени исключение.

Илана снова коснулась шеи. Я поняла, что ткань, зажатая в ее кулаке, – не красная или, по крайней мере, изначально красной не была. Подойдя ближе, я увидела раны на шее – три раза по две. И повязку на запястье, под которой скрывалось Ниаксия знает сколько еще шрамов. Наверное, у меня перекосило лицо, потому что старуха закашлялась новым смешком.

– Сегодня был большой обед, – сказала она. – Мне хорошо за него заплатили. Заплатили, чтобы красивые мужчины всю ночь присасывались к моей шее. Была бы я помоложе – пришла бы в восторг.

Я не смогла выдавить из себя даже подобие улыбки.

Да, я не представляла, как Илана до сих пор жива. Большинство добровольных поставщиков человеческой крови – коих было не много – погибали примерно за год работы. Я прекрасно знала, как плохо контролируют себя вампиры, когда подступает голод.

Есть вещи, в отношении которых мы с Иланой никогда не сойдемся.

– Меня некоторое время не будет, – сказала я, меняя тему. – Хотела предупредить, чтобы ты не волновалась.

У Иланы окаменело лицо. Даже в тусклом свете я увидела, как она побледнела.

– Вот негодяй! Ты все-таки пойдешь.

Мне не хотелось заводить этот разговор, но он был неизбежен.

– Подумай о том, чтобы на время покинуть внутренний город, – продолжила я. – Уйди в кварталы. Знаю, тебе не нравится, но, по крайней мере, там…

– Да пошло оно.

– Илана, это Кеджари. Здесь тебе оставаться небезопасно. Как и любому человеку за пределами охраняемых кварталов.

– «Охраняемые кварталы»! Эти трущобы? Я не зря оттуда ушла. От них разит нищетой. – Она сморщила нос. – Нищетой и мочой.

– Зато безопасно.

Я отдавала себе отчет, как иронично это прозвучало, когда я стояла вся в крови, вернувшись из тех самых мест.

– Да ну! Тоже мне безопасность! Что это за жизнь? Ты хочешь, чтобы я ушла, когда рядом с моей комнатой вот-вот произойдет самое увлекательное событие за последние два века? Нет уж, милочка, уволь.

Я еще до начала разговора решила не выходить из себя – знала, что Илана и слушать не станет. И все же мне не удалось скрыть нотки досады в голосе.

– Ты ведешь себя глупо. Это всего несколько месяцев. Или даже дней! Если бы ты уехала как раз на открытие…

– Глупо?! – изрыгнула она. – Это что, он тебя подучил так сказать? Это он тебя глупой называет, когда ты хочешь сделать что-то помимо его воли?

Я выдохнула, не разжимая зубы. Да, это правда, Винсент называл меня глупой, если я без какой-либо причины отказывалась поберечься. И был в этом, конечно, прав.

Пусть человеческие кварталы и правда трущобы, но у людей там есть по крайней мере видимость защиты. А здесь? Я не представляла, что произойдет во внутреннем городе с Иланой или любым другим человеком, когда начнется Кеджари. Особенно с таким человеком, который уже согласился отдать свою кровь.

Я слышала, как на этих турнирах используют людей. Не знаю, что правда, что преувеличение, но у меня от этих историй живот выворачивало наизнанку. Иногда меня подмывало спросить у Винсента, но он наверняка бы подумал, что я опасаюсь за себя. Я не хотела, чтобы он переживал еще больше, чем сейчас. К тому же… он до конца не знал, насколько мы сблизились с Иланой за последние несколько лет.

Винсент не знал многого. Например, тех уголков моей души, которые не сочетались с его видением меня. Есть и то, чего никогда не поймет во мне Илана.

Но что бы я делала без каждого из них? Семьи у меня не было. Кто бы ни жил со мной в том доме, когда Винсент нашел меня, – все они к тому времени погибли. Если где-то оставались дальние родственники, для меня они были вне досягаемости – по крайней мере, до тех пор, пока я не выиграла Кеджари. Но у меня был Винсент, и у меня была Илана. Они заменили собой все то, чем мне представлялась семья, хотя оба не вполне понимали мою противоречивую сущность.

Сейчас, когда перспектива потерять Илану вдруг показалась реальной, страх сжал мне сердце и не отпускал.

– Илана, ну пожалуйста… – Голос прозвучал необычно сдавленно. – Пожалуйста, уезжай!

У нее смягчилось лицо. Она сунула сигару в переполненную окурками пепельницу и подошла ко мне так близко, что я смогла бы посчитать морщинки у нее вокруг глаз. Ее жилистая рука провела по моей щеке. От Иланы пахло дымом, резкими розовыми духами – и кровью.

– Сладкая, – сказала она. – Колючая, но сладкая. С кислинкой. Как… как ананас.

У меня непроизвольно дернулся рот.

– Ананас?!

Какое смешное слово! Зная ее – она могла и сама его выдумать.

– Но я устала, милочка. Устала бояться. Я ушла из квартала, потому что хотела посмотреть, как оно здесь. Оказалось столько приключений, сколько я себе и представляла. Здесь я каждый день рискую жизнью. Так же, как и ты.

– Тебе ни к чему делать глупости.

– Наплевательски относиться к опасности – это уже бунт. Знаю, ты тоже так считаешь. Даже если ты запихала все яркое в дальний угол шкафа. – Она бросила многозначительный взгляд на мою выпачканную в крови одежду. – Даже если ты прячешь свой бунт в темных переулках человеческого квартала.

– Илана, ну пожалуйста. Всего на неделю, пусть даже не на весь Кеджари. Вот, – протянула я шелковый шарф, – забери эту безумную вещь и отдай, когда вернешься, и я даже обещаю, что надену это.

Она долго молчала, потом взяла шелк и сунула в карман.

– Ну ладно. Утром уеду.

Я выдохнула с облегчением.

– Но ты! Упрямая ты крыска… – Она обхватила мое лицо ладонями. – Будь осторожна. Не стану читать нотации о том, что он заставляет тебя делать…

Я вывернулась из ее необычайно сильной хватки.

– Ничего он не заставляет!

– Да уж!

Вырвалась я вовремя: она фыркнула так зловеще, что во все стороны полетели капельки слюны.

– Не хочу видеть, как ты станешь одной из них. Это было бы…

Она закрыла рот и пробежала взглядом по моему лицу с нарастающим выражением тревоги.

– Это было бы… невыносимо скучно.

Не то она хотела сказать, и я это знала. Но у нас с Иланой были такие отношения. Вся эта резкая откровенность, вся эта нарочитая нежность скрывали то, о чем мы умолчали. Я не произносила вслух, что соревнуюсь на Кеджари, а она не говорила, что боится за меня.

И все же меня поразило, что она готова вот-вот расплакаться. Я только сейчас по-настоящему поняла, что, кроме меня, у нее никого нет. У меня был хотя бы Винсент, а у нее – никого.

Я подняла взгляд на часы, и у меня вырвалось проклятие.

– Мне пора, – быстро сказала я, отступая к окну. – Смотри не дай себя высосать до смерти, старая перечница.

– Не проткни себе задницу этой палкой, – парировала она, вытирая глаза.

От ее беззащитности не осталось и следа.

«Вот карга», – с нежностью подумала я.

Я открыла окно нараспашку, подставив лицо летнему дождю, от него шел пар. Я не собиралась молчать, но непростые слова задержались на языке – слова, которые вслух я произнесла лишь однажды и тому, кто заслуживал их меньше.

Но Илана уже скрылась в спальне. Я проглотила все, что хотела сказать, и нырнула обратно в ночь.

### Глава вторая

Начавшийся дождь быстро набирал силу. Обычное дело для Дома Ночи. Винсент часто шутил, в своей ироничной манере, что в этой стране ничего не делается наполовину. Солнце либо одолевает нас непрекращающейся жарой, либо полностью отступает под натиском мрачных слоистых туч красно-серого цвета. Воздух был или таким сухим и горячим, что словно запекал человека живьем, или таким холодным, что ломило суставы. Луна половину времени пряталась за дымкой. Но когда ее было видно – сияла, как начищенное серебро, и свет ее оказывался столь ярок, что все неровности и впадины на песке напоминали волнующийся океан, – по крайней мере, как в моем представлении он должен был выглядеть.

В королевстве ночерожденных дождь шел нечасто, но уж если шел, то он превращался в потоп.

Я вся вымокла, пока добралась до дворца. Моя тропинка вдоль стены была предательски скользкой, камни, за которые я хваталась, – гладкими от воды. Но я не первый и наверняка не последний раз проделывала эту вылазку в дождь. Когда я наконец ввалилась в свою спальню, которую отделяли от земли несколько этажей, измученные мышцы горели.

С волос текло. Я отжала их, усеяв бархатный диван под окном симфонией мелких капелек, и посмотрела на горизонт. Было так жарко, что дождь собрал над городом серебристое облако пара. Вид отсюда был совсем другим, нежели с крыши в человеческом квартале. Там перед глазами расстилалось бесконечное пространство глиняных блоков, залитая лунным светом картинка из квадратов коричневых оттенков. Но в сердце Сивринажа, в королевской резиденции ночерожденных, каждому взгляду являлось изящество и пышное великолепие.

Из моего окна открывался вид на целое море симметричных волнообразных изгибов. Для создания своих архитектурных шедевров ночерожденные черпали вдохновение у неба и луны: купола с металлическим навершием, полированный гранит, синие витражи в серебряном обрамлении. Лунный свет и дождь ласкали расстилавшийся внизу платиновый простор. Земля здесь была совсем ровная, так что массивные строения Сивринажа не мешали разглядеть вдалеке, за городскими стенами, смутные очертания дюн.

Вечность позволила вампирам потратить немало лет на совершенствование искусства воплощать темную, опасную красоту. Я слышала, что в Доме Тени на другом берегу моря Слоновой Кости здания создают так же тщательно, как мечи. Каждый замок представлял собой сложную гармонию остроконечных башенок, поросших плющом. Многие заявляют, что у тенерожденных самая изящная архитектура в мире. Но не знаю, повторил бы кто-нибудь свои слова, если бы увидел Дом Ночи как я, из этой комнаты. Он был изумителен даже при дневном свете, когда никто здесь, кроме меня, любоваться им не мог.

Я осторожно закрыла окно, и только успела задвинуть щеколду, как в дверь постучали. Два стука, негромко, но требовательно.

Проклятье.

Повезло, что я не вернулась парой минут позже. Сегодня ночью выходить было рискованно, но я ничего не могла с собой поделать. Нервы слишком напряжены. Надо было чем-то занять руки.

Торопливо скинув плащ, я швырнула его в угол на кучу грязной одежды, схватила халат и завернулась в него. По крайней мере, прикроет кровь. Я метнулась открыть дверь.

Винсент сразу вошел и бегло окинул комнату холодным оценивающим взглядом.

– Ну и бардак.

Теперь я поняла, как чувствовала себя Илана.

– У меня есть дела поважнее, чем беспокоиться об уборке.

– Орайя, чтобы сохранять ясность ума, надо поддерживать порядок в окружающем пространстве.

Мне двадцать три года, а он все еще читает мне нотации.

Я поднесла руку к голове, делая вид, что он только что ниспослал мне знание, перевернувшее мою вселенную.

– Вот это да! Правда, что ли?

Винсент прищурил лунного цвета глаза:

– Маленькая змейка, ты наглая паршивка.

Никогда его голос не звучал так нежно, как при оскорблениях. Что-то было в том, как Илана и Винсент прячут свою нежность за резкими словами. В остальном эти двое были не похожи. Но может быть, само место сделало всех нас такими: научило прятать любовь за острыми гранями.

Сейчас от этой отповеди почему-то сдавило грудь. Забавно, как страх может выходить наружу. Мне было жутко страшно, хотя я понимала, что признаваться нельзя. И я знала, что Винсенту тоже страшно. Я поняла это по тому, как ухмылка сошла с его лица, когда он посмотрел на меня.

Можно было подумать, что Винсент ничего не боится. Долгое время я так и считала. Я выросла, глядя, как он правит – как добился абсолютного уважения от общества, которое не уважало никого и ничего.

Отцом он мне считался лишь официально. Да, у меня не было ни его крови, ни его магии, ни его бессмертия. Но была его безжалостность. Винсент взрастил ее во мне, шип за шипом.

Но когда я подросла, я узнала, что быть безжалостной – не то же самое, что быть храброй. Я постоянно чего-то страшилась – так же, как и Винсент. Вампир, который ничего не боится, боялся за меня – свою человеческую дочь, воспитанную в мире, предназначенном для того, чтобы убить ее.

И так будет до Кеджари – турнира, который может все изменить.

До тех пор, пока я не выиграю и не обрету свободу.

Или проиграю и обрету проклятие.

Винсент прикрыл глаза, и мы не сговариваясь решили не произносить подобные мысли вслух.

Он оглядел меня с ног до головы, словно впервые заметив, как я выгляжу.

– Ты вся мокрая.

– Я принимала ванну.

– До тренировки?!

– Мне нужно было расслабиться.

В общем, это даже было правдой. Просто я решила искупаться совсем по-другому, вместо того чтобы лечь отмокать в пахнущую лавандой воду.

Но для Винсента и такая фраза тревожно намекала на наши обстоятельства. Он поморщился, провел рукой по светлым волосам.

Его жест. Самый характерный. Что-то его гложет. Может, это из-за меня и предстоящих испытаний, а может…

Я не удержалась и тихо спросила:

– Что случилось? Неприятности с ришанами?

Он не ответил.

У меня все внутри опустилось.

– Или с Домом Крови?

Может, и то и другое?

У Винсента дернулась жилка на шее. Он покачал головой, но даже того незаметного движения хватило, чтобы подтвердить мои подозрения.

Я хотела расспросить побольше, но рука Винсента упала на бедро, и я поняла, что у него с собой рапира.

– Наша работа важнее, чем все эти скучные дела. Враги всегда будут, о них всегда придется думать, но у тебя осталась только сегодняшняя ночь. Идем.


Винсент был таким же наставником, каким и правителем: беспощадным, дотошным и основательным. Я к этому уже привыкла, но сегодня все шло с таким накалом, что застало меня врасплох. Он не оставлял мне времени подумать или замедлиться между ударами. Пользовался всем: оружием, крыльями, всей своей силой – даже магией, которую на наших тренировках применял редко. Как будто пытался показать мне, как выглядело бы, если бы король ночерожденных вампиров захотел меня убить.

Впрочем, Винсент со мной никогда не сдерживался. Еще когда я была ребенком, он не давал мне забыть, что смерть где-то рядом. Стоило мне замешкаться, и его рука оказывалась у моего горла – два пальца кончиками касались кожи, имитируя клыки.

– Ты мертва, – говорил он. – Давай еще раз.

Сейчас я не подпустила его пальцы к своей шее. Мышцы ныли, не успев отдохнуть от предыдущей схватки, но я уклонялась от выпадов, выскальзывала из любого захвата, каждый удар парировала своим. И наконец, после бессчетного количества изнурительных минут, прижала его к стене и приставила к груди палец – вместо кончика клинка.

– Теперь ты мертв, – тяжело дыша, сказала я.

И благодарение Матери, а то больше ни секунды этой схватки я бы не выдержала.

Лишь на мгновение уголок его рта удовлетворенно приподнялся.

– Я могу применить Астерис.

Астерис – одна из самых мощных магических способностей ночерожденных вампиров, и самая редкая. Говорят, чистую энергию в этих случаях получают прямо от звезд. Она проявляется в виде ослепляющего черного света и, будучи вызванной в полную силу, может мгновенно убить. Мастерство Винсента в применении этого навыка было непревзойденным. Однажды на моих глазах он с помощью Астериса сровнял с землей целое здание, полное ришанских бунтовщиков.

Многие годы Винсент пытался научить меня обращаться с магией. У меня получилось высечь несколько искорок. Жалкое зрелище, если сравнить со смертоносным искусством вампира, владеющего магией, – из Дома Ночи или любого другого.

На мгновение от одной этой мысли – новое напоминание о том, что я во всех отношениях слабее воинов, с которыми мне предстоит сражаться, – в голове стало дурно. Но с этой неуверенностью я совладала быстро.

– Астерис не пригодится, если я тебя уже убила.

– И по скорости справишься? Тебе всегда трудно добраться до сердца.

«Дави сильно, чтобы пробить грудину».

Я отогнала не ко времени подступившие воспоминания.

– Уже нет.

Я так и стояла, прижав к его груди палец. Никогда не могла быть уверена, что наша тренировка завершилась, поэтому не расслаблялась, пока не было объявлено окончание поединка. Винсент находился на расстоянии нескольких дюймов – нескольких дюймов от моего горла. Ни одного вампира я не подпускала так близко. Запах моей крови сводил их с ума. Даже если вампир искренне хочет сопротивляться ему – а хотели они редко, – контролировать себя им удавалось не всегда.

Винсент вдолбил мне в голову эти уроки. Не доверяй. Не сдавайся. Защищай сердце.

Если я забывала их, приходилось дорого за это платить.

Но не с ним. С ним – никогда. Он бессчетное количество раз бинтовал мои кровоточащие раны, не выказывая даже намека на искушение. Охранял меня, когда я спала. Выхаживал, когда болела.

От этого становилось легче. Я всю жизнь провела в страхе, вечно осознавая свою слабость и ущербность, но у меня была одна тихая, безопасная гавань.

Винсент вгляделся в мое лицо:

– Ну ладно, – и оттолкнул мою руку.

Я отошла к краю ринга, морщась и потирая рану. На кровь он едва взглянул.

– Орайя, осторожнее с этим, когда ты здесь, – сказал он. – Я о кровотечении.

На моем лице появилась гримаса. Богиня, он и впрямь страшно за меня волнуется. Иначе зачем говорить прописные истины?

– Я знаю.

– Особенно сейчас.

– Да знаю я.

Я глотнула воды из фляжки, повернувшись к нему спиной и разглядывая фрески на стене – прекрасные и пугающие картины, изображающие вампиров с острыми как бритва зубами. Вампиры бултыхались в море крови под серебряными звездами. Рисунок проходил по всему залу. Этот личный учебный ринг предназначался только для Винсента и его воинов высшего ранга и был разукрашен до тошноты вычурнее, чем подобает месту, отведенному для плевков, крови и пота. Пол покрывал мягкий песок с дюн, цвета слоновой кости, который меняли раз в неделю. Круглые стены без окон были опоясаны фреской – единой панорамой, демонстрирующей смерть и порабощение.

Изображенные на картине фигуры представляли вампиров-хиажей, с кожистыми, как у летучих мышей, крыльями, от бледно-молочного до пепельно-черного оттенков. Двести лет назад на этих крыльях были бы пририсованы перья, как у ришан, соперников клана ночерожденных, вечно сражающихся с ними за трон Дома Ночи. С тех пор как более двух тысяч лет назад богиня Ниаксия сотворила вампиров – некоторые утверждали, что и до того, – два племени вели постоянную войну. И с каждой новой сменой курса, с каждой новой генеалогической линией на троне фреска менялась: перья пририсовывали и стирали, пририсовывали и стирали – десятки раз за тысячи лет.

Я взглянула через плечо на Винсента. Он оставил крылья расправленными, что бывало редко. Обычно он убирал их с помощью магии, за исключением дипломатических приемов, на которых от него требовалось воплощать собой власть хиажей. Крылья были длинные, их кончики едва не касались пола, и черные – настолько, что противоречили законам природы. Свет будто всасывался в кожу и там угасал. Но еще удивительнее были красные полосы. Яркие прожилки стекали по крыльям, подобно струйкам воды, скапливаясь на краях и на каждом заостренном зубце. Когда крылья Винсента были расправлены, казалось, что они очерчены кровью и настолько яркие, что прорежут даже самую беспощадную тьму.

Такая чернота была необычной, но не то чтобы совершенно исключительной. Красный же цвет был уникален. Каждый наследник клана хиажей или ришан носил на себе две отметины: красную на крыльях и еще одну на теле, которые появлялись, когда умирал предыдущий наследник клана. У Винсента печать находилась у основания шеи, над ключицей. Это был завораживающий вычурный рисунок, напоминавший полную луну и крылья. Он обрамлял спереди его горло алым цветом, насыщенным, как кровоточащая рана. Я видела его печать всего пару раз. Винсент обычно скрывал ее под камзолом с высоким воротом или под черным шелковым платком, плотно повязанным вокруг шеи.

Когда я была маленькой, я как-то спросила его, почему он не оставляет печать на виду почаще. Он тогда лишь посмотрел на меня долгим серьезным взглядом и уклончиво сказал, что не следует выставлять напоказ незащищенное горло.

А чего я удивлялась? Винсент прекрасно знал, что недоброжелатели скрываются за каждым углом как внутри этих стен, так и снаружи. Каждый новый король, из хиажей или из ришан, всходил на престол по горе трупов. Винсент не был исключением.

Я отвернулась от картины, а он негромко сказал:

– Скоро полнолуние. У тебя, вероятно, есть еще несколько дней, но все может начаться в любой момент. Будь готова.

Я глотнула еще воды. Но во рту осталось сухо.

– Хорошо.

– Старт может оказаться каким угодно. Она любит, чтобы было… неожиданно.

«Она». Матерь неутолимой тьмы, Утроба ночи, тени, крови – мать всех вампиров. Богиня Ниаксия.

В любой момент она могла дать сигнал к началу торжества, которое раз в столетие устраивал в ее честь Дом Ночи. Жестокое состязание из пяти испытаний, длящееся четыре месяца и определявшее единственного победителя, который удостаивался самого драгоценного приза в мире: дара от самой богини.

Участвовать в Кеджари съезжались вампиры со всех Обитр, привлеченные возможностью снискать богатства или почести. Десяткам самых могучих воинов от всех трех домов – Дома Ночи, Дома Тени и Дома Крови – суждено было погибнуть в погоне за титулом победителя.

Как, скорее всего, и мне.

Вот только они бились за власть. Я же – за выживание.

Мы с Винсентом повернулись друг к другу одновременно. Он всегда отличался бледностью, кожа – в тон его серебристым глазам, но сейчас она была какого-то болезненного оттенка.

От его страха мой собственный страх стал совершенно невыносимым, но я поборола его, дав себе зарок. Нет. Я всю жизнь к этому шла. Я выживу на Кеджари. Я его выиграю.

Как до меня Винсент, двести лет назад.

Он кашлянул, выпрямился:

– Иди переоденься во что-нибудь приличное. Посмотрим на твоих соперников.

### Глава третья

Винсент сказал, что это будет пир в честь гостей Дома Ночи перед началом турнира. Очень скромное определение. Это был не столько «пир», сколько проявление бесстыдного буйного чревоугодия.

Ну так и не зря же. Кеджари проводился только раз в сто лет, и принимать его – величайшая честь для Дома Ночи. Во время поединка Сивринаж приглашал гостей со всех уголков Обитр, от всех трех домов. Это было значимое дипломатическое событие, особенно для благородных граждан из Дома Ночи и Дома Тени. Только представители Дома Крови особо не торопились нанести визит – и была причина, по которой ни одного из кроверожденных не пригласили на торжество. Но Винсент никогда не упускал возможности покрасоваться перед остальной частью вампирского высшего общества.

Я так редко заходила в эту часть замка, что забыла, насколько она впечатляющая. Потолок был высоким витражным куполом, и по его небесной синеве разбросаны золотые звезды. Льющийся сверху лунный свет вихрями танцевал по толпе. На пяти длинных столах сейчас были жалкие остатки того, что несколько часов назад, без сомнения, представляло собой невероятное застолье. Вампиры любили всевозможную еду для удовольствия, хотя для поддержания жизни им была необходима кровь – людей, вампиров или животных. Давно остывшие яства еще украшали столы, а тарелки и скатерти были испещрены высыхающими потеками и каплями алого цвета.

Я вспомнила раны на горле и запястье Иланы и подумала, что какие-то пятна здесь – ее.

– Все уже поели.

Винсент подал мне руку, и я оперлась на нее. Он встал так, чтобы я оказалась между ним и стеной. Его облик был сама холодная небрежность, но я знала, что это осознанный выбор: и рука, и то, как он меня поставил. Рука напоминала всем остальным, что я – его дочь. Мое расположение физически защищало меня от любого, кто, одержимый жаждой крови, совершил бы импульсивное движение, о котором бы пожалел.

Обычно Винсент на подобные события меня не брал – по очевидным причинам. Мы с ним оба понимали, что находиться человеку в помещении, набитом голодными вампирами, – плохая идея для всех участников. В тех редких случаях, когда я все же выходила к вампирскому высшему обществу, я привлекала непристойно бурное внимание. Сегодняшнее мое появление не было исключением. Как только Винсент вошел, все взгляды устремились на него. А потом – на меня.

Я стиснула зубы и сжалась.

Все как-то не так, как надо. Слишком напоказ… Столько потенциальных опасностей, за которыми надо следить.

Закончив ужин, большинство переместились в танцевальный зал, где толклись уже десятки гостей. Они танцевали, смеялись и сплетничали, попивая из бокалов красное вино – или кровь. Я узнала знакомые лица придворных Винсента, но было и много иностранцев. Представители Дома Тени пришли в тяжелых облегающих одеждах: женщины щеголяли в узких бархатных платьях с корсетами, мужчины надели простые плотные камзолы – составлявшие резкий контраст со струящимися шелками Дома Ночи. Увидела я и несколько незнакомых лиц из дальних пределов Дома Ночи – тех, кто жил не во внутреннем городе, а владел землями далеко к западу от пустынь или на островных территориях в Костяном море.

– Я выискиваю повязки, – сказал Винсент, склонившись к моему уху, так тихо, чтобы никто больше не услышал. – Кто-то уже принес дар крови.

Принес дар Ниаксии – заявить о своем участии в Кеджари. Мои соперники.

– Лорд Равинт, – кивнул Винсент на мужчину с пепельными волосами, поглощенного оживленной беседой на другом конце зала.

Тот сделал какой-то жест, и я мельком заметила на его руке что-то белое – испачканную кровью ткань, закрывающую рану.

– Когда-то давно я с ним бился, – сказал Винсент. – У него правое колено никуда не годится. Умело это скрывает, но оно причиняет ему нешуточную боль.

Я кивнула и тщательно закрепила эти факты в памяти, а Винсент тем временем продолжал вести меня по залу. Кому-то невнимательному, кто не следил за происходящим, могло показаться, что мы просто вальяжно прогуливаемся. Но на каждом шагу он показывал мне других участников и сообщал все, что знал об их происхождении или слабостях.

Хрупкая светловолосая женщина с острыми чертами, тенерожденная.

– Киретта Танн. Мы когда-то давно встречались. Слаба в бою на мечах, но сильна в магии. Береги от нее свои мысли.

Полный высокий мужчина, чей взгляд нашел меня сразу, как только мы вошли в зал.

– Бирон Иманти. Охоч до крови, как никто. – Винсент брезгливо поднял губу. – Попробует тебя преследовать, но станет делать это так глупо, что ты легко обратишь это против него.

Мы завершили один круг по залу и начали следующий.

– Я видел еще нескольких. Ибрихим Кейн. И…

– Ибрихим?! – удивилась я.

У Винсента дернулась бровь.

– Многие участвуют в Кеджари лишь потому, что не видят для себя иных возможностей.

Я нашла глазами Ибрихима. Молодой вампир, едва ли старше меня, держался удивительно скромно. Словно почувствовав мой взгляд, он стрельнул в меня глазами из-под шапки вьющихся черных волос и вяло мне улыбнулся, обнажив ошеломляюще изуродованные челюсти без клыков. Рядом стояла его мать, женщина настолько брутальная и агрессивная, насколько тихим был ее сын, – виновница его увечий.

История слишком банальная, чтобы казаться трагичной. Лет десять назад, когда Ибрихим еще только вступал во взрослую жизнь, родители насильно удалили ему зубы и покалечили левую ногу. Мне тогда было лет тринадцать. Лицо Ибрихима в тот момент представляло собой распухшую, покрытую синяками массу. Неузнаваемую. Я пугалась и не понимала, почему не пугается Винсент.

Не понимала я тогда одну вещь: вампиры постоянно опасаются собственной семьи. Из-за бессмертия вступление в права наследства стало делом очень и очень кровавым. Даже Винсент убил родителей – а заодно и трех братьев и сестер, – чтобы заполучить свой титул. Вампиры убивали родителей ради власти, потом калечили собственных детей, чтобы те не совершили то же самое. Это тешило их самолюбие в настоящем и обеспечивало будущее. Их род продолжался… но только когда они были на это согласны, и ни секундой раньше.

По крайней мере, Кеджари даст Ибрихиму шанс вернуть чувство собственного достоинства или умереть, пытаясь его обрести. Но все равно…

– Неужели он надеется выиграть… – пробормотала я.

Винсент покосился на меня:

– По-моему, все здесь думают примерно то же самое и о тебе.

Он не ошибался.

Нас окутало густое облако аромата сирени.

– Вот вы где, сир. Исчезли куда-то. Я начала беспокоиться!

Мы с Винсентом обернулись. К нам подошла Джесмин, аккуратно забросив волну гладких пепельно-каштановых волос на голое плечо. Простое по крою пурпурное платье подчеркивало ее пышные формы. В отличие от большинства присутствующих хиажей, она оставила свои грифельно-серые крылья на виду. Платье ныряло по спине вниз глубоким вырезом, и они оказывались обрамлены живописными алыми складками. Декольте нескромно обнажало ложбинку груди и не скрывало неровный белый шрам посередине грудины.

Джесмин не стеснялась демонстрировать ни одно, ни другое – ни ложбинку, ни шрам. И я бы ее осуждать не стала. Ложбинка и впрямь была впечатляющей, а шрам… ходили слухи, что Джесмин осталась в живых после наказания колом. Произошло бы такое со мной, я бы эту отметину каждый день выставляла напоказ.

У Винсента дернулся уголок рта.

– Работа никогда не кончается. Как вы знаете.

Джесмин подняла темно-красный бокал и промурлыкала:

– Еще как знаю.

Ох ты ж разрази меня солнце.

Я бы не смогла ответить, как отношусь к недавно назначенной главе охраны Винсента. Женщины в Доме Ночи редко добивались такого ранга. За последнюю тысячу лет на этой должности служили всего три женщины – и потому я не могла не уважать Джесмин. Но меня всю жизнь учили никому не доверять. Предыдущий начальник охраны Винсента находился на посту двести лет. Это был неопрятный, покрытый шрамами мужчина по имени Тион. Он мне не нравился, но я знала, что он предан Винсенту. Но когда Тион заболел и умер, при выборе его преемника выбор как само собой разумеющееся пал на его первую подчиненную, Джесмин. Я ничего против не имела, но я ее не знала и, естественно, не доверяла ей.

Может, я просто охраняла свою территорию. Кажется, она нравилась Винсенту.

– Выглядишь чудесно, – наклонившись к Джесмин, тихо сказал он.

Очевидно, и правда нравилась.

У меня невольно вырвалась скептическая усмешка. Джесмин услышала этот звук, и взгляд ее аметистовых глаз устремился на меня. Она появилась тут недавно и взирала на меня скорее с откровенным любопытством, чем с накопившимся раздражением, как остальные члены крохотного внутреннего круга Винсента.

Ее взгляд медленно двигался вверх по моему телу, оценивая очертания и гладкость кожи, вычитывая каждую черточку моего лица. Если бы я не была убеждена в обратном, я бы решила, что ей движет похоть. Что было бы… в общем, даже лестно, если бы так часто не предвосхищало попытку атаковать мое горло.

– Добрый вечер, Орайя.

– Привет, Джесмин.

У нее раздулись ноздри – на короткий миг, но я сразу это заметила и сделала шаг назад. Моя рука потянулась к кинжалу. Винсент тоже это заметил и немного подвинулся, чтобы оказаться между мной и Джесмин.

– Дайте мне последние данные по Дому Крови, – обратился он к ней, быстрым взглядом приказав мне уйти.

Я медленно прошла к двери, прочь от остальной толпы.

На таком расстоянии от гостей дышать мне стало немного легче. Почти.

Когда ты юн, страх обессиливает. Его присутствие туманит ум и чувства. Сейчас я пребывала в состоянии испуга так долго, так беспрерывно, что он превратился в одну из функций организма, которые можно регулировать: как пульс, дыхание, пот, мышечное напряжение. С годами я научилась отделять физическую составляющую страха от эмоций.

Я прислонилась к косяку, наблюдая за гостями и чувствуя горечь ревности. Особенно я следила за теми, кого Винсент показал мне как участников Кеджари. За исключением Ибрихима, который тихо сидел за столом, большинство казались беззаботными и танцевали, пили, флиртовали напропалую. Когда наступит рассвет, заснут ли они, переплетясь телами с двумя-тремя партнерами, будут ли крепко спать, ни на секунду не задумавшись, как долго им остается жить, а потом снова проснутся?

Или они наконец узнают, что означает лежать без сна и пялиться в потолок, чувствуя прикосновение сеющей смерть богини?

Мой взгляд перенесся в противоположный конец зала.

Фигура там была настолько неподвижна, что я с трудом ее заметила. Но что-то странное в ней заставило меня остановиться, хотя я не сразу осознала почему. Понаблюдав несколько секунд, я поняла, что насторожило меня не что-то одно, а целое скопление мелочей.

Он стоял ко мне спиной, далеко за пределами вакханалии танцпола, и всматривался в одну из многочисленных картин, украшавших стену. На таком расстоянии подробностей было не разглядеть, но эту картину я знала хорошо. Она была самая маленькая в зале, узкий длинный холст, – усеянная звездами синяя полоса в верхней части, постепенно темнеющая в бордовую. Картина изображала одинокую фигуру: ришанского вампира, который, падая, застыл в середине рамы, на полпути к смерти. Расправленные крылья с темным оперением почти полностью прикрывали его обнаженное тело, за исключением руки, в отчаянии протянутой к чему-то такому, что видел он, но не видели мы.

После возвышения хиажей в замке оставалось лишь несколько образцов ришанского искусства. Большинство либо уничтожили, либо закрасили изображением вампиров-хиажей. Не знаю, почему уцелела эта картина. Может быть, сочли, что ее стоит сохранить, поскольку она изображала ришанина обреченного, который был низвергнут в пучины ада, хотя и тянулся к небу.

На эту работу редко обращали внимание, по сравнению с величественными эпическими полотнами вокруг нее – на тему кровавой расправы или триумфальной победы. Эта была тихая. Печальная. Когда я впервые увидела ее, еще ребенком, у меня больно сжалось в груди. Я знала, что значит быть беспомощной. И этот одинокий поверженный ришанин, поддерживаемый крыльями, которые не смогут взлететь, тянулся к спасителю, не желавшему прийти к нему на помощь… Единственное на моей памяти свидетельство того, что и вампиры понимают, каково это – быть уязвимым.

Может быть, потому фигура незнакомца меня и заинтриговала: он смотрел именно на эту картину, чего никто никогда не делал. Он был высок – выше большинства вампиров – и широк в плечах. Одет в темно-фиолетовый камзол, скроенный по фигуре, а вокруг талии повязан бронзового цвета пояс. Все это тоже было несколько нарочито. Стиль напоминал яркие шелка, которые носили остальные ночерожденные, но покрой был резкий, контраст слишком заметный. Его темно-красные – почти черные – волосы ниспадали на плечи непослушными волнами. Необычная длина. Ни длинные, ни коротко стриженные волосы при дворе Дома Ночи не одобрялись.

Мне хватило бы пальцев одной руки посчитать число ночерожденных вампиров из-за пределов Сивринажа, которых я встречала. Может быть, в дальних пределах королевства мода иная. И тем не менее…

Он посмотрел через плечо, прямо на меня. У него были ржаво-красные глаза – такой яркий цвет трудно было не заметить даже с другого конца зала. Непринужденный любопытствующий взгляд. Однако острота этого взгляда пронзила меня насквозь.

Что-то здесь было странное. Что-то…

– Пробовала такое?

– Что за…

Меня подбросило.

Я не слышала, как эта женщина подошла, и это было и неловко, и опасно. Высокая и гибкая, с большими темными глазами. Ее бронзовую кожу усеивали веснушки, а голову обрамлял ореол коротких черных кудряшек. Она широко улыбнулась и протянула мне пирожок с мясом, капающий розовым соком ей на пальцы.

– Это очень вкусно!

Мне не нравилось, когда вампиры произносили слово «вкусно», стоя так близко ко мне. Я осторожно отодвинулась на два шага.

– Спасибо, не хочется.

– Ты много теряешь. Это просто…

– Орайя!

Винсент никогда не кричал. У него был сильный голос, который мог заполнить любое помещение. Я обернулась и увидела, что он стоит в арке, ведущей к танцевальному залу. Он кивнул в сторону выхода, отчетливо давая понять: «Идем».

Ему не надо было повторять мне дважды. Я не стала утруждать себя прощанием с незнакомкой и пошла за ним, с облегчением оставляя позади это логово, полное когтей и зубов.

И все же я невольно бросила на картину еще один, последний взгляд. Мужчина ушел. Поверженного ришанина, хватающегося за воздух, снова все покинули.

### Глава четвертая

Я никогда не напивалась. Вампирский алкоголь слишком крепок для людей, да и чувства притуплять опасно. Винсент тоже пил редко – возможно, по тем же причинам. Я удивилась, когда он принес ко мне в комнату вино. Мы едва его пригубили, отставили бокалы в сторону и больше не трогали, сидя в молчании и слушая потрескивание огня.

Наконец Винсент заговорил:

– Мне кажется, ты подготовлена как нельзя лучше.

Судя по голосу, он прежде всего пытался убедить самого себя.

– Тебя все будут недооценивать, – продолжил он. – Воспользуйся этим. Это мощное оружие.

Он был прав. Я давно выучила, что лучшее оружие, которое у меня есть, – моя собственная слабость. Я пользовалась им чуть ли не каждую ночь, чтобы убивать вампиров в трущобах. Но сейчас мне показалось, что этого недостаточно.

Я сглотнула комок в горле. Отец смотрел в огонь, красный свет играл на бледных, жестких чертах его лица. Так же ли он тревожился в ту ночь, когда вызвался на свой Кеджари?

– Ты так поступал? – спросила я. – Позволял им тебя недооценивать?

Он вздрогнул, не ожидая такого вопроса. Я редко спрашивала о его участии в турнире. Я вообще редко спрашивала о его прошлом. Может быть, этот глоток вина или моя скорая и почти неизбежная смерть придала мне дерзости.

– Да, – ответил он, помолчав. – И скорее всего, поэтому я и выиграл.

Сейчас казалось смешным, что Винсента кто-то когда-то мог недооценивать. Но двести лет назад он был не более чем юношей из мелкой хиажской знати. В те времена Дом Ночи находился под контролем ришан, и казалось, что так будет продолжаться многие века.

– Ты волновался?

– Нет. Я знал, что должен делать.

Видя мой очевидный скептицизм, он повел плечом.

– Ладно, волновался, – признал он. – Но я знал, что Кеджари – мой единственный путь к той жизни, которую стоит помнить. Смерть не пугает, если сравнивать ее с бессмысленным существованием.

«С бессмысленным существованием».

Эти слова неожиданно потрясли меня. Ибо какое существование может быть еще бессмысленнее этого? Жить в постоянном страхе, быть заложником собственной крови и собственной человеческой слабости? Так я никогда ничего не достигну: тратить все силы на борьбу за выживание. Никогда не стану тем, кто будет нужен… людям, у которых нет ничего, кроме меня.

Я так сильно сжала зубы, что задрожала челюсть. Схватив бокал, я глотнула еще вина, просто чтобы куда-то девать руки. И почувствовала на себе взгляд Винсента. Почувствовала, как этот взгляд смягчается.

– Ты не обязана участвовать, маленькая змейка, – тихо произнес он. – Я только сейчас понял, что не говорил тебе этого.

Ложью было бы сказать, что меня не подмывало сбежать – забиться за шкаф, как в детстве. Часть меня так и продолжала прятаться, потому что мне никогда не стать чем-то иным, кроме предмета охоты.

Ну уж нет, это не есть осмысленная жизнь. Это даже вообще не жизнь.

– Я не буду сниматься с турнира.

Я посмотрела на свою руку – изящное серебряное колечко на правом мизинце. Простая полоска металла с маленьким черным бриллиантом, в диаметре не шире самого колечка.

Оно лежало в кармане, когда Винсент меня нашел. Хотелось бы думать, что это кольцо моей мамы. Может быть, просто безделушка. Наверное, я так никогда и не узнаю.

Я рассеянно потерла его. Даже это незаметное движение не ускользнуло от внимания Винсента.

– Я бы нашел их тебе, если б мог, – сказал он. – Надеюсь, ты это понимаешь.

В груди отдалось болью. Я не любила открыто говорить о своих надеждах. Получалось как-то… глупо. Ребячливо. Еще хуже было слышать, как о них вслух говорит Винсент.

– Я знаю.

– Если бы у меня был хоть какой-то повод, если бы, скажем, начался бунт…

– Винсент. Я знаю! Знаю, что тебе туда нельзя.

Я встала и сурово посмотрела на него. Его взгляд метнулся к камину, чтобы не встретиться с моим.

Как странно видеть Винсента, который кажется чуть ли не виноватым!

Почти двадцать лет назад он вытащил меня из развалин во время кровавого ришанского мятежа. Город, который я покинула, – или то, что от него осталось, – находился в глубине ришанских земель. Единственным оправданием, почему пару десятилетий назад Винсент имел возможность войти туда, было восстание. А сейчас? Эта территория находится под защитой Ниаксии. Король хиажей не может нарушить границы в отсутствие войны между кланами. И хотя называть это вечно напряженное состояние «миром» было смешно, отец не имел никакого приемлемого повода вторгнуться туда и найти мою семью.

Если вообще кто-то из них выжил. Скорее всего, нет. Когда Винсент нашел меня в том доме, в живых никого не осталось. Но был ли кто-то еще? Ищет ли там кто-то меня?

Логичный ответ был мне известен. Человеческая жизнь очень хрупка. Но темные уголки моего сознания продолжали блуждать вдалеке. Где сейчас мои родные? Страдали ли они? Помнят ли меня?

Я никого не помнила. Может быть, именно поэтому так по ним тосковала. Мечта принимает ту форму, которая нам нужна. Двенадцатилетней мне было необходимо, чтобы они выжили и стали недостающим кусочком всей мозаики, чтобы наконец почувствовать себя цельной.

– Уже скоро, – тихо сказал Винсент. – Скоро ты станешь так сильна, что сможешь поехать.

Скоро.

Винсент не мог ничего сделать, но я могла – если бы была сильнее, чем человек. Даже еще сильнее – мне потребуется быть сильнее, чем большинство вампиров.

Я смогу, если буду такой же, как сам Винсент.

Это будет мое желание для Ниаксии, если выиграю Кеджари: стать кориатой Винсента. Стать связанной с ним душами. Связь Кориатиса была очень мощной – о ней ходили легенды. Даровали ее всего несколько раз в истории, и устанавливала ее сама Ниаксия. Это уберет из меня мою человеческую природу, сделав меня вампиром без риска, связанного с обращением, которое более чем в половине случаев заканчивалось смертью. И это свяжет мою душу с душой Винсента; его сила станет моей силой, а моя сила станет его силой. Я, конечно, мало что могла ему предложить. То, что он был готов преподнести мне такой подарок, было прежде всего свидетельством его любви.

В качестве его кориаты я получу силу, чтобы спасти семью, давшую мне жизнь, и стать истинной дочерью человека, который меня воспитал. Я стану одним из самых могущественных членов Дома Ночи и одной из самых могущественных людей в мире.

И больше никто никогда не станет меня недооценивать.

– Уже скоро, – согласилась я.

Он улыбнулся мне одними губами и встал:

– Ты готова?

– Да.

Это слово сухо прошелестело у меня во рту.

За эти годы я много раз пыталась молиться Ниаксии. И почти ничего не ощущала – может быть, потому, что я была человеком, а значит, меня нельзя было считать одной из ее детей. Но когда Винсент принес чашу и отделанный драгоценными камнями кинжал, надрезал мне руку и пустил струйку моей слабой человеческой крови в кованую золотую чашу, в затылке у меня стало покалывать. Винсент шептал молитвы на древнем языке богов, прижав большой палец к моей ране и выдавливая капли в подношение.

Он поднял глаза и встретился со мной взглядом.

– Ниаксия, Матерь неутолимой тьмы, Утроба ночи, тени, крови. Вручаю тебе Орайю Ночерожденную. Она дочь, которую подарило мне мое сердце, так же как оно сделало меня твоим сыном. Ее участие в Кеджари – величайший дар, который я когда-либо тебе поднесу.

Может быть, мне почудилось, но, кажется, его голос стал чуть более хриплым, самую малость.

– За исключением разве что ее победы.

Я не ожидала, что это будет так трудно.

Нет, я не была истово верующей. Но сейчас я ощущала присутствие богини, которая принимала подношение моей крови и обещала мне взамен лишь еще больше крови. Может ли она только брать, брать и брать, пока моим бедным смертным венам нечего будет отдавать?

Слова, которые связывали мою судьбу, висели в воздухе, густые, как дым.

– Ниаксия, я подношу тебе самое себя. Я подношу тебе мою кровь, мой клинок, мою плоть. Я буду состязаться на Кеджари. Я вручу тебе свою победу или свою смерть.

И затем финальные, закрепляющие слова:

– Аджа сарета.

«Возьми мою правду».

– Аджа сарета, – эхом отозвался Винсент, не сводя с меня глаз.

Кап, кап, кап – медленно вытекала из меня кровь.


То, что я вообще смогла уснуть, возможно, было заслугой только этих маленьких глотков вина. Наконец забрезжил рассвет, и Винсент откланялся. Я лежала в постели, таращилась на звезды, нарисованные на потолке. Ранку на руке дергало. До начала Кеджари оставалось, наверное, еще несколько дней. Но от совершенного подношения состязание внезапно стало восприниматься удивительно реальным, как никогда раньше.

Был уже почти новый закат, когда от усталости глаза все же закрылись. Мои кинжалы лежали рядом. Просто на всякий случай.

Сон одолел меня, беспокойный и тревожный, а я мечтала о безопасности.

Я едва помнила прежнюю жизнь. Но сны прекрасно умеют заполнять пустые места, которые остались от воспоминаний, изъеденных временем. Впечатления были смазанными, словно сильно разведенные краски. Маленький глинобитный домик с потрескавшимися полами. Объятия сильных рук, небритая щека и запах грязи и пота. Еда без крови, приторно сладкая, без привкуса железа. Мне снился усталый голос, читающий сказку, и само собой подразумевалось, что конец будет счастливым, потому что никаких других концов я не знала.

Я ненавидела эти сны. Легче было бы не помнить их и того, что они всегда кончались одинаково.

Через плотно закрытые окна струился лунный свет. Когда пришли вампиры, эти серебряные полосы перекрыли крылья… и еще крылья… и еще…

Два других маленьких существа выбрались из кроваток посмотреть на небо. А мне было слишком страшно. Я натянула одеяло на голову.

«Погаси огонь, живо, – прошипела женщина. – А не то…»

Крак. Крак. КРАК.

Раздались крики – далеко, но подбирались все ближе и ближе; я крепко зажмурилась.

Глина вокруг начала дрожать и трястись – полы трескались, стены рушились, а женщина кричала, кричала и кричала…

КРАК.


КРАК.

Когда я проснулась, крики продолжали преследовать меня – мои уши не могли выделить отдельные голоса, не понимали, где заканчивался сон и начиналась реальность.

Глаза открылись и наткнулись на непроницаемую стену черноты – полной, глубокой тьмы, такой густой, что она душила меня. Я вытянула руки, но ничего не нашла.

Моей первой спутанной мыслью было: «Почему не горят лампы? Я же всегда слежу, чтобы лампы не гасли».

А затем я медленно осознала, что я не у себя в комнате. Запах мускуса и крови жег мне ноздри. Мои ладони вжались в землю. Жесткая, пыльная плитка.

Болезненное напоминание о свежей ране моего подношения пронзило растерянный ум. Как только я сложила все обрывки мыслей вместе, поднялся страх.

Нет. Слишком рано. Мне полагалось еще несколько дней, мне полагалось…

В мозгу развернулось воспоминание о словах Винсента: «Все может начаться в любой момент… Она любит, чтобы было… неожиданно».

Я резко села. Паника достигла пика, но я заставила ее повиноваться. Нет, панику себе позволить я не могу. Потому что вот оно.

Вот оно.

Кеджари начался.

## Часть вторая. Полная луна

### Интерлюдия

Маленькая девочка не говорила много дней. Король Дома Ночи предоставил ей комнату рядом со своей, на самом закрытом, самом защищенном этаже замка. В этом месте все подавляло ее размерами. Дома она делила спальню с братом и сестрой, ее койка представляла собой крохотный лежак, встроенный под кроватями других детей. Здесь полы были сделаны не из теплой шершавой глины, а из жесткой мозаичной плитки, леденившей ноги. Все было огромным. Одна кровать – размером чуть ли не с комнату в ее доме.

И повсюду чудовища.

Она забилась в угол, втиснув крошечное тельце между шкафом и стеной, и отказывалась оттуда выйти.

Король Дома Ночи сидел в кресле на другом конце комнаты и читал. Он нечасто покидал ее и никогда не обращал внимания на ребенка. Девочка вылезала из укрытия в те редкие моменты, когда он уходил, – облегчалась или проглатывала несколько кусков еды, оставленной для нее. Заслышав шаги в коридоре, она возвращалась в свой угол.

Прошла неделя.

Потом другая.

И еще одна.

И наконец, когда луна в небе снова стала полной, девочка, борясь с муками голода, выползла из своей щели к тарелке с хлебом, стоявшей на столе. Ее глазки неотрывно смотрели на него, когда пальчики ухватили хлеб и она принялась, пятясь, осторожно откусывать мелкие кусочки.

У него не дрогнул ни один мускул, только взгляд задержался на ней. Даже этого оказалось достаточно, чтобы она опять забилась в тень, еще глубже.

Он негромко рассмеялся:

– Ты не чувствуешь себя здесь в безопасности, маленькая змейка?

Девочка перестала жевать, но ничего не сказала.

Король отложил книгу.

– Это хорошо. Тебе здесь небезопасно. В этом замке. В этой комнате. Ты – добыча в мире хищников.

Он наклонился ближе и тихо произнес:

– Я никогда не сделаю тебе ничего плохого. Но я – единственный, кто даст такое обещание и сдержит его. Я не предложу тебе мнимую защиту или благостную ложь. Но я научу тебя, как пользоваться твоими зубками.

Король улыбнулся, впервые продемонстрировав всю длину острых клыков – они наверняка нанесли смертельный удар сотням жертв.

Девочке это зрелище должно было показаться пугающим. Однако впервые за месяц она почувствовала себя… действительно в безопасности.

– Может быть, твои зубы не так остры, как мои, – сказал он, – но и они могут убивать, если правильно укусить.

Хотя девочка и была еще маленькой, она поняла, что он предлагает. Если живешь в таком мире, подобные уроки надо выучивать сразу.

– Не удостоишь ли меня чести узнать твое имя?

– Орайя, – наконец-то заговорила девочка.

– Приятно познакомиться, Орайя!

Король встал, и на этот раз она не убежала.

Он протянул руку:

– Меня зовут Винсент.

### Глава пятая

Я усилием воли выровняла дыхание. Паника заставляет сердце биться чаще. Ускоренное сердцебиение – это быстро бегущая кровь. Быстро бегущая кровь – значит я становлюсь мишенью еще больше, чем сейчас.

Магия Ниаксии – мощная и необъяснимая. Она могла унести нас, куда только ей заблагорассудится. У меня до сих пор в сознании стоял туман, чувства были размыты. Я изо всех сил пыталась понять, где нахожусь. Наверное, что-то подобное испытываешь, если тебя накачивают наркотиками.

«Орайя, пройди по всем своим ощущениям».

Голос у меня в голове принадлежал Винсенту.

Запах: кровь и плесень. Если турнир начался, то мне надо быть в Лунном дворце. Я прижала руки к полу. К ладоням прилип тонкий слой грязи и пыли. Лунный дворец существовал исключительно для этого состязания. Пол не мыли сотню лет.

В другое время, когда не проводился Кеджари, в эти стены никого не допускали, но я давно изучила их снаружи. Надо подниматься выше. В самой высокой башне – много окон. Ни одного вампира нельзя застать там после рассвета. Свет будет исключительно неприятен, а то и смертелен.

Звук. Я насторожилась. Отовсюду эхом отдавались крики боли – крики, которые, судя по всему, принадлежали не вампирам. Меня замутило. В этот дворец швырнули еще и людей? В качестве… добычи? Или чтобы отвлечь? Я не знала, испугаться или мысленно вздохнуть с облегчением, что эти крики оттянут на себя вампирскую жажду крови. Я слышала, как это происходило. Рычание. Далекий стук легких шагов.

Остальные не спали. Может быть, моя человеческая природа заставила меня последней прийти в себя от той неизвестной магии, которую к нам применили. Может, снизился уровень внутренних запретов – голоса вампиров зазвучали по-звериному даже для этой безумной кровавой игры.

Мне очень, очень повезло, что я сейчас жива.

Моргая, я всмотрелась во мрак. В отличие от вампиров, я не умела видеть в темноте и ничего не разглядела. Стена тьмы. Тогда я попыталась вызвать свет на кончиках пальцев, но у меня не получилось – выпустила одну-единственную искорку, которая быстро рассеялась дымом.

Я хотела мысленно выругаться на мою бесполезную магию, но сдержалась и пошарила вокруг себя в поисках кинжалов, молясь, чтобы они проделали это путешествие вместе со мной. Если меня сбросили сюда безоружной, мне конец.

Руку пронзила жгучая боль.

Провались все! Я сжала губы, чтобы не заплакать.

Клинок нашелся. И я за острый конец… Вот дура.

Ладонь наполнилась теплой кровью. Глухое «кап, кап, кап» громко ударяло в мозаичный пол, заглушая даже те отдаленные крики.

Кровотечение – это плохо. Очень.

Надо было не медлить и найти безопасное место, пока меня не почуяли. Я схватила кинжал – на этот раз за рукоять, – и второй обнаружился неподалеку от первого. Тогда я встала и осторожно отступила назад, пока не наткнулась плечом на камень. Я пошла по стене, касаясь ее локтем и держа клинки на изготовку в обеих руках. Мои шаги были беззвучны и уверенны. Когда нога уперлась во что-то холодное и жесткое, сердце подпрыгнуло.

Ступенька. Вверх. Оставалось только молиться, чтобы эта лестница привела меня куда надо. Но иного выбора не было – я действовала вслепую. Я стала подниматься, прижимаясь к пыльным металлическим перилам, чтобы спина не оставалась незащищенной.

Лунный дворец, я слышала, был местом таинственным, магическим, благословлённым – или проклятым – самой Ниаксией. Даже Винсент в это верил. Он рассказывал мне, что коридоры здесь двигались и комнаты меняли расположение. Дворец обладал способностью поместить тебя точно в то место, где ты хотел или не хотел быть, в зависимости от того, сопутствует ли тебе сегодня удача.

«Обещаю тебе, Ниаксия, что, если ты дашь мне все это пережить, я сделаю так, что нынешний Кеджари станет для тебя самым интересным и славным представлением за тысячу лет, – молча говорила я богине. – Просто обалденным, тебе понравится. Клянусь».

Крики медленно растаяли вдалеке – к моему облегчению. Я от них отдалялась. Хорошо. Продолжаем подниматься – один пролет, два, три.

Но Лунный дворец не собирался отпускать меня так просто.

Поначалу мне казалось, что все это я себе выдумала. Уши так напрягались, прислушиваясь, что стало легко усомниться даже в собственных чувствах. Но по мере того как мои шаги продолжались, комок страха в животе разбухал. Нет. Я была права: крики снова приближались. Хотя всего несколько минут назад они затихали далеко позади. Как будто я взбиралась по бесконечной винтовой лестнице, ведущей в никуда.

Я даже чуть не споткнулась, когда ноги встали на плоскую плитку там, где я ожидала нащупать следующую ступеньку. Звуки побоища эхом отдавались прямо надо мной. Подниматься дальше было невозможно. Я оказалась в ловушке.

Я вжалась в стену. Глаза бессмысленно глядели внутрь бочки, заполненной черной, как деготь, темнотой. Что дальше? Как я…

Один голос в той далекой какофонии прорезал все остальные.

Следить за ударами сердца больше не требовалось, потому что оно остановилось.

Крик прервался, похороненный под множеством других далеких голосов. Но я узнала его, даже за эту долю секунды. Я узнала его как голос, который нежно называл меня маленькой паршивкой и прерывался хриплым кашлем от долгих лет непрерывного курения сигар.

В голове стало пусто, осталось только одно имя.

Илана.

Никогда до конца не поймешь, что может заставить тебя пренебречь осторожностью, пока это не случится. Иланы оказалось достаточно. Всю жизнь я сохраняла бдительность – и в один миг сбросила ее на землю, как ненужный плащ.

Илана. Илана в этом дворце. Илана – в этом безумии.

Еще один вскрик, уже громче, ближе, где-то в конце коридора, словно этот треклятый дворец дразнил меня. И я ни о чем не думала, ни о чем не могла думать, просто побежала…

…пока мощная сила не остановила меня. Кто-то крепко схватил меня за плечи, оттащил назад, к твердому, как стена, телу.

– Они мертвы.

Голос был низкий и сиплый, так близко, что дыхание щекотало мне кожу. Щетина царапала ухо, жесткой щеткой скребла ямку над ключицей. Все чувства восставали против этих касаний, против того, как близко к моему горлу он оказался – к тому месту, куда было дозволено приближаться только Винсенту.

– Человечек, они мертвы, – повторил голос. – А если пойдешь к ним, тоже будешь мертвой.

«Он прав», – казалось, пробормотал Лунный дворец, и тьма задрожала от предвкушения.

Я и сама это знала. Знала и когда раздался новый прерывистый крик, еще ближе.

Знала, и мне было начхать.

Я не стала пытаться вырваться из захвата. Все равно бы не получилось. Противник был слишком силен.

И я просто ударила его кинжалом.

Он этого не ожидал, потому что прошипел: «Айксовы титьки!» – и отшатнулся. Я так глубоко воткнула клинок ему в бедро, что пришлось сильно дернуть. Вытащив кинжал, я помчалась по коридору, придерживаясь пальцами стены, чтобы не потеряться.