# Оттенки серого

Джаспер Ффорде

Премия Grand Prix de l'Imaginaire.

Финалист премии «Локус».

Сколько себя помнит человек, в мире правит Цветократия. В обществе господствует цвет: от подземных труб, поддерживающих жизнь зелени в городском парке, до целебных оттенков, рассматриваемых для лечения болезней. На цвете построена и социальная иерархия: чем меньше цветов ты видишь – тем ниже твой статус. В этом мире ты то, что ты можешь увидеть.

Молодой Эдди Бурый не стремится быть кем-то иным, кроме как верным трутнем Коллектива. С его более тонким восприятием красного цвета он вполне может жениться на Констанс Марена и унаследовать завод ее семейства. Возможно, у него даже хватит красного восприятия, чтобы занять должность перфекта. Для Эдди жизнь выглядит красочно. Жизнь выглядит хорошо. Но все меняется, когда он вместе с отцом, уважаемым цветоподборщиком, переезжает в Восточный Кармин. Там он влюбляется в «серую» по имени Джейн, которая открывает ему глаза на болезненную правду, скрываемую в кажущемся идеальным, но жестко контролируемом обществе. Любопытство – опасная черта, которую не стоит проявлять, – берет верх над Эдди, и он начинает задавать вопросы. Почему не хватает ложек? Что случилось с теми, кто не вернулся из Верхнего Шафрана? И почему, когда вы начинаете задаваться вопросом об окружающем мире, черно-белая определенность сводится к оттенкам серого?

Социальная сатира с оттенком революционного триллера.

«Богатый микс фантастической антиутопии и безудержного веселья». – The Washington Post

«Полноценное футуристическое научно-фантастическое фэнтези, если так можно назвать книгу, в которой герой ценится выше техномагии… Смешно до слез». – Los Angeles Times

«Идея автора – мир, организованный по цветам, – возможно, звучит не особо интересно и может потянуть максимум на сценарий для очередной серии “Сумеречной зоны”. Но в умелых руках автора она становится хитрым способом сатирической оценки власти религии и правительства, а также постоянным источником развлечения. Нам очень повезло». – New York Post

«Автор с огромным воображением. Не ограничиваясь несколькими слоями диккенсовских шуток и пересмотром физической вселенной, он создает археологическую сокровищницу для читателей. История о наступлении совершеннолетия и маниакальные романтические отношения с девушкой мечты становятся глазурью на этом торте, делая роман причудливым и приятным десертом». – The A.V. Club

«Ффорде – это современный Льюис Кэрролл или Эдвард Лир. Чтобы развеять черное настроение и прогнать меланхолию, этот остроумный роман предлагает потрясающий спектр лекарств». – Kirkus Reviews

«Роман, который сочетает в себе грозное предупреждение “О чудного дивного мира” и “1984” с видениями “Гимна Лейбовицу” и “Риддли Уокера”. И все это остается поразительно оригинальным». – Booklist

«Насыщенная фантазия. Эдди перемещается по ярко воображаемому ландшафту, каждая грань которого пронизана удивительно детальной авторской цветовой гаммой». – Publishers Weekly

Jasper Fforde

SHADES OF GREY

Copyright ©2009 Jasper Fforde

All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form

© Петров В.А, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

> Табите в качестве первого приветствия на пути к обретению бесспорно увлекательного и часто недооцениваемого опыта, которое мы называем существованием

> Ни света, ни цвета как таковых в окружающей нас природе не существует. Это простое движение материи. <…> Когда свет проникает вам в глаза и падает на сетчатку, это движение материи. Воздействие на ваши нервы и ваш мозг – это также простое движение материи. <…> При восприятии мозг испытывает ощущения, которые, собственно говоря, являются лишь свойствами мозга.

> Альфред Норт Уайтхед


## Утро в Гранате

2.4.16.55.021: Во время внутриколлективной поездки мужчины должны быть одеты согласно дресс-коду № 6. Наличие головных уборов приветствуется, но не обязательно.


Началось все с того, что отец не захотел смотреть последнего кролика, а закончилось тем, что меня вот-вот съест хищное растение. Для себя я хотел другого – жениться на девушке из семейства Марена и порулить их веревочной империей. Но то было четыре дня назад, до того, как я встретил Джейн, вернул пропавшего Караваджо и исследовал Верхний Шафран. И вместо наслаждения преимуществами цветового продвижения я погрузился в чавкающую трясину дерева ятевео[1]. До чего обидно.

Но не все так плохо, и вот почему. Первое: я, к счастью, приземлился вниз головой, а значит, буду поглощен всего за минуту. Это намного – намного – лучше, чем если тебя засасывают, все еще живого, в течение недель. Второе и самое важное: мне не придется умирать в неведении. Я открыл нечто такое, что не заменят никакие награды и отличия: правду. Не всю правду, но немалую часть ее. Поэтому чертовски обидно, что все так сложилось. Я ничего не могу сделать с этой правдой. Правда эта слишком велика, слишком ужасна, чтобы оставаться скрытой от людей. Но я хотя бы обладал ею целый час и понял, в чем ее смысл.

Вообще-то, меня послали не за этим. Я был отправлен к Внешним пределам, чтобы провести перепись стульев и научиться смирению. Но правда неумолимо нашла меня, как и полагается большой правде, – как находит мозг потерявшаяся мысль. Еще я нашел Джейн, или она меня – неважно. Мы нашли друг друга. И хотя она была серой, а я красным, мы оба жаждали справедливости, которой не давала цветовая политика. Я полюбил ее, больше того – начал думать, что и она меня любит. В конце концов, она сказала «прости» перед тем, как толкнуть меня, после чего я упал на голую землю прямо под кроной ятевео. Значит, что-то она ко мне чувствует.

Итак, четыре дня назад я шел по Гранату, транспортному узлу Западного Красного сектора. Мы с отцом прибыли в город за день до того и остановились в «Зеленом драконе». Прослушав утреннее песнопение, мы сели позавтракать, слегка раздосадованные, но не удивленные тем, что ранние пташки из числа серых уже уничтожили весь бекон, оставив нам лишь соблазнительный запах. До поезда оставалось несколько часов, и мы решили пройтись по городу.

– Не посмотреть ли последнего кролика? – предложил я. – Говорят, это главная достопримечательность.

Но уникальный кролик не слишком заинтересовал отца – по его словам, до поезда нам надо было посмотреть плохо нарисованную карту, Мемориал Оза, цветной сад и уж потом – кролика. Кроме того, в музее Граната хранится лучшее в Коллективе собрание бутылок из-под «Вимто»[2], а по понедельникам и вторникам там даже показывают граммофон!

– Сорок второй клип на песню «Something Got Me Started»[3], – сказал он, словно что-то, хоть отдаленно связанное с красным, могло переубедить меня. Но я не собирался сдаваться так легко.

– Кролик уже совсем старый, – настаивал я, вспоминая инструкции по безопасности из буклета «Правильное общение с кроликом», – а гладить его уже необязательно.

– Дело не в этом, – пожал плечами отец, – дело в ушах. Я вполне могу обойтись, – заключил он безапелляционно, – и прекрасно обойдусь без кролика.

Это было правдой. Я тоже вполне мог обойтись без кролика. Но я обещал своему лучшему другу Фентону и еще пяти приятелям, что я запишу для них таксономический номер одинокого кролика и они смогут занести его в свои книги наблюдения за животными как «опосредованно виденного». Я даже взял с них за это по четверти доллара – деньги пошли на лакричные конфеты для Констанс и на синтетические красные шнурки для меня.

Мы с отцом препирались еще какое-то время, и в конце концов он согласился обойти все городские достопримечательности – по кругу, чтобы не сильно изнашивать ботинки. Кролик стоял в списке последним, за цветным садом.

Согласившись по крайней мере включить кролика в наш маршрут, папа вернулся к своим тостам, чаю и газете «Спектр». Я же принялся лениво оглядывать убогую столовую в поисках источника вдохновения, так как собирался писать открытку. «Зеленый дракон» построили еще до Явления. Как и многие постройки в Коллективе, он видел массу разнообразных событий, и каждое оставляло на нем свой след. Краска на стенах порядком облупилась, лепнина рассохлась и стала рассыпаться, клеенка на столах протерлась до основы, а ножи были согнуты, поломаны или утащены. Однако запах горячих тостов, кофе и бекона, приветливая обслуга и шумная болтовня приезжих, завязывавших мимолетные знакомства, придавали заведению особый шарм, так что с ним не могло сравниться ни одно приличное кафе у нас в Нефрите. Я обратил внимание, что в общем пространстве любой мог занять какое угодно место, но посетители бессознательно рассаживались по цветам. Одному фиолетовому предоставили целый стол в его распоряжение, а у дверей жались несколько серых в ожидании свободного стола, хотя рядом с фиолетовым были свободные места.

Мы сели рядом с парочкой зеленых – пожилыми мужем и женой. Они были достаточно богаты, чтобы позволить себе искусственно выкрашенную зеленую одежду, видную для всех, – этакая гордая, безвкусная и дорогостоящая демонстрация привязанности к своему цвету. Эти двое явно продали свою квоту на детей ради таких одеяний. Наша с отцом одежда была общепринятой раскраски, видной лишь другим красным. Сидящие напротив зеленые видели только красные кружки, отличающие нас от серых, – впрочем, эта пара встретила нас с не меньшим пренебрежением. Говорят, красный и зеленый цвета взаимно дополняют друг друга; но нас с зелеными объединяет только неприязнь к желтым.

– Эй ты. – Зеленая бесцеремонно показала на меня ложкой. – Передай мне джем.

Я послушно исполнил приказание. Ее начальственный тон был вполне объясним: мы стоим тремя ступенями ниже зеленых на хроматической шкале и обязаны им подчиняться. Но, несмотря на это, мы первенствуем в старинной цветовой схеме «красный – желтый – синий». Красные неизменно входят в состав сельских советов, что не разрешено зеленым из-за их неполноценного статуса: зеленый – смесь желтого с синим, не более того. Это дико их бесит. Вот скромным оранжевым – тем все равно, они принимают свою судьбу добродушно, даже с юмором. А зеленые так и не могут отделаться от чувства, что к ним относятся несерьезно. Все очень просто: ведь их цвет – это цвет растительности, и они полагают, что их роль в Коллективе должна соответствовать доле зеленого цвета в природе. Только синие могли бы соперничать с ними в количественном плане, так как за ними – небо, но чистое небо видишь не всегда, и если оно покрыто тучами, понимаешь, до чего безосновательны претензии синих.

Но зеленая дама отдала мне приказание не только из-за моего цвета – под моим красным кружком виднелся значок «Ищу смирения». После стычки с сыном верховного префекта мне велели носить его в течение недели. Возможно, зеленая не пожелала заметить другой мой значок – «1000 баллов», очень престижный. А может, ей просто захотелось джема.

Я взял джем в буфете, с почтительным кивком подал его зеленой и вернулся к своей открытке. На ней был изображен старый каменный мост в Гранате; легкая синева неба стоила лишних пяти цент-баллов. За десять цент-баллов я получил бы открытку с зеленой травой, но моя будущая невеста Констанс Марена, которой и предназначалась открытка, называла пестроту вульгарной. Ее родичи – старая цветовая аристократия – придерживались вчерашних взглядов на цвет, везде предпочитая приглушенные тона, хотя и могли выкрасить свой дом в самые яркие оттенки. Впрочем, для них много что было вульгарным, в том числе и род Бурых – выскочки, nouveau couleur, с их точки зрения. Поэтому я был лишь «будущим женихом». Отец договорился об этом «полуобещании», то есть Констанс имела на меня преимущественное право. Я едва не получил такого же права – все сорвалось в последний момент. Но так или иначе сделка была выгодной – хотя мое семейство отделяло от серых всего три поколения, меня считали в достаточной мере старокрасным. А потому к нашей полупомолвке не следовало относиться несерьезно.

– Пишешь Рыбьей Морде? – с улыбкой спросил отец. – Вряд ли она забыла тебя так скоро.

– Да, – согласился я. – Но все же, несмотря на имя[4], верностью она не отличается.

– A-а. Роджер Каштан уже вьется вокруг нее?

– Как муха вокруг тарелки с медом. Не называй ее Рыбьей Мордой, пожалуйста.

– Масла, – велела зеленая, – и пошевеливайся на этот раз.

Мы закончили завтракать, наскоро упаковали вещи и спустились к стойке. Отец стал объяснять носильщику, что наши чемоданы нужно отнести на вокзал.

– Чудесный день, – заметил, пока мы оплачивали счет, мужчина за стойкой – худощавый, с прекрасно вылепленным носом и одним ухом.

Потеря уха была обычным делом – они отрывались с пугающей легкостью. Необычным было то, что этот человек не позаботился вернуть ухо на место, хотя что тут сложного? Еще любопытная деталь: он носил свой синий кружок высоко на лацкане пиджака – этот негласный, но широко распространенный условный знак намекал, что за особую плату его носитель улаживал разные вопросы. И действительно, накануне вечером нам на обед подали раков, а он не отметил это в рационной книге. Это стоило нам половины балла, завернутого в салфетку и незаметно переданного по назначению.

– Каждый день чудесен, – приветливо откликнулся отец.

– Точно, – весело подтвердил тот.

Мы обменялись дежурными фразами: насчет отеля, что он чист и умеренно комфортен, и насчет нас, что мы не роняем репутации заведения, умеем вести себя за столом и не горланим в общественных местах. После этого служащий отеля спросил:

– Далеко собрались?

– В Восточный Кармин.

Поведение синего внезапно изменилось: он странно поглядел на нас, вернул наши книжки с баллами, пожелал приятного и спокойного времяпрепровождения – и тут же повернулся к другому клиенту. Мы вручили чаевые носильщику, еще раз проверили время отхода поезда и направились к первому из пунктов нашего маршрута.

– Гм, – хмыкнул отец, глядя на плохо нарисованную карту, после того, как мы отдали десять цент-баллов и очутились внутри ветхого, но чистенького домика. – Ничего не понимаю.

Плохо нарисованная карта, возможно, не волновала воображение, но полностью оправдывала свое наименование.

– Может, потому, что она пережила Дефактирование? – предположил я.

Карта была не только загадочной, но и невероятно редкой. Кроме геохроматической карты Прежнего мира, в настольной игре фирмы «Паркер» то была единственная карта, составленная до Явления. Однако древность экспоната не делала его интересным. Мы какое-то время пялились на выцветшую бумагу, надеясь, что наше понимание, пусть и неправильное, перейдет на более высокий уровень. И потом, жалко было заплаченных денег.

– Чем дольше и пристальнее мы на нее глядим, тем больше получаем за ту же плату, – объяснил отец.

Я захотел было спросить у него, сколько нужно смотреть, чтобы нам еще остались должны, но не стал. Наконец он убрал свой путеводитель, и мы снова оказались под теплыми лучами солнца, чувствуя, что нас попросту обобрали на десять цент-баллов. Однако мы написали благодарственный отзыв: экспонат оказался посредственным, но музейщики-то были ни при чем.

– Папа…

– Да?

– Почему тот человек в отеле так странно повел себя, услышав про Восточный Кармин?

– Жизнь во Внешних пределах, как считают, отличается асоциальной динамикой, – ответил он, немного подумав, – и некоторые полагают, что обилие событий может породить прогрессистские настроения, а это поставит под угрозу Стабильность.

То была дипломатичная, но очень мудрая и провидческая реплика. Я не раз возвращался к ней мыслями в последующие дни.

– Хорошо, но что думаешь ты? – настаивал я.

Отец улыбнулся:

– Я думаю, что нам надо осмотреть Мемориал Оза. Даже если он уныл, как магнолия, то все равно это в тысячу раз занятней плохо нарисованной карты.

Мы зашагали к музею по шумным улицам Граната, с их теснотой, суетой и нечистотой, изнемогая от жары. Вокруг было множество людей, готовых удовлетворить ваши каждодневные нужды: сутенеры, продавцы воды и пирожков, рассказчики историй, умельцы, определяющие вес на глазок. В лавках по обе стороны улицы шла коммерция посерьезнее: их занимали сапожники, портные, продавцы всякой утвари, вычислители, готовые мигом что-нибудь умножить или разделить. Можно было зайти к модератору или крючкотвору и тут же получить консультацию, что означает то или иное правило и как его обойти. В одной лавке продавали исключительно парящие предметы, а другая специализировалась на посткодовой генеалогии. По пути нам попадалось необычно много желтых – возможно, они следили за нелегальным цветовым обменом, торговлей семенами и ношением колющих и режущих предметов.

Гранат, хоть и назывался региональным транспортным узлом, был расположен на задворках цивилизованного мира. Далее к востоку лежали только Красные Горы и редкие поселения-аванпосты вроде Восточного Кармина. На необитаемых диких землях водились мегазвери, встречались заброшенные городки неопределенного цвета и, вероятно, орудовали туземные банды. Все это возбуждало и тревожило одновременно. Двумя неделями раньше я вообще не знал о существовании Восточного Кармина и уж точно не думал, что меня пошлют туда на месяц подвергаться корректировке смирением. Мои друзья были в ужасе, возмущенные – кто слегка, а кто и посильнее – таким обращением со мной. Они обещали, что когда возьмутся за карандаш, то непременно составят воззвание к властям.

– Границы – это место для слабовольных, слабочелюстных и слабоцветных, – заметил Флойд Розоватый, к которому, по правде говоря, все эти три определения подходили идеально.

– Будь осторожен, там полно лузеров, нарушителей, онанистов и сексуально озабоченных, – добавил Тарквин.

Судя по его происхождению, он тоже чувствовал бы себя там как дома.

Потом они сообщили, что это безумие – хоть на секунду высовываться за ограду города и что во Внешних пределах я за неделю опущусь – буду сутулиться, есть руками и отпущу волосы до плеч. Я уже подумывал откупиться от наказания, заняв денег у моей дважды вдовой тетушки Берил, но Констанс полагала иначе.

– Что тебе нужно там делать? – спросила она, когда я назвал цель моей поездки в Восточный Кармин.

– Участвовать в переписи стульев, моя куколка, – объяснил я. – Главная контора опасается, что количество стульев упадет ниже значения одной целой восьми десятых на человека.

– Какой ужас. А оттоманка считается стулом или все же очень толстой подушкой?

Она хотела сказать этим, что поездка будет с моей стороны решительным и мужественным поступком, и я поменял свое намерение. Поскольку я собирался войти в семью Марена и, возможно, в будущем стать префектом, далекое путешествие и участие в переписи помогли бы мне расширить взгляд на мир. Месячное пребывание во Внешних пределах было с этой точки зрения отличным вариантом.

Мемориал Оза превосходил плохо нарисованную карту хотя бы тем, что был трехмерным. То было бронзовое изваяние футов в шесть высотой и четыре шириной, изображавшее причудливых животных. Судя по музейному буклету, в ходе Дефактирования его распилили на части и бросили в реку, так что из пяти зверюшек теперь было только две: свинья в одежде и с кнутом – она сохранилась получше, – а также пузатый медведь в галстуке. От третьей и четвертой фигур не осталось почти ничего, а от пятой – только нижние части лап, похожие на когти: ни у кого из современных животных такого не было.

– Глаза слишком велики для свиньи и похожи на человеческие, – изрек отец, подходя ближе. – А медведей в галстуках я и вовсе никогда не видел.

– Чрезмерный антропоморфизм, – сообщил я более-менее установленный факт.

У Прежних имелось много необъяснимых обычаев, и в первую очередь – смешивание действительности с вымыслом: ты никогда не знал наверняка, где кончается одно и начинается другое. Известно было, что изваяние отлито в честь Оза, но надпись на постаменте сильно пострадала, и скульптуру никак не могли связать с прочими дошедшими до нас упоминаниями об Озе. «Проблема Оза» служила предметом долгих споров внутри дискуссионных клубов, результаты которых выливались в научные статьи на страницах «Спектра». И хотя удалось обнаружить останки железных людей, хотя Изумрудный город оставался важным административно-культурным центром, нигде в Коллективе не нашли следов дорог из желтого кирпича, будь то натуральный или синтетический желтый цвет, а зоологи давно доказали, что обезьяны не могут летать. Все, что связано с Озом, признали вымыслом и даже буйством фантазии – но памятник-то стоял! Загадка.

После этого мы лениво прошлись по музею, посмотрели на бутылки из-под «Вимто», на сохранившийся «Форд-Фиесту» с его намеренно архаичным – до бесстыдства – дизайном и на пейзаж Тернера, не из лучших, как счел отец. Затем мы спустились этажом ниже и застыли в восхищении перед диорамой, изображавшей типичный лагерь бандитов – представителей вида homo feralensis[5]. Все выглядело пугающе правдоподобно и дышало диким, разнузданным восторгом – основой для композиции послужила эпохальная работа Альфреда Пибоди «Семь минут среди бандитов». Вместе с нами истуканов разглядывали несколько школьников – вероятно, сейчас они проходили низшие человеческие расы по программе изучения исторических альтернатив.

– А правда, что они едят своих младенцев? – спросил один, с ужасом и восхищением уставившись на сцену.

– Абсолютная правда, – подтвердил учитель, пожилой синий, видимо знавший материал нетвердо. – И вы станете такими, если не будете слушаться родителей, выполнять правила и доедать овощи.

У меня самого имелись сомнения насчет кое-каких нелепых обычаев, якобы свойственных бандитам. Но я не стал их высказывать. Исторические альтернативы обычно изучались на примере диких племен.

Фонограф, как оказалось, не только не заводят, но и вообще не демонстрируют. Нам объяснили, что и аппарат, и диск «выведены из строя» при помощи большого молотка. Это было не преступным деянием, а неизбежным следствием проверки на соответствие скачкам назад – какой-то болван не занес экспонат в ежегодный список предметов, сохраняемых в порядке исключения. Музейщики расстроились – теперь в Коллективе остался только один пригодный для демонстраций фонограф, в Музее прошлых событий города Кобальта.

– Но есть и плюсы, – заметил музейный сотрудник, красный с очень густыми бровями. – Я могу похвастаться, что был последним в мире человеком, кто слушал Simply Red.

Оставив подробный отзыв, мы направились в сторону муниципальных садов, остановившись на минуту перед древним граффити на торце кирпичного дома. Надпись призывала давно исчезнувших покупателей: «Пейте овалтин – он дает здоровье и энергию». Под ней двое детей странного вида – но, видимо, вполне счастливых – склонились над кружкой, тараща глаза размером с футбольный мяч на окружающий мир. В этих глазах читались удовольствие и бесконечная жажда овалтина. Изображение выцвело, но красный цвет детских губ и надписи все еще ясно различались. Граффити, сделанные до Явления, были редкостью, и от изображений Прежних на них обычно бросало в дрожь. Из-за глаз. Ненормально расширенные, темные, пустые зрачки – казалось, будто в головах у этих людей тоже пустота, – делали их обладателей ненатурально, притворно радостными. Постояв около дома, мы пошли дальше.

Цветные парки всегда числились среди главных достопримечательностей, и гранатский нас не разочаровал: тенистый уголок, полный причудливо подстриженных растений, фонтанов, пергол, гравийных дорожек, статуй и цветочных клумб. Мы нашли и эстраду, и лоток мороженщика, хотя никто не играл музыки и не продавал мороженого. Гранатский парк отличался тем, что цвет подавался прямо от сети и был поэтому особенно ярким. Главная лужайка позади живописного, увитого плющом Родена поразила нас своей синтетической зеленью – прежде всего по сравнению с парком в Нефрите. Здесь все было устроено для красных с их особенностями зрения, а у нас в городе, наоборот, для зеленых: трава очень слабой окраски, тогда как все красное сделано слишком ярким. В Гранате достигли цветового баланса, близкого к идеальному. Мы стояли и наслаждались изысканной симфонией цвета.

– Отдам свою левую руку, лишь бы переехать в Красный сектор, – пробормотал отец, весь во власти сильного переживания.

– Ты уже обещал ее отдать, – напомнил я, – если старик Маджента уйдет пораньше.

– Разве?

– Да. Прошлой осенью, после случая с ринозавром.

– Вот ведь старый пень, – грустно покачал головой отец. – Как и многие пурпурные, старик Маджента, наш префект, с трудом мог разглядеть себя в зеркале. – Как ты думаешь, трава и вправду такого цвета? – помолчав, спросил он.

Я пожал плечами. Что тут скажешь? Максимум, что это цвет травы в представлении Национальной службы цвета. Спроси у зеленого про цвет травы, а он в ответ спросит тебя про цвет красного яблока. Но вот любопытная деталь: трава не была единообразно зеленой. Участок размером с теннисный корт на дальнем конце лужайки приобрел неприятный зелено-голубой оттенок и расползался, точно пятно воды. Стоящее рядом дерево и трава на нескольких клумбах также переменили расцветку и теперь, пожалуй, не соответствовали стандартной ботанической шкале цветов. Заинтригованные, мы вскоре заметили, что неподалеку от аномалии кто-то глядит в смотровой люк, и поспешили туда. Это оказался не инженер из Национальной службы цвета, как мы подумали, а смотритель Красного парка. Посмотрев на наши кружки, он тепло поприветствовал нас.

– Что, проблемы? – спросил отец.

– И еще какие, – устало ответил смотритель. – Снова нет доступа к сети. Совет обещал поменять трубки, но стоит им заполучить деньги, как все тратится на системы раннего оповещения, громоотводы и тому подобную хрень.

Говорил он достаточно свободно, как красный с красными. Охваченные любопытством, мы заглянули в смотровой люк, где синие, желтые и красные трубки вели к тщательно откалиброванному смесителю. Внутри его формировались оттенки, необходимые для окраски травы, кустарников и цветов, которые затем расходились по капиллярной сети, пронизывавшей все пространство под парком. Цветные сады имели сложное устройство – нужно было учитывать осмотические коэффициенты различных растений и одновременно удельный вес красителей. А еще коэффициент испарения в зависимости от давления и сезонные вариации цветов. Колористы не зря получали свои деньги и бонусы.

Даже не глядя на счетчики расхода жидкости, я понял, что случилось, отчего лужайка стала голубоватой, чистотел – серым, а маки – фиолетово-пурпурными. Дело было в локальной нехватке желтого. Его счетчик и вправду показывал ноль. Но если смотреть в люк, желтого имелось в изобилии. Значит, жидкость от парковой подстанции подавалась исправно.

– Кажется, я знаю, в чем дело, – тихо сказал я, отдавая себе отчет, что порча имущества Национальной службы цвета карается пятисотбалльным штрафом.

Смотритель перевел взгляд на меня, потом на отца, потом опять на меня, закусил губу и почесал подбородок, после чего, оглянувшись, зашептал:

– А можно это быстро починить? У нас в три часа тут свадьба. Одни серые, правда, но все же.

Я посмотрел на отца – тот утвердительно кивнул – и указал на трубы.

– Счетчик желтого заело, и на лужайку поступает только голубой компонент цвета. Я ни в коем случае не собираюсь нарушать никаких правил, – тем самым я заранее снимал с себя ответственность, если все обернется плохо, – но думаю, что удар каблуком ботинка может поправить дело.

Смотритель оглянулся, снял ботинок и сделал, как я сказал. Почти сразу же раздалось бульканье.

– Да поразит меня желтуха, – объявил он. – Неужели все так просто?

Он выдал мне полбалла, поблагодарил нас и пошел укладывать новую траву для восстановления цветового баланса.

– Откуда ты знаешь, что нужно делать? – спросил меня отец, когда смотритель удалился на безопасное расстояние.

– Да так, слышал однажды.

Несколько лет назад у нас пробило трубу с маджентой. Зрелище удивительное и пугающее – бурный поток пурпурной жидкости, устремляющийся по главной улице. Специалисты Национальной службы цвета прибыли тут же, и я вызвался помочь – просто хотелось посмотреть на все это. Цветчики обменивались непонятными техническими терминами, но кое-что я все же понял. Все мечтают работать в НСЦ, но мало кому это светит: глаза, отзывы о вас, запас баллов и запас подхалимства – все должно быть на высшем уровне. Лишь одного из тысячи допускают до вступительных экзаменов.

Мы слонялись по саду до упора, погружаясь в успокаивающий мир синтетических цветов. Поразительно, но там были гортензии обеих расцветок и азалии, аккуратно выкрашенные от руки, кажется, без соблюдения официальной пропорции базовых цветов. Редкая роскошь – видимо, дар от богатой сиреневой. Чисто-желтого было немного: скорее всего, реверанс в сторону желтых, обитавших в городе. Они любили цветы только природной окраски, устраивая скандалы по поводу синтетики, так что им старались не давать повода. Когда на обратном пути мы вновь прошли мимо лужайки, на поврежденном участке уже восстанавливался ярко-зеленый цвет: 102–100–64. Ко времени свадьбы все следы аварии должны были исчезнуть.

Из сада мы зашагали на главную площадь. По дороге нам попался прыгун, завернутый в грубую холстину, – виднелась лишь протянутая рука. Я положил в нее только что добытые полбалла, и тот благодарно кивнул. Отец посмотрел на часы.

– Кажется, – произнес он без особого энтузиазма, – нам пора на свидание с кроликом.

## Краски и пурпурный

2.6.19.03.951: Гражданин определяется как пурпурный, если его доступные восприятию параметры красного и синего: а) превосходят 35 пунктов по отдельности либо б) отличаются друг от друга не более чем на 220 пунктов. Во всех остальных случаях гражданин определяется по более сильному из этих двух цветов. Переход в другой цвет при вступлении в брак происходит по общим правилам.


Дорога к кролику, которого мы так и не увидели, пролегала мимо городского магазина красок: мы не учли этого, планируя наш маршрут. Знай я, что у НСЦ здесь есть своя торговая точка, я бы непременно предложил отцу прогуляться мимо этого места раз пять, не меньше. И медленным шагом. Витрины были декорированы в нежных оливковых и лимонных тонах, а над ними висела вывеска: «Национальная служба цвета» – ярко-голубая: таким, мне кажется, бывает иногда небо. Внутри виднелись ряды соблазнительных баночек с красками и небольшие тюбики подкрашивателей для растений – ими пользовались те, кто не мог позволить себе подключиться к сети. А еще – жестянки с красителями для тканей, ведь некоторые модники любили подчеркивать свой цвет. И ампулы с пищевыми красителями – видимо, это как-то оживляло скучные официальные обеды.

Я неторопливо прошел мимо магазина: таращиться на все это великолепие считалось недостойным, низкоцветным, а входить внутрь просто так, не по делу – чуть ли не преступлением. Кое-какие из цветов в витрине я признал, например, тот оттенок желтого, что присущ нарциссам, лимонам, бананам и дроку. Но были и другие, никогда мной не виданные, – дикие, буйные синие краски; бесстыдный бледно-желтый, пригодный уж не знаю для чего; капризно-лиловый, от которого внутри так и екнуло. На банках я прочел много знакомых названий – умбра, фисташковый, гордини[6], темно-лососевый, сиреневый, кубовый, бирюзовый, аквамариновый. И много названий, которых я в жизни не слышал, – кукурузных рылец, дома пастора, ягуар[7], старой струны, бисквитный желтый, синей стали. Загляденье, да и только. У двери я еще больше замедлил шаг – интерьер не уступал витринам: сметливые и разговорчивые продавцы помогали префектам из далеких городов, желавшим выделиться на фоне соседей. Нашим префектам следовало бы завернуть в такой магазин, чтобы купить по сходной цене изумрудную краску, с недавних пор сверкавшую на ратуше. И господину Марене тоже. Семейство Марена могло позволить себе собственные цвета – немыслимые, к восторгу толпы, сочетания этрусской охры и клейновского синего; они дразнили воображение тех, кто приглашался на ежегодный панхроматический прием в саду.

И вот мы прошли мимо открытой двери, мимо цвета, мимо чуда, и кролик, еще недавно безумно притягательный, стал казаться скучным и бессмысленным. Хотя путь к вокзалу все равно лежал мимо него.

Но тут вмешался случай. Послышались удар, шлепки, крики, и через несколько секунд на улицу выбежал сотрудник НСЦ.

– Эй ты! – велел он первому же серому. – Найди цветоподборщика, да поживее!

В такие моменты радуешься, что кому-то плохо, что он ранен или даже убит. Ведь отец как раз был цветоподборщиком! Благодаря чьему-то несчастью я смогу заглянуть в магазин красок, пусть даже на пару минут! Я хлопнул его по руке.

– Папа…

Он мотнул головой. В конце концов, это не входило в его обязанности. В Гранате было полно практикующих целителей, и в случае неудачи на счет отца записали бы плохой отзыв. Надо было соображать быстро. Я постучал по левому запястью – там, где носят часы, – и согнул пальцы, изображая кроличьи уши. Отец понял меня мгновенно, повернулся на каблуках и поспешил внутрь магазина. Между плохим отзывом и кроликом он без колебаний выбрал первое. Вот так мы не увидели последнего кролика, так начался мой путь к хищному дереву ятевео.

В нос мне сразу же ударил сладкий аромат синтетических красок. Его не спутаешь ни с чем – занятная смесь запахов подгоревших яблок в карамели, рисового пудинга и нафталиновых шариков. Сразу же вспомнились ежегодные перекрашивания, которые я видел в детстве. Все ребята стояли внизу, стараясь вдыхать глубоко, а наверху орудовали маляры. Запах свежей краски был неотделим от приготовлений ко Дню основания, от ремонта и обновления.

– Кто вы? – спросил синий, тот самый колорист, который отдавал приказание серому.

Он с подозрением взирал на отцовский красный кружок.

– Холден Бурый, – ответил отец, – цветоподборщик второго класса в отпуске.

– Ага, – угрюмо отозвался синий. – Ну что ж, приступайте.

Отец склонился над пациентом, а я с любопытством оглядывался вокруг. На стенах были развешаны образцы видимых всем цветов, одобренные НСЦ, листы с руководством «Как раскрасить свой сад за небольшую цену» и реклама нового цвета, только-только включенного в расширенную палитру: оттенок желтого, который позволит бананам разительно отличаться по цвету от лимонов и заварного крема. Были там и полноразмерные образцы для настенных росписей, напечатанные на тонкой бумаге, с номерами для лучшей ориентировки; а рядом с прилавком я увидел смесительные емкости, муштабели, разбавители, реабсорберы, всевозможные кисти, валики для больших, а потому престижных работ. За штабелями банок с красками виднелся вход в Магнолиевую комнату, где покупатели очищали свою зрительную палитру, чтобы оценить особо тонкий оттенок.

Отец толкнул меня локтем, и я опустился на колени рядом с ним. Пациент оказался хорошо одетым мужчиной лет шестидесяти. Он лежал ничком: голова повернута набок, глаза смотрят в одну точку. Падая, он опрокинул емкость с синей краской, и работники магазина теперь суетились, собирая драгоценный краситель обратно при помощи совков и лопаток.

Папа спросил у пострадавшего, как его зовут. Не получив ответа, он быстро открыл свой дорожный рабочий чемоданчик и прикрепил монитор к мочке уха пациента.

– Держи его руку и следи за показателями, – велел он мне.

Секунда – и монитор распознал внутреннюю музыку мужчины. Загорелся средний индикатор, без вспышек – хороший знак. Немигающий желтый: случай легкий, как летний дождик. Отец порылся у пациента во внутреннем кармане пиджака, достал книжку с баллами и открыл на последней странице, где указывался цветовой ранг.

– О нет, – вырвалось у него.

Это могло значить лишь одно.

– Пурпурный? – спросил я.

– Красный шестьдесят восемь, синий восемьдесят, – бросил он, и я послушно записал ранг на предплечье мужчины, в то время как отец набирал цветовую поправку на коррекционных очках.

Я не собирался идти по его стопам, но кое-что понимал в этом деле. Цветовые средства общего назначения, используемые в хроматикологии, действовали безотносительно цветового восприятия человека. Более тонкие оттенки для воздействия на головной мозг требовали стандартного зрения, и вот тут требовалась цветовая поправка.

– Он пурпурный? – обеспокоенно спросил один из продавцов.

Пурпурные заботились о своих гражданах. И если бы кто-нибудь допустил оплошность в своем старании поддержать продолжительность жизни этого мужчины, последовало бы суровое наказание.

– Семьдесят два процента, – заметил я, произведя в уме довольно сложные вычисления, и добавил, хотя это и так было понятно: – Почти наверняка префект.

Мы перевернули пострадавшего на бок. Как только продавцы и покупатели увидели у него на лацкане пурпурный кружок, в помещении стало тихо. Только фиолетовый, если бы с ним случилась цветовая неприятность здесь, в магазине, мог доставить больше головной боли. Но теперь и отец находился под давлением: если из-за него этот тип посереет, на счет отца запишут отрицательный отзыв и придется давать серьезные объяснения. Неудивительно, что цветоподборщики старались пропускать мимо ушей крики о помощи.

– Мы собирались посмотреть на кролика, – пробормотал он, надевая очки на пациента. – Дай мне 35–89–96.

Я порылся среди небольших стеклянных кружочков в его портативном чемоданчике, выбрал линзу и протянул отцу, повторив «35–89–96» тоном знатока.

– Шестьдесят восемь пунктов, две фут-свечи, левый глаз, – сказал он, устанавливая линзу в очки, потом набрал необходимое световое значение на импульсной лампе.

Послышалось тихое гудение – аппарат заряжался. Я указал время, код, дозировку и глаз на лбу у мужчины, чтобы другие специалисты поняли, в чем заключалось лечение. Когда маячок зарядился, отец распорядился: «Закрыть глаза!» – и все присутствующие крепко зажмурились. Раздался пронзительный визг, и маячок послал вспышку через корректировочную линзу на сетчатку пациента и далее – в зрительную кору мозга. Меня охватило странное чувство, что к этому невозможно привыкнуть. Я впервые проходил лечение вспышкой в шесть лет, по случаю потери зрения (лихорадка Эбола с корью и гриппом штамма H6N14), и в течение краткого, восхитительного мгновения мог видеть музыку и слышать цвета – по крайней мере, ощущение было именно такое. Потом весь день я исходил слюной (обычный симптом), и неделю меня преследовал запах хлеба (необычный симптом).

Пурпурный напрягся – свет полился в зрительную кору мозга. Светло-оранжевая линза должна была привести его в сознание. Как именно это делалось, никто не знал. Хроматикология приносила громадную пользу Коллективу, но теоретические основы ее оставались почти неразработанными. Правда, для отца это было неважно. Он не смешивал цвета и не занимался поиском новых, а лишь диагностировал проблему и выбирал нужный оттенок. Когда он хотел поскромничать, то называл это «лечение числами».

Пациент смеялся, не приходя в сознание: такое случалось редко, но все же случалось. Однако ему становилось все хуже.

– Мигающий желтый, – сказал я, глядя в монитор.

– Мы теряем его, – выдохнул отец, протягивая обратно линзу 35–89–96. – Дай мне 116–37–97.

Я нашел светло-зеленый диск и вручил ему. Отец вставил ее – на этот раз в другую половину очков – и снова крикнул: «Закрыть глаза!» Последовала вспышка, левая нога мужчины резко дернулась, а диоды замигали красным и желтым. Отец тут же велел подать ему 342–94–98, чтобы добиться ровного красно-охристого свечения и уничтожить эффект от 35–89–96. Это немедленно возымело действие, но совсем не то, которого мы хотели. Пурпурный дернулся, все признаки жизни исчезли, монитор на ухе загорелся ровным красным светом.

– Он умер, – сказал я.

Все, кто смотрел на нас, глубоко вдохнули.

– Только от 342–94–98? – недоверчиво протянул отец. – Не может быть!

Он проверил линзу, которую я дал ему: никакой ошибки. Отец вытер лоб, вынул из чемоданчика песочные часы на девяносто секунд и поставил их на пол. После остановки сердца кровь отливала от сетчатки в течение девяноста минут. После смерти глаза в пациента уже нельзя было влить никакого цвета: бесповоротный конец. Плохо, очень плохо: не только потому, что мы имели дело с пурпурным, но и потому, что срок его жизни оказался ниже ожидаемого. А это означало разбазаривание общественных средств.

Отец попробовал дать еще несколько вспышек с разными стеклами – без толку – и принялся думать вслух. Песок в часах медленно тек.

– Все безрезультатно, – выдохнул он, обращаясь ко мне. – Здесь нет очень нужных вещей.

Все вокруг молчали, затаив дыхание. И продавцы, и покупатели тупо глядели перед собой. Помощи ждать было не от кого. НСЦ работала только с декоративными, а не с лечебными цветами. Конечно, они производили смеси, позитивно действовавшие на сознание граждан, но лишь под надзором главного специалиста по цвету.

Внезапно меня осенило:

– Ничего не вышло, – прошептал я, – потому что он не пурпурный!

Отец нахмурился. Подмена собственного цвета была делом почти что неслыханным и каралась штрафом в тридцать тысяч баллов – можно сказать, полной перезагрузкой. Все равно что сразу сесть на ночной поезд.

– Даже если так, что нам это дает? – тихо произнес он. – Красный, синий, желтый? И в каких пропорциях? Перебор всех возможных комбинаций займет полгода!

Я посмотрел на запястье мужчины, которое все еще продолжал сжимать, и впервые заметил, что ладони его шершавы, что у одного пальца не хватает фаланги, а ногти неухоженны и обгрызены.

– Серый.

– Серый?

Я кивнул. Отец уставился на меня, потом на пациента, потом на часы, где падали последние песчинки. Не имея никакого плана действий – разве что «ждать и надеяться», – отец убрал корректировочные линзы, выбрал стеклянный кружочек, вновь прокричал: «Закрыть глаза!» – и направил вспышку на мужчину. Эффект оказался моментальным и очень сильным: серый дернулся, сердце его забилось, индикатор над монитором засветился ровным желтым. После нескольких тщательно продуманных перемен линз – реакция пациента каждый раз была незамедлительной и, что важнее, предсказуемой – мы добились мигающего зеленого света. Собравшиеся с облегчением заговорили о том, что отец заслуживает минимум наивысшего отзыва, А++, и дополнительного талона на торт за спасение жизни такого – предположительно – именитого гражданина. Мы с отцом обменялись взглядами, но он решил пока что не раскрывать тайны. Во-первых, это могло повредить полному восстановлению. Во-вторых, Коллектив нуждался в каждом сером – намного больше, чем в пурпурных, хотя об этом никто не осмеливался говорить.

Кто-то вбежал в магазин и тоже встал на колени рядом с пациентом. Это оказалась госпожа Рози, младший цветоподборщик, которая изумленно поглядела на отца, заметив, сколько цифр с обозначениями цветов записано у мужчины на лбу. Отец быстро рассказал ей о цветоподмене.

– Вы шутите? – спросила Рози, сразу же занервничав, словно, столкнувшись со столь тяжким преступлением, она невольно становилась соучастницей.

– Я серьезен, как никогда в жизни. Можете сказать, кто это?

– Он не из наших, – ответила девушка, присмотревшись. – Возможно, приговоренный к перезагрузке серый, которому нечего терять. Дайте-ка взглянуть…

Она расстегнула рубашку серого в поисках почтового индекса, но в этом месте кожа была порезана, и рубец не позволял прочесть код целиком. Итак, этот человек не только совершил цветоподмену, но и попытался скрыть свой индекс.

– Похоже, что начинается с ЛД2, – сказал отец, внимательно разглядывая изуродованную плоть, – но остального разобрать не могу.

Госпожа Рози взяла левую руку серого. Фаланга среднего пальца была отрублена, чтобы нельзя было идентифицировать его по ногтевому ложу. Кто бы это ни был, он не хотел, чтобы его опознали.

– Как по-вашему, отчего ему стало плохо? – спросила девушка, заполняя листок с отзывом, чтобы мы могли двинуться дальше.

Отец пожал плечами:

– Вероятно, плесень.

– Гниющий?

Она сказала это слишком громко, и все присутствующие мигом устремились к двери, где возникла давка: страх подхватить плесень возобладал над любопытством и хорошими манерами. Я никогда не видел, как восемь человек выходят все вместе в одну дверь. Им это как-то удалось. Через двадцать секунд мы остались одни.

– Итак, – объявил отец, питавший склонность к таким проказам, – не знаю, что там у него, но точно не плесень. Позволю себе предположить, что аневризма. Я рекомендовал бы гамму светло-желтых оттенков – жервe[8] и тому подобные – для дальнейшего лечения. Но только он должен находиться без сознания. Иначе появится плесень.

– Да, – раздумчиво произнесла госпожа Рози, – мы обязаны всегда помнить об этом.

И замолчала. Говорить о плесени не любил никто.

## Слово

2.3.02.62.228: Официально утвержденные бранные слова перечислены в Приложении 4 (разрешенные восклицания). Все прочие ругательства строго запрещены. Кара за нарушение: по усмотрению префекта, но не более ста баллов.


Госпожа Рози дала отцу положительный отзыв, мы пожелали ей хорошего дня и вышли обратно под лучи летнего солнца. Ослабив галстуки, насколько это было разрешено, мы огляделись. Площадь, еще недавно суетливая и шумная, превратилась в пустыню. Местные отгородили участок в пятьдесят ярдов шириной, считая от магазина: действие обычное в таких случаях, но совершенно бесполезное. Носитель плесени становится заразным лишь через час после смерти: кожа покрывается тонкими серыми щупальцами, и мертвец, в чьих легких быстро разрастается забивающая их масса, в предсмертном кашле невольно выбрасывает губительные споры в воздух. Вот тут впору паниковать и выпрыгивать из ближайшего окна: неважно, на каком оно этаже, открыто или нет.

Если не считать аварий на производстве, внезапного отказа внутренних органов, нападений мегазверей и бандитов, а также – как в моем случае – возникшего на пути дерева ятевео, именно плесень обрывает жизнь людей. Не обращая внимания на цветовые барьеры, она поражает и крепких фиолетовых, и слабых бесцветных. Однажды утром ты обнаруживаешь, что у тебя внезапно выросли ногти, а локти онемели, – и к обеду ты уже годишься разве что на жир для свечей да на костную муку. Но удивительно: хотя плесень – убийца номер один, очень мало людей умирают от нее. После того как жертве поставлен диагноз, ее, едва успевшую проскрежетать слова прощания заплаканным родственникам, увозят в ближайшую Зеленую комнату, где погружают в сладкий сон, из которого она переходит в объятия смерти. И предсмертный кашель настигает такого страдальца в морозилке – так безопаснее.

Зеваки у ограждения – небольшая кучка – расступились, когда мы подошли, но засыпали нас вопросами. Отец отвечал как можно более двусмысленно. Нет, ему неизвестно, подтверждено наличие плесени или нет. Да, госпожа Рози полностью контролирует ситуацию. Потом к нему пристал репортер «Гранатского вестника», попросив об интервью. Отец поначалу ответил отказом, но, узнав, что журналист пишет и для «Спектра», согласился поговорить с ним. Я в это время разглядывал собравшихся горожан и смотрел на часы. До поезда оставалась тридцать одна минута. Если на контроле сегодня стоит медлительный желтый, то мы имеем все шансы провести в Гранате еще один день.

И вот тогда я увидел Джейн. Конечно, тогда я еще не знал, что она Джейн. Ее имя стало мне известно лишь позднее, когда она сделала невозможное. Обычно я не пялюсь на девушек, особенно когда рядом Констанс. Но тут я попросту разинул рот. Я был поражен, изумлен, ошеломлен – выберите сами нужное слово. А почему – не знаю. Даже сейчас, если выдернуть меня, уже полупереваренного, из ятевео, посадить на пенек и спросить: «Эдди, старина, да что же именно ты в ней нашел?» – я пролепечу что-нибудь: очень маленький, очень курносый носик, и меня сочтут ненормальным и бросят обратно. Возможно, меня поразило не то, что в ней было, а то, чего не было. Она не была ни высокой, ни стройной, без каких-либо особенностей в осанке или манере держаться. Большие глаза глядели вопросительно и затягивали меня, как омут, где-то на самом дне кипела холодная ярость. Но думаю, главным была дикарская загадочность, сквозившая во всем ее виде. Вот в чем крылся секрет ее сокрушительного очарования. Я моментально забыл о Констанс с ее важными родственниками и какое-то время мог думать только о серой девушке в грубых холщовых штанах.

Я попытался придумать, как начать разговор, – я держал наготове несколько фраз, которые можно было расценить как смешные или умные (но не то и другое одновременно). Почему именно мне потребовалось заговорить с ней – не представляю. Через полчаса я собирался покинуть этот город – вероятно, навсегда. Но короткий разговор с этой девушкой скрасил бы мне весь день, а ее улыбка – всю неделю.

Мысли мои внезапно прервались – по толпе пошел шепот. Лжепурпурного вынесли – но вынесли на носилках, а не в бесшовном пластиковом мешке: ко всеобщему облегчению, то оказалась не плесень. И только лицо Джейн выражало не облегчение, но озабоченность. Мое сердце забилось быстрее. Она знала этого человека – а возможно, знала и что он там делал. Я шагнул вперед и коснулся ее руки – без всякого злого умысла, – но Джейн отреагировала бурно. Метнув на меня взгляд, полный холодной ненависти, она угрожающе прорычала:

– Тронь еще раз, и я сломаю твою долбаную челюсть.

Я застыл как вкопанный – не столько из-за услышанных мной очень плохих слов, сколько из-за угрозы физической расправы по отношению к тому, кто стоял выше ее в цветовом смысле. И все это – без малейшей провокации с моей стороны. Я оскорбился:

– Не смей так со мной говорить!

– Это еще почему?

Ответ был очевиден, но я все же выдал его:

– Да потому, что ты серая, а я красный!

Она шагнула ко мне, сорвала с моего лацкана красный кружок, бросила на мостовую и насмешливо спросила:

– Ну что, теперь можно сломать тебе челюсть?

Запредельная наглость! Моя все еще целая челюсть отвисла. Надо было как следует осадить девицу и спросить ее, кто таков этот лжепурпурный, но тут отец позвал меня. Я обернулся. И в этот момент серая скрылась в толпе.

– Кого ты высматриваешь, Эдди?

– Девушку.

– Забыл, что у нас поезд через полчаса? Ты неисправимый оптимист!

На вокзале наши почтовые индексы не подтвердили: желтый нашел у нас нарушение дресс-кода – что-то типа ношения рабочей обуви в сочетании с одеждой для поездок № 3. После проверки билетов и доставки багажа мы устроились в самом конце вагона. Я уставился в окно, погрузившись в раздумья.

– У меня есть кое-что для тебя. – Отец протянул мне выщербленную суповую ложку, истертую за столетия пользования.

– Где ты ее взял?

– В кармане жилета у того серого. Я забрал ее вместо платы.

– Папа!..

Он пожал плечами:

– Ты спас ему жизнь. И потом, у тебя такой нет.

Когда речь шла о ложках, все общепринятые правила поведения отменялись: этих предметов страшно не хватало. Цены на них были заоблачными, ложки передавались по наследству внутри семей. Их снабжали гравировкой – индивидуальный почтовый индекс – и носили с собой. И даже правила поведения за столом, один из восьми нравственных столпов Коллектива, соблюдались теперь не так строго: чай разрешалось помешивать – о ужас – ручкой вилки.

Не говоря ни слова, я сунул ложку в карман, ведь совершивший цветоподмену всяко был у меня в долгу. Мы стали ждать, пока не сядут остальные пассажиры.

– Папа, – наконец спросил я, – а что может делать серый, выдающий себя за пурпурного, в гранатском магазине красок?

– Полегче, – улыбнулся отец. – «Любопытство – лестница, ведущая вниз…»

– «…и в конце тебя ждет неприятный сюрприз», – закончил я старую рифмованную поговорку. – Но любознательность пригодится мне, когда я стану старшим советником.

– Если ты станешь старшим советником, – поправил он. – Мы даже не знаем, унаследуешь ли ты красный цвет, а рука Констанс тебе еще не гарантирована. И помни, любознательность – вредная привычка. Так можно дойти до перезагрузки. Помнишь Морково – как его звали?

– Дуэйн.

– Вот именно. Дуэйн Морково. Слишком много дурацких вопросов. Будь осторожен.

Дав этот универсальный совет, он развернул свой «Спектр» и погрузился в чтение. Хотя мы были откровенны друг с другом, я не рассказывал отцу, что вижу чуть больше красного, чем мне разрешено. Вопрос был не в том, есть ли у меня пятьдесят процентов, необходимые для хромогенции и старших советников. А в том, обладаю ли я семьюдесятью процентами, без которых нельзя стать красным префектом. Я скромно надеялся, что все же обладаю, – но без уверенности. Цветовосприятие было делом крайне субъективным. Различные уловки, преувеличенные надежды, самообман – все это, будучи по-человечески понятным, делало любую предварительную оценку бесполезной. И наконец, вы проходили цветовой тест Исихары. В этот день все сомнения рассеивались – никто не мог провести цветчика. А дальше действовал принцип: человек есть то, что показал тест. Навсегда. Ваша жизнь, карьера, положение в обществе становились известны тут же, тревожной неопределенности больше не существовало. Мгновенно становилось известно, кто вы, чем будете заниматься, куда вас направят, чего от вас ждут. Взамен вы попросту смирялись со своим положением внутри Цветократии и прилежно следовали Книге правил. Ваша жизнь отныне была подробно размечена. И все это случалось за считаные минуты.

## Путешествие в Восточный Кармин

3.9.34.59.667: С целью поддержания качества живого материала и сохранения общественных приличий браки между представителями взаимодополняющих цветов строжайше запрещены. (Примеры: оранжевый/синий, красный/зеленый, желтый/пурпурный.)


Через несколько минут блестящий паровоз, ритмично пыхтя, присвистывая и выпуская большие клубы белого дыма, медленно увозил наш поезд прочь от Граната. Тоненько жужжали гирокомпасы, воздух полнился жаркими запахами мазута и угольного дыма. Состав набирал скорость, слегка накреняясь: мы проезжали мимо боковых путей с локомотивами, заброшенными со времен последнего Великого скачка назад – то есть лет уже этак сто.

Пассажирский вагон был лишь один, и относительно пустой. Несколько синих фабричных клерков громко рассуждали о том, что потребность в рабочей силе опять выросла и трудовую неделю для серых пришлось удлинить. Тревожная новость: раз серых не хватает, значит, скоро начнут привлекать красных, стоящих в цветовой иерархии сразу после них. Но первыми, к счастью, начнут забирать красных с низким цветовосприятием. Недостаток рабочей силы должен вырасти до угрожающих масштабов, чтобы мне пришлось взять в руки кирку или встать к конвейеру.

Кроме обеспокоенных синих, с нами ехал желтый старший советник, весь поглощенный «Карманным справочником по выполнению гражданского долга», а в начале вагона разместились двое оранжевых, выряженных, словно бродячие музыканты. На них прикрикнули сперва синие, которые сами хотели ехать в начале, а потом желтый и зеленые, по той же причине. Оранжевые лишь дружелюбно кивали, и прочим пассажирам приходилось занимать места без соблюдения цветового порядка, что взбудоражило весь вагон. В итоге напыщенные зеленые из «Дракона» оказались прямо напротив нас, и, увы, их враждебность никуда не делась.

Я смотрел на поля за окном, избегая злобного взгляда зеленой женщины, – та явно размышляла, не дать ли мне нового поручения. Но я думал лишь о загадочной серой девушке, которая грозилась сломать мне челюсть. Она, если говорить кратко, осквернила, опозорила, обесчестила тонко настроенный социальный порядок, служивший незыблемым фундаментом для Коллектива. Удивительно, как человек, способный на такую грубость, дожил до ее лет. Нарушители выявлялись рано – по полугодовым отчетам, где указывались полученные баллы и отзывы. При нормально работающей системе девушку давно уже отправили бы на перезагрузку – научиться хорошим манерам. Однако эта бьющая в глаза антисоциальность делала ее не только достойной внимания, но и странным образом привлекательной.

– А не выпить ли мне чаю? – сказала зеленая.

Видимо, ей казалось, что ничего не делающий низкоцветный будет бездельничать всю жизнь, если вовремя не вмешаться. Я проигнорировал ее слова, так как это не было приказом, но вскоре женщина ткнула меня зонтиком:

– Эй, парень, принеси чаю. Без сахара. И с лимоном, если есть.

Я посмотрел на нее и глубоко вздохнул:

– Да, мадам.

– И печенье. Если есть с шоколадом, то его, а если нет, тогда без шоколада.

В вагоне охраны громоздились коробки со свежими фруктами, ящики с цыплятами и багаж, который не подлежал перевозке в грузовом вагоне. Поезд был слишком мал, и буфетчика-серого здесь не полагалось: пассажирам приходилось заниматься самообслуживанием на крохотной кухоньке. Я увидел, что на груде кожаных чемоданов сидит потрепанного вида человек лет сорока с небольшим, одетый – вот нелепость! – согласно общественному стандарту № 4: спортивная куртка, рубашка в полоску, небрежно завязанный однотонный галстук. Не слишком подходяще для поездки. На грязном лацкане куртки виднелся выцветший желтый кружок, а пробор у человечка был не то что неровным – пробора не было вообще! При виде желтого кружка мне следовало проникнуться к нему неприязнью, но есть что-то невыразимо грустное в опустившихся желтых – сами желтые ненавидят их даже больше, чем нас. Я зажег спиртовку и поставил на нее чайник.

– Куда направляетесь? – спросил я.

– В Смарагд[9], – тихо ответил он, – на ночной поезд.

То есть на перезагрузку. В исправительный колледж прибывали всегда на рассвете. Считалось, что это символизирует зарю новой жизни, начатой с чистого листа.

– Тогда вы не туда сели, – заметил я. – Северный Зеленый сектор – в другую сторону.

– Чем дальше, тем лучше. Мне там уже неделю как надо быть. Не найдется ли у вас чего поесть?

Я дал ему кусок кекса с тмином, найденного на кухне, и опустил в стакан балльную монету. Незнакомец жадно слопал кекс и сообщил, что он – Трэвис Канарейо из Кобальта.

– Эдди Бурый, – представился я, – из Нефрита, Южный Зеленый сектор.

– Друзья?

Желтые нередко предлагали дружбу, обычно я отказывался. Но этот мне почти нравился.

– Друзья.

Мы пожали друг другу руки.

– А ты куда? – поинтересовался он.

– В Восточный Кармин. Местный цветоподборщик неожиданно вышел в отставку, и отец временно будет его замещать, пока не подберут кого-нибудь.

– Я тоже хотел стать цветоподборщиком, – задумчиво сказал Трэвис, теребя наклейку на коробке с банками какао, – лечить людей и все такое. Но я офисный менеджер в третьем поколении, выбора у меня не было. А почему ты едешь с отцом? Набираешься опыта?

– Нет. Я заставил Берти Мадженту изобразить слона за ланчем. Он выпустил из носа две струи молока и попал прямо в молодую госпожу Синешейку. Мне удалось доказать, что это была лишь шутка, но главный префект решил, что немного смирения во Внешних пределах мне не повредит. Понимаешь ли, Берти – его сын.

– Они дали тебе бессмысленное задание?

– Я провожу перепись стульев.

– Могло быть и хуже, – ухмыльнулся он.

И правда: мне могли поручить проверку твердости кала внутри Коллектива для диетологических исследований Главной конторы или что еще. Вот это был бы наихудший сценарий.

Я опустил щепотку чая в заварочный чайник-домик, затем поискал лимон, но не нашел. Трэвис оглянулся и достал из кармана серебряную коробочку цветоподборщика. Открыв ее, он внимательно поглядел на скрытый внутри цвет и спросил:

– Лаймовый?

На секунду я подумал было, что Трэвис хочет толкнуть меня на нарушение и тем самым вытянуть балл-другой, но он выглядел таким потерянным, побитым и голодным, что я отмел эту мысль. И потом, я уже несколько месяцев не всматривался ни в какой зеленый. Отец был категоричен, считая, что от лаймового быстро переходишь к цветам пожестче. Но он здраво смотрел на вещи. «Как только пройдешь тест Исихары, – говорил он, – можешь творить сколь угодно бежевое дело».

– Давай.

Трэвис повернул коробочку содержимым ко мне. Взгляд мой упал на успокаивающий оттенок, мышцы стали расслабляться, тревоги по поводу Восточного Кармина улетучились. Все вокруг стало казаться прекрасным, даже мелкие неприятности, которых хватало: непостоянство Констанс, например, а также то, что я никогда не увижу странной грубой девчонки со вздернутым носиком. Но у меня не было привычки всматриваться в цвет, и в голове моей зазвучал «Мессия» Генделя.

– Осторожно, тигр! – с этими словами Трэвис захлопнул коробочку.

– Прости? – Музыка тут же перестала звучать для меня.

Трэвис, засмеявшись, спросил, что это было: Шуберт?

– Гендель, – сказал я.

Раскрепостившись под воздействием лаймового, я спросил у него:

– А из-за чего тебя направили на перезагрузку?

Он ответил не сразу:

– Знаешь, почему гражданам не рекомендуют перемещаться внутри Коллектива?

Я знал об ограничениях на поездки, но никогда не задумывался, в чем тут причина.

– Чтобы прекратить распространение плесени и неуместные шутки насчет пурпурных. Мне так представляется, – сказал я.

– Для того чтобы почтовая служба не погрузилась в хаос.

– Безосновательное предположение.

– Разве? Многовековые беспорядочные передвижения оставили нам тяжелое наследство. Письма могли до бесконечности пересылаться по разным адресам, ведь они повторяли не только все твои маршруты внутри Коллектива, но и маршруты всех твоих предков.

Он говорил правду. Бурые переезжали только дважды после понижения в ранге, и письма доходили к нам за два дня. А Марена, из старинного рода, представители которого много путешествовали, с их престижным кодом СВ3, получали почту только после восьмидесяти семи пересылок – в лучшем случае через девять недель, если получали вообще.

– Система не очень, – согласился я, – но ведь она работает.

– Отнюдь. Если ты или кто-нибудь из твоих предков жили на одном месте больше чем один раз, с этого адреса почта направляется на более ранние и дальше идет по кругу. Система на три четверти занята именно пересылкой таких вот закольцованных почтовых отправлений. Понятное дело, они никогда не доходят. Но главный идиотизм в другом. Основы работы почтовой службы – это часть правил, они не могут меняться. А потому, вместо того чтобы разгрузить почту, Главная контора ограничила передвижения.

– Безумие! – воскликнул я.

Язык мой все еще заплетался от лаймового.

– Таковы правила. А правила надлежит неукоснительно выполнять.

Трэвис опять говорил правду. Между миром, основанным на цветовой системе Манселла[10], и правилами можно было спокойно провести знак равенства. Они определяли все наши действия и вот уже четыре столетия обеспечивали мир внутри Коллектива. Конечно, правила порой звучали очень странно: запрещалось использовать число, стоящее между 72 и 74, запрещалось считать овец, производить новые ложки и использовать аббревиатуры. Почему – никто толком не знал. Но это были правила, установленные, должно быть, не просто так, пусть даже мы не всегда могли докопаться до причины.

– Так что же ты такого сделал? – спросил я.

– Я работал в главном сортировочном отделе Кобальта. Я попробовал применить уловку и обойти правила, чтобы прекратить отправку писем для давно умерших получателей. Ничего не вышло, и я написал в Главную контору. Мне пришел стандартный ответ – «Ваш запрос рассматривается». После шестой отписки я сдался и поджег три тонны никому не нужных писем во дворе почты.

– Неплохой, должно быть, вышел костерчик.

– Мы потом пекли на углях картошку.

– А я, – мне захотелось доказать Трэвису, что он не один такой радикальный, – однажды предложил способ избавиться от очередей в столовой: поставить вместо одного подавальщика нескольких.

– И как все обернулось?

– Так себе. Тридцать баллов штрафа «за покушение на чистую простоту очереди».

– Надо было зарегистрировать предложение как стандартную переменную.

– А это работает?

Трэвис ответил, что да, работает. Стандартные переменные позволяли вносить в правила минимальные изменения. Взять, например, правило: «Детям до десяти лет в одиннадцать утра следует давать стакан молока и на орехи». Двести лет его понимали буквально: детям давали молоко, а потом затрещину. Но один смелый префект заметил – с величайшей тактичностью, разумеется, – что в текст, видимо, вкралась ошибка и вместо «на орехи» следует читать просто «орехи». Непреложность правила не поставили под сомнение, назвав это ошибкой переписчика, и приняли стандартную переменную. Большинство случаев обхода правил, как и принципа скачка назад, основывались именно на стандартных переменных. Еще один пример – поезда. Железнодорожные пути были упразднены во время Третьего скачка назад, но один хитрый железнодорожник заметил, что единственный путь никто не запрещал. Отсюда и наши монорельсы с гироскопической стабилизацией составов: классический случай обхода правил.

– Не все это знают, но каждый может подать запрос на регистрацию стандартной переменной. Самое худшее, что будет, – отказ со стороны Совета.

– Они обязательно откажут.

– Да, но зато ты действуешь строго по закону.

Я закончил заваривать чай и поискал печенье – безуспешно.

– Кстати, – у Трэвиса как будто появилась некая мысль, – а что это за место, Восточный Кармин?

– Понятия не имею. Внешние пределы. Место довольно дикое, я так думаю.

– Звучит заманчиво. Может, какой-нибудь желтый проникнется участием и попросит для меня прощения. У тебя нет, случайно, с собой пяти баллов?

– Есть.

– Покупаю за десять.

– И в чем смысл?

– Просто положись на меня.

Заинтригованный, я протянул ему пятибалльную банкноту.

– Спасибо. Донеси на меня желтому контролеру, когда мы приедем в Восточный Кармин.

Я согласился и, подумав, спросил:

– А нельзя ли еще вглядеться в лаймовый?

– Валяй.

Вновь нахлынуло то самое необычное ощущение, и я поделился с Трэвисом, что собираюсь жениться на одной из Марена.

– На которой именно?

– Констанс.

– Никогда не слышал.

– Сколько можно ждать! – воскликнула зеленая, когда я появился с чаем. – Что ты там делал? Трепался с кем-нибудь, как распоследний серый?

– Нет, мэм.

– А печенье? Где мое печенье?

– Печенья нет, мэм. Даже самого завалящего.

– Хмм, – промычала она так, будто ей нанесли величайшее оскорбление. – Тогда еще стакан, парень, для моего мужа.

Я поглядел на зеленого. До этого момента он не выражал желания выпить чаю.

– Неплохая мысль, – одобрил он. – И с молоком…

– Он не пойдет, – вмешался мой отец, не отрываясь от «Спектра».

– Да ничего страшного, – сказал я, думая о Трэвисе и лаймовом, – я схожу.

– Нет, – повторил отец с нажимом, – ты не пойдешь.

Зеленые недоверчиво уставились на нас.

– Прошу прощения, – сказал зеленый с нервным смешком. – Мне на секунду показалось, что вы велели ему не идти…

– Именно так, – ровным голосом ответил отец, по-прежнему глядя в газету.

– Почему это? – Голос зеленой женщины дрожал от праведного негодования.

– А где волшебное слово?

– Нам не нужно никакого волшебного слова.

Отцу – красному в зеленом секторе – жилось непросто. В нашем городе был неплохо представлен весь цветовой спектр, но преобладали зеленые, которые навязывали свои решения, и потому отец был лишь цветоподборщиком в отпуске: его сместили с постоянной должности и отдали ее зеленому. Но так или иначе, отец слишком много повидал в жизни, чтобы позволять помыкать собой. Раньше я с ним никогда не путешествовал и теперь с восхищением наблюдал, как он бросает вызов представителям высших цветов.

– Раз ваш сын не хочет или не может выполнить простое поручение, мы попросим желтого рассудить это дело, – угрожающе продолжил зеленый, кивая в сторону желтого. – Если, конечно, – ему внезапно подумалось, не допустил ли он смертельную ошибку, – я не имею чести разговаривать с префектом.

Отец не был префектом, а его титул старшего советника был скорее почетным, не давая реальной власти. Но у него имелось кое-что, чего не было у зеленых: буквы. Он пристально поглядел на парочку и произнес:

– Разрешите представиться: Холден Бурый, Г. X., Поч.

Только членам Хроматикологической гильдии, или Национальной цветовой гильдии, и выпускникам Смарагдского университета разрешалось ставить буквы после имен. Прочие аббревиатуры были запрещены. Зеленые беспокойно переглянулись. Дело заключалось не в самих этих буквах, а в чувстве тревоги, порождаемом ими. Существовал страх – и сами хроматикологи, думаю, искусственно раздували его, – что, если обидеть цветоподборщика, он пошлет вам вспышку цвета 332–26–85, обеспечив мгновенную закупорку сосудов. Поступать так строжайше запрещалось, но сама боязнь этого делала людей шелковыми.

– Да, вижу… – зеленый глотнул воздуха, готовя отступление, – возможно, мы слишком поспешно стали выдвигать требования. Хорошего вам дня.

И оба потихоньку двинулись вдоль вагона. Я посмотрел на отца – его способность разговаривать на равных с более высокоцветными поразила меня. Никогда прежде я за ним такого не замечал. Интересно, что еще придется увидеть в Восточном Кармине? Но сам он сидел с безразличным видом, закрыв глаза, – собирался вздремнуть.

– И часто ты так делаешь? – спросил я.

У меня уже наступало цветопохмелье от лаймового, на периферии зрения появлялись розовые точки.

Отец слегка пожал плечами:

– Иногда. Иметь право приказывать и не пользоваться им ежеминутно – вот признак хорошего гражданина. Невежливость – это плесень на человечестве, Эдди.

Это был один из трюизмов Манселла, но, в отличие от большинства трюизмов Манселла, он сохранял силу.

Поезд остановился в Померанце Речном, где его покинули оранжевые, а вместо них вошли несколько синих. Из товарного вагона в наш осторожно перенесли пианино – на станции шла проверка и погрузка клади. Наконец состав тронулся и через десять минут проехал станцию Медовую, громыхая, свернул вправо и поехал по мосту на деревянных опорах, за которым расстилалась безлесная равнина. На ней паслись стада гигантских ленивцев, жирафов, лесных антилоп и скачущих коз, но эти животные нас не слишком заинтересовали. Путь повернул на север, поезд въехал в ущелье невыразимой прелести. Рядом с рельсом по камням бежала бурная речка, с обеих сторон виднелись крутые холмы, поросшие дубом и белой березой. Они заканчивались утесами из песчаника, над которыми парили воздушные змеи.

Я неотрывно глядел в окно, жадно выискивая красное, как финк-крыса выискивает угланчика[11]. Стояла середина лета; ранние орхидеи уже отошли, настало время маков, цветков щавеля и розовых смолевок. А когда отойдут и они, нас будут до поздней осени радовать львиный зев и гвоздики-травянки. Вот так мы, красные, держимся весной и летом на нашей скромной цветовой диете. Надо сказать, что наше восприятие не полностью притупляется к концу года. Конечно, глаза оранжевых и желтых лучше улавливают осенние оттенки. Но зачастую это время года приносит бурные восторги и нам, когда листья задерживаются на деревьях и потом краснеют от внезапной волны тепла. С представителями других цветов дело обстоит примерно так же. У желтых больше сезонных цветов, у синих и оранжевых меньше. А у зеленых – о чем они все время напоминают – только два хроматических времени года: изобилие угасания и изобилие расцвета. Наконец мне все это надоело, и я взглянул на отцовскую газету.

Там было примерно то же, что и всегда: редакционная статья, восхваляющая функциональную простоту экономики, основанной на различии цветов. На второй и третьей страницах – иллюстрированные рисунками заметки о нападениях лебедей и гибели граждан от молний. Затем шли «Важные советы»: как увеличить свои шансы на выживание, если вас застигла темнота, и еженедельная «Пикантная история». Далее – перечень остановок поездов и рубрика «Новое в науке»: на этот раз в ней помещалась статья о связи солнечных пятен со всеобщим повышением блеклости. А еще – забавные истории от читателей, комикс «День рождения Лапушки Кролика», обзор предстоящей ярмарки увеселений и прогноз: что запретят при Четвертом Великом скачке назад, ожидаемом в ближайшие три года.

Но первым делом я заглянул в раздел брачных объявлений. Не то чтобы я искал кого-то вдали от дома, но там приводились приблизительные расходы на все, связанное с межхроматическими браками. Меня это касалось напрямую – если отец хотел видеть меня женатым на Констанс Марена, он должен был порядком раскошелиться. Объявления делились на два типа. В одних родители указывали, сколько баллов они дают за брак своего ребенка с кем-нибудь, стоящим выше по цветовой шкале, например:


Дев., 21 год (К: 32.2 %, Ж: 12 %), разнообр. кач-ва. Приятная, хозяйственная, высокий рейтинг удовлетворенности. Ищет более высокоцветн. Приданое: 4125 баллов, 47 овец. Доставка обсужд., возможен послед. отказ. Просмотр: Долинная Охра, ПО6 5АД.


Другие же объявления помещались родителями, желающими породниться с низкоцветными в обмен на баллы и прочее приданое, вроде этого сомнительного анонса:


Бета-желтый мужч. (Ж: 54.9 %, К: 22 %), 26 лет. Отзывы в целом положит., здоровый, зрение не оч. острое. Слегка неряшлив. Кач-ва сообщ. по треб. Ищет 8000 баллов или близкие предлож. Рассматривает все варианты. Обстановка прилагается. Частичн. возмещ-е расходов в случае бесплодия. Просмотр: Бол. Чистотел, СА4 6ХА.


Я даже наткнулся на одно объявление из Восточного Кармина:


Дев. 18 лет, сильн. пурп., 75 подлинных кач-в, работящая, желающ. понравиться, разреш. на зачатие, отличн. отзывы. Рассм. предлож. от 6000. Доступность: ближ. время. Право на отказ не сохр. Муж наследует. Просмотр настоят. рекоменд. Вост. Кармин, ЛД3 6КЦ.


Объявление было порядком зашифровано – в правилах подробно расписывалось, что можно помещать и чего нельзя. «Доступность: ближ. время» означало, что девушка еще не прошла теста Исихары, но «сильн. пурп.» говорило о том, что ожидалось преодоление 50-процентного барьера. Шесть тысяч баллов были справедливой ценой, особенно с разрешением на зачатие. А вот что читалось между строк: мы хотим породниться с богатым пурпурным родом, который недавно утратил свой цвет, но надеется на восстановление семейной славы и притом желает ребенка в ближайшем будущем. Список качеств мало что значил, а вот «Право на отказ не сохр.» – наоборот, очень многое: кто из пурпурных больше даст, тот и получит невесту. Либо она была слишком послушной, либо родители – слишком властными. Все-таки теперь родители в большинстве своем хотя бы советовались с детьми перед началом брачных переговоров, а самые передовые даже позволяли им не соглашаться с выбором старших.

В окне слева показался недавно заброшенный город на другом берегу реки. Я смог прочесть название станции, мимо которой мы промчались без остановки: Ржавый Холм. Платформа была буквально завалена пометом животных и землей, что принес ветер. Между тротуарных плит пышно разрослись сорные травы. Но все оставалось на своих местах. На столах в станционном буфете виднелись чашки и тарелки, а в зале ожидания я заметил кучу чемоданов, превращавшихся в черную массу гнилья под протекающей крышей. С крыш кое-где была сорвана черепица, там и сям попадались разбитые окна. Люди покинули город не больше пяти лет назад.

Мимо нас пронеслись огороды, тоже заброшенные, пара трансформаторов в клетках Фарадея, затем потянулись поля, заросшие высокой травой, низким кустарником, куманикой и молодыми деревцами. Редкие постройки давно заполнила дикая жизнь, мегазвери проделали дыры в кирпичных стенах. Даже теплица с железным каркасом медленно сдавалась на милость дождей и ветров снаружи и ползучей поросли внутри; никем не подрезаемая ветка яблони выбила несколько стекол. Если здесь никто не поселится в ближайшие двадцать лет, предместья городка, считай, погибли. Границу города обозначал автоматический шлагбаум. Мы выехали на широкую равнину, где было еще больше надоедливых рододендронов. Кое-где попадались рощицы взрослых деревьев. Я отмечал полустертые следы прошлого времени: кучка чудом не развалившихся ветхих зданий; остатки стального моста, ныне окруженного со всех сторон рекой, проложившей новые русла; и самое впечатляющее – телефонная кабинка, изъеденная ветром и дождем до состояния стального кружева.

Через двадцать минут мы въехали в очередное ущелье, пересекли реку и проехали V-образную расщелину. Здесь, в одном из просветов между деревьями, когда дым и пар на мгновение рассеялись, я впервые увидел Восточный Кармин: две кирпичные трубы – линолеумная фабрика, как я узнал позже. Поезд миновал Внешние пределы, проехал по мосту через реку, замедлил ход у ограды из брусьев и помчался вдоль распаханных полей Приколлектива. Размеры Восточного Кармина составляли примерно тридцать миль на десять в самой широкой его части. Он лежал посреди обширной плодородной равнины: с востока ее замыкали холмы, с севера и запада – горы. Теперь я понимал, почему здесь стали селиться люди. Была в нем необычная, бесхитростная прелесть, и, хотя местность продувалась ветрами, погода здесь оказалась теплее, а растительность – пышнее, чем я думал. Станция находилась где-то в полумиле от города, застроенного низенькими домами, – кроме видной отовсюду зенитной башни, которая вместе с перпетулитовыми дорогами оставалась самым зримым и поразительным свидетельством прошлого времени. Зачем было строить мощные башни без окон по всей стране – никто не знал, и что означает «зенитная» – тоже. Но здешняя была увенчана куполообразной конструкцией.

– Уже? – пробормотал отец, когда я разбудил его. Он встал, взял с полки наши чемоданы, выставил их в коридор и повернулся ко мне: – Эдди, давно мы с тобой отец и сын?

– Сколько я себя помню.

– Именно. Так вот, запомни: вести себя идеально, держать свои знания при себе. Во Внешних пределах люди иногда толкуют Книгу правил не так, как привыкли мы, и запросто могут сделать что-нибудь не то.

Я кивнул. Высокие трубы в окне все росли. Под скрежет тормозов и свист пара, большое облако которого быстро рассеялось, мы прибыли в Восточный Кармин.

# Сноски

1

Ятевео – легендарное плотоядное дерево, якобы растущее в Центральной Америке (исп. ya te veo – «вижу тебя»). (Прим. перев.)

2

«Вимто» – прохладительный напиток пурпурно-красного цвета. (Прим. перев.)

3

«Что-то заставило меня встрепенуться» – песня группы Simply Red («Просто красный»). (Прим. перев.)

4

Constance (фр.) – «верная». (Прим. перев.)

5

Homo feralensis (лат.) — «Человек свирепый». (Прим. перев.)

6

Гордини – голубой цвет, названный по имени Амадея Гордини (1899–1979), создателя гоночных машин «Симка-Гордини», цвет команды Франции. (Прим. ред.)

7

Цвет «ягуар» – темный цвет морской волны, по цвету автомобиля «ягуар» 1959 года выпуска, цвет команды Великобритании. (Прим. автора.)

8

Жерве – сорт французского мягкого сыра, нежно-желтого цвета. (Прим. ред.)

9

Смарагд (среднеангл. Smaragde, от лат. smaragdus, от греч. smaragdos) – изумруд. Первое упоминание слова относится к XIII веку. (Прим. ред.)

10

Цветовая система Манселла – цветовое пространство, разработанное профессором Альбертом Манселлом в начале XX века. Цвет в нем описывается с помощью трех чисел цветового тона, значения (светлоты) и хромы (насыщенности). (Прим. перев.)

11

Угланчик – небольшой грызун угловатых очертаний, красноватых тонов («Бестиарий»). (Прим. перев.)