Анна Айдарова
Дорога к солнцу

Осталось не так много, и я еще на чуть-чуть приближусь к моей…

Вот и сейчас я хочу сказать – к моей цели. Не к моей мечте. К моей цели. Я опять выделяюсь. Кто-то мечтает. А у кого-то цель. Только мечты почему-то у всех вокруг. А у меня – нет. Что поделать. И сколько бы мне не говорили, что цель – это тоже очень хорошо, мне не очень комфортно.

Сейчас я считаю время неделями. Разделять его на день и ночь не имеет смысла – я давно уже пользуюсь темным временем суток по своему желанию. Этим я тоже отличаюсь от других – пока еще ни один из нас не простился с необходимостью спать по ночам. Так что ночь для меня – и благословение, и проклятие одновременно. И вместо того, чтобы использовать время затишья для того, чтобы банально подумать обо всем – хоть настоящем, хоть прошедшем, – я не могу ничем занять себя. И только воскресная ночь, отделяющая необходимыми ритуалами одну неделю от другой не дает мне потеряться в этом бесконечном клубке времени. А еще я готова писать что угодно, только бы не начинать то самое, ради чего я и получила тетрадь.

Вчера я вышла в сад. Шел дождь, и капли заставляли пустые ветви кланяться и шуршать. Я люблю слушать эти звуки. Мне – это уже вошло в обычай – помешали. Наш учитель уже через несколько минут попался мне на пути и как обычно вспомнил, что ему нужна именно я и именно сейчас.

Он на самом деле часто разговаривает со мной, даже в такие дни, как сейчас – когда нам, младшим, предписано проводить время в молчании. И я знаю, что это не его желание – просто работа. Разговаривать со сложными детьми. С теми, кому трудно приспособиться к новому и понять, что теперь будет все по-другому.

Я не считаю себя сложным ребенком – я знаю тех, кто пережил куда больше, чем я. Но, тем не менее, он часто разговаривает со мной. И я все жду, когда же, ну когда же он начнет расспрашивать меня о прошлом. Пока еще я не услышала такого вопроса, но ведь однажды и этот день придет…

Мы и в этот раз разговаривали долго. И я совсем забыла, что хотела побыть в одиночестве. На самом деле, никто и никогда не выслушивал меня так внимательно. И я была благодарна за это. Но вопроса я дождалась. Правда. Он просто спросил: «Не расскажешь?» – и я рассказала. Не все, и не саму историю – что уж, ее не знал разве только новичок. Рассказала только про то, что я не могу простить себе все это. И не могу примириться с прошлым. Никак. И про то, что это неправильно, но я постоянно упрекаю себя за то, что сделано, и если бы я пошла… или сделала… или не сделала… Главное – итог. Закончилось бы все по-другому…

Я не рассказала одного – что однажды уже озвучила это Маю. Конечно, я выбрала самое неподходящее время. Май тогда повернулся ко мне, с минуту постоял молча – а я в это время на его лице прочитала практически все мысли, а некоторые так вообще не совсем цензурные, – и наконец выдал что-то типа: «забей, это не изменить» и повернулся обратно к своему драгоценному коню. А с кем мне еще было говорить об этом? Все, кого хоть как-то затронула эта история либо мертвы, либо далеко и нет им до меня дела.

– Ты не ведешь дневник? – неожиданно спрашивает мой спутник.

– Нет.

– Может быть, ты попробуешь? Возможно, если ты напишешь об этом, ты взглянешь на ситуацию со стороны. И поймешь, что твоей вины не было.

И я подумала – почему нет? И что хуже наверняка не будет – держать это в себе я больше не могу.

– Зайди ко мне после ужина. И давай до беседки, а потом обратно. Холодно все-таки, – он улыбается извиняюще. И только теперь я понимаю, насколько не нравится ему находиться здесь: дождь, да и ветер уже холодный – ноябрь ведь. Неуютно. Но он вышел. Из-за меня.

– Давай вернемся сейчас, – прошу я.

И мы возвращаемся домой.

Часть 1. Девочка

1

День выдался сумасшедшим. Для начала я проспала и, естественно, опоздала в школу. Лучше бы я прогуляла этот долбанный первый урок!!! Расписание поменяли, вместо физры поставили географию, и весь остаток урока я выкручивалась у доски – препод у нас нервный, опоздавших не выносит. А потом по инерции и началось: и спросили меня на каждом уроке, и дневник украсился красными надписями в каждой строке. Теперь мне за это ничего не будет, но все равно неприятно. И весь день точно только по нарастающей пойдет. Это уже проверенная история. Интересно, чего ждать…

Поначалу мне показалось, что правило не сработало. Потому что Яр появился рано, и дневник я показывала при нем. С удовольствием, кстати, показывала. Брат фыркал и делал страшные глаза, Яр банально ржал, разглядывая покрасневшие графы:

– По-моему, ее стоит наказать. Посадить за книги. А ты помоешь посуду и приготовишь ужин. Что, хорошее наказание? Зато всем плохо.

Ага, только даже шутки Яра мой брат принимает как руководство к действию. К счастью.

В день, с которого все началось, именно так все и было. И сейчас сколько бы я ни вспоминала… не было в тот день ничего необычного. Рядовой день. Не самый удачный. Но таких дней в принципе у меня было побольше, чем каких-то других. И еще я опять никак не могу начать. Все, что я написала – уже не так, все не понятно и, наверное, путано. Но что поделать.

Мой братец свалил ворчать на кухню, а Яр отобрал у меня учебник, усадил рядом и с полчаса рассказывал мне смешные истории и совсем не про строение земной коры. Вообще-то, конечно, братнины друзья на меня внимания не обращали – им всем за двадцать, не до мелочи вроде меня. Яр поначалу тоже принимал младшую сестру приятеля за мебель. Но однажды заглянул к нам днем и без предупреждения, и попал на семейные разборки. Брат у меня нервный, чуть что – орет и машет кулаками. Раньше, пока мама была жива, взрывной характер моего брата называли «утонченностью», «нервностью гения» – Егор и школу закончил рано, и в универ престижный в четырнадцать поступил, бесплатно и на выбранный факультет, и тоже за три года учебу закончил … а потом вдруг оказалось, что престижная газета, взявшая на работу перспективного стажёра журналистом, терпеть его гадкий характер не намерена. Потом был еще коллектив, и еще, и еще. Потом умерла мама и то, что раньше принимали за талант, назвали диагнозом. И как мама – медсестра, и даже говорили, что неплохой специалист – просмотрела все это, и дошло до такой степени, никто из нас не мог понять, а брат и принять все сразу.

В общем, разборку Яр прекратил в тот день, и больше брат меня не трогал, не осмеливался. Очень уж сильно ему досталось самому. Морально, конечно. Яр не опускается до рукоприкладства. Ему и посмотреть иногда в лом – все равно все слушались. И вот именно с того дня Яр вдруг резко стал обращать на меня внимание. То есть вот прямо обращать. Мне тогда многое позволялось: вопросы задавать, в беседы встревать без последствий и выговоров, что так неприлично. Он словно подчеркивал для всех приоритеты – что-то из области «вы никто, ребёнок – важен». Сейчас, отдалившись от той ситуации, я понимаю уже, почему он так делал. А тогда мне было просто приятно быть важнее всех. Ну круто же, да? А потом я вообще начала считать время не неделями, не от каникул до каникул, а его появлениями у нас. Такая вот точка невозврата.

Отсчет – это просто замечательно. Считаю я почти всегда. Точка отсчета получается разная, но всегда для меня значимая. Яр – тоже точка отсчета. Только я не сразу это поняла.

Мне отчего-то казалось, что Яр был всегда. Не то, что бы я жить без него не могла – вполне себе могла. Но он как-то быстро стал для меня… другом. Я знаю, о таком мечтают все, и я тоже. Я же – как все. Ну, почти. Он не давал мне советов, не учил жизни, не требовал учиться, учиться и еще раз учиться. Яр не требовал быть похожей на гениального брата и поражать окружающих своими интеллектуальными способностями. Не требовал он быть и примерной девочкой с косичками: правильной и удобной для всех, но не для себя. Он вообще не требовал. Так мне, по крайней мере, казалось. Просто Яр всегда был со мной рядом. Когда нужно – рядом, когда не нужно – тоже. Смешно, но брата это положение вещей раздражало дико. Это ощущалось настолько сильно, что даже мне было странно.

Яр, правда, не самый приятный человек. Даже свои, в общей компании, его недолюбливают и побаиваются. Он слывет злопамятным и странным. Может быть резким, раздраженным, нетерпеливым, злится на «всеобщую человеческую тупость», но мне-то что за дело? Меня это не касается. Меня он если не любил, то оберегал – тщательно и очень осторожно. И странного, честно сказать, в нем не много – не больше, чем у других. Он просто такой, какой есть. Хотя это, конечно, не оправдание – люди только своих таракашек лелеют, чужих не очень жалуют.

Когда он начал периодически, а потом все чаще и чаще, наведываться в наш дом, приблизил меня к себе, все сразу пошло «не так». Чем «не так» я вряд ли смогу точно сказать. У меня, по крайней мере, так еще не было. Ну, хотя бы тем, что никто добровольно меня не замечал. Это считалось как бы дурным тоном – тоже, какое сокровище, младшая сестра. А Яр эту привычку поломал. Была бы у меня подружка, я бы ей все это выговаривала, а потом бы добавляла: «нет, не приставал». Но у меня подружек не было, может, и к лучшему. Зато у меня был Яр. И я всегда могла поговорить с ним. Это, безусловно, лучше любой подружки, хотя вопрос «что же все-таки ему от меня надо?» я задавала с пугающей регулярностью. Просто я же себя знаю, и в принципе долго ни на чем не зацикливаюсь. Кроме двух вопросов: про Яра и про свою роль в местном дурдоме. А его хорошее отношение можно было объяснить легко – ему вот прямо сейчас так хочется. Может и неубедительно, но что ж тут скрывать – у нас нет ничего общего.

И еще он постоянно таскает меня на всякие мероприятия. То выставку где-то откроют, то фильм надо обязательно посмотреть, да еще такой, где три человека в зале, и тех в конце сеанса не отыскать… И вот, на каком-то концерте я, в очередной раз нахватавшись завистливых взглядов, вдруг резко осознала, как мы выглядим со стороны: юная девушка, которую можно назвать девушкой с оооочень большой натяжкой и стильный молодой парень, который никак не должен быть именно тут именно с такой … ну, как я. Ну ни при каких обстоятельствах. И вот тут-то меня и начал смущать вопрос: а что же и кому в этой ситуации надо?

Хорошо, пусть. Ему просто надо именно так. Любит эпатировать народ. Хорошо. В его машине уже постоянно лежат мои солнечные очки, ветровка. А сзади сидит его подарок – мой плюшевый зверь непонятного вида. И кровать взамен вконец развалившейся купил мне Яр, не братец. И по магазинам со мной ходил перед школой – Яр. В кафе водил. Хорошо, пусть даже так. И ничего – совсем ничего! – больше не случалось: ни двусмысленных положений, ни особых фраз, нежности какой-то особой, что ли… Зря я все мыслимые фильмы о любви пересмотрела? Выходило, что зря, – и ничего так и не стало понятнее.

Но хуже другое. Тайна. Что-то личное, и об этом у меня совершенно никакой охоты разговаривать с кем бы то ни было. То, что почему-то даже самому близкому не доверишь – особенно самому близкому. Я чувствовала себя почти последней тварью. Но упорно не могла и не хотела обсуждать это… нечто, которое постепенно просыпалось во мне. У меня появилась новая точка отсчета? Вероятно. Элементарные, самые простые вещи стали для меня… загадкой – странным, чужим и непонятным. Другим. И Яру я пока про это не рассказывала. Зачем? Смену гормонального фона это не отменит ведь. И проблему не решит. И в принципе – ничего уже не изменит… Да, именно так. Я утешала себя тем, что это неизбежно, что это взросление. Тем, что изменить ничего нельзя, и нужно просто ждать.

И все это потихоньку во мне зрело, и наполнялось каким-то странным ощущением, что вот-вот все очень плохо закончится. Ну, это как раз не удивительно, у меня всегда если предчувствие – то плохое. Жаль, что это все сбывается только…

Так вот. В какой-то момент, дней за пять-шесть до этого самого дня, который я все пытаюсь описать, я вдруг поняла, что Яр, а часто и кто-то из его приятелей остаются у нас чуть ли не на ночь. Конечно, удивительно, как такое можно было не заметить сразу, но у меня бывает. Когда я отсекла этот момент, пристала к Яру – мне тогда было и не такое можно – на предмет откровенности. И конечно, ничего конкретного не услышала. Почти ничего конкретного. Он только начал мне примеры всякие приводить и спрашивать, что хорошо, а что плохо.

– Вот тут – это плохо или хорошо?

Пример был на редкость гадостный – про СССР и органы их карательные.

– Плохо, конечно, – ответила я. – Что же там хорошего, когда авторитет выстраивают не на доверии, а на силе и запугивании.

– Но правильно. И кстати, куда действеннее.

– В смысле? Убивать просто, чтобы другие верили в справедливость? Или боялись?

– Лучше, конечно, чтобы боялись, – у Яра было очень хорошее настроение. Редкость. – Но это просто правильный поступок. Так как? Хорошо это или плохо?

– Но ведь это нельзя назвать хорошим поступком?

– Правильным. И эти понятия никогда не совпадут, понимаешь? Ты будешь поступать или правильно, или хорошо. При этом, поступить правильно – значит, сделать что-то, что вряд ли не осудят окружающие в лучшем случае, а потомки точно плюнут.

– Я тебя не понимаю. И вообще…

Я замолчала. Это у нас была такая игра. Как бы я хочу собственное мнение высказать, которое не просто моё, а ещё и отрицающее. Яр ухмыльнулся и кивнул.

– Не вижу смысла учиться на исторических ошибках: во-первых, не интересно, во-вторых, неприменимо.

– Тут ты не права. Применимо. Люди-то во все времена неизменны, тараканы у них что тогда, что сейчас – все те же. На том и стоим, тем и управляем.

– 

Ладно, может быть, не подумала.. Но все равно – по мне пока это неприменимо и глупо. И если честно – по твоей ситуации, то в чем разница-то? Если недовольные все равно появятся.

– В том, что правильный поступок не всегда может быть оценен как хороший или плохой. Он вообще под эту категорию не попадает. Можно и убить, если это правильно. А нравится это кому, не нравится – какая разница.

– А что сейчас, в данном и конкретном отрезке происходит? Правильное или хорошее?

Ответил он, как же… А у меня предчувствие. Вечное чертово предчувствие.

Да, предчувствие. Когда-то я пыталась даже умные книги читать – понять хотела, как это работает? Почему именно я? Вопросы все задают, только ответы не всегда находятся. То ли не те книжки я читала, то ли не те слова в поисковик вводила, о все это было… словно не про то. Где-то рядом, где-то на грани, но не то. Вот-вот казалось, что я пойму, и весь мир сразу же встанет на место, все станет понятным, ясным… правильным. Но слова оставались словами, ускользали, а само понимание как-то пряталось за ними, как стыдливая барышня за ширмой. Становилось только запутаннее и непонятнее. Меня это злило, но поделать я ничего не могла. И продолжала читать. Искать.

А еще… еще у меня были сны. Странные и непонятные. И меня они пугали. Нет, не кошмарами и дикими существами. Когда в школе одноклассники делились своими персональными, только им показанными в ночную пору ужастиками, это было, пожалуй, прикольно, и иногда даже смешно. Лучше бы за мной зомби и монстры гонялись. То, что имеет форму – не страшно. Не так страшно. То, что имеет форму, рано или поздно перестанет пугать – станет привычным или будет побеждено. Но как быть со сном, в котором все это – ничто и нигде, и не получается ни представить это, ни победить, ни хоть как-то избежать? Ничто, которое везде вокруг и нигде точно? И иногда я точно знала, что этой ночью мой сон снова будет кошмаром. И я не смогу описать его – я не вспомню, что так напугало.

Начало сна всегда было стандартным. Я в странной большой комнате в какой-то квартире. То, что это не наша квартира, в которой я прожила чуть ли не всю жизнь – совершенно точно, я абсолютно в этом уверена. Комната видится мне тёмной и полупустой, без ковра на полу, который так любила мама, и без мебели почти. Одну стену полностью занимает старая развалившаяся стенка. Ручки на полках и дверцах где отсутствуют, где – вот-вот готовы к переходу к вечному отсутствию, а выдвижные ящики вообще открываются, только если суметь подцепить их и с силой вытолкнуть из уютных гнезд… Это привычно. Это не пугает, хотя я знаю, что комната мне не нравится и мне неприятно играть здесь. Но здесь мои кукла и мишка, а там, за пределами комнаты – крики. Я не слушаю, кто кричит, мама или папа. Они в принципе всегда кричат, даже когда не ругаются и не «строят» брата, даже когда умиляются чужим успехам. Успехи своих – не в счёт. Хотя братом можно гордиться, конечно, и родители даже это делают, хотя и странными способами.

Я маленькая. Я пока много не понимаю, поэтому при мне можно много рассказывать, я не пойму и, конечно же, не запомню. Только в моих кошмарах эти слова будут накладываться поверх на нечто, которое ничто и нигде, и оставлять маленькую связь с реальностью. Потому что я знаю: стоит мне только повернуть голову к стенке – и оно начнёт расползаться. Заполнит собой все, и меня тоже. И тогда и кукла, и мишка, и даже детская посудка – все будет лежать на месте, и только меня не станет, я превращусь в ничто.

Я маленькая. Я цепляюсь за звуки снаружи, чтобы выбраться из ничто. Не стать его частью. Я пытаюсь как-то выбраться или закричать. Но я не могу.

И всегда мой сон заканчивается на этом. Я тону в этом ничто и не могу вспомнить, что же, как же там было, что это. Потом я не могу спать до утра и забываюсь только с рассветом, когда совсем не остаётся сил терпеть это. И хуже всего, когда этот сон приходит зимой. Он не оставляет мне шансов дождаться спасительного рассвета.

Яра беспокоят мои периодические ночные бдения. Он как-то даже напрямую спросил, что происходит. Но и он не смог получить от меня внятный ответ, хотя и пытался, правда пытался. Я и сама не понимаю, что происходит, и рассказать об этом… не могу. Просто не могу. У меня так и осталось ощущение, что расскажи я ему – и все закончилось бы куда хуже. Хотя куда уж хуже… Кстати, я уже говорила, что предчувствия меня никогда не обманывали?

Квартиру нашу – стандартную хрущевскую однушку – мы получили в наследство от отцовых родителей. Дом был старый, с узкими серыми заплеванными лестницами – мой их, не мой, все равно. И с подвалом. К квартире прилагалась целая трехметровая секция прямо под полом! Для облегчения жизни дед сделал в полу люк и лесенку откидную. И все – выходить в подъезд больше было не нужно. На мой взгляд, квартира от этого устройства только выигрывала, а родители были недовольны – ремонт нормальный не сделать – но пользовались вовсю. Воняло, правда, в квартире… Но это не только у нас.

Сначала вариантов приобрести что-то попросторнее не было, а когда появились – отец предпочел жить там с новой женой и без орущего младенца. Матери он сделал царский подарок – не стал на метры претендовать. Хорошо, правда? И мы остались в старой квартире – без ремонта, без надежд и без перспектив.

Так я про подвал. Как-то так получилось, что потихоньку старики умирали, а новые жильцы запасов не делали и подвальные клетки им были ни к чему. Сначала с разрешения соседей, а потом уж и без него мама заполняла полки припасами, банками и мешками. Для банок и мешков все бралось на участке. Домика у нас не было – считалось, что нерационально, раз можно за двадцать минут на городском автобусе доехать – зато грядок – море. Все лето на них приходилось пахать – вспомнить страшно. Брат от участи жука был избавлен: «учись, сынок». Был он избавлен и от последующей переработки урожая. А на дачных шести сотках у нас чего там только не росло. И как мама умудрялась вырастить и по многу – для меня остается загадкой. Потом все овощи-фрукты перекочевывали в подпол. А потом только и остался один наш квартирный вход – подвал из соображений безопасности ЖЭК закрыл, оставив доступ только для своих специалистов, а новенький замок на ветхой двери, выкрашенной в непередаваемо школьный цвет, смотрелся как сюр. Но и к этому люди быстро привыкли, и замок перестал напрягать своими сытыми матовыми боками. Я бы может и продолжила бы пользоваться – из дома не выходить и ключ не нужен, только муторно было из-за нескольких банок возню эту затевать – на большее моих сил не хватало, умений и желания тоже. Куда дешевле было приобрести несколько баночек в магазине, чем тратить средства и энергию на закрутки. Благо, даже Егор это посчитал и в целом был согласен, хотя упрёков в адрес моей лени и нежелания расти хорошей хозяйкой и правильной маленькой женщиной… ну конечно, а как же без них. Это же воспитание! Потом за это воспитание говорят спасибо. Угу.

И вот именно поэтому, когда начались у брата ночные бдения с друзьями, да еще и на запертой кухне… да еще и разговоры эти странные – про долг и справедливость, и все такое… зря Яр, ей-Богу. Братца своего я слишком хорошо знала – в одной комнате скрыть что-то трудновато. И об исследованиях его… Ну про это я точно подробнее расскажу.

Вообще-то, Егор вундеркинд. МГУ он закончил в семнадцать, пристроился на последнем курсе в какую-то левую (он так говорил) газетку и после серии статей легко и быстро сделал карьеру – перешел в очень крупное издание. И еще быстрее – опять-таки за статью – его уволили. Со мной брат, понятно, этим всем не делился, с мамой “обсуждал”… Но все, что он написал, я читала – брат был моим кумиром.

Странно, да? Цену своему братцу я знаю, и все его закидоны, и жёсткость, и неприятие чужого мнения, и его карьеризм и веру в собственную исключительность… Вообще, картинка по моим рассказам получается та еще, и нет у моего брата никаких положительных черт. И странно, что даже сейчас, вне ситуации, я не смогу назвать ничего, что оправдывало бы его, или хоть как-то сглаживало те самые недостатки, которые он тщательно скрывал от окружающих – другой вопрос, с какой успешностью – и совершенно не прятал от меня. А что от меня прятать… Я мелкая. Я младшая. Я тот самый банальный ребенок, которого рожают для укрепления брака, но почему-то «так не работает». А ребенок остаётся. Забирает силы, ресурсы, деньги. Чего только не забирает. А удовлетворения не приносит. И цель все равно не достигается, странно же, правда?

Да, ему не за что было любить меня. А мне было. Даже просто потому, что он старший. А еще Егор и правда был талантливым. Даже больше. Писал он легко и ярко, и очень проникновенно. как-то так, что попадал словами в самую точку. И когда ты читал, становилось совершенно ясно, что вот именно так. И никак иначе. И его профессора отмечали стиль, умение высветить детали… Да… Это все равно не спасло его от увольнения.

Наброски Егора я читала, и, разумеется, неофициально. Кто бы мне их показал! И за что уволили – тоже понимала. Ему с такой темой надо было в институте контактов с сириусятами диссертацию защищать или в “Секретные материалы” пристраиваться сценаристом, а не в серьезную газету. А брат продолжал упрямо работать со своими бредовыми темами. Как маньяк. Теперь официально он числился корректором в каком-то издательстве, сидел дежурным в типографии да пописывал в разные газетки под другими именами и на вменяемые темы – не предавал идею, но жрать на что-то все-таки нужно, а алименты отцовы и пособие мое быстро заканчивались.

Последнее время брат писал мало – некогда ему было. Но если он с таким упорством занимался чем угодно, только не своими материалами… означать это могло только одно – он точно намеревался получить новую информацию. Обрывки фраз, которые я улавливала, настроение братика – из злого и вялого он стал злым и увлеченным… Это была их ошибка. Любопытство во мне с детства жило мощное. А Егор как будто ничего не замечал. Свободные от дежурств дни просиживал за нашим стареньким компом, закрывал документы паролями и скрывал папки, а свой ящик с бумагами – тайными волосками, словно боялся, что информация станет кого-то интересовать настолько, что в дом проберутся и украдут все это. Даже фанатично обожаемым статьям он не уделял столько внимания. Ну и скажите мне, что я должна была подумать? Вот именно.

Что же за материалы такие Яр дружку подкинул? То, что именно Яр – мне было не менее очевидным, чем тот факт, что солнце восходит на востоке. Что такого интересного на запертой кухне, да еще в такой компании, да еще несколько ночей делать можно? О чем он пишет, когда вся эта компания отправляется восвояси? И что, что все это значит? Что?!!

И мое предчувствие. Я говорила уже, что как и сон, предчувствия периодически появлялись в моей жизни и отравляли ее не хуже самого мерзкого яда. Они сбывались всегда. Сейчас мое предчувствие не просто оживало. Оно кричал во мне, что надо действовать, что надо что-то делать сейчас, пока не поздно! Потому что может стать непоправимо поздно. Потому-то мне надо узнать. Обязательно!

Мне оставалось немного. Дождаться утра. Просто подождать, пока они все уйдут. И тогда…

2

Прогулять школу – других вариантов не было.

В четыре или около того гости начали расходиться. Тихо, чтобы соседей не потревожить. Потом Егор вернулся в комнату, о тишине не заботясь. Один. И вновь засел за свои тексты. Значит, Яр тоже ушел. В шесть утра я даже и не притворялась, что сплю. Я ждала. Я точно вдруг поняла, что мне нужно.

Это странное чувство… теперь я знаю, что это. А тогда… я до сих пор не понимаю, как это все не было заметно со стороны. Просто от меня Яр подвоха не ждал, иначе я объяснить не могу. Я же все рассказывала. Я же про все спрашивала. А тут, когда мне просто очень-очень что-то понадобилось вот там, в подвале нашем… Что меня там ждут (честно, я в то утро и правда подумала, что безумие и сириусята – тема заразная). Мне надо туда. Очень. Прямо сейчас. И даже размышлять больше не о чем. Мне нужно туда, вниз, в подвал.

Егор ушел раньше меня, а я все собиралась. Я была как будто раздвоенная – я двигалась по комнате, и я смотрела на все это со стороны, одобряя: выйди, пусть тебя видят. До метро, слиться с толпой и вернуться обратно – на трамвае. Без лишних взглядов. И тогда – тогда… Я не знала, что меня ждет тогда. Но я точно знала, сидя в трамвайчике и бессмысленно разглядывая уплывающие назад серые стены домов – это очень важно. Это САМОЕ важное сейчас. И тогда – все изменится. Я точно это знала.

Есть ли сейчас у меня какие-либо мысли на этот счет? Конечно. Однозначно. Это даже не столько мысли, сколько опыт, знания. Конечно, я понимаю теперь, что происходило. И это просто случайность, что рядом оказалась я. И именно я это «услышала». Мне рассказывали разные истории – как это происходит. А еще я знаю, что заканчивается все обычно хорошо – долго, счастливо и никаких проблем. И то ли от того, что это не для меня было предназначено, то ли эту точку отсчета изменить было дано не мне – эти мысли все равно не приносят мне покоя.

Я закрываю глаза и ощущаю, как вокруг меня сжимается тьма подвала. Сыро. Пахнет пауками и крысами, и еще чем-то гниющим. Коридорчик узкий – запомнился не таким, ощущался шире и от этого мне дико страшно в темноте. Мои шаги – как посторонние звуки, словно это не я. А я ожидаю чего угодно – паутины, горы трупов, писка крыс, готовых съесть все, что движется. И где-то там – от темноты и маленького, хаотично скользящего вокруг лучика фонаря я теряю чувство пространства – где-то там действительно (слышатся) звуки.

Это было первое, что заставило меня встряхнуться и перестать трусить. Пол должен был быть более грязным. Ну, на мой взгляд. И хотя бы с какими-то осколками, досками и палками, тряпками. Я свечу фонариком под ноги – чисто. Я права. ЭТО спрятано здесь. Еще бы знать – что. Да, я ожидала совершенно чего угодно, вплоть до летающей тарелки, или аппарат какой-нибудь увидеть. Нет, не так. Я ожидала увидеть какое-то устройство. Или оборудованную лабораторию, которую можно было бы изучать не торопясь несколько дней (кино я тогда очень любила тоже, не только читать, и чего только не пересмотрела под пристальным контролем Яра и вне оного).

Звук повторился. Теперь я ясно слышала – стон. Воображение тут же нарисовало мне (дорисовало картинку?) картинку: кто-то из наших гостей зачем-то вернулся сюда, что-то случилось, и самостоятельно выбраться он не может. Картина была настолько чудненькой, что я чуть было не развернулась возвращаться. Действительно, ну не мое это дело – сами разберутся. Но все равно – думать-то думала, а вперед шла, не обратно. Любопытство мое, всё оно. Даже если картинка верна – уговорю меня не выдавать. А расскажет – тоже не проблема. Ну, Яр мораль прочитает, разговаривать перестанет – потерплю я как-нибудь пару дней. Братец будет мозг выносить – да и хрен с ним. И я пошла дальше.

Моей целью оказался ближайший отсек – дальше идти было некуда – глухая стена. Я поводила фонариком вокруг. Тусклого света было явно недостаточно – бледный луч выхватывал лишь отдельные предметы, не позволяя увидеть помещение целиком. Шаг вперед, еще, еще раз по стенам, которых по-прежнему не видно. Чахлый, едва справляющийся с обступающей со всех сторон темноты, свет фонарика высветил странную конструкцию – кулер не кулер, но вода стекала по трубке в чашу: капли ударялись о накопившуюся воду и уже после третьей тихий звук стал дико раздражать. Но именно тут что-то было.

Я не увидела это, выше человеческих возможностей что-то разглядеть в такой темноте, да еще и при таком освещении, которое и светом-то не назовёшь – не фонарик, а сплошное недоразумение, оставшееся от отца, если не от деда, пожирающее батарейки не хуже крота.... Правда, другого и не было. Я просто осторожно, по чуть-чуть, шла к самому темному углу.

До меня как-то не доходила мысль, что изучать можно не только технику, и никаких ассоциаций с разговорами нашими с Яром тоже не возникло. Интересно, сейчас я тоже бы так отреагировала? Или сразу сообразила, что что-то не так? Да хоть бы и просто предположила варианты возможные! Наверное, нет. Но я вновь начинаю задавать вопросы вместо рассказа. Мне нужно столько усилий, чтобы заставить себя хотя бы что-то описать, хоть как-то сказать об этом… Вместо вопросов. Просто рассказать.

Фонарик мигал, но светил, не гас. А это было в самом дальнем и темном месте.

Он выглядел куда моложе Яра и его дружков. На несколько лет старше меня, ну, может, чуть старше. И еще. Почему-то меня ничего не удивляло. Ни он. Ни подвал. Ни смутные и не совсем ясные ощущения. Ощущения странные, возможно, игнорировать которые никак не стоило. А я не обратила внимания на это. Тогда я просто не успела это обдумать и прислушаться. Да реально, не до того было. Тёмный подвал, тусклый, красноватый свет гаснущего фонарика, связанный парень, скорчившийся в неудобной позе… Секретные материалы, чёрт бы их всех побрал и утащил куда подальше. Значит, за этим они и спускались…

Я присела рядом, освещая пленника. Он лежал спине, в очень неудобной позе: голова запрокинута назад, руки связаны за спиной – кто-то. Некто предусмотрительный позаботился, чтобы мучений было побольше. Парень вздрогнул от света, и попытался приподняться.

– Пить, пожалуйста, – через силу прошептал он.

– Сейчас.

Руки у меня тряслись, я несколько раз уронила кофту, пока свернула ее – вполне сойдет на некоторое время за подушку – и подсунула под голову.

– Сейчас. Потерпи. Я принесу.

Ни стакана, ни какой-либо другой емкости у кулера не было. Из ладоней не напоить, и ничего более здравого мне в голову не пришло, кроме как оторвать полосу от моей майки, смочить ее и хоть так принести воды. Мысли метались по пустой голове хаотично, но радовало, что вроде как по делу. Надо подняться наверх. Запереть дверь на внутренний замок – от непрошенных гостей. Аптечка, наверное, вся, целиком. Нож.

И я успела за 5 минут. И не споткнулась, пока спускалась обратно, и даже ничего не уронила.

На этот раз он вообще никак не среагировал на мой приход, на свет. Но со стаканом дело пошло лучше. И еще я подвинула чашку – капли дико раздражали свой монотонностью, а так хоть их стало не слышно. Зато стало куда страшнее в полной тишине. Никаких звуков. Вообще.

Узел никак не поддавался: я сорвала ногти, пробуя развязать. И кроме проблем ничего не получилось – тонкая веревка слишком сильно врезалась в кожу, я чувствовала, как моим пальцам становится тепло и липко. За этими попытками освободить я пропустила все самое интересное. Поэтому чуть не подпрыгнула, когда услышала рядом, чуть не над ухом:

– Ты кто?

Испугалась, конечно, и не ожидала. парень чуть не умирающим выглядел: травмы у него были приличные, и температура – все 39.

И вопрос был такой…А то не видно, кто я. Или ему сказать: сестра одного из твоих ночных гостей? Я пробормотала что-то вроде «ну, там, это…». А он продолжал смотреть в упор. И я, маленькая девочка в темном подвале, я видела только светлые немигающие – как у гипнотизирующей змеи – глаза, заглядывающие прямо внутрь меня. И только через пару минут я сообразила ответить:

– Не бойся, я не враг, правда. Я… я помочь хочу.

Он кивнул и закрыл глаза. И мне вот от этого реально стало куда легче, но это, как оказалось, не надолго.

– Эй… эй, послушай, – позвала я.

– Да.

– Я попробую разрезать? Ты только не дернись, ладно? Очень близко все.

– Да.

Веревку я разрезала. Я даже успела стянуть на запястьях приготовленные повязки. Правда, уже через минуту их пришлось заменять, а потом еще раз, и еще. Я рвала бинт и прикидывала, как бы поаккуратней перевязать: он морщился и вздрагивал от каждого прикосновения, а мои руки тряслись, и я чудом не роняла все, что брала. И только потом сообразила – почему бы не принести чашку с водой поближе, вот прямо сюда? Чем футболку-то портить… Не мой это был день, совсем не мой.

Что делать дальше я не знала. Нет, не правда. Я именно знала, откуда-то точно знала, что можно и нужно сделать. Просто это настолько отличалось от всего того, что было б логичным, от всего, что должно быть логичным… и неясно, откуда это новое знание появилось в моей голове… Я потому и не доверяла себе и своим ощущениям. И еще от этого диссонанса мозг отказывался работать, и сосредоточиться не получалось, даже неимоверными усилиями с моей стороны. Я сидела рядом, смачивала бинты – температура не падала, и я все собиралась и собиралась подняться еще раз наверх, посмотреть что-нибудь жаропонижающее. Но не шла – потому что это не помогло бы. Я точно это откуда-то знала, но вяло думала – надо подняться, посмотреть… И сидела в темной камере, поглядывая периодически пленника.

Интересно, сказал он что-то Егору? И какую информацию – почему-то мысли, что мучить можно и просто так, потому что ты другой, мне в голову не приходила. Что такого ценного он мог знать, чтобы вот так стараться? И при чем здесь Яр…

Интересно, Егор это делал? То еще злобное существо, но у меня никак не получалось представить его здесь в качестве палача, ну никак. Сестре младшей подзатыльник дать в воспитательных целях – это пожалуйста. А тут… Тут другая психология нужна, другой типаж, что ли… Яр – тоже нет, он мозг. Вот как он тут стоит, смотрит на все, брезгливо и снисходительно – это да, а до откровенного мордобоя… он не опустится… Наверное… не опустится. Как же гадко… Нет, я спокойно смотрела фильмы, в которых лилось море крови, и положительный герой направо и налево и самыми изощренными способами «мочил» всяких вредителей, противников добра и света. Но ТАМ – там все было понарошку, неправда. А ЗДЕСЬ…

Фонарик постепенно терял яркость. Надо было подумать, как выбраться отсюда, пока мы не остались в полной темноте. и я думала. Настолько хорошо думала, что реальность воспринимать перестала. И ничего удивительного! Так со мной всегда происходит даже и до сих пор: погружусь в мысли – и хоть толпа орков рядом носиться будет – не замечу. Я задумалась и чуть не подпрыгнула, когда услышала:

– Спасибо. Что ты планируешь сделать дальше?

Он смотрел на меня и, кажется, улыбался. И это было так странно… Он был… неестественным здесь. Реально, хотелось платье подобрать, книксен сделать и спросить: «мальчик, а мальчик, а что Вы здесь делаете?» Ну какое платье… Майка порванная, джинсы грязные, из которых я уже вырасти успела. Надо было собраться. Надо было ответить.

– Хотелось бы выйти отсюда. Потому что скоро мы останемся без света – у фонарика батарейка садится… А ещё – через несколько часов сюда точно кто-нибудь придет.

– Мне нравится твоя идея.

– Ты встать можешь?

– Могу.

Ну, могу – это было конечно смелое заявление, далось ему это с трудом, хотя он очень пытался не показывать своей слабости. Но даже при имеющемся освещении я видела. Чувствовала. Но помогать не рискнула – он опирался на стену, сам. И все казалось не таким страшным.

Потом я шла впереди, он – за мной. Фонарик действительно светил из последних сил, и, в конце-концов, погас, но, на счастье, уже перед самой лестницей наверх, до которой оставалось всего-то несколько шагов. Но почему-то было ощущение света. А еще, вдруг и неожиданно, я поняла, что случилось. Ощущение бредовости произошедшего вдруг исчезло. Всё просто стало правильным, самым правильным. И пусть это тысячу раз не мое слово – от Яра досталось в наследство – оно остается для меня мерой и критерием любой мысли, даже и до сих пор. А тогда было важным особенно.

Я долго жмурилась на кухне от яркого света, потоком вливающегося через окно. Тот, кто шел за мной, тоже щурился, осматривался вокруг, и улыбался. Как дурак. Я тогда не знала цену свободе, откуда бы. Кроме солнца беспокойство доставляла еще одно обстоятельство – чем больше мои глаза привыкали, тем интереснее мне было посмотреть на мой «трофей». И более того – почему-то я была уверена, что знаю этого парня, стоящего теперь рядом.

– Садись. Есть хочешь?

– Нет, – ответил он и пододвинул к себе ближайший стул.

– А… а как ты сюда попал?

– Не повезло, – он все улыбался и смотрел на меня в упор. Я так и вижу эту картинку – как иллюстрацию в книжке: он улыбается, а глаза у него такие светлые и такие холодные… Как хрусталь. А я не люблю хрусталь.

– Ну и что, понравилось в подвале? – я нашла, наконец, занятие для себя: посуда в раковине осталась с утра, перемыть надо. И избавиться наконец от этого взгляда.

– Не понравилось.

– А… а зачем ты моему брату нужен?

– А кто из них твой брат?

– Такой, самый крупный. Егор.

– Егор… нет, не припомню, чтобы при мне кого-то так называли. Идентификация сложная штука, не при всех можно вот так легко назвать своё имя.

– Да-да, имя даёт же власть над человеком. Конечно-конечно. Раньше это объясняли магией, теперь влиянием волн. Это я все слышала, – нетерпеливо, возможно даже слишком, отозвалась я. – Кличку брата не знаю. Он пишет статьи – портал в иной мир все ищет, вот и собирает материал. Знаешь, дорога в холмах, путь, который можно найти лишь однажды, свидетельства очевидцев… – я мыла посуду, но все равно пыталась не выпустить из поля зрения его лицо. Правду можно и не сказать, но скрыть-то точно труднее.

– А, этот… Наверное, это и пытается. Каждому своё, – как-то равнодушно отозвался гость. И вот как это расценивать, а?

– Значит, ты не в курсе, где у нас проживают эльфы и как к ним попасть… И зачем ты тогда здесь?

– Я – эльф.

– Ты сумасшедший, – тихо сказала я, но мне кричать хотелось. – Ты такой же сумасшедший, как и Егор, и как все эти его придурки-друзья. Что, и вход в другое измерение показать можешь?

– Могу.

Бред и правда заразен. Еще один… Как я разозлилась в тот момент! А он улыбался.

– Подойди поближе.

И я почему-то действительно подошла. Совсем близко.

– Не хочешь говорить – не говори, очень надо, – начала я. Мне нужно тогда было поверить, что я все сделала сама, и подошла к нему тоже сама – только потому, что я так хотела.

– Положи руку мне на плечо. И ничего не бойся.

«Я и не боюсь», – подумала я, но говорить ничего не стала, очень надо.

– Правильно, и не нужно, – отозвался он. А потом…

Кукла только села пить чай. Кукла старая, глаза давно смотрят в разные стороны, не закрываются, а нежное фарфоровое личико изрисовано навечно въевшимися чернилами. Зато платье у нее новое, пусть и не нарядное, но новое и чистое. И теперь кукла пришла в гости к зайцу. Телевизор вяло бормочет, брат что-то говорит, комментируя, а маленькая девочка тихо перебирает на полу игрушки – они играют в гости и им не до того, что обсуждают взрослые. Не до мира, ждущего конца света… эти слова повторяют везде. Но никто уже не верит и не принимает их всерьез – околонаучный бред давно уже напугал всех и больше не интересен. Взрослые сидят спокойно, все привычно и тихо. Но что-то случилось. По экрану вдруг пошли полосы, девочка поднимает голову и там, внутри старого черного экрана видит человека. И человек – такой… странный… и тень сложилась крыльями у него за спиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.