Валерий Большаков
Целитель. Приорат Ностромо

Валерий Большаков

Ц Е Л И Т Е Л Ь

Приорат Ностромо

Глава 1.

Вторник, 21 марта 1989 года. День по БВ

«Альфа»

Околоземная орбита, борт шаттла «Атлантис»

Больше суток крутился челнок вокруг света, а его экипаж упорно тестировал многочисленные системы бета-ретранслятора.

Чуть ли не двадцать тонн сложнейшего оборудования заняли почти весь отсек полезной нагрузки, оставив узенький коридор посередке – Дорси, Николс и Ван Хорн тискались там по очереди, отпуская в эфир нелестные, нецензурные, зато весьма подробные пожелания «яйцеголовым».

Лишь Рон Карлайл гордо помалкивал. Он-то знал, чего стоило уменьшить вес преобразователя пространства на порядок. Наверное, потому и облысел, что подолгу чесал в затылке, пытаясь впихнуть в кубометр то, что не умещалось в комнате приличных габаритов!

Сам Лит Боуэрс выписывал ему премии – и было за что. Пускай русские опередили их с хронодинамикой, зато в транспозитации ведут они!

В ночь на вторник Майкл Дорси объявил пятичасовую готовность. «Атлантис» послушно скользил по орбите, оставив за кормой льдистую Антарктиду. Свинцовые волны «ревущих сороковых» помаленьку светлели, набираясь тропической синевы.

– Наблюдаю «батарейку»! – браво доложил Джон ван Хорн. – Дальность четыре мили.

– Лестер, – напомнил Дорси.

Николс молча кивнул, наращивая скорость – хватило восьмисекундного импульса.

– Готовимся к стыковке!

Издали энергонакопитель и впрямь смахивал на батарейку – серебристый цилиндр весом в двадцать пять тонн. Самый громадный и емкий конденсатор в мире!

Карлайл поморщился. И что толку хвастаться? Ну да, они затолкали в отсек и преобразователь, и противофазовый успокоитель, а смысл? Без вон той махины, которую они догоняют, без заключенной в ней энергии, бета-ретранслятор всего лишь груда металла, пластика и редкозёмов. Получается, для того чтобы «Атлантис» вышел в сопредельное пространство и вернулся обратно, пришлось в нагрузку запускать «Челленджер»! Мило.

Шаттл брюхом «наехал» на здоровенную бочку накопителя, и Лестер тут же выдохнул:

– Есть касание!

«Атлантис» чуть заметно вздрогнул.

– Есть сцепка! Стыковались, командир. Есть контакт!

– Энергия – норма, – подтвердил Ван Хорн.

– О`кей, – кивнул Дорси. – Рон, стартуем.

Карлайл важно кивнул, откидывая прозрачный колпачок. Помедлил мгновение, и вжал кнопку, прикрывая глаза ладонью. Во все иллюминаторы шарахнула бесшумная вспышка ярко-фиолетового огня.

– Инверсия прошла штатно. Мы в «Бете»!

Рон шумно выдохнул. Синхронизация в совмещенных пространствах абсолютная – переводить часы не надо, а тем более править календарь. Всё – день в день, секунда в секунду.

Выходит, нет разных временных потоков, и река Хронос не ветвится – несет и несет мультивселенную от истока в прошлом до неведомого устья в будущем? Бог весть…

Куда интересней пространственная составляющая. Земля вертится, несется по орбите вокруг Солнца, но «Атлантис» не смещается ни на дюйм! Ему что «Альфа», что «Бета» – летит, как привязанный…

Вон внизу проползает все та же Африка, где бушует гроза – оранжевые сполохи молний вздрагивают под тучами, ширясь, как клубы света. Гаснут, и снова перекатываются волнами тускнеющего огня. Вот где льет, наверное…

– Майкл! – резко подался вперед Лес. – Летят!

– Инопланетяне? – нервно хихикнул Ван Хорн.

– Нет! – стегнул голосом Николс. – Тутошние русские!

Рон пригляделся. Впереди и сбоку летел обтекаемый корабль в форме крутого купола, похожий на женскую грудь. Сходство усиливалось за счет андрогинно-периферийного стыковочного узла, венчавшего носовую часть, как набухший сосок.

Размеры корабля не впечатляли – чуть более четырех метров в поперечнике, да в длину метров пять.

– Это здешняя «Заря», – хрипло определил Дорси, и прочистил горло. – Доставляет на станцию «Мир-2» пять-шесть человек плюс полторы тонны груза… Э-э… Что он делает?

Движки маневрирования «Зари» исторгли конические струи в тормозном импульсе. Корабль мягко опустился на орбиту пониже, в то же время отставая.

– Я, кажется, понимаю… – слабым голосом проговорил Ван Хорн.

А «Заря», между тем, пошла на разгон, возвращаясь на прежнюю орбиту, но уже позади шаттла.

– Он заходит нам в хвост! – заорал Джон.

– Дорси! – заголосил Карлайл. – Уходим!

– Чего ты орешь?! – рявкнул Майкл. – Куда уходим?

– Обратно, идиот!

Докричать: «В «Альфу»!», Рон не успел. Из лючка на носу «Зари», рядом со звездным датчиком, высунулось вороненое дуло – и засверкало крестоцветным огнем. Очередь из мелкокалиберных снарядиков порвала фюзеляж шаттла справа, задевая киль и крыло.

– Старт! – каркнул бледный Дорси. – Прямой переход! Живо!

Карлайл заскулил от страха и отчаяния. Стартовать? Транспозитировать «Атлантис» без подготовки, без единого теста… А что делать?! Ждать, пока клятые русские их собьют?

Жмурясь, он вдавил красную кнопку с выдавленными белыми буквами «START», и прямоугольные окна шаттла заволок мерцающий бледно-лиловый свет.

* * *

Карлайл дрожащими пальцами отер потное лицо. В иллюминаторы лезла чернота, испятнанная звездами, а «Зари» не видать…

«Спасены! – всхлипнул Рон. – Боже милостивый…»

С нижней палубы выплыл Лестер, почти не задев закраин люка. Вцепившись в спинку кресла, он глухо сказал:

– У меня две новости, парни, хорошая и плохая. Слава богу, мы не в «Бете»! Но плохо то, что мы и не в «Альфе».

– Что? – вскинулся Рон, пугаясь до обморочного «грогги». – Что-что?

Николс вяло повел кистью, разматывая ленту регистрограммы, как серпантин.

– Тут «Гамма»!

Четверг, 6 апреля 1989 года. День по БВ

«Гамма»

Околоземная орбита, борт шаттла «Атлантис»

Рон Карлайл угрюмо просматривал свои «конспекты» – сухую выжимку той инфы, что разболтала Земля. Вон она, голубеет за иллюминатором. Катается вокруг солнышка пятый миллиард лет, и всё ей нипочем. Затеют людишки Третью мировую – переживет. Наплодит мутантов, зато слабо радиоактивный пепел – всё, что останется от пакостливого человечества – удобрит новые всходы…

«В Армению и Азербайджан введены войска, чтобы прекратить резню и погромы (этнические чистки 2.0…)

В СССР еду распределяют по талонам (дожили…)

15 февраля из Афганистана вывели все советские войска (а с какого перепугу они там оказались?)

В Таллине поднят государственный флаг Эстонии (СССР разваливается?!)

В Тбилиси разогнали митингующих – те требовали независимости Грузии (разваливается…)»

На родимом Западе всё не так круто, но тоже кувырком:

«Прошлым летом президент Рональд Рейган (его что, на второй срок оставили?) прибыл с визитом в Москву, где вел тайные переговоры с генсеком КПСС Горбачевым, борцом с коммунизмом (kapets…)

В январе 1989-го в должность президента вступил Джордж Буш-старший (это, который ЦРУ рулил?)

В Польше Лех Валенса готовится к президентским выборам (всё шиворот-навыворот!)»

Земля… Этот безумный, подлый, прекрасный мир! Всё хорошо, одно плохо – чужой он.

– Майкл! – рявкнул Лестер с нижней палубы. – Может, хватит уже болтаться, как дерьмо в унитазе?

Дорси лениво пошевелился, притянутый ремнями к креслу.

– Что ты предлагаешь? – вяло осведомился он.

– Садиться!

– Куда? – голос командира прозвучал резко и зло. – Куда, я тебя спрашиваю?!

– А у тебя большой выбор? – заорал Николс, плавно влетая в кабину. – На полосе «15», на базе Эдвардс… да хоть на Уайт-Сэндс! Лишь бы в Америке!

– В какой Америке, Лес? – неожиданно спокойно спросил Дорси. – Нашей тут нет. Там, внизу, тоже живут-поживают Майкл Дорси и Лестер Николс, Рон Карлайл и Джон ван Хорн. А мы кто?

– На мысе Канаверал готовится к старту шаттл «Атлантис», – исподлобья глянул Рон. – Он взлетит через месяц. Помехи были сильные, но я расслышал, кто отправится в космос пилотом. Некий Лес Николс. А специалистом полёта-2 будет какой-то Рон Карлайл. Да, Лестер, это мы, только другие! Иные.

– Меня даже не это страшит, – завозился командир, – а последствия. Это же не розыгрыш выйдет, а факт – два одинаковых корабля на космодроме, и два экипажа! Близнецы! Копии! И как быть? Вернее, что с нами сделают? В каком секретном центре отдадут на растерзание тамошним ученым? Мы никогда – слышишь? – никогда не вернемся домой, не увидим своих жен и детей! Ибо те семьи, что обитают здесь, всего лишь гамма-версии наших родных. Так и сдохнем на секретном объекте, где нас кремируют, чтобы и следа от двойников не осталось!

– Здорово вы тут друг друга пугаете, ребята, – въедливо сказал Ван Хорн, плавающий под потолком и глядящий в верхний иллюминатор. – И никто не сказал о самом главном! О секретном грузе. Здесь, похоже, ни о какой транспозитации и не слыхали. То-то мы им подарочек подкинем! Ага… А через годик команда из «Гаммы» заявится в «Альфу». За данью! За добычей! За учеными рабами! Что, наш Джимми Картер не послушает здешнего Джорджи Буша? О`кей! Тогда они через альфа-ретранслятор выкатят атомную бомбу куда-нибудь на Бродвей – и юркнут обратно в свой мир! Рванет знатно – пол Нью-Йорка в труху! И куда Джимми денется? И дань выплатит, и учеными отдарится… А если и наши ответят? Вообще, круто! И завяжется межпространственная войнушка… А ведь гамма-ретранслятор может открыться, где угодно – на лужайке Белого дома, в ротонде Капитолия… Или на Таймс-сквер в новогоднюю ночь, когда толпа погуще! Что, может быть, вы лучшего мнения о нашенских властях? Или тутошние, думаете, лучше?

Дорси помолчал, и медленно выговорил:

– Готовимся, парни… Все равно нам придется спускаться – вода на исходе, да и кислорода больше не становится… Сделаем пару витков – и пойдем на спуск. Где-нибудь над южной частью Тихого океана! Сбросим накопитель в точке Немо… Спустимся ниже шести километров, выпрыгнем с парашютами…

– Если сможем! – буркнул жадно слушавший Лестер.

– Надо смочь! – жестко ответил Майкл. – И главное не забыть, Лес – активируешь систему ликвидации бета-ретранслятора.

– Угу… Чтоб концы в воду…

– И погребем к берегу… – размечтался Ван Хорн. – Синее небо, лазурное море и белый песок… Картинка!

* * *

Маневр схода с орбиты занял минуты три. Затем «Атлантис» полчаса дрейфовал, по инерции опускаясь все ниже и ниже. Дорси установил угол атаки в сорок градусов для пущего торможения в плотных слоях, и вот, на высоте сто двадцать с лишним километров сильно разреженный воздух начал ощущаться – машина легонько подрагивала.

– Входим в атмосферу! – обронил Майкл.

Боясь промахнуться мимо атолла Рароиа, выбранного под будущее место жительства, он то увеличивал крен, чтобы шаттл замедлялся быстрее, то уменьшал его. А если «Атлантис» слишком отклонялся в сторону от курса, пилот совершал «балансирующие повороты».

Скорость упала до тринадцати тысяч километров в час, за иллюминаторами и окнами бушевала оранжевая плазма.

Командир мягко опускал нос шаттла, уменьшая угол атаки, а ощутимо плотный воздух грубо осаживал корабль – перегрузка наседала, потом стала спадать.

– Высота пять с половиной километров! Скорость – триста пятьдесят! Пора! Разгерметизация и… Рон, откроешь боковой люк!

Карлайл, задыхаясь, выполнил приказ. Толстенная крышка откинулась легко – давление сравнялось. Рев рассекаемого воздуха проник в скафандр.

– Лес! Штанга!

– Да!

Николс, факая и кряхтя, высунул за борт затейливо изогнутую телескопическую штангу – прыгать надо было с нее, иначе отнесет воздушным потоком и ударит о крыло.

Рон, ужасаясь, вцепился в штангу, как обезьяна за ветку, и пополз. Далеко внизу переливался океан. Вверху голубело небо. Черно-белый «Атлантис» скользил вниз, не догадываясь о близкой кончине.

«Прыгай, трус! А ну!»

С трудом расцепив пальцы, Карлайл понесся вперед и вниз, однако не спешил выпускать парашют. Один… Второй… Третий… Все покинули шаттл. Последним выпрыгнул командир. Теперь можно.

Купол резко дернул астронавта – и мир плавно закружился, радуя тишиной и неспешностью. Далеко впереди пикировал шаттл, неуклюжий, словно перекормленный самолет. Неожиданно его фюзеляж вздулся с левого борта, швыряясь светящимся дымом, извергая клубистое пламя.

Распадаясь, «Атлантис» закувыркался вниз – обломки космического корабля падали веером, а за ними стелился букет дымных шлейфов.

Приводнился Рон не совсем там, куда метил – не во внутренней лагуне атолла Рароиа, а в океане, но с подветренной стороны, где прибой не силен.

С трудом погасив купол парашюта, он поплыл к берегу, неуклюже загребая. Его товарищам повезло больше – ветер донес их до тихой полосы между рыжими глыбами рифа и атоллом. Ничего, ленивая волна помогла – мягким жидким тычком закинула Карлайла на спокойную воду.

Он еле доплелся до белого, искрящегося песка, плюхая и пугая рыбок. Скинул шлем, избавился от тяжелого скафандра, от парашюта – он так и тащил эту кипу мокрой ткани за собой, пыхтел, но тащил.

Ну, не бросать же! Робинзону всё сгодится…

Пятница, 12 апреля 1996 года. День

«Гамма»

Французская Полинезия, Рароиа

Рон Карлайл устало брел по белому коралловому песку – босиком, погружая ступни в горячую сыпучесть. Выйдя к хижине, крытой шуршащими пальмовыми листьями, он снял с крючка небольшую, килограмма на два, золотую корифену. Отхватил зубастую голову ножом, вспорол брюхо… Кишки выбрасывать не стал – отличная наживка, до утра не протухнет.

Насадив тушку на кривоватый вертел, Рон подвесил ее над костром. Упал на колени и приблизил ладонь к огню – порядок, жар, что надо. Будет тебе рыба на обед, Робинзон Крузое… А гарнир?

Кряхтя, астронавт встал и направился к рощице малость одичавших хлебных деревьев – их развели прежние жители.

Шагал он, не торопясь. Местная жизнь давно приучила его не спешить. Нет, можно, конечно, все скучные дела переделать быстро, энергично, только вот… Чего для? Лишь бы поскорее устать? Ну да, появится у тебя больше свободного времени. А чем ты займешь эту прорву часов, дней и лет? Философическими бреднями? Чтобы тихо и незаметно обезуметь, как Лестер?

Кривясь под напором скверных мыслей, Карлайл сорвал здоровенный колючий плод хлебного дерева. Он его продырявил вчера, трижды ткнув острой палочкой, мякоть уже должна была выбродить. Запечь на углях экзотическое яство, да навернуть с жареной рыбкой…

Тоскливый взгляд светлых, будто выцветших глаз, скользнул по лазури прозрачных вод, по белой кайме песка и перистым листьям пальм, колыхавшимся под дуновениями пассата, вечного ветра.

В тягучих буднях он упустил течение времени, а ведь на шестое число приходится скромная дата – семь лет назад они высадились на этом атолле, что клочками суши обрамлял мелкую лагуну. Тропический рай, потерянный и возвращенный…

Рон в раздражении пожал плечами, отвечая своим мыслям. Тоже мне, годовщина… Было бы, что праздновать! И кому…

Он еще в позапрошлом году вдрызг разругался со всеми, набил морду экс-командиру, и гордо удалился на «дальний запад», зажил один на «моту», маленьком островке около входа в лагуну, километров за сорок от лагеря.

Здесь когда-то стояла деревушка Гарумаоа, жило в ней человек триста – рыбаков да ловцов черного жемчуга. Власти их переселили на Такуме и Ангатау, такие же, затерянные в океане клочки суши, а Рароиа объявили ядерным полигоном. Мало им Муруроа…

К счастью для астронавтов, до испытаний атомных бомб не дошло, но и туземцев обратно не вернули. Так что экипаж «Атлантиса» робинзонил в полнейшем уединении – запретная зона.

Карлайл горько усмехнулся. За семь долгих лет вся неправда облезла с бравого экипажа «Атлантиса», выставив напоказ истинную суть, поганое человечье нутро. Как вот эта рубаха, кое-как пошитая из парашютной ткани – сплошные дыры, а сквозь них просвечивает худое, жилистое тело, коричневое от загара…

Ван Хорн ударился в религию, пытался и остальных «блудных овец» вернуть в лоно церкви, а те его послали…

Дорси расклеился совершенно – ноет и ноет, жалуется на судьбу. Словит рыбину или краба, сожрет добычу полусырой – и валяется на песке, как дохлая медуза…

Николс замкнулся напрочь. Похоже, что и впрямь умом тронулся – бормочет непонятно что, да сам с собою, руками водит, словно узрел кого-то…

А сам-то? Ну, да, тоже облез… Стопроцентный американец Рон Карлайл, физик, легенда Беркли и прочая, и прочая, и прочая, вернулся в исходную точку…

…Молодой, злой Беня Шкляренко, подающий надежды завлаб из ленинградского Физтеха, впал однажды во грех диссидентства, хоть и стоял самый разгар «оттепели». Решил, шлимазл этакий, пройти по натоптанной тропе Синявского, Буковского и прочих «изменников родины». А что?

Похаешь советскую власть, потычешь пальчиком в «язвы социализма» – и заметит тебя Госдеп, впишет в платежную ведомость… Заметили. Вписали.

Правда, два года Беня отсидел-таки в Дубровлаге, пока не подфартило – Массачусетский технологический пригласил его читать лекции. Сбыча мечт…

В Штаты Шкляренко уезжал с любезной его сердцу Алиской, испытавшей на себе, каково быть «женой врага народа», и с полупустым чемоданом. Малолетнему Арону тогда едва исполнилось шесть годиков.

И открылись им хрустальные врата «сияющего града на холме», и приняли руки их вожделенную «зеленую карту», и какая жизнь тогда началась… Цимес! Цимес мит компот!

Двадцать лет спустя почтенный профессор Бен Карлайл по-прежнему преподавал в МИТе, Элис суетилась по дому в пригороде Бостона, а Рон как раз отучился в Беркли. Вырос, весь в отца – такой же беспринципный карьерист с гипертрофированным тщеславием…

…Астронавт хрипло захохотал, в изнеможении обнимая кольчатый ствол пальмы.

– Ну, вот… – всхлипнул он, переходя на русский. – Хоть правду сказал! Может, мне тогда советский День космонавтики отметить?

Утирая глаза грязным рукавом, Карлайл мельком глянул на сверкающую океанскую даль, и замер. Это было невозможно, но это было – в каких-то паре кабельтовых от берега белела роскошная яхта, изящная и остроносая, гонимая парой пузатых парусов.

Охнув, Рон сдернул с себя рубаху, замахал ею неистово, призывая и моля. Скуля в изнеможении, добежал до кострища, живо раздул угли, швырнул на съедение трепещущим язычкам огня охапку сухих водорослей. Дым, крутясь и клубясь, потянулся вверх.

– Эге-ге-гей! Сюда-а! Help! Help me!

Обессиленно упав на колени, Карлайл захохотал, завыл, зашлепал неистово руками по мокрому песку – яхта медленно разворачивалась, бушпритом нацеливаясь на лагуну.

Суббота, 17 апреля. Утро

Тихий океан, борт яхты «Дезирада»

– Семь лет! – потрясенно восклицал Давид Валькенштейн. – Семь долгих лет! Один на необитаемом острове! Ой-вей…

Кряжистый и плотный, с красным лицом и жирным загривком, он напоминал Рону мясника. Сын эмигрантов из Одессы, Давид Маркович нынче стоил миллиард, но яхта была им куплена не статуса ради – советское детство взыграло, захотелось романтики и дальних странствий…

Карлайл внимательно смотрел на богатенького искателя приключений. Яхта держала курс на Гавайи, и все дни плаванья Давид крутился и вился вокруг, надоедая Рону, как приставучая муха, но выражая жадный восторг, детское изумление – и подлинную симпатию.

– О! – снова взбурлил любопытством Валькенштейн. – Рон, а ведь ты так и не рассказал мне, как, вообще, оказался на… – он со вкусом выговорил: – На Рароиа!

«Ну, наконец-то!» – мелькнуло у «Робинзона» в голове.

Довольно потянувшись в мягком кресле, Карлайл выдохнул, всем телом – вымытым телом! – ощущая приятное касание чистой футболки и стиранных шорт.

Сделав большой глоток «дайкири», как бы ради вдохновения, Рон заговорил осторожно, будто ступая по тонкому льду:

– Дейв… У тебя могло создаться впечатление, что я недоговариваю. Всё правильно… Вы меня спасли, Дейв, и я вам очень благодарен за то, что у моей «робинзонады» оказался счастливый конец. Но рассказать всё и сразу… – он покачал головой. – Я просто не мог! Вы бы сочли, что бедняга свихнулся на своем острове…

– Ага! – довольно каркнул Валькенштейн, и азартно потер ладони. – Значит, все-таки была тайна?

– И еще какая… – протяжно вздохнул Карлайл, с удовольствием наблюдая, как миллиардера «забирает».

Сегодняшний разговор он продумывал долгими часами в своей каюте, подыскивая простые и доходчивые слова, четко формулируя «за» и «против», и увязывая доводы с личностью Давида Марковича.

– Однако… – Рон изобразил хмурое напряжение. – Меня действительно зовут Рональд Карлайл. По образованию я – физик, двинул в астронавты, но… Сюда я пришел из другого мира. – Он горько усмехнулся. – Вот видите, Дейв… У вас сразу подозрения и сомнения!

– Да нет… – промямлил Валькенштейн, отводя взгляд.

– Давайте, сделаем так, – уверенно заговорил «Робинзон». – Свяжитесь с НАСА, а лучше пошлите своих людей – пусть соберут информацию об астронавте Роне Карлайле, о его родителях… Узнайте, где он живет, и так далее. И… Пусть обязательно возьмут его отпечатки пальцев!

– Ладно… – озадаченно протянул Давид. – Я сейчас же свяжусь со службой безопасности, мои парни живо добудут инфу… – тут его легкий характер взял верх: – Только ты пока никуда не уходи, хе-хе!

– О`кей, – тонко улыбнулся Рон.

Там же, позже

Валькенштейн нервно мерял шагами свою просторную каюту. Карлайл с легкой улыбкой следил за его метаниями.

– Объясни мне всё! – резко потребовал Дейв, останавливаясь у круглого иллюминатора. – «Настоящий» Рон Карлайл уже два года не летает, он живет, не тужит, в Майами, вместе с женой и детьми! Тогда кто ты? Проходимец, выдавший себя за Рона? Но ваши фото одинаковы, как у близнецов! Твои родители… М-м… О, кстати! А ты говоришь по-русски?

– Konechno, – мягко улыбнулся Карлайл, – Eto moy vtoroy rodnoy yazik.

– Ничего не понял, – вскинул руки Валькенштейн, – но верю! И отпечатки! – он резко опустил полные, как у женщины, конечности. – У обоих одинаковые! Ты – точная копия Рона Карлайла, а этого не может быть!

– Может, Дейв, – твердо сказал «Робинзон». – Местный Рон… Он как бы моя гамма-версия, мой двойник в здешнем гамма-пространстве. А сам я из соседнего альфа-пространства, сопредельного вашему. И, если бы ты вдруг очутился там, у нас, то легко бы нашел свою собственную копию! Потому что и в «Альфе», и в «Бете», и в «Гамме» живут-поживают точные реплики человечества. Я действительно входил в экипаж шаттла «Атлантис», запущенного на орбиту в «Альфе», а весь его грузовой отсек занимал сверхсекретный груз… Спецоборудование, с помощью которого корабль попадал из одного пространства в другое. У нас было задание – переместиться в «Бету» и разведать, что там и как. Это случилось в восемьдесят девятом году… Тогда у нас в президенты вышел Картер, а у вас и в «Бете» – Джордж Буш.

– Значит, отличия все же имеются? – вытолкнул Давид, жадно внимая рассказу.

– В том-то и дело! Здешним СССР рулил Горбачев, предатель и слабак, а вот в «Бете» – Шелепин, толковый tovarisch, жесткий. Советский корабль обстрелял тогда наш шаттл, мы попытались вернуться домой, но… Без тщательной подготовки, всё как попало… – Карлайл поморщился, безнадежно махнув рукой. – Короче, мы угодили сюда, в «Гамму». Решили высадиться на Рароиа, а шаттл взорвать и утопить, чтобы не достался местным туземцам. Вдруг здешний спецназ проникнет в «Альфу»? Или сильные мира «Гаммы» затеют ядерный шантаж? А у нас же там семьи… – он помолчал, горестно жуя губами. – Из всего экипажа выжил я один, а вот шаттл… Мы действительно активировали заряды на ликвидацию, но… Я думаю, тот обстрел на орбите повредил цепи управления. Сам видел, как у шаттла оторвало двигатели, кабину, крылья, а вот грузовой отсек почти не пострадал. Он так и лежит на дне, километров за сто южнее Рароиа…

Глаза Валькенштейна, только что затуманенные, мигом обрели зоркость.

– И его можно поднять? – быстро спросил он.

– Легко, – небрежно ответил Рон. – Потребуется глубоководный аппарат и судно сопровождения. Там глубины меньше километра, а точные координаты мне известны.

– Ну, а если мы эту штуку поднимем со дна, а она не фурычит? – раздельно проговорил миллиардер, цепко глядя на «Робинзона».

– Починим, Дейв, – улыбнулся Карлайл. – Я один из конструкторов бета-ретранслятора… А зачем тебе?

– «Бета» мне ни к чему, – хищно улыбнулся Валькенштейн. – Мне нужен альфа-ретранслятор! – он протянул руку. – Возьмешься?

Рон крепко пожал короткие толстые пальцы Дэвида.

– Возьмусь!

Вторник, 29 апреля 1997 года. Раннее утро

Калифорния, ранчо «Виборита»

Сто лет назад на ранчо пасли коров, и ковбои клеймили телят, выжигая на их шкурах тавро «Вьющееся W» – изображали букву «W» из волнистых линий. Мексиканские вакерос, склонные к романтизму, именовали клеймо по-своему – «виборита», то есть «змейка».

Дэвид Валькенштейн, купив ранчо, присвоил ему испанское название, звучавшее «красивее».

Удаленная от городов и автострад, окруженная лесистыми горами, «Виборита» явилась наилучшим прибежищем для альфа-ретранслятора. Всё, как в фильме «Парк Юрского периода»: очень большие деньги обеспечивали приватность и надежное соблюдение тайны. А уж какие чудовища могут вырваться из секретных лабораторий, увлеченных и романтичных толстосумов не волновало…

…Вернувшись с конной прогулки, Рон ловко спешился и передал поводья вечно небритому Мигелю, исполнявшему роль сегундо – второго человека на ранчо после хозяина.

– Задай Гнедку кукурузы.

– Си, сеньор…

Облаченный в потертые джинсы и рубашку, сапожки и стетсон, Карлайл не играл в ковбоя. Просто, выезжая верхом, он отдыхал – отвлекался от забот и хлопот. Да и лучше думалось на природе.

Обойдя старый хозяйский дом из бревен и дикого камня, Рон вышел к огромному амбару. Сено здесь давным-давно не хранили, зато какая маскировка!

Альфа-ретранслятор еле вписался в дощатое строение – диски отражателей реяли под самой крышей. Редкие окошки пропускали мало света, и суровые формы успокоителей, сопряженных с преобразователем, глыбились молчаливо и грозно. Мега-сайенс.

Карлайл похлопал гладкий корпус энергосборника, вспоминая, как чертовски медленно крутилась лебедка служебного судна, как бесконечный черный трос аккуратно наматывался на гигантский барабан, а вокруг стелился Великий или Тихий, блистая прозрачной голубизной.

Но вот на глубине смутно забелел искореженный фюзеляж «Атлантиса», очертился четче – и плавно поднялся из волн. Вода стекала с него, забрызгивая и окропляя палубу.

Руина шаттла развернулась в воздухе, погромыхивая мятыми створками люка грузового отсека, и могучий кран бережно опустил поднятый со дна корпус в обширный трюм…

…Негабаритную находку, размером с железнодорожный вагон, перегрузили на трейлер в порту – поздним вечером, подальше от любопытствующих бездельников. Темной ночью, пока на автострадах затишье, довезли до ранчо.

Два месяца ушло лишь на то, чтобы тщательно «раскидать» довезенное – отбросить лишнее, а нужное починить, да собрать по новой схеме. Теперь преобразователь пространства работал не вовне, а вовнутрь, транспозитируя тесную кабину, одноразовую, вроде капсул «Аполлона» или «Союза»…

– Сеньор! – в полуоткрытую дверь амбара заглянул Мигель. – Хозяин звонил, сказал, что задерживается до завтра. Велел передать, чтобы без него не начинали!

– Разумеется, Мигель, – Рон вежливо склонил голову. – Я только проверю все системы… Ступай.

Дверь со скрипом затворилась, пригашая свет.

«Задерживается, значит? – подумал Карлайл. – Вот, и отлично…»

Он, в принципе, и не собирался запускать ретранслятор в присутствии Дейва – амбар не выдержит инверсии, горящие доски раскидает по всему ранчо…

А уж переходить в «Альфу» вместе с Валькенштейном, как тот мечтал, и вовсе глупость. На параллельно-сдвоенную транспозитацию просто не хватит энергии.

«Это элементарно, Ватсон!»

Нет уж, домой, в родимое альфа-пространство, он переместится в одиночку! И Дейв, если что, уцелеет – перерасход мегаватт выжжет всё, что горит. И амбар, и дом, и худущего Мигеля на пару с безобразно жирным Патриком…

«Да и фиг с ними…»

Недрогнувшей рукой Рон замкнул подачу. Загудел трансформатор. Пугая низким воем, включились накопители.

Подбежав к двери, Карлайл выглянул наружу. Никого. Притворив створку, он без шума задвинул засов. Бегом вернувшись к пультам, повключал все блоки.

«Транспозитация. Первый цикл» – вспыхнуло табло.

Время у Рона имелось, минуты две или три, как минимум, но в кабину он не вошел, а ворвался, захлопывая люк. Потому и не увидал, как затряслась дверь под ударами кулаков и сапог.

Монитор пискнул, и вывел на экран:

«Транспозитация. Второй цикл».

– Прощай, «Гамма»… – пробормотал Карлайл, прикрывая глаза ладонью…

Разъяренный Мигель ворвался в амбар, потрясая «кольтом». Замер на мгновенье, словно зачарованный узорами пультовых огоньков, и кинулся к щитам управления, обеими руками колотя по кнопкам и клавишам. Поздно.

Инверсионная вспышка полыхнула сверхсолнечным сиянием.

Тот же день, позже

Новосибирская область, окрестности озера Тенис

Цилиндрическая кабина шлепнулась на землю с высоты человеческого роста, опрокинулась и покатилась, пока Рон не догадался открыть люк. Упершись крышкой в травянистый склон, капсула качнулась и замерла.

«Станция конечная, просьба освободить вагоны…»

Чертыхаясь, Рон вылез, встал, отряхивая колени, и оглянулся.

– Ну, и где я? – пробормотал он.

Кабина транспозитировала на зеленую полянку в окружении великанских елей. Испуганные нежданным вторжением птахи возобновили свой концерт. Где-то за деревьями шумела река.

Подложив под выпуклый бок капсулы пару камней для страховки, Карлайл сунулся внутрь. Потормошил компьютер, и дисплей выдал короткий доклад.

Рон прочел – и облизал пересохшие губы. Десинхронизация какая, боже ж ты мой… А это что? Аварийное отключение успокоителей!

– Т-твою ж ма-ать… – выдохнул Карлайл.

Мигель постарался, больше некому. Прервать подачу энергии во втором цикле! Еще бы пару секунд, и…

Да к черту все! Он в «Альфе», и это главное. Он – дома!

Прикинув дистанцию, Рон сообразил, что переместило его куда-то в Азию. Сибирь? Похоже…

«Да и ладно! Раскручусь на исторической родине…»

Ну, в любом случае, следов лучше не оставлять. Сняв крышку люка, «возвращенец» докатил кабину до обрывистого бережка лесного озера, и сбросил ее в зеленую глубь. Следом, подняв веер брызг, отправилась вогнутая крышка. Концы в воду.

– И куда теперь? – пробормотал Карлайл, оглядываясь. На восток? На запад? Куда? Может, так и шагать вдоль во-он той речушки, что вытекает из озера? Куда-то же она впадает…

Звонкий выстрел из ружья пустил гулкое эхо. Палили где-то во-он за тем бором на юге… Нет, скорее, на юго-западе.

И Рон бодро зашагал в ту сторону. Хорошо еще, что сосновый лес – чистый, сибирские кедры не терпят подлеска. Минут через пять быстрой ходьбы снова пальнули.

Осклабившись, Рон чуток изменил курс. Вскоре лес поредел, а впереди обозначилась фигура человека в камуфляжном костюме.

– Эге-гей! – заорал Карлайл, искренне радуясь встрече.

Охотник удивленно обернулся. Его лицо поражало наивной, немного детской открытостью. Наверное, именно потому стрелок отпускал усы и бородку – хотел казаться старше, мужественней.

– Ничего себе! – весело воскликнул он. – А я думал, тут никого на сто километров вокруг!

– Да это всё… знакомый мой! – выдохнул Рон, на ходу сочиняя «легенду». – Фу-у-у… Еле угнался за вами! Представляете, этот придурок решил меня разыграть. Я спьяну похвастался, что выживу в тайге с одним ножом, так он меня забросил на вертолете в самую глушь! С утра блукаю, не знаю даже, куда идти…

– Тут рядом – озеро Тенис! – с готовностью заговорил охотник. – Оттуда километров двадцать пешком до поселка – и на автобусе, с пересадками, до самого Новосибирска!

– Вот спасибо! – обрадовался Карлайл. – А к озеру – это куда? Туда?

– Да, на восток! – незнакомец тут же обеспокоился: – Только поздно уже, куда ж вы пойдете? Давайте, лучше… – он закинул свою вертикалку на плечо. – У меня тут зимовье неподалеку. Переночуете, а утром вместе двинем!

– Ну, если не стесню! – заулыбался Рон. Вот только глаза у него оставались холодными.

Он оценивающе поглядывал на «первого встречного» – подходящий рост, и комплекция, и размер ноги… Лицо чуть иное, это верно, но если и ему отпустить усы да бороду…

– Пойдемте, пойдемте! – заторопился охотник. – Меня, кстати, Аркадием кличут. Выбрала же мама имечко…

– Что, не нравится? – ухмыльнулся Карлайл. – А мне каково? Позвольте представиться: Арон Шкляренко!

– Аркадий Панков!

Засмеявшись дуэтом, оба дружно зашагали к озеру Тенис.

* * *

Зимовье крепко сидело, приткнувшись к паре огромных замшелых валунов. Сложенное из толстых бревен, оно хорошо хранило тепло в морозы, а летом, когда по тайге плыла духота, в его стенах держался прохладный воздух. Никаких кондиционеров не надо.

Лежанка, застеленная медвежьей шкурой, громоздкая печка-каменка, лавка да грубо вытесанный стол – вот и вся обстановка.

– Я сам из Дубны, – повествовал Аркадий, ловко растапливая печь. – В Новосибирск переехал буквально две недели назад. Хочу устроиться в Институт ядерной физики, но еще даже документы не подавал. Всё некогда было…

– Так вы физик? – изобразил Рон приятное удивление.

– Кандидат наук! – небрежно фыркнул охотник. – Разменял свою двушку в Дубне на трешку в Академгородке. Тоже кооперативная, и место хорошее… Ну, пока прописался, пока устроился…

– А вы один переехали, – подобрался Карлайл, – или с супругой?

– Какая супруга, что вы! – заливисто рассмеялся Панков. – Один я! Тридцать восемь лет холостякую!

Рон успокоился, повеселел даже.

«И «семейное положение» подходит, и возраст… Как всё удачно складывается… То ли везет мне, то ли я что-то упускаю из виду… Хотя… У меня что, большой выбор? Или, может, объявиться, как есть, на радость КГБ?»

– Садитесь жрать, пожалуйста! – ухмыльнулся Аркадий.

Дичи «охотничек» не набил, но тушенкой запасся. Вместе с гостем умял большую банку. А на десерт подавали крепкий чай, приправленный травами, и сгущенное молоко. Оба пили, да покряхтывали.

Заболтались до ночи, приняв «для пущего релаксу» по сто грамм НЗ, в смысле ХО – крепкий коньяк еще пуще развязал язык охотнику, и тот выложил кучу подробностей своей одинокой жизни.

Спать Аркадий не лег, а завалился – градус опрокинул его на топчан. Карлайл скромно устроился на широкой лавке, подстелив хозяйский спальник. Сонно моргая на звезду, что заглядывала в крохотное оконце, он прокручивал в голове услышанное, привыкал к настоящему, строил планы на будущее, и в какой-то момент даже бросил ругать Мигеля, испепеленного в «Гамме» – похоже, что сегундо, сам того не желая, вывел его на верный путь.

«Светлый путь!» – улыбнулся Рон, и закрыл глаза.

Спал он крепко, и сны ему снились хорошие. Встав рано утром, на заре, Карлайл снял с гвоздя ружье Панкова, старенький «зауэр стерлинг», вынул патрон с дробью, и зарядил жакан. Охотник как раз начинал стонать и ворочаться. Рон навел ствол, почти касаясь дулом спутанных волос Аркадия, и выжал спуск.

От громкого выстрела зазвенело в ушах. Карлайл, морщась, глянул на расколотый череп Панкова, и начал собираться.

В новенькой куртке убитого лежал паспорт и аж три «билета» – охотничий, военный и партийный; в карманах штанов – рублей сто, в рюкзаке – разные бродяжьи причиндалы.

Полтора литра керосина для лампы пошли на «растопку» – огонь загулял по зимовью, пожирая и топчан, и стены, и труп.

Рон, щурясь от дыма сигареты, пристроился неподалеку, оседлав обкорнанный ствол поваленного дерева. Пламя гудело, пожирая охотничью хижину снаружи и внутри.

Когда прогоревшая крыша рухнула, и файер-шоу пошло на убыль, убийца встал, закинул на спину рюкзак, да и зашагал к озеру Тенис.

«Рон Карлайл умер, – скупо улыбнулся он. – Да здравствует Аркадий Панков!»

Глава 2.

Воскресенье, 8 ноября. Вечер

Щелково-40, улица Колмогорова

На весь день «оторваться от коллектива» – великое благо. Надо, надо хоть иногда побыть одному! Обдумать преходящие моменты жизни не на бегу, в вечной суете, а спокойно, наедине с самим собой. Да и просто отдохнуть от лихорадочной круговерти будней! Опять-таки, не подстраиваясь под детей и подруг, а по своему хотению.

– Что, котяра, жратеньки потянуло? – бодро спросил я Кошу, красноречиво тершегося об ноги.

Зверюга едва не закивал лохматой своей башкой.

– Лопай! – изрядный ком кошачьего лакомства плюхнулся в миску.

Питомец с урчанием приступил к трапезе, а я поднялся в кабинет. Мягкого кресла и телика вполне «необходимо и достаточно» для достойного финала дня, воистину выходного.

Баба Лида с дедом Филей похитили дочек на все ноябрьские. Лея умотала с незамутненной радостью в очах, а Юлиус немного нервничала – ее страшили перемены в судьбе. Невеста!

Антон явился к нам тридцатого сентября, в мой день рождения, и церемонно попросил «руки вашей дочери и родительского благословения». Я посмотрел на Юлю – каюсь, с оттенком грусти, – и спросил: «Ты согласна?» Доча выдохнула: «Да!»

Рита, как водится, всплакнула, Инна тоже захлюпала…

Алёхин растерялся даже. Думал, наверное, что я смотрю на него осуждающе. Вот, дескать, довел!

А мне виделось совсем-совсем иное, далекое от матримонии – Антоха здорово походил на молодого Адриано Челентано, только худущего, светловолосого и сероглазого…

Свадьбу назначили на март.

Я меланхолически вздохнул. Течет житие, течет…

Вот и Юлька, девочка моя, вступает во всеобщее человечье кружение – тот извечный биологический цикл, раскрученный и заповеданный нам эволюцией, что смахивает на сценарий всякой жизни – человек рождается, растет, влюбляется, женится, старится…

Мне будет не хватать Юлиуса. Конечно, она будет навещать родню, бывать частенько, но и отдаляться тоже начнет – своя семья, свой дом обязательно изменят «дочечку», ставшую замужней дамой. Хорошо бы осталась в ней привязанность к папе с мамой, а больше мне и не о чем просить великие небеса, черные и голубые…

Пусто дома.

И непривычно тихо. Ни снизу, ни с мансарды не доносятся высокие звонкие голоса моих любимых – оставили жёны своего султана… С осени стали пропадать, и подолгу. То вдвоем, а то и всем трио.

На прошлой неделе Рита с Наташей вернулись с «Крайнего Юга» – снимали телесюжет о «Шейтан-Кала», да с намеками на множественность пространств. Похоже, в Кремле поерзали-поерзали, но решили-таки и здешний советский народ тоже готовить к тому, что он не одинок во вселенной. Пока на уровне таинственных исчезновений и надуманных порталов в иные миры, а потом…

«Суп с котом», – скучно подумалось мне.

Нет, я очень рад за девчонок. Они действительно молодчинки, красотки мои и умнички. Стоит начаться «Звезде КЭЦ» – и дворы пустеют, все липнут к экранам. Интересно же! И всё на высочайшем уровне – кандидату экономических наук и кандидату наук физико-математических можно доверять, а заслуженная артистка РСФСР привносит в ученую строгость озорной элемент игры, незатейливого юмора и утонченного соблазна. Впрочем, не стоит представлять Инну глупенькой блондинкой. Помимо внешности и сценических талантов, Дворская еще из семьи выдающегося геолога, исследователя Антарктиды и Луны. Она даже знает, чем ярозит отличается от реголита, и что аквамарин, изумруд и гелиодор – один и тот же минерал. Так что Инночка не просто гуманитарка – она может вести околонаучные беседы не хуже Сергея Капицы из «Очевидного-невероятного».

Порой я девчонкам даже завидовал. Не популярности, нет, публичности я бегу, а блаженной возможности познавать новое.

Всю прошлую неделю «мои» почти не покидали Звездный городок – на Центральном телевидении готовят шикарную программу о старте на орбиту, вокруг Земли, вокруг Луны… А полетят Инка с Риткой, плюс режиссер (он же камерамен, он же осветитель, он же звукооператор и так далее). Ну, как тут не впасть в унынье? Мне же тоже в космонавты хочется…

Я вздрогнул, прислушиваясь. Вроде, с улицы донеслось знакомое урчание «Волги»… Нет, померещилось.

Не пугайся, Миха, вытягивай ноги в тапках, да включай видик! Что тебе остается?

Мои губы скривились в кислой усмешке. Не гневи судьбу, доктор наук, директор института, замсекретаря ЦК, лауреат и прочая, и прочая, и прочая. Тебе и так многое дано, порой доставшееся даром, а ты хочешь большего? Это очень по-человечески, но ведь и меру надо знать. А заодно – и совесть иметь…

Фыркнув, я выцепил сверкнувший радугой диск и сунул в щелястый зев плеера. «Видео Иисуса», четвертая, заключительная серия.

Гайдай с Наташкой постарались на славу – впихнули «фантастико-комедийный триллер с элементами эротики» в четыре часа экранного времени. И ни единой секунды длиннот!

Критики, как издавна повелось, плюются и восторгаются, а зрители валом валят на сеанс. Говорят, табличку «Все билеты проданы» не снимают в кассах кинотеатров с начала сентября.

Спасибо Рите с Инной – провели на закрытый показ. Что сказать? Четыре часа удовольствия!

Мне было любопытно даже следить за выражением лиц зрителей. Люди развлекались, оттягиваясь по полной – и задумывались о вечном. Хохотали – и грустили о несбывшемся, а оно у каждого свое.

И, не знаю уж, сколько «Оскаров» выхватит Гайдай и его команда в новом году, но сборы в одном СССР уже превысили сотню миллионов рублей, а «касса» по Европе и Америке тянет на полмиллиарда долларов. И это за два месяца!

Мои губы дрогнули улыбкой. Я вспомнил, как давным-давно, еще в «прошлой» моей жизни, сходил на «Отроков во вселенной». Посмотрел, вышел из владивостокского кинотеатра «Океан» – и снова двинул на сеанс! Ричард Викторов сумел впечатлить отрока Мишу.

А нынче пересматриваю «Видео Иисуса». До обеда в экран пялился… В обед… И вот, на ужин. Смакую кадры, как яства!

Огромный экран, висевший на стене, как «Черный прямоугольник», осветился, безмолвно разворачивая «Рабочего и колхозницу». Просиял «Мосфильм» – и открылась, стелясь до горизонта, безрадостная и суровая пустыня Негев.

Зачинался рассвет, и у меня по спине мурашки забегали. Динамики проливали величественную и трогательную «Theme From Exodus» – этой музыкальной композицией Эрнеста Голда начиналась и заканчивалась каждая серия. Изначально, правда, ее написали в шестидесятом для документальной сионистской ленты «Исход», но правообладатели не стали возражать против того, чтобы обновленный вариант мелодии звучал, как саундтрек «Видео Иисуса». Похоже, люди рабби Алона поговорили с кем надо…

…Джип «Чероки» свернул с шоссе к Вади-Мершамон, двигаясь вдоль крутого черно-серого хребта величественных размеров.

– В одном я уверен, – сказал Видов, узнаваемый в роли Стивена Фокса, – если эти монахи на самом деле существуют, то они не часто ходят в кино…

Крутя баранку одной рукой, он отпил тепловатой воды из бутылки, и пустил ее по кругу.

– Вижу! – выдохнула Юдит, и поперхнулась, закашлялась.

Монастырь покоился в маленькой скалистой просеке, среди расщелин и трещин, и своими стенами из темно-серых глыб походил на руины.

– Может, они тут давно все поумирали, – неуверенно сказал Иешуа. – Да и кто бы это заметил?

Стивен кивнул:

– Так и ждешь предупреждающей таблички: «Осторожно! Через пятьсот метров – конец света!»

Покинув машину, все трое еще раз, по настоянию девушки, хорошенько глотнули воды, и пустились вверх пешком.

Вскоре вся их одежда намокла от пота, легкие ходили ходуном, словно отлавливая скачущее сердце, а рты хапали горячий воздух.

Юдит, как самая тренированная, неутомимо рвалась вперед, Стивен тщетно пытался поспеть за нею, а Иешуа все время отставал, ругаясь и ворча, и часто останавливался перевести дух.

Но они все же добрались до верха. Стояли, согнувшись, запыхавшись, уперев руки в колени, но все чаще поглядывая на единственный вход – узкий люк, перекрытый тяжелой дверью из древнего бруса.

– Вы только гляньте, – сказала Менец, которая разогнулась первой и первой смогла говорить, – каков вид!

Стивен ничего не мог ответить, только тяжело поднял голову. Да, вид сверху – отменный. Черные скалы, коричневые скалы, серые скалы – насколько хватал глаз, всё скалы да камни. Нигде ничего. Грандиозное разбазаривание пространства.

– И что теперь? – спросил Иешуа, отдышавшись.

– Теперь, – уверенно сказал Фокс, – мы вежливо постучимся!

Гулкие удары кулаком гасли, умерщвляя надежду.

– Никого нет дома, – прокомментировал Менец.

– Эй! – заорал Стивен. – Есть кто-нибудь?

Только он замахнулся, чтобы долбить в черную дверь ногой, как вдруг кто-то изнутри отпер задвижку смотрового окошка. Наружу выглянула пара старых, усталых глаз, и дребезжащий голос каркнул:

– Уходите!

Смотровое окошко снова захлопнулось, и задвижка со скрежетом вошла в свое гнездо.

– Вот так дела… – растерянно пробормотал Фокс, и крикнул через стену: – Эй! Мы пришли, чтобы взглянуть на зеркало, которое хранит образ Иисуса!

После недолгого молчания за дверью снова послышался скрежет, на сей раз другой, более серьезный. В своем пазу шевельнулся засов, загремело чугунное кольцо, и дверь отворилась с отчаянным скрипом.

За порогом стояли двое стариков – истощенных, немытых отшельников – босые, в прозрачном от ветхости тряпье, которое когда-то имело черный цвет. Однако от обоих исходила некая особая сила.

– Тридцать лет эта дверь не открывалась, – еле выговорил один из монахов, забыв речь по обету молчания. – Последним в нее стучался я. Входите…

На экране сменилась картинка. Основная группа преследования отставала от Стива Фокса на час. Машины пылили по необъятной каменистой пустоши Негев, а за кадром наигрывал немного адаптированный вариант «Розы в песках» от группы «Чингиз-хан», звуча контрапунктом бешеной гонке.

Я довольно заерзал…

Суббота, 14 ноября 1998 года. День

Московская область, Звездный городок

Яркое негреющее солнце, шуршащий асфальт… Серый бесконечный забор в зеленом бору… И вот прогал – у ворот двухэтажного КПП. Охрана деловито осмотрела обе «Волги» телевизионщиков. Водителям кивнула, «трем грациям» лихо отдала честь – и расступилась, пропуская на жилую территорию Звездного городка.

В сторонке мелькнули обычнейшие пятиэтажки, желтевшие за краснокорыми соснами – где-то там жили Гагарин, Титов, Леонов… Отсюда торилась та самая, воспетая «дорога в космос».

А потом машины ЦТ еще раз тормознули. Дотошно проверили бумаги – и подняли шлагбаум у въезда на территорию служебную, где прятался таинственный Центр подготовки космонавтов…

Уж как «грации» трепетали, однако строжайшая медкомиссия «оказалась бессильна» – опытные врачи, удивленно покачивая головами, признали состояние здоровья идеальным у всей троицы.

«Пройдете ускоренный курс, – мужественным голосом чеканил Климук, начальник ЦПК, – шестимесячный!»

И в расписание подготовки космонавтов внесли новые фамилии, урезанные по давней традиции: «М. Грн», «Н. Ивр» и «И. Двр». С пятидесятых годов «космос» засекречивали наглухо.

«Это еще что, – посмеивался Петр Ильич, – у военных космонавтов фамилии вообще до двух букв сокращаем!»

Не помогло – ведущих «Звезды КЭЦ» знали все, и в лицо, и по голосу. Каплан в Останкино довольно потирал ладоши – новая научно-познавательная программа затмила и «Клуб кинопутешественников», и «Утреннюю почту», и даже «Ленинский университет миллионов».

Рейтинг зашкаливал, но Борис Соломонович не унимался. После небывалого успеха «Видео Иисуса» он заслал «граций» в Иерусалим и Рим. Сам папа Назарий поддался искушению, и велел своим кардиналам провести теледив по мрачным подземельям Ватикана. Их высокопреосвященства, хоть и с постными лицами, но исполнили волю понтифика.

А затем Наташа с Ритой показали телезрителям новую станцию «Восток» – в самом холодном, самом гиблом месте Антарктиды, зато как бы «на берегу» колоссального подледного озера.

Даже суровые и неприступные дяди из Минобороны допустили Риту с Инной в секретные города – Снежинск и Железногорск!

Постепенно вырабатывались традиции, устанавливался формат «2 + 1» – в эфир выходили двое, а третья сидела в студии – на подхвате, как модератор и связник. Чаще всего в Останкино задерживалась Инна – театр она не бросала, вот и разрывалась между сценой и ЦТ. Хотя, кому быть в паре, а кому – в гордом одиночестве, девчонки решали по справедливости: тянули жребий…

– Дворская! – стегнул резкий голос, отсекая воспоминания.

– Я! – подскочила Инна.

– Ваша очередь… – строго начал инструктор в белом халате, и добавил с ухмылочкой: – Кататься на карусельке!

– Ага! – выдохнула красавица, содрогнувшись.

«Каруселькой» этот шутник называл Большую Центрифугу, а об ужасах перегрузок толковали все подряд, и обязательно самым зловещим тоном.

У «трех граций» подгибались их ладные коленки, стоило только увидеть круглое, как бочка, кирпичное здание. Там-то и вращалась центрифуга – громадный темно-синий ковшик с длиннущей ручкой-трубой. Вот в этом-то «ковшике» им и придется испытать все прелести восьми «же»…

– Не бойтесь, – зажурчал некто в белом комбинезоне, – наша центрифуга не просто самая большая в мире. У нее радиус – восемнадцать метров, поэтому никакая сила Кориолиса на космонавта не действует. Испытаете увеличение силы тяжести в чистом виде!

– Вы меня успокоили, – Инна вымучила бледную улыбку.

Ведущую сноровисто измазали гелем, как на сеансах УЗИ, обвешали кучей проводов с липучками, надели медицинский пояс, и усадили в здоровенное кресло, пристегнув ремнями.

– Готово!

Двое врачей, или кто они там были, развернули кресло, да так, что Инна легла, созерцая белый потолок, и покатили по коридору.

– Открывай!

Следующая пара сотрудников отворила громадные металлические ставни, и кресло заехало в темноту. В кабину Большой Центрифуги.

В «ковшик».

Дворская облизала губы.

Створки за спиной замкнулись, и все шумы как будто выключили. В тишине щелкнуло переговорное устройство, и сказало ясным голосом:

– Инна, всё в порядке. Приборы регистрируют учащенное сердцебиение, но волноваться – это нормально. Значит, так… Вам предстоит выдержать перегрузки от двух до восьми «же». Физически увеличение веса в несколько раз вы перенесете, но вот психологически… Запомните одно простое правило: дышать животом! Когда мы нервничаем, то начинаем дышать грудью, однако, стоит на вас навалиться тремстам кило, вы не сможете сделать вдох. Вывод: не бойтесь, не позволяйте организму паниковать! Аккуратно дышите низом живота – и всё будет в порядке. И еще. В момент перегрузок вам нужно будет выполнять задания – мы должны понимать, насколько хорошо работают ваш мозг и зрение. Вопросы есть?

– Вопросов нет! – бодро отозвалась Инна.

– Тогда начинаем…

Всё вокруг незаметно стронулось. Дворская ощутила неприятный прилив тяжести, но это было только начало. Перегрузка наседала, давила нещадно, плющила…

– Инна, у вас в руке тангента с кнопкой. Быстро жмите на нее, как только загорится лампочка!

– Хо-ро-шо, – вытолкнула женщина-космонавт.

Вспыхнул индикатор на офтальмологической дуге. Клик. Огонек… Клик… Огонек-огонек-огонек… Клик-клик-клик…

– Инна, смотрите на экран.

«Хорошистка» скосила глаза на монитор. Там чернели четыре колечка, три побольше, а одно поменьше. И все разомкнуты… Экран очистился, а бесплотный голос спросил:

– Сколько всего было колечек?

– Четыре…

– Из них больших…

– Три.

– Куда они были повернуты… м-м… разрывом?

– Два – влево… Нет, вправо. И одно – вверх. А маленькое – вниз…

Пять «же». Шесть «же». Семь «же». Восемь «же»…

* * *

Напротив круглого вместилища Большой Центрифуги пластался длинный корпус, поделенный внутри на классы для занятий. Смирно отсидев «урок» по матчасти ТМК – тяжелого межпланетного корабля – «три грации» задержались в «баре космонавтов». Разумеется, ничего спиртного в «барной» комнатке не держали, даже кефира тут не найдешь. Зато уютно пыхтел самовар, а на полках – заварка, сахар, сушки, конфеты…

Одолев второй стакан, Инна крутила в пальцах недоеденную баранку.

– Девчонки…

– М-м? – отозвалась Наташа. Косясь на Риту, она тихонечко, чтобы не шелестеть, разворачивала обертку четвертой по счету конфеты. – Здорово тут начинается день, – заговорила она с напускным энтузиазмом. – Чуть умоешься – и бежишь в одной комбинашке к весам!

– Если к весне поправишься хоть на полкило, – сказала Рита задушевно, – прибью!

– Эта – самая-самая последняя! – Талия быстро слопала батончик «А ну-ка, отними!».

– Девчонки, – тверже заговорила Инна, – а когда, по плану, у нас спуск на глубину? Ну… В батискафе этом?

– В апреле, – прихлебывая чай, ответила Наташа. – Двенадцатого вы с Ритой летите, а где-то в конце месяца – погружение в Курильский желоб. Насыщенный выпадет месяц! А какой тебе подарок ко дню рождения – в космос! Вокруг Луны!

У Риты зазвонил радиофон. Поспешно выхватив его, и загодя улыбаясь, она юркнула за дверь.

– А давай, поменяемся? – выпалила Дворская, проводив Гарину глазами. – Ты полетишь вместо меня, а я тогда опущусь на глубину. Давай?

Талия растерялась даже.

– Ну, конечно, я согласна! – зарделась она. – Только… Ты же так хотела в космос!

– Да я и сейчас хочу, просто… Понимаешь… – Инна замялась, отводя взгляд. – У меня же театр… И океан мне как-то ближе!

В синих Наташиных глазах блеснуло понимание. Прислушиваясь к голосу Риты, что доносился из коридора, Талия спросила вполголоса:

– Ты хочешь остаться с Мишей?

Инна вспыхнула румянцем, и часто закивала. Наташа ласково накрыла ее напряженный кулачок ладонью:

– Оставайся! Спасибо тебе огромное! И… – она улыбнулась. – Буду должна!

Понедельник, 16 ноября. День

Щелково-40, проспект Козырева

Басистый гул ускорителя привычно опадал, затмевая посторонние шумы. Я осторожно переступил толстую вязку кабелей, и вышел из технического отсека, аккуратно захлопнув дверцу.

– Шеф, – приглушенно спросил Киврин, оглядываясь, словно в кино про шпионов, – а настоящую… э-э… машину времени когда тестировать?

Молча обойдя хронокамеру, я глубокомысленно воззрился на двухметровую стеклянную панель. Поднял голову – сверху над кубической камерой нависал составной электромагнит, похожий на шляпу с полями. А прямо будто из пола…

Я опустил взгляд на нижние катушки, похожие на гофрированный воротник-горгеру. Их секции плавно сходились и раздвигались, формируя поле нужной конфигурации.

– Володь… – мой голос был негромок. – Наверху ничего не знают о том, до чего мы тут додумались.

– К-как? – ошалел зам. – Но ты же…

– Ну, да, должен был! – кисло поморщился я, чувствуя подступающее раздражение. – Побоялся! Мне еще только «Терминаторов» не хватало…

– Ага… – соображал Киврин. – Агаганьки… – он встрепенулся. – Тогда я соберу все материалы по той теме – и засекречу, на хрен!

– В обход первого отдела, понял? – глянул я исподлобья. – Знать должны только те, кому положено – мы!

– Понял, шеф! – посерьезнел зам, и тут же схохмил: – Начинаю действовать без шуму и пыли, по вновь утвержденному плану!

Фыркнув, я покинул лабораторию локальных перемещений и поднялся к себе. В приемной уже топтался коренастый, плотный мужчина лет сорока, заросший бородой и усами, как полярник. Но строгий синий костюм сидел на нем, как влитой.

– Вы ко мне? – поинтересовался я на ходу.

– К вам, Михаил Петрович! – защебетала Аллочка. – Товарищ из Новосибирска!

Товарищ из Новосибирска протянул руку:

– Аркадий Ильич Панков, физик, доктор наук, – представился он, и продолжил в той же манере, лаконичной и разрывчатой: – Занимаюсь темой транспозитации. Направили в ваш институт.

– О, такие кадры нам нужны! – жадно ухмыльнулся я. – Прошу!

Мой сверхчувствительный организм чуял: Панков напряжен и многое скрывает, но мне и самому было, что прятать от города и мира.

– Сразу скажу, что ничуть не покушаюсь на ваши лавры первооткрывателя, – молвил Аркадий Ильич, усаживаясь в кресло. – Просто моим желанием было догнать и перегнать Америку, а у штатовцев в ходу именно этот термин – транспозитация…

– Да, меня допустили до ваших работ, – энергично кивнул я, небрежно приседая на край стола. – «Компактифицированный бета-ретранслятор», как вы выразились в диссертации, впечатляет. Вместить трехэтажную бандуру, что мы когда-то собрали здесь, в грузовой отсек «Бурана» – это надо суметь! Так… С жильем проблемы есть?

– Я продал кооперативную «трешку» в Академгородке, – спокойно сообщил Панков. – Думаю, купить хотя бы «двушку» здесь… В «сороковнике».

– Понятно. Если что, обращайтесь. Так… – я порылся в бумагах. – Ну, что ж… Один из двух засекреченных корпусов нам возвращают, откроем там лабораторию транспозитации! Статус завлаба и старшего научного сотрудника вас устраивает?

– Вполне, – сухо ответил Панков.

«А ведь он тщеславен, – мелькнуло у меня, – и, похоже, амбициозен не в меру… Но работает отчетливо!»

– Ваши планы, Аркадий Ильич?

Панков подобрался.

– Модели пространственно-временных структур, разработанные вами, хороши, – вымолвил он, – но мне хотелось бы несколько… э-э… расширить рамки теории совмещенных пространств.

– Гамма-пространство? – быстро спросил я. – «Дельта»?

Завлаб мотнул головой.

– Нет! – резко сказал он. – «Эпсилон» и «Дзета»! И «Каппа».

– Ого! – подивился я. – Запросики у вас… Хм. Ну-у… ладно. Согласен. Дерзайте!

Аркадий Ильич откланялся, и в кабинет тотчас же процокала Алла, цветя улыбкой.

– Михаил Петрович, – заворковала она, – звонил Марчук. Его утвердили членом Политбюро!

– Нормально! – обрадовался я. – Растет человек!

– Да, – подхватила секретарша, лучась, – и Гурий Иванович выдвинул вашу кандидатуру на должность секретаря ЦК КПСС вместо себя!

– О, как… – меня развинтило ошеломление. – А у нас коньяк есть?

– Конечно! – тряхнула Аллочка челкой. – Достать бутылочку?

– Доставай!

– Там уже Киврин с Корнеевым лезут, и Ромуальдыч замаячил…

– Тогда, – поднял я начальственный палец, – самую большую бутылочку!

Глава 3.

Воскресенье, 22 ноября. Утро

Щелково-40, улица Колмогорова

Я выключил комп и развалился в кресле, глядя за окно. Там сосна качала веткой, словно пытаясь залезть в форточку, или хотя бы стекло царапнуть колючей хвоей.

Смутно мне было.

С одной стороны, всё в моей жизни складывалось превосходно и замечательно. На ближайшем заседании Политбюро, в четверг, утвердят нового секретаря ЦК КПСС – Гарина Михаила Петровича. Буду заведовать отделом науки и вузов, а этот пост нынче куда весомей даже промотдела – все отраслевые министерства, считай, демонополизированы и разукрупнены, директора вывели заводы и фабрики в автономное плавание. Из Центрального Комитета и рулить-то нечем!

Зато универов с НИИ только больше становится. Сам недавно ленточку перерезал на крыльце Клайпедского университета – это в Калининградской области. Долго ли, коротко ли, а заделаюсь кандидатом в члены Политбюро…

Всё хорошо и даже лучше!

А я с непонятной тревогой выискиваю тучки на безмятежно ясном небе. Иногда просыпаюсь посреди ночи, брожу по затихшему дому… Просто так, чтобы устать. Наброжусь, лягу и засну…

Вчера, вон, в три ночи спустился в холл, поближе к камину. За окнами тьма, первые снежинки шеберстят по стеклу, а я сижу и сонно пялюсь в огонь. Больше часа сидел и пялился, пока Рита не увела меня наверх…

Шибко чувствительная натура целителя улавливала некие знаки, косвенные, весьма туманные очертания неведомой угрозы, и я мучительно соображал с утра, что же это такое – реальные предвестия или экстрасенсорный шум? Отмахнуться мне или забеспокоиться?

– Пап… – негромкий голос Леи смахнул мысли. – Ты работаешь?

– Не-а, – отозвался я, и девочка быстренько забралась ко мне, прижалась, уютно задышала в шею. – Соскучилась?

– Ага! – хихикнула Лея. Поерзав, она спросила серьезно: – Пап… А когда я вырасту… Мне можно будет, вот так вот, приходить – и залезать к тебе на колени?

– А что, – мягко улыбнулся я, – есть сомнения?

– Ну-у… Я же буду большая… Тяжелая…

– Ну, не тяжелее твоей мамы.

– А и правда! – оживилась дочечка. – Она вчера целый час на тебе сидела, вы тут тискались… – в ее тоне зазвучала ревнивая ворчливость: – Наверное, все ноги тебе отдавила!

Я ласково погладил золотистые пряди, и с чувством сказал:

– Это приятная тяжесть. Вот, вырастешь, будете на мне обе сидеть!

– Мы же с ней не поместимся! – недоверчиво нахмурилась Лея.

– Почему? Ты – на правом колене, мама – на левом… Или наоборот. Так, втроем, и будем тискаться!

– Нетушки! – активно воспротивилась доча. – Я одна хочу! А мама… потом пусть. Или до меня… По очереди!

Смеясь, я крепко обнял маленького борца за социальную справедливость. И весь негатив – долой…

Там же, позже

Ровно в полдень к нам пожаловала Браилова. Прикатила на своей старой, чиненой-перечиненой, но круто тюнингованной «Ладе». Признаться, я обрадовался Ленкиному приезду, хотя и некий маловразумительный стыд тяжелил душу. Словно это я виноват в женских бедах моей бывшей помощницы.

Браилова продолжала работать в НИИВ на незаметной должности, по-прежнему стройная и приятная, но замкнутая, как бы отгородившаяся от всех. Замуж ее звали чуть ли не дважды, но Лена деликатно уворачивалась от серьезных отношений.

Сейчас-то ей полегче стало… Ну, как бы полегче. Сын Денис вырос, вымахал здоровяком, и в октябре его призвали в армию. А Юля Браилова в будущем году заканчивает институт.

Она, вообще-то, дочь той самой Инны Гариной, что погибла в «Бете», но к Ленке привязалась сильно. Юля с раннего детства легко и просто называет Браилову мамой, хотя и в курсе, кто ее родители. Вопросы об отце девушка старательно обходит, а вот на могиле матери побывала в прошлом году – разрешение на перемещение в «Бету» ей выдали сразу.

Так вот и живут вместе – «доченька» и «мамочка». Легко ли?

Встречать Лену я спустился сам. Женщина замешкалась на пороге, лицо ее дрогнуло, отражая неловкость, и мне самому пришлось наводить мосты и устанавливать отношения.

– Привет, Ленусик! – я платонически обнял гостью и чмокнул в щечку. – Ну, хоть раз в пятилетку заходишь, и то хорошо!

– Да, вот… – смутилась Браилова. – После работы некогда, а по выходным… То дача, то машина… А бывает, весь день валяюсь в субботу!

– Ну, правильно! – поддержал я ее с натужным энтузиазмом. – Не в понедельник же валяться… Проходи!

– Да я с Наташей хотела посоветоваться… Она дома хоть?

Я принял у Лены шуршащую куртку, и подбородком указал на кухню, откуда расточались сытные запахи.

– Здесь она! Вдохновенно творит шакшуку. Наташ! К тебе!

Талия в кружевном передничке выпорхнула из кухни, и радостно взмахнула руками:

– Ленка! Привет! – обняв незваную визитёршу, она решительно повела ее трапезничать. – Сейчас я тебе гранатового вина налью…

– Да я за рулем… – слабо воспротивилась Елена.

– Все равно налью! – пригрозила Наташа. – Развезет – такси вызовем…

– Оставляю вас… – шаркнул я ножкой по-светски.

– Миш, не уходи! – Браилова зарделась. – Какие у меня секреты… Да я и… Вообще-то, я из-за Юли!

– А что с ней? – Наташины бровки беспокойно сдвинулись.

– Ну… Понимаешь… – Лена нервно сплетала и расплетала пальцы. – Михаил… Каким бы он ни был, но ведь паранорм! А Юля… Она обычная девчонка, как все. Вот только… это пока? Или… В общем, не знаю, что и думать!

– Ах, вон оно что… – затянула Талия, светлея. Ловко плеснув темного «Римона», раздала звякнувшие стаканы, не забыв и себя. – М-м… Вкусно! – она поболтала остаток, и луч солнца выбил из вина бордовый высверк. – Паранормальность – дело тонкое… Рецессивный признак. Это у нас с Мишей без вариантов – «чистая линия»! Просто и у него, и у меня одинаковые пары рецессивных аллельных генов, поэтому Леечка стопроцентно унаследовала нашу паранормальность. А вот если пара аллельных генов гетерозиготна, как у Инны Дворской или у Марины-Сильвы, то вероятность появления паранормального ребенка от гомозиготного отца – пятьдесят процентов, фифти-фифти. Понимаешь? Это как в той шутке про синоптиков – то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет! Дворской повезло – родился Васёнок. И его Наталишка – паранорм. А вот у Инны Гариной из «Беты» не сложилось – родилась гетерозиготная Юлечка с «закладкой» в геноме…

– Понимаю… – протянула Лена, не двигаясь, будто зачарованная.

– Полегчало? – ухмыльнулся я.

– Ага… – Браилова смешливо фыркнула, мигом напомнив мне наше общее прошлое. – Получается, я еще могу стать бабушкой паранормика… Если Юлька выйдет за целителя! М-м… Наташ, а налей еще.

– Ну, я же говорила! – залучилась Талия. – Вкусное, да?

– Д-да… Знаешь, боялась, будет кисло, но нет… И послевкусие сладкое!

Зазвонил радиофон, и я, немо извиняясь, удалился.

– Алло? Маринка?

– Привет, Миш, – голос Ершовой звучал тускло. – Ты… сильно занят? Сможешь подъехать?

– Ну, да… – я насторожился. – Что-то случилось?

– Случилось… Жду.

Тот же день, позже

Щелково-40, проспект Козырева

Марина встретила меня в фойе Института Времени, всё такая же элегантная и стройная. Конечно, с первой нашей встречи минуло без малого четверть века, но черную гриву «Роситы» до сих пор не пятнала седина, а морщинки на лице и на лбу разглаживались почти без остатка, стоило ей напустить на себя безмятежность.

– Лит Боуэрс убит, – негромко сообщила Ершова, дрогнув лицом.

Я похолодел, одновременно испытывая пренеприятнейшее чувство беспомощности. Мне лично Боуэрс не был симпатичен, как тот же Фейнберг, но смерть уравнивает.

– Убит? – резко переспросил я. – Это точно?

Начохр сосредоточенно кивнула, и повела меня в лабораторию локальных перемещений.

– Тело Боуэрса обнаружила Ядвига Корнеева, приблизительно без десяти одиннадцать, – отрывисто излагала Марина. – Медэксперт установил время смерти – десять утра. Боуэрс лежал на полу, упав с верхнего яруса старого ускорителя. Двадцати метров хватило, чтобы разбиться. Поначалу я решила, что Лит нечаянно свалился, презрев нормы ТэБэ, но там, наверху, высокое ограждение, просто так не упадешь. Суицид? – она медленно развела руки и затрясла головой, выдохнув: – Не верю! Баба Валя рассказала, что Боуэрс забегал к ней часов в восемь. Шутил, говорит, смеялся, с удовольствием выпил две чашки кофе с пирожными… Как-то непохоже на поведение самоубийцы, согласись! А еще наша буфетчица удивилась тому, как Лит был одет – белый халат поверх нарядного костюма. Наглаженный, говорит, весь, при галстуке, и какой-то радостный, аж светится! Баба Валя его еще спросила, не на свадьбу ли собрался, а Лит засмущался, но сообщил-таки по большому секрету, что сделал предложение Лизе Пуховой…

Я застонал, морщась и задавливая утробное рычание.

– Вот же ж гадство какое! – вырвалось у меня. Снова бедная Лиза одинока, снова жизнь кувырком… – Сколько ж можно!

– Да вообще! – тонко поддакнула «Росита».

Мы вошли в лабораторию. Тело Боуэрса успели унести, лишь на полу белел страшненький рисунок – меловой контур. Последний из оперов, хмурый, набычившийся мужчина средних лет, остриженный под новобранца, вполголоса допрашивал заплаканную Пухову.

– Итак, он подарил вам кольцо примерно в восемь тридцать, – настойчиво бубнил он.

– Да… – вытолкнула Лиза уставшим и безжизненным голосом. – Лит… Его не было целый месяц, а в субботу он вернулся из отпуска. Позвонил вечером… ну, и мы договорились встретиться сегодня утром… Прямо здесь, на работе.

– А позже? – приставал следователь. – Позже вы виделись с убитым?

Женщина закрыла глаза, зажмурилась крепко, но слезы все равно покатились.

– Да… – всхлипнула она. – Где-то в полдесятого… На втором этаже. Лит был какой-то… очень задумчивый. Мне даже показалось, что он расстроен. Или напуган… Но я тогда ни о чем его не спрашивала, просто сказала, чтобы приходил к нам на чай, девчонки пирожки принесли, он их любит… Любил… А Лит… Заверил меня, что придет обязательно, только сначала кое-что проверит, и придет. Если дословно… Он сказал: «Я должен кое в чем убедиться». И… И всё. Лит ушел. Больше я его не видела… Живым…

Я сжал зубы, неприязненно глядя на опера, и тут милицейский чин реабилитировался в моих глазах: накрыл своей пятерней безвольную Лизину ладонь, и сказал, тихо, но жестко:

– Мы обязательно найдем того гада! Обещаю вам.

Пухова слабо улыбнулась и кивнула, моргая слипшимися ресницами.

– Товарищ Векшин, – Марина обратилась к оперативнику строгим официальным голосом, – вы просили информацию по сотрудникам…

– Да-да, товарищ майор… Слушаю вас.

«Росита» кивнула.

– Первыми на работу вышли Валентина Кибрит, наша буфетчица, и Зинаида Знаменская, уборщица. Затем пришли еще восемнадцать человек… Впрочем, двое из них явились уже после одиннадцати. Вот список.

– Ага… – хищно протянул Векшин. – Вайткус… Вэ Корнеев… Я Корнеева… Ядвига? Ага… Киврин… Панков… Почкин… Пухова… Спасибо, товарищ майор. Будем искать!

Вторник, 8 декабря. День

Центральная Атлантика, борт «Ка-29»

7-я оперативная эскадра оставила за кормой многие мили студеных морей, тяжелые свинцовые волны и суровый посвист ледяных ветров. Нынче вокруг синели теплые воды.

Гирин усмехнулся, глядя на океанский простор с высоты полета – рокочущие лопасти «вертушки» приподняли его над флотской суетой.

– Как идут, а? – довольно проворчал контр-адмирал Мехти, выглядывая за дверцу дежурного «камова».

– Да-а… – отозвался капраз, поправляя наушники.

Лишь оторвавшись от уровня моря можно оценить всю мощь «Атлантической» эскадры. Два больших авианосца, «Ульяновск» и «Свердловск», шли посередке ордера, «Новороссийск» и «Минск» – на флангах. Замыкали строй тяжелые атомные «Орланы» – «Калинин», «Фрунзе» и «Дзержинский», а впереди резали волны хищные длиннотелые «Атланты» – «Москва», «Комсомолец», «Октябрьская революция» и «Варяг». Чуть сбоку громоздился огромный УДК «Севастополь», а между кораблями 1-го ранга затесались эсминцы типа «Сарыч», парочка остроносых БПК, большие морские танкеры «Днестр», «Нева» и «Кама»… Две атомарины крались в глубине.

– Целый флот… – затянул адмирал Колмагоров, комэск. – Мать моя Родина…

Эскадра широко и лихо боронила океан – к самому горизонту утягивались параллельные белесые «борозды», кильватерные струи.

– Товарищ адмирал… – по-уставному начал Гирин, пальцем прижимая усик микрофона.

– Вадим Александрович, – перебил его командир эскадры, сохраняя лицо спокойным и бесстрастным. Однако глаза выдавали чисто мальчишеское озорство.

– Вадим Александрович, – моментально сориентировался капраз, замечая коварную улыбочку Мехти, – пока летим, не уточните ли? Какими будут наши действия – прямыми или непрямыми?

– И теми, и этими, – Колмагоров энергично кивнул, словно клюнул вибрирующий воздух. – Да и фронт… м-м… работ велик – Федерация Сахель грозит раскинуться на всю Африку, от Красного моря до Атлантики. Даже сейчас, без Судана и Чада, территория Федерации громадна. Поэтому разделимся на два отряда. Первый ОБК возглавит Тахмасиб Гасанович, и он будет действовать у берегов Сенегала. Направления: Мавритания и Мали. А вторым ОБК, Иван Родионович, командовать вам.

– Есть! – вытянулся Гирин, слыша пульсирующий звон сердца.

– Да сидите вы… – заворчал адмирал. – А то еще вертолет завалите… На втором ОБК – Нигер и Верхняя Вольта… э-э… Буркина-Фасо. Сосредоточитесь в Гвинейском заливе, Нигерия не станет мешать полетам палубной авиации. И помните самое главное – от нас с вами зависит, за кем пойдет Африка, за Советским или за Европейским Союзом! Прониклись? То-то… Мы сейчас, можно сказать, вписываем африканский континент в зону своих стратегических интересов. И правильно делаем! Вон, взять тот же Нигер – нищета там просто чудовищная. А ведь под ногами, в недрах – не счесть сокровищ! Один уран чего стоит. Вот только французы хапали его за бесценок, и местным надоело жить впроголодь. Поглядели они на Эфиопию, поглядели на САДР – и прогнали парижских хапуг. Давай нас теребить: «Мы тоже хотим!»

– Да это понятно… – протянул капраз, глядя, как за гнутыми стеклами перекашивается бирюзовый горизонт.

– Ну, раз всем всё понятно, – усмехнулся адмирал, – ставлю боевую задачу: уничтожать всеми средствами, кроме специальных, конвои и базы исламистских повстанцев, а туарегов, склонных к сепаратизму, особенно в районе Малийского Азавада, принуждать к миру! Пусть садятся за стол переговоров и рисуют с властями Сахеля границы будущей автономии… Однако дипломатия начнется лишь тогда, когда мятежники ощутят силу, и поймут, что сопротивление бесполезно. Вопросы есть? Вопросов нет.

«Ка-29» скользнул с небес, зависая над вертолетной площадкой ТАКР «Фрунзе», флагмана эскадры.

– Совет в Филях… – прокряхтел Мехти, отпирая дверцу.

– Вы не правы, Тахмасиб Гасанович, – спокойно парировал Гирин. – Мы же не отдаем Москву французу. Москва за нами!

Седой контр-адмирал фыркнул, и мелко рассмеялся.

– Что я вам говорил, Вадим Александрович? – воскликнул он. – Стержень в нем есть!

Посмеиваясь, комэск передал наушники с ларингами летунам, и натянул фуражку.

– Пойдемте, товарищи, обсудим… офф-лайн и он-лайн, – он ухмыльнулся: – Чем скорее сядем, тем скорее выйдем… На оперативный простор!

Пятница, 11 декабря. День

Луна, Залив Радуги, горы Юра

Это только так говорится – экспедиция на другой «берег» Моря Дождей. А попробуй-ка, разверни поиски без реперной базы! Это же Луна, здесь всё нужно завозить, даже воздух.

Леонов, правда, сдержал слово, послал пару луноходов колесить по долинам и по взгорьям Юры, но Дворский не доверял автоматам. Робот проедет мимо любого странного образования, поскольку само понятие «странность» не алгоритмизируешь. Не вдолбишь в скудный электронный умишко, что любую необычность следует трактовать, как рукотворную. Хотя…

Федор Дмитриевич усмехнулся, вспомнив, какой ажиотаж поднялся вчера – «Луноход-12» обнаружил четыре небольших кратера расположенных по дуге. Самое замечательное было в том, что одинакового размера воронки расходились под одинаковыми углами в десять градусов. Пришельцы?! Увы…

Каприз космических стихий…

Объехав громоздкий куб реактора, Дворский загнал вездеход-краулер под навес, и поставил его на зарядку.

«Наловчился!» – фыркнул он, достигая тамбура лунной «припрыжкой» – на «Звезде» даже соревнования устраивают, чисто здешний спорт.

Требуется хорошо владеть телом в условиях малой гравитации. Земные привычки толкают к серьезным усилиям, а на Луне мышцы нужно как раз «тормозить». Да с хорошим расчетом, чтобы выдерживать ритм мелких скачков, и при этом не терять равновесия.

Плотно закрыв овальную дверь кессона, Федор Дмитриевич дождался, пока давление сравняется, и протиснулся в «раздевалку». Стоило вылезти из скафандра, как ноздрей коснулся крепкий горелый дух – так пахнет лунный реголит.

Дворский зябко повел плечами – скафандровая обогревалась по «остаточному принципу», а на улице – минус двести… Быстро юркнув в переходник, он согрелся под волной тепла. Хорошо…

Станция с громким названием «Порт-Иридис» состояла из одного-единственного жилого блока, стандартного цилиндра на два отсека. Налево – жилой, направо – научный.

К спальным местам и крошечному кухонному модулю Федор Дмитриевич даже не сворачивал – искать Бур Бурыча надо было за рабочим столом. Так и есть…

Сидит, сутулится в мешковатом комбинезоне, уткнулся в микроскоп – и ушел от мира…

– Федь, ты? – глухо обронил Кудряшов, не отрываясь от окуляров.

– Не, не я, – Дворский присел перед толстым круглым иллюминатором, снаружи прикрытым козырьком. Гладкая равнина Залива Радуги укатывалась за горизонт, светясь пепельно-серым в сиянии невидимой отсюда Земли.

– Федя, глянь…

Геолог удивленно посмотрел на Бориса Борисовича, поражаясь тону его голоса, дрожащему, как ослабленная струна гитары.

– Знакомый минерал?

Кудряшов протянул прозрачный серый кристалл.

– Ивернит! – охнул Федор Дмитриевич, жадно рассматривая находку.

Это была половинка столбика, словно разрубленного вдоль. Место «разруба», испещренное порами микроскопических каверн, отливало матовой искристой серостью.

– Я откопал его у Органной скалы, – гордо сообщил Бур Бурыч. – Вероятно, кристалл тысячи лет лежал на поверхности. Видишь? Верхняя часть изъедена микрометеоритами. Потом рядом грохнулся болид покрупнее, и артефакт засыпало. А вот тут и тут видны остатки напыления из индия…

– Значит, верным путем идем, товарищ Кудряшов! – воскликнул Федор Дмитриевич.

– Может, и так, товарищ Дворский, – проворчал Борис Борисович. – Только сегодня твоя очередь дежурить по кухне, а я что-то не вижу ужина на столе…

– Будет вам ужин! – заверил его Федор. – Званый! С десертом и коньячком – надо же обмыть артефакт…

…Стояла долгая лунная ночь, но круглое окошко станции уютно светилось. Двое носителей разума сидели в крошечной скорлупке из алюминия с композитами, лепившейся к безжизненному шару косной материи.

Они праздновали – и придавали смысл всему, и крошечной Луне, и бесконечной Вселенной.

Глава 4.

Воскресенье, 13 декабря. День

Щелково-40, улица Колмогорова

«Забыв» сделать уроки в пятницу, Лея быстренько прорешала задачки, а упражнение по русскому выписала красивым почерком, почти каллиграфическим – ей нравилось плавно водить пером, чередуя нажимы с «завитушками».

«Скоро Новый год… – подумала девочка с удовольствием. – Странно… Я же знаю, что Деда Мороза не бывает, а все равно жду елку!»

Она быстренько собрала портфель на завтра, и вышла на галерею. Сверху, с высот мансарды, доносились смутные голоса – мамин и тети Риты.

Лея не любила подслушивать, но тут вдруг встрепенулась, уловив папино имя. Девочка тихонько поднялась по крутой лестнице, думая о том, что сумеет бесшумно шмыгнуть к себе, если взрослые решат вдруг выйти из маминой комнаты. Никто и не заметит…

Чувствуя, как теплеют щеки, Лея одолела еще две ступеньки.

– Не знаю, Рит… – донесся задумчивый голос мамы. – Регулярные «слияния», конечно, омолодили Инне душу, но эгоцентризм закладывается в первые годы жизни… А может, и вообще – вещь врожденная?

– Да-а… – вздохнула тетя Рита, – когда Инка у нас поселилась, даже я почувствовала, что она начисто лишена эмпатии. Сколько раз бывало – Инна берется смаковать тошные для нас воспоминания… Вполне невинно, не со зла! Она просто не догадывалась, что Мише или мне плохо от них!

– О-о! – затянула мама. – Было, было… И ведь Инна сама же страдает от того, что нет в ней этой способности – ощущать чужую боль! И вот именно такой… м-м… душевный пробел портит ее жизнь с Мишей – Инна, как бы не ведая того, вносит в их отношения дисгармонию и разлад!

– Только как ее вразумишь?

– Так именно! – воскликнула мама расстроенно. – И ведь она чувствует – что-то не то! Копается в себе, мучается… Да пусть даже и разберется, поймет причину! А толку? Характер – это такая данность… Его можно сломать, а вот исправить – не получится…

Лея тихонько спустилась с лестницы, и вышла на галерею.

«А вот у меня получится!» – подумала она наперекор, решительно сжимая пухлые губки.

* * *

Уточнив в Интерсети, что значит «эгоцентризм» и «эмпатия», девочка взялась за дело. Силу в себе она чувствовала давно, но пользовалась ею редко. Разве что ранку залечить – на себе или на Юльке. Или Наталишку успокоить, когда та вдруг просыпалась и начинала хныкать.

Лея улыбнулась. Это папа, в самый первый раз, назвал так прелестную «мелочь». И повелось… Даже упрямый Васёнок обращался к дочери по милому уменьшительному: «Это кто тут у нас полные памперсы набу-улькал? Это Натали-ишка?»

А вот тетя Вера, когда наезжала из Рио-де-Жанейро, совсем иначе сюсюкала. Она ласково ворковала: «носса сережейра…»

По-португальски это значит: «наша вишенка». Говорят, в Бразилии так часто зовут темноглазых девочек. А глаза у «Наташки-какашки» и впрямь, как спелые вишни…

Второклассница задумалась. Странно, но ее способность взаимодействовать с «психосущностями» неожиданно усилилась с рождением Наталишки. Папа тоже чувствует подобное, гадая о причинах…

– Привет, Леечка! – Инна, взбираясь по лестнице, улыбалась через силу.

– Привет! – с готовностью ответила Лея, холодея и чуя неприятное зависание.

«Не бойся, – подумала она, – ты же сильнее страха!»

– Устала в своем театре? – спросила девочка, подлащиваясь.

– Да нет, репетиция сегодня на удивление – без задержек… – Дворская смешно наморщила нос, и пожаловалась: – Голова болит, раскалывается прямо!

– Да? – глупо обрадовалась Лея. – А давай, я тебя полечу? Я умею!

– Вся в папу, – дрогнули губы Инны. – Полечи!

– Пошли ко мне тогда, – деловито заявила девочка. – Садись… Нет, лучше на кровать, а то я не достану!

Дворская послушно пересела, и сложила руки на коленях. А Лея осторожно возложила ладошки на голову «заслуженной артистки», чуть касаясь гладких волос цвета золотистой соломы.

«Легкая психокоррекция, как папа говорит, – твердила про себя девочка, – очень легкая…»

– О-о-о… – сладко простонала Инна. – Хорошо-то как… Сразу будто свежим ветерком повеяло, и всю болючесть сдуло…

– Прошло? – спросила Лея вздрагивающим голосом.

– Ага! Спасибо тебе, Леечка. Вернула к жизни!

– Обращайтесь!

Детский смех пролился хрустальной капелью, и никто не заметил в нем следов былой трусости.

«Я все правильно сделала! – твердила девочка про себя. – Я же не только ради теть Инны, а ради папы!»

Дворская гибко встала, потянулась с возвращенным удовольствием, и вышла, напевая. В дверях она оглянулась – и послала Лее воздушный поцелуй.

Вторник, 15 декабря. Утро

Москва, Старая площадь

Сегодня у меня «цековский» день, и можно увернуться от научной рутины, от всей той текучки, что забивает мозги директору института, не позволяя мыслить хорошо.

НИИВ топчется на месте, и тут даже панковская транспозитация не в силах помочь. Аркадий Ильич всего-то догоняет и перегоняет Америку, флаг ему в руки и барабан на шею. А перспективы где?

А нету перспектив…

Нет, взяться за настоящую машину времени, «эмвэшку», как небрежно выражается Киврин, можно… В принципе. Но мы же сами, всем нашим дружным коллективом, наложили табу на подобные НИОКР, а то уж больно страшненькая побочка вырисовывается. Уж лучше потоптаться…

Я завизировал кипу важных бумаг, дабы в XIV пятилетний план включили строительство университета в Белостокской области.

У Белоруссии уже есть три универа – в Минске, Гомеле и во Львове… Стоп! Гомель – это уже на Украине, в Западно-Русской АССР. Всё никак не привыкну.

Ну, значит, два универа у бульбашей уже есть, пусть будет третий. Тогда в XV пятилетке откроем четвертый и пятый – Ивано-Франковский и Луцкий…

Мои неспешные размышлизмы грубо прервал телефонный звонок – винтажный аппарат из черного эбонита злобно трясся на столе и старчески дребезжал.

– Алло?

– Гарин Михаил Петрович? – провод донес строгий официальный голос.

– Да, это я.

– Пуго говорит, – веско сказала трубка. – Мы ждем вас на заседании Комитета партийного контроля ровно в десять часов.

– А по какой такой надобности, Борис Карлович? – подобрался я.

– Будем разбирать ваше персонально дело, товарищ Гарин!

Недоуменно послушав короткие гудки, я уложил трубку на место. Минутная растерянность в душе понемногу замещалась злостью.

– Однажды вы уже плохо кончили, товарищ Пуго, – тяжело вымолвил я. – Хотите повторить? Ла-адно…

Тот же день, позже

Москва, улица Куйбышева

В «доме с башенкой», где заседал могущественный КПК, я не бывал ни разу. Хотя и довелось пересекаться с Пельше, но на Старой площади. И вот, сподобился…

Очень вежливый молодой человек в секретариате предложил мне сдать партбилет – «временно, разумеется, до окончания заседания». Я нагло ухмыльнулся – дескать, не ношу с собой.

Знаю я здешние повадки… Еще при Арвиде Яновиче можно было лишиться партийного билета. И ходи потом, вымогай красную книжицу обратно… Нет уж.

Попав на заседание, я вежливо поздоровался. Мне сдержанно покивали в ответ. Людно не было, да и знакомы мне оказались лишь двое – сам Пуго, да Янаев, его зам. Последнего я, впрочем, помнил по окаянным дням ГКЧП – как у Геннадия Ивановича руки дрожали в прямом эфире. Обладай он хоть малой долей мужества, твердости, стойкости, то за измену Родине судили бы не его, а Горбачева с Ельциным!

Да, пришлось бы действовать жестко – устроить советскую версию Тяньаньмэня. Погибли бы тысячи распоясавшихся «демократов», выдающихся представителей «вечных двух процентов дерьма» – не жалко. Зато были бы спасены миллионы душ – нормальных советских людей! Спору нет, жизнь пошла бы трудная, но СССР не распался бы, не случилось бы смуты и разрухи «святых девяностых»…

Не знаю уж, как Янаев воспринял мой неприязненный взгляд, однако он заерзал.

– Начнем, товарищи, – чинно сказал Пуго, и секретарь тут же склонился над девственно чистым протоколом, запятнанным лишь чернильным грифом «Совершенно секретно». – В адрес Комитета партийного контроля поступило письмо от коллектива сотрудников НИИ Времени, подписанное от лица товарищей заведующим лабораторией, старшим научным сотрудником Панковым Аркадием Ильичем…

«Ишь ты… – поразился я. – Так вот откуда ветер подул! А вони-то, вони сколько нанес…»

– Не стану зачитывать письмо, – продолжил Борис Карлович, откладывая мятый исписанный лист с приколотым конвертом, – там приведено слишком много подробностей и доказательств полного морального разложения товарища Гарина…

– А можно чуть поконкретней? – холодно сказал я. – А то непонятно, как именно я разложился.

– Извольте, – криво усмехнулся председатель КПК. – Вы, товарищ Гарин, разумеется, станете отрицать факт вашего проживания с тремя женщинами одновременно?

Присутствующие возмущенно зароптали, глядя на меня, как на врага народа, но и завистливое любопытство я тоже уловил.

– Нет, товарищ Пуго, отрицать данный факт я не стану, – непринужденность далась мне с трудом, но сдерживаемая пока ярость неплохо тонизировала. – Да, я проживаю вместе с тремя женщинами, матерями моих детей, и что в этом плохого?

Бедный Пуго даже отшатнулся.

– Что? – растерянно выдавил он. – А вас разве не смущает аморальный характер данных отношений?

– Нисколько, – хладнокровно отрезал я. – На данном судилище присутствует, как минимум, четверо, имеющих любовниц, и характер подобных отношений почему-то никого не смущает, ведь эта достойная четверка тщательно скрывает свои внебрачные связи. Меня, знаете, всегда приводило в глубокое изумление то обстоятельство, что коммунисты – атеисты по определению – оценивают нравственность товарищей по партии с точки зрения христианской морали, причем в самом ханжеском ее выражении. И я не совсем понимаю, что конкретно вас не устраивает? Ведь жена-то по документам у меня одна, а число любовниц никакими регламентами не ограничено!

– Мы должны быть уверены в своих товарищах по партии, – послышался голос из толпы, – уверены в том, что он не предаст идеалы революции…

– Какие пышные слова! – зло усмехнулся я. – Мною сделано для этой страны больше, чем всеми вами, вместе взятыми. И кровь довелось проливать, что зафиксировано… «формализовано», как у вас здесь выражаются, в моих орденских книжках!

– Никакими прошлыми заслугами, – председатель КПК вяло шлепнул ладонью по столу, – вам не прикрыть нынешнего разврата! Коммунисту, занимающему ответственные посты, негоже иметь трех жен!

Я смолчал, понимая, что Пуго всего лишь исполняет чей-то заказ. Все это судилище затеяно лишь для того, чтобы посадить на мое место в ЦК своего человечка.

Наверное, прими я безропотно решение КПК, уже подготовленное заранее, то и все дальнейшие события текли бы иначе. Однако мне в тот момент до зуда, до щекотки хотелось уйти, громко хлопнув дверью, да послать «ответственных товарищей» по всем адресам, известным любому русскому человеку.

А тут еще Янаев оживился. Подняв руку, будто школьник, он заговорил со мною чуть ли не по-дружески:

– Михаил Петрович, а почему бы вам тогда не развестись со своей законной супругой? И встречались бы дальше с тремя любовницами, как многие делают, не будем их имен называть!

Как мне тогда удалось сдержаться, и не съездить этому идиоту по морде – отдельная история. Я встал, и аккуратно приставил свой стул на место. Нацепив любезную улыбку, сказал, ясно и четко:

– А не пойти ли вам всем в задницу?

– К-куда? – опешил Борис Карлович.

– В жопу! – рявкнул я.

Вышел – и с наслаждением грохнул дверью! Весь секретариат вздрогнул…

Тот же день, позже

Щелково-40, улица Колмогорова

Пока доехал до дому, успокоился. Хотя и понимал прекрасно, что меня ждет. Звонок из того самого вздрогнувшего секретариата подтвердил самые худшие опасения. Боязливый голос «сочувствующего» перечислил мои потери: «за аморальное поведение» меня поперли из секретарей ЦК КПСС и отстранили от руководства Институтом Времени. Из партии, правда, не исключили, но «строгач с занесением» влепили-таки.

Разумеется, и служебного жилья в форме коттеджа меня тоже лишили, а институтская «Волга» отныне будет катать «ВРИО директора НИИВ А.И. Панкова».

Впрочем, я больше переживал за своих «жен» – как бы и им не прилетело за мой недостойный «облико морале».

А природа-то, а природа… Небо распахнулось – яснее ясного, не жалея лазури, словно в утешенье. И сосны вдоль улицы выстроились разукрашенные, нарядившись в пышные снежные платья. Даже расставаться с ними жалко, с такими знакомыми, с такими привычными, почти родными… А надо.

Подъехав к дому, я не стал дожидаться бдительного завхоза со злорадными тетками из месткома, а вызвонил «Доставку на дом». Тамошние грузчики – ребята хваткие… Перевезу мебель на дачу – Игорь Максимович, в свое время, выстроил за домом огромный сарай, добротный, как изба. Нашим гарнитурам там будет хорошо…

Дорожка к дому серела, очищенная от снега, но я все равно вытер ноги о коврик на крыльце и вошел в прохладный холл. Рубить дрова и затапливать камин – моя обязанность, возведенная в степень ритуала. Как прихожу с работы, так и развожу огонь.

А нынче я безработный… И как бы бездомный. И с какой радости мне дрова переводить? Чтобы обогреть казенную жилплощадь?

Я сжал зубы. Бодрись, не бодрись, а с этим доминой многое связано, и он еще не раз вспомнится в ностальгических виденьях.

«Переживем!» – помрачнел я, и вслушался.

Все мои «грации» осваивали матчасть в Звездном городке, зато со второго этажа неслись милые голоса дочерей. Удивительно, но Юля с Леей не ругались и даже не спорили – разговор тек спокойно, даже дружелюбно:

– Юль, а ты точно его любишь? – спрашивала младшенькая с замиранием.

– Кого? – буркнула старшенькая, как будто не понимая, о чем речь.

– Да есть тут одна… половозрелая особь. Всё крутилась вокруг тебя… Антоном называется.

Юлиус словно и не заметила ехидной составляющей.

– Не знаю… – вздохнула она.

– Что значит – не знаю?

– А то и значит… Как понять, что ты любишь, если никогда этого не чувствовала?

– Но ты же любишь папу!

– Это другое…

Неторопливо поднимаясь по лестнице, я крикнул:

– Девчонки! Собирайтесь, мы уезжаем.

– Куда? – крикнула Лея. Спрыгнув с кровати, она выбежала на галерею. – Куда, папочка?

Следом вышла Юля. Я обнял обеих, и серьезно сказал:

– Пока переедем на дачу в Малаховке, поживем там. А сюда… Думаю, что сюда мы уже не вернемся. Ваш папа больше не директор!

– Папусечка! – охнула Юля, и негодующе сощурила глаза: – Придворные интриги?

– Типа того, – я неопределенно повертел кистью.

– Придворные – сейчас? – нахмурилась Лея. – Разве так бывает?

– Был бы двор, – усмехнулся я, – а интриги найдутся!

– Пап… – Лея глянула исподлобья. – Хочешь, я этому интригану устрою? Неделями будет икать!

– Спасибо, кисочка, – мои губы растянулись в ласковой улыбке, – но я как-нибудь сам!

С улицы призывно засигналили, и я резво выскочил на крыльцо – за оградой неуклюже ворочался «КамАЗ» с коробчатым синим фургоном. Наискось, белым по синему, тянулась надпись: «Доставка на дом».

Коренастый мужичок в чистенькой спецовке подкатился ко мне:

– Вы хозяин?

– Я хозяин.

– Что везем? – деловито осведомился мужичок.

– Мебель, технику, вещи.

– Ящики нужны?

– Пригодятся. Юля! Лея! Хватайте тару и складывайте пожитки – одежду, белье, книги, посуду… Всё!

– Есть, товарищ папа! – младшенькая лихо отдала честь, вызывая умиление бригадира грузчиков.

И закрутилась стихия переезда…

Я не вмешивался, не бегал, присматривая за работягами, как бы те не поцарапали антикварный буфет или не кокнули вазу – «доставщики» знали свое дело.

Первым в гулком нутре фургона расположился кухонный гарнитур. Следом, заполняя собой каждый кубический сантиметр объема, поместился спальный, столовый и гостиный.

Для перевозки компьютеров и прочей тонкой техники вызвали маленький тентованный «Зилант». Сначала в его кузов-кузовок закатили тумбу «ГОЛЕМа», потом умостили станцию «Байкал» и всё, что попроще.

Молчаливые грузчики роняли односложные лексемы, на диво избегая нецензурных:

– Берись!

– Стоп!

– Кантуй…

– Еще…

– Харэ!

Поначалу я пытался помогать «потаскунам», но те корректно оттеснили меня на обочину. Тогда я пристроился к девчонкам, однако пригодился им лишь в качестве носильщика – видать, для того, чтобы собирать и паковать домашний скарб, квалификации доктора наук маловато было…

К трем часам дом опустел. Бригадир получил ключи от дачных ворот и от сарая, двести рублей сверху, за старание – и грузовики убыли. Вернулась тишина – и непокой.

Я медленно прошелся по мансарде, пытаясь уловить давнишние запахи, но в носу лишь свербило от поднятой пыли. Спустился на второй этаж, заглянул в кабинет, в спальню, в комнату Юли. Девушка стояла у окна, глядя во двор.

– Снег пошел… – рассеянно пробормотала она.

Приблизившись, я нежно обнял ее, и дочь расслабленно откинула голову на мое плечо, щекоча растрепанными волосами.

– Странно… – молвила она. – Мне раньше не нравилось, когда вокруг мебель, ковры, люстры… Думала, что это всё – лишнее, и только отбирает простор. И вот в доме пусто… Просторно… Ау! Вот и эхо звучит… А дома больше нет!

– Чего ты тут разаукалась? – забурчала Лея, переступая порог. – Заблудилась, что ли?

Растревоженный Коша запрыгнул на подоконник, и младшенькая погладила зверька, нервно дергавшего хвостом.

– Кот, наверное, боится, что мы его оставим… – она заворковала: – Не бо-ойся, киса! Пап, поехали домой?

– Поехали! – рассмеялся я.

Вчетвером мы залезли в зеленый Ритин «Москвичонок» – Юля примостилась рядом со мной, а Лея с Кошей заняли заднее сиденье.

Ворота так и стояли распахнутыми настежь. Я вывел машину, и закрыл жалобно скрипнувшие створки. Глянул на трубу, из которой не вился дымок. На замершие в безветрии сосны, на темные окна…

Сел и поехал домой.

Среда, 16 декабря. Утро

Щелково, проспект Козырева

Лиза Пухова успокоилась за пару дней – просто смирилась с еще одной потерей. Хотя, если честно, тогда, три недели назад, она горевала не о том даже, что снова осталась одна, а о самой возможности построить отношения с Литом.

Ничего особенного между ними не было. Ну, встречались. Ну, пару раз он ночевал у нее, а она – у него. Лишь однажды, правда.

Всё равно, Боуэрс в душе оставался американцем, со всеми штатовскими повадками и привычками. Разве это нормально – начав ухаживать за женщиной, брать тайм-аут и срываться в отпуск? А потом встречаться на работе – и делать предложение…

А ей-то как отказать? Пусть даже нелюбимому, непонятному человеку? Жизнь-то проходит! Молодость уже миновала…

Выглянув в окно аналитического отдела, Лиза дрогнула губами – этот застенчивый и робкий опер снова здесь, околачивается перед входом. А охрана не пускает на режимный объект…

Пухова отошла от окна, затем снова вернулась – и отшатнулась в смешном испуге. Векшин, чудилось ей, смотрел прямо на нее.

Медленно пройдясь к двери, словно сомневаясь, Лиза убыстрила шаги, и спустилась в фойе. Независимо миновала суровых стражей, громыхнув турникетом, и вышла на улицу.

Опер топтался в пальто, замотанный в шарф и напяливший лыжную шапочку, смотревшуюся нелепо и даже жалко.

«Неприкаянный…» – улыбнулась Пухова.

– Вы же совсем замерзли! – сказала она, кутаясь в шубку, наброшенную на плечи.

Векшин смущенно развел руками:

– Никак… не могу уйти, – сбивчиво заговорил он. – Я… Я хотел просто… Даже не встретиться с вами… Просто увидеться… Увидеть!

Лизина улыбка пригасла, но ямочки на щеках все еще продавливались. Из женских глаз медленно уходила настороженность.

– Как вас зовут, капитан Векшин? – негромко спросила Пухова.

– Г-гена… – растерялся оперативник. Покраснел, и быстро поправился: – Геннадий!

– Очень приятно, Гена, – мягко сказала Лиза, и лукаво улыбнулась: – А зачем вы хотели меня увидеть? Только честно!

Векшин побурел.

– Я… Я хотел спросить, – заговорил он, мучительно подбирая слова. – Могу ли я… Вообще, хоть когда-нибудь… Встретиться… с вами? Не случайно, и не по службе, а просто так?

Лизина улыбка приподняла холмики щек.

– Вы приглашаете меня на свидание? – спросила она, сама удивившись кокетливым ноткам в своем голосе.

– А… могу? – выдохнул Геннадий.

– Можете… – женский взгляд опустился долу и прянул вбок. – Мы с Литом не были близки, Гена, а то кольцо… Понимаете… Это девушки вольны отказывать тем, кто им не нравится, а в моем возрасте…

– У вас самый прекрасный возраст, Лиза! – прорвалось у Векшина. – И вы – самая прекрасная женщина… Я люблю вас!

Там же, позже

Пухова замедленно поднималась по лестнице, склонив голову к плечу – она как будто прислушивалась к далеким голосам, рассеянно и вчуже. Душа ее активно затаптывала ростки надежды, а те все равно проклевывались, радостно и упорно, назло всем страхам и томленьям.

На какой-то ступеньке Лиза уняла внутреннее сопротивление, испытав предчувствие счастья. Тихонько засмеявшись, женщина легко одолела пролет – и прыснула в ладонь.

Умеет же она задумываться! Да еще так глубоко – ноги завели ее мимо «родного» отдела, аж на четвертый этаж.

«Ничего, с влюбленными это бывает! – подумала Пухова. – Но я же не… Совсем не… Или не совсем?»

Она громко рассмеялась и, хихикая, прикрыла рот ладонями.

«Как девчонка, честное слово… – мелькнуло у нее. – Ну, так я же не мальчишка! Мальчишка ушел… Но обещал вернуться!»

Из приемной, ступая ломким шагом, вышла Алла Томилина. Ее красивые губы вздрагивали, а длинные ресницы вразлет то и дело смаргивали слезинки.

– Аллочка, что случилось? – обеспокоилась Лиза.

– А ты что, не знаешь? – заплаканные глаза негодующе распахнулись. – Они Мишу сняли!

– Мишу? – Пухова растерянно ловила обрывки смысла.

– Да, да! Нашего Мишу! Директора! Вот! – секретарша нервно сунула распечатку на гладкой бумаге.

А на ней, черным по белому – «ПРИКАЗ». Текст прыгал, но главное Пухова уяснила: «…назначить ВРИО НИИ Времени тов. ПАНКОВА Аркадия Ильича».

В какой-то момент Лиза испытала жестокую ярость, еле удержавшись, чтобы не ринуться в директорский кабинет… В Мишин кабинет, куда нежданно, негаданно вползло нечто склизкое и текучее, чужое, как ксеноморф!

Медленно выдохнув, Пухова обстоятельно разузнала у Аллы все подробности, и бросилась вниз, к своему отделу.

Она застала рабочее место пустым, зато из лаборатории локальных перемещений доносился целый хор голосов. Замерев на пороге, поставив ногу на высокий комингс, Лиза огляделась.

В лаборатории было людно. Коллектив набился между хронокамерами, и даже перевешивался через парапеты второго и третьего ярусов старого ускорителя. Слышались возгласы:

– Да морду набить ему, и всё!

– Ага! И сам же в милицию попадешь!

– Вот не верю я, что это Панков один затеял! Он, конечно, сволочь та еще, но руки у него коротки.

– Это кто-то из ЦК, зуб даю.

– Ха! Еще бы! Секретарь по науке – это же власть!

– Посадят сейчас на Мишино место какое-нибудь кувшинное рыло…

Лиза набрала полную грудь воздуха, и крикнула:

– Лю-юди-и!

От неожиданности коллектив затих, а Пухова, раскрасневшаяся в праведном гневе, воскликнула:

– Что, митинговать будем? Или действовать?

– А ты что предлагаешь? – прогудел Вайткус.

– Лично я увольняюсь! – резко ответила Лиза.

– О-о! – восхитилась Ядвига, задыхаясь от восторга. – А давайте… тоже! Напишем заявления об уходе… Все!

Секундное молчание взорвалось ликующим ревом.

– Молодец, Ядзя! – заорал Киврин. – Правильно! Где бумага? Пишем!

Обрадованная Пухова все же напомнила товарищам об утрате служебного жилья, но Алёхин лишь головой мотнул:

– Перебьемся!

Обездолив принтер на пачку бумаги, он раздал листы всем желающим, а желали все.

– Пиши: «ВРИО директора НИИВ товарищу Панкову…»

– Не, надо писать сокращенно не «тов.», а «тв.» – твари!

– Ой, сбил меня! Я так и написала – «тварищу»!

– Ха-ха-ха!

– «От начальника отдела…»

– Наташка, да я помню…

– Кто написал, сдаем!

– А кому сдавать?

– Лизаветке!

Четвертью часа позже Лиза поднялась наверх, гордо держа в руках ворох заявлений. Навстречу, переваливаясь по-утиному, шествовала Знаменская, в далеком прошлом ученая, а нынче техничка.

– Здравствуйте, теть Зин! – прозвенела Пухова.

– Здравствуй, Лизавета, – залучилась уборщица. – А чего это ты так сияешь?

– А увольняюсь я, теть Зин! Мы все уходим!

Зинаида Знаменская вылупила притухшие глаза, зависнув на пару секунд, и тут же подняла суету:

– Ой, подожди, подожди, Лизочка! И мою заяву тоже возьмешь, ладно? Я быстро!

– Ладно! Я в приемной буду.

– Ага, ага…

Пока Аллочка, мурлыча простенький мотивчик, накатала: «Прошу уволить меня по собственному желанию с 16.12.98…», Знаменская притащила сразу два заявления – от себя и от тети Вали, «вечной буфетчицы».

– Ну, всё, – выдохнула Пухова, – пошла!

Деликатно постучавшись, она вошла в знакомый кабинет. Панков, обложившись бумагами, что-то писал. Он даже головы не поднял, задав ненужный вопрос:

– Вы ко мне?

– Да, – твердо ответила Лиза, и положила перед ВРИО директора кипу заявлений.

Аркадий Ильич и виду не подал. Рассмотрев верхнее, от тети Вали, он начеркал в уголку начальственное: «В ОК. Уволить». И так на каждом прошении – стопка входящих таяла, стопка исходящих росла. Подписав последнее, Панков вернул Пуховой пачку подписанных заявлений.

– Передайте в отдел кадров, – велел он, не теряя лица, и снова уткнулся в бумаги.

Лиза молча покинула кабинет. Слабо щелкнула дверь за спиной, словно отсекая прошедшее.

– Свобода! – пискнула Алла, прихорашиваясь у зеркала. – Лизочка, ты в кадры?

– Ага. Отдам только.

– Поехали со мной?

– Куда? – вскинула брови Пухова.

– К Мише! – весело хихикнула Томилина. – Он на дачу переехал, ну, и мы все – туда!

– Ой, конечно! – обрадовалась Лиза, и заторопилась. – Только ты подожди меня, ладно? Я быстро!

Глава 5.

Среда, 16 декабря. Ближе к вечеру

Московская область, Малаховка

Пока папа носил воду в баню, Юля с Леей раскочегарили обе печи в доме – центральное отопление барахлило. Одна из печек, огромная, под потолок, круглилась в Восточную гостиную жарким пузатым задом, а передом выдавалась на кухню, где ее жадный зев поедал дрова. Другая печь, сложенная из грубо обтесанных камней, грела Северную гостиную – топка у ней закрывалась широкой дверцей, только не из скучного чугуна, а из термостойкого стекла. Выключишь свет – и любуешься, как огонь пляшет…

Юлиус вздохнула, вспомнив камин в оставленном доме. Ничего, этот тоже в два этажа, а мансарда огромная просто!

Потянуло дымком, и тут же Лея захлебнулась кашлем.

– Юлька-а!

Старшая сестрица бросилась на кухню, полную дыма, немилосердно щипавшего глаза.

– Что… А-а! Ты же вьюшку не открыла, балда…

Часто моргая, Юля дотянулась до задвижки, и вытянула ее. Огонь восторженно загудел, получив вольную тягу, и с аппетитом отведал березовых поленьев.

Отворить присохшую оконную раму было непросто, но девушка одолела-таки наслоения краски. Дым заструился на улицу, а взамен вливался холодный свежий воздух, пахнущий снегом и хвоей.

– Я забы-ыла совсем… – ныла Лея, размазывая жгучие слезы пополам с жирной сажей.

– Да ладно, – улыбнулась Юля. – А ты сейчас на чертика похожа!

– Ой, а сама-то… – Лея неожиданно смолкла, и порывисто прижалась к сестре. – Юль, ты не обращай на меня внимания! Я не вредная, это во мне детство играет, никак не наиграется…

Старшенькая ласково огладила кудри маленькой блондиночки. Та вздохнула, тискаясь, и пробормотала:

– И что теперь будет?

– Не знаю, – Юля серьезно покачала головой.

– Папа что-нибудь обязательно придумает!

– Вот-вот… Ой, надо же что-нибудь поесть сготовить!

– Точно… Мы даже не обедали!

Будто учуяв интересную тему, в кухню заглянул Коша, весь в паутине и опилках. Лея уперла руки в боки.

– Явился… запылился! Ты где так извозился, чудище? – выговаривала она. Вздохнула, и присела, отряхивая питомца.

– Обнюхивался! – хихикнула Юля. – Весь подпол излазил!

Прикинув, она поставила на плиту кастрюлю с водой, и сунула в нее пару окорочков, смерзшихся в холодильнике до состояния окаменелости.

«Сварю бульон! – решила девушка. – С вермишелью! Скажу, что это такое вьетнамское национальное блюдо – фо га…»

Она выглянула в окно. На улице темнело, но в окошки бани пробивался тусклый свет, а из трубы валил дым. Мыться Юля предпочитала в ванной, но вот париться – обожала. Особенно зимой. Выбежишь – горячая, распаренная! – и в сугроб! Хорошо…

В сенях затопали, и толстенная дверь отворилась, впуская отца.

– О, тепло-то как! – заулыбался он. – Даже окно открыли!

– Это я про вьюшку забыла! – призналась Лея трагическим тоном.

– Пустяки, доча, дело житейское! – рассмеялся папа. Углядев косые лучи, мазнувшие по стеклу, он вышел в Северную гостиную, и крикнул оттуда: – Кажется, у нас гости!

Тревожась почти по-женски, Юля перебежала к отцу, замечая за окнами свет десятков фар. «Волга»… «Нива»… «Татра», вроде, или «Шкода»… «Лада»… Еще одна… И еще…

Захлопали дверцы, зазвучали голоса, и во двор повалил народ – мужчины и женщины, молодые или постарше. Узнав Вайткуса, а затем и Антона, Юлиус радостно завопила:

– Папусечка! Это же твои, с работы!

Выскочив на веранду, она сходу угодила в жадные руки Алёхина.

– Юльчик! – ликующе заорал Антон. – Мы все уволились! Представляешь?! Все-все-все!

Девушка видела за его спиной и весело скалящегося Ромуальдыча, и Киврина со смешными залысиными, и яркую Ядзю, и утонченную, томную Аллочку, и Лизу, совершенно бидструповскую женщину…

Юля немного стеснялась их, но надо же как-то наградить Антона за доставленное счастье, за нахлынувшую гордость?

И она крепко поцеловала Алёхина, долго-долго не отнимая губ.

Там же, позже

Я никогда не забуду этот день. Жалкие вражины хотели обратить его в дату моего позора и унижения, а доставили мне массу позитива. Пускай даже кто-то из мэ-нэ-эсов ушел с работы, повинуясь минутному порыву, всё равно – это мой коллектив! Моя команда!

Выйдя на террасу, я деликатно отвел глаза от увлекшихся Антона с Юлей, шагнул ступенькой ниже и выговорил, растягивая губы:

– Товарищи…

Товарищи ответили взахлёб – смехом и разноголосицей.

– Миша, не пугайся! – воскликнула Лиза. – Мы с собой принесли – и что пить, и чем закусывать!

– Проходите в дом! – поплыл задыхающийся Юлин зов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.