Валерий Екимов
Морские небылицы восьмидесятых, или «Антилопа»

© Екимов В. П., текст, 2024

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2024

© ИП Соседко М. В., издание, 2024

Первая морская небылица
Пять курсантских страниц
Повесть

Страница первая
Впервые на тумбочке

Ночь.

Тридцать первое августа, точнее уже первое сентября, 1980 года.

Город-герой Ленинград.

* * *

– Эй, Ста́риков, – слышится откуда-то издалека, – вставай давай, твоя смена на тумбочку топать.

Нас трое дежурных-дневальных по поддержанию порядка в нашей третьей роте новобранцев-нахимовцев.

– Сколько время? – почему-то с трудом хриплю в ответ, не открывая глаз

Вчера вечером мы всем курсом – три роты по сто с лишним человек в каждой – только-только прибыли к началу учебного года в родной город, успешно пройдя полуторамесячные курсы молодого бойца в нашем летнем полевом лагере на берегу живописного озера где-то в лесах Карельского перешейка. Согласно установленной очереди ещё в лагере мы втроём сегодня, точнее уже вчера, после прибытия, заступили на эту вахту.

– Три часа пять минут, – возмущается мой товарищ-дневальный от второго взвода Илюшка Михайлов. – Я тебя уж десять минут, как бужу, толкаю, а ты всё «сейчас», «сейчас»…

Каждому из нас попеременно достаётся строго своё время стоять «на тумбочке», то есть правильней сказать, конечно, дежурить по два часа через четыре на вахте у входа в помещение роты, рядом с которым действительно имеется небольшая неказистая тумбочка. Там, внутри, в тумбочке, хранится всякая ерунда, правильней сказать документация на все непредвиденные случаи жизни.

– Не шуми, народ побудишь, – открыв, наконец, глаза, отзываюсь несколько осмысленно, с трудом отрывая необычно тяжёлую голову от подушки. – Иди уже, ложись, я в норме, проснулся, встаю…

В общем, эта казарменная тумбочка, а может, – бог знает! – документация в ней, которая, как ни крути, всегда хранится вместе с горой ненужного, как нам всегда казалось, хлама – даже молоток и гвозди имеются, не говоря уже о фонарике и флажках! – есть самый главный атрибут нашего дневального. Она там, у входа в помещение роты, словно официальный пограничный столб, знаменующий святая святых: границу дислокации подразделения.

Постороннему сюда нельзя!

Здесь, в казарме, личный состав отдыхает: разговаривает по душам, пишет письма домой – телефонов, напомню, нет! – умывается, бреется, справляет естественные надобности, спит, набираясь сил для новых ратных свершений. А посему граница и гласно – у тумбочки круглосуточно находится часовой-дневальный! – и негласно – в каждом подразделении всегда чувствуется своя, ни с чем не сравнивая и не забывая, аура – всегда на замке.

Одеваюсь быстро, на автомате, уверенными и отработанными за полтора месяца спортивно-лагерной подготовки движениями после оставшейся теперь уже, кажется, давно позади «гражданской жизни». Попутно, не задумываясь, в считанные секунды заправляю свою койку в нижнем ярусе возле ближнего окна к выходу и, максимально сконцентрировавшись, – всё-таки первая ночь в новом кубрике! – пробираюсь в полной темноте на выход к двери, из-под которой едва пробивается тусклая полоска дежурного света коридора.

Наша ротная тумбочка, как ей и положено, стоит на своём месте аккурат возле входных дверей четвёртого, последнего этажа, ведущих на широкую мраморную лестницу старинного питерского особняка прошлого века. Становлюсь спиной к ней, почему-то с трудом концентрируя взгляд на длинном, метров в пятьдесят-шестьдесят в длину и семь-восемь в ширину, коридоре-рекреации. В него выходят с одной стороны небольшие глухие двери взводных кубриков, различных бытовых комнат, туалетов с умывальниками, прочих старшинских кондеек и кладовых, а с другой – четыре высоченных, во всю четырёхметровую стену, старинных окна.

Ну, вроде бы всё на месте, всё хорошо и спокойно, вот только что-то всё-таки не так – голова будто не моя: всё плывёт, словно в густом тумане, сознание слабо отождествляет происходящее с действительностью, к тому же тело трясёт мелкой непривычной дрожью, чувствуется пронзительный озноб, холод.

Что это?

Может, просто не выспался за четыре часа после отбоя и очень хочется спать? Всё-таки в пятнадцать лет сон крепкий, и в три часа ночи, да ещё если тебя только что подняли с кровати, любому захочется спать. Впрочем, всего-то пару дней назад в лагере нас примерно в это же время несколько раз поднимали по тревоге, и мы легко, задорно выскакивали в течение трёх минут на плац в полной амуниции. Тогда, помнится, даже пришлось в качестве посыльного сделать пятикилометровый бросок по ночному лесу, – благо тёмная лесная тропа была достаточно широкой и без разветвлений! – в офицерское общежитие для оповещения руководства роты. И ничего, нормально – сон после рывка в два конца с фонариком в руках, со скоростью олимпийского бегуна от ночных теней косматых карельских елей с остроконечными ресницами, как рукой сняло.

А теперь?

А теперь что-то не так: сознание словно не здесь, не тут…

Ну, а где тогда?

Может, пробежаться по длинному коридору пару-тройку кружочков, всё равно никого нет и места много. Впрочем, нет! Это, пожалуй, неудобно: я в «гадах» – тяжёлых, неубиваемых матросских ботинках, которые и на лесной-то тропе гремят о торчащие корни деревьев на пару километров вокруг. А уж тут точно загрохочут всесметающим эхом старинного дубового паркета вытянутого холла тревожным маршем несвоевременной побудки. В общем, так нельзя: ребятам ещё честных четыре часа здорового сна, а мне – с трудом поднимаю глаза на часы над огромными распашными двойными, словно во дворце, стеклянными дверьми на этаж! – час сорок до смены с тумбочки.

Ну, тогда, может, поприседать пару сотен раз? Глядишь, полегчает!

Что и делаю теперь.

Но лучше от физической разминки почему-то не становится, разве что пространство сжимается в одну точку, точней в одну лишь тумбочку, на которую я беспардонно усаживаюсь, свесив ноги. Но знобить, кажется, стало чуть меньше, на лбу выступает непривычная испарина, хотя что там каких-то сто – двести приседаний для здорового молодого организма.

Здорового ли?

Стоп! Так может, я просто…

Голова после воцарения на трон-тумбочку почему-то ещё больше клонится вниз. Ах, как хочется куда-нибудь – всё равно куда! – упасть. Пусть даже прямо на пол, то есть на палубу, конечно, как принято говорить у нас в училище, что, кажется, в итоге и делаю, окончательно теряя понимание происходящего. Помню: в последний момент из последних сил непроизвольно жмусь к входным дверям вплотную, дабы намертво заблокировать собой входной проём.

Одним словом, зайти в спящую согласно распорядку дня роту незамеченным для дневального, то есть меня, пусть и потерявшего на какое-то время контроль над ситуацией, всё равно будет непросто.

Это сейчас главное, всё остальное потом…

Возвращаюсь из забытья разом, моментом!

Слышу разрозненные, пока ещё немногочисленные шлепки тяжёлых «гадов» по старинным каменным ступенькам лестницы за намертво охраняемыми мной входными дверьми, к которым по-прежнему прижимаюсь головой.

Глаза тут же находят часы над ней, где безжалостные стрелки равнодушно указывают на пять минут восьмого.

Проспал.

Рота проспала на целых пять минут.

Не задумываюсь, вскакиваю и громко, что есть мощи в пересохшем горящем горле, кричу положенное для дневального в этот час:

– Рота, подъём! – И далее не по уставу: – Всем срочное построение на зарядку!

На лестнице уже вовсю слышен дружный топот нахимовцев других рот с нижних этажей нашего здания, спешно спускающихся вниз на улицу для утреннего пятикилометрового кросса по набережным самого красивого города мира. У нас же пока лишь слышны первые хриплые голоса старшин классов-взводов, привычно подхвативших команду дневального на побудку и выход на построение. Тут подгонять никого не нужно: отделения во взводах негласно постоянно соревнуются в скорости выхода на построение друг с другом – это интересно, забавляет! – а взводы с взводами, роты с ротами. Но наша рота сегодня, похоже, вне конкуренции со своими соперницами на курсе. Впрочем, меня это сейчас совсем не волнует: снова с огромным трудом фокусируюсь на тумбочке, – последние телодвижения отнимают накопленные на палубе силы! – бойко выбегающие в коридор товарищи расплываются, не позволяя отыскать среди них своих сменщиков.

– А ты почему ещё здесь? – неожиданно слышу позади себя голос Илюшки. – Твоя ж смена уже как два час назад завершилась.

– Да, наверно, но я, кажется, проспал, – поворачиваюсь на голос. – Как-то незаметно отключился…

– О! Да у тебя глаза, кажется, красные и мутные, – беспокоится товарищ. – Ты, дружище, часом не заболел? Чего молчал-то, когда я тебя будил? Срочно мерь температуру и в санчасть.

– Где я тебе тут градусник возьму? – бурчу под нос по инерции недовольно.

– Как где? – дивится моей непонятливости. – В тумбочке, в аптечке.

Точно.

Я же стою на волшебной тумбочке, где имеется всё, на все случаи жизни. Как я мог это забыть?

Илюшка живо забирается в неё, – спасибо ему! – быстрыми уверенными движениями находит аптечку, достаёт градусник и, не обращая внимания на моё вялое сопротивление, суёт мне его под мышку.

Что дальше?

Всё просто: мой командир отделения Димка Сончик, срочно вызванный Ильёй из кубрика, подменяет меня на тумбочке. Далее мой дружок Серёжка Рябинский по команде старшины класса, Андрея Горбунова, так же не глядя на мои глупые сопротивления, срочно доставляет меня в изолятор, где скажет дежурной медсестре, что у меня температура в районе сорока. А ещё через час спецмашина доставит меня в госпиталь, где я получу первую дозу незабвенного пенициллина, но это уже будет другая, не менее увлекательная небылица о знакомстве с грозой всех местных обитателей, сердитой и хромой медсестрой Лариской…

Город-герой Ленинград.

Уже точно первое сентября 1980 года.

Рассвет.

Страница вторая
Когда-то на Фонтанке…

Позднее утро.

Всё ещё первое сентября 1980 года.

Город-герой Ленинград, старинный, середины девятнадцатого века, особняк княгини Шаховой на Фонтанке, первый этаж – приёмный покой.

* * *

– И откуда это к нам такого… – запинается, – маленького привезли? – откуда-то издалека доходит до него хмурый, несколько хриплый, по-видимому немолодой, какой-то безликий, кажется женский, голос.

– Так это ж, – отзывается другой, звонкий молодой девичий, – полчаса как уже нахимовца в полубреду привезли.

– Вот как? И что с ним?

– Да всё как у всех, видимо, в начале осени.

– Острый респираторный падёж вчерашних новобранцев-абитуриентов?

– Точно! – веселится молодой голос на необычный диагноз, выданный подругой. – Поспешный переезд из летних лагерей, невзирая на погодные условия, в казармы училищ для неокрепших организмов никогда не проходит даром.

– И много их уже?

– Три машины за первые полтора часа смены.

– Светик, а этот как? – неожиданно участливо спрашивает хмурая.

– Который?

– Ну-у, – неопределённо тянет, – молоденький.

– А-а-а, нахимовец! – вздыхает подруга. – Я ж говорю, Ларочка, пока плохо: температура под сорок, спит.

– И куда его, бедолагу?

– Как и всех, во второе инфекционное.

– Гепатит, что ли? – напрягается бывалая.

– Да нет вроде бы, – успокаивает молодая. – Под вопросом пневмония или бронхит.

– Карта лечения уже есть?

– Кажется, да!

– Дай-ка посмотрю, – смягчается первая. – Как обычно, сорок порций по пять кубиков пенициллина?

– Ну, а что ж ему ещё? – заглядывая в бумаги, прикреплённые к кармашку на спинке передвижной кровати, отзывается вторая. – Увольнительную домой, что ли, – шутит. – Сорок порций, только не по пять, а по два с половиной кубика.

– Правильно! – вспыхивает Ларочка. – Он же ребёнок, то есть, – запинаясь, поправляется, – воспитанник, не курсант, ему ж ещё по детской норме положено.

– Как это ребёнок? – удивляется Светик.

– Так ты ж сама сказала – нахимовец, а они в эту свою волшебную страну, Питонию – питоны, воспитанники! – после восьмого класса попадают, а то, бывало, и с четвёртого брали.

– И сколько ж ему тогда? – слышится недоверие в голосе.

– Четырнадцать или в лучшем случае пятнадцать, – вздыхает хмурая. – Ну, давай, что ли, буди его, сделаю первый укол, а то мне пора на отделение, – усмехается, – выходить на тропу войны, как говорят наши пациенты, заждались небось.

– Зачем будить-то? Давай так, пока спит, глядишь, ничего не почувствует.

– Да где там не почувствует, – отмахивается. – Армейскими-то шприцами, рассчитанными на армейские бронетанковые зады?

– Ну, ты как-нибудь полегче.

– Полегче нельзя – до внутримышечной ткани не достанет, лекарство под кожу уйдёт, и ещё больнее станет, да иглу, не дай бог, сломаешь.

– Ну, смотри сама, тебе видней.

– То-то, видней, – ворчит себе под нос хмурая немолодая женщина, аккуратно, стараясь не разбудить парнишку, вводя лекарство в верхнюю часть его правой ягодицы.

…Спустя четыре часа в небольшом, где-то так три на пять метров, госпитальном кубрике-каюте на третьем этаже старинного здания с видом на угрюмую Фонтанку одновременно тревожно скрипят под просыпающимися обитателями железные пружины всех четырёх коек.

– Эй, кто там, на этаже, сегодня? – слышится откуда-то сзади из-за головы, видимо от окна слева, заспанный скрипучий и, кажется, немолодой мужской бас.

– Как кто? – тут же оттуда же, сзади, вторит ему моложавый баритон. – Наша любимица, хромоножка.

– Не может быть! – высовывается из-под одеяла белокурая голова соседа слева у входной двери. – Сегодня не её смена, старуха вчера на гепатитном этаже дежурила и должна была утром домой утопать.

– Её, её, – обречённо вздыхает моложавый.

– А ты почём знаешь? – сомневается скрипучий.

– В ординаторской график видел: вчера у гепатитников, а сегодня у нас.

– И когда ж это в ординаторскую пробрался? – сомневается белокурый.

– Прошлой ночью, пока вы тут дрыхли, – сладко потягиваясь, выдыхает тот. – Мы со Светкой там немного посидели…

– Во даёт курсант! – завистливо давит бас. – Небось сестричка полную твою дезинфекцию провела.

– А то как же? – радуется приятному воспоминанию баритон. – И внешнюю, и внутреннюю, чистейшим медицинским.

– И что, с собой-то ничего не дала? – скрипит заискивающе.

– Нет, – хохочет товарищ, – только на ход ноги, под утро.

– Да шут с ней, с твоей ногой, – морщится белокурый, – ты лучше про старуху скажи, что там с графиком-то?

– Полундра, мужики, – в полуоткрытой двери неожиданно появляется и тут же исчезает чья-то голова, – Лариска вышла на тропу войны.

– Это он о чём? – невольно поддаваясь всеобщему волнению, оживает нахимовец.

– О-о-о! Пионерия флота Российского очухалась, – смеётся баритон. – Не дрейфь, Питония, прорвёмся.

– Да сколько можно не прорываться, – опасливо оглядываясь на дверь, суетливо вскакивает на своей койке блондин, продевая худые босые ноги в шлёпанцы. – Дали б лучше спокойно поспать, и всё.

– А что всё-таки стряслось-то? – с трудом приподнимается на локте, оглядываясь назад, молодой, самый младший из присутствующих.

– Да ничего особливого, – с сарказмом выдаёт всезнающий парень у окна. – Просто сегодня на этаже вне плана дежурит хромая Лариска.

– И что? – дивится нахимовец.

– Она, как никто другой, – поясняет бас, – страшно больно делает уколы. Даже мне с трудом удаётся удержаться от стона.

– В общем, всадит иглу, – хохочет баритон, – по самые гланды – мало не покажется!

– Бр-р, – невольно ёжится белокурый. – В общем, так – меня тут нет.

– Да куда ты с подводной лодки денешься?

– Куда-нибудь, – парирует. – В туалет, на процедуры, к врачам, на ВВК… Куда угодно. Скажите, что выписали его, меня то есть.

– Так, мальчики, – неожиданно в комнату врывается безликий хмурый, но, кажется, знакомый голос в настежь распахивающую дверь, – всем живо на животы, кальсоны до колен. – На пороге стоит невысокая, слегка полная женщина неопределённого возраста. – Ягодицы расслабить.

– Есть, товарищ комендант, – услужливо отзывается скрипучий, и три соседних с нахимовцем койки обречённо дружно, в такт его голосу, скрипят пружинами под поворачивающими телами их обитателей.

– О, здравствуйте, уважаемая Ларочка, – останавливая всевозрастающую лавину отчуждения, ненависти, разливается по палате радостный, ещё пока срывающийся на детский мальчишеский альт голосок. – Это же вы, я вас узнал! Спасибо вам огромное за тот спасительный укол, мне от него сразу стало намного лучше.

– А-а-а, малой, – неожиданно дрогнула в ответ неказисто-безликая, неопределённого возраста масса. – Так это ты?.. – запнулась. – Не больно было?

– Что вы? – смеётся питон-воспитанник. – Ничуть! У вас такая лёгкая волшебная рука.

– Так уж волшебная? – смущается. – Ну, давай, что ли, с тебя и начнём.

– Охотно, – отзывает тот, проворно разворачиваясь на своей неубиваемой железной госпитальной койке-кровати.

…Спустя десять минут в небольшом три на пять метра госпитальной комнате-палате на третьем этаже старинного девятнадцатого века постройки особняка с видом на весёлую Фонтанку, после ухода самой загадочной медсестры госпиталя воцаряется странная благостная тишина.

– Послушайте, – первым прерывает молчание бас, – а она-то, кажется, вовсе даже и ничего.

– Пожалуй, – растерянно подхватывает баритон. – И улыбка у неё красивая, чистая.

– И уколы делает, как никто, приятно, – удивляется белокурый.

– Я же говорил, – кивает довольный питон-воспитанник.

– И что интересно, – мечтательно скрипит немолодой, – она совсем даже и не старая…

Город-герой Ленинград, особняк княгини Шаховой на Фонтанке, третий этаж, второе инфекционное отделение, палата номер одиннадцать.

Всё ещё первое сентября 1980 года.

Почти вечер.

29.12.2021–2023  

Страница третья
Лучше ошибочно поверить, чем напрасно обвинить

Всё ещё начало восьмидесятых.

Год спустя после выпускных торжеств и распределения нахимовцев по высшим военно-морским заведениям во все, как водится со времён Петра Великого, уголки нашей поистине самой замечательной «великой и необъятной».

Лето.

Учебная войсковая часть, проще – учебка, где наши первокурсники, в том числе и вчерашние выпускники-нахимовцы, как обычные восемнадцатилетние моряки-первогодки, проходят свою первую курсантскую практику, постигая азы морской службы перед тем, как отправиться матросами в своё самостоятельное плавание в открытом море, океане.

…Такой колоссальной физической нагрузки на молодой неокрепший организм никто из нас ещё ни разу в жизни не испытывал и, естественно, не ожидал. В результате чего уже к концу первой недели пребывания здесь практически у всех взятые с собой финансовые запасы чудесным образом растворились в местном «чипке» (матросской чайной), вид которой теперь, спустя почти месяц, вызывал лишь грустное урчание в их… наших животах.

Почему грустное?

Так ведь кушать хочется растущему организму, а положенной по норме еды в столовой, на свежем воздухе, просто не хватает, вот денег и нет – финансы поют романсы! – кто мог подумать, что на практике, вдали от привычных мест цивилизации, они летят, словно вода сквозь песок.

И пополнить запасы – попросить у родителей, например! – практически невозможно: ни электронных карт, ни банкоматов, ни гаджетов просто нет, для перевода денег по почте сюда, в тмутаракань, требуется много времени. Сколько? Почти вечность, дней десять – пятнадцать!

В общем, дорога за покупками в буфет учебки нам до конца практики заказан, во всяком случае по собственной воле, а не в качестве какого-нибудь дежурного по буфету, либо грузчиком и вестовым.

Впрочем, как выясняется, всем, да не всем…

– В-ва-ди-ик?

– Ты-ы? – почему-то прячет глаза упитанный курсант с аккуратно причёсанными назад жирными смолянистыми волосами с модным пробором сбоку. – А ты, – растерянно цедит, – как тут оказался?

– Меня в чипок старшина определил, машину с ребятами разгружать отправил, – так же растерянно роняет слова помятый, запаренный работой другой, худой с неуклюже выбивающейся из-под рабочего берета непослушной чёлкой.

– По-нят-но, – несколько оправившись, неопределённо тянет первый. – А я тут, понимаешь, случайно оказался.

– Бывает, – растерянно улыбается второй, невольно сглатывая слюну, нечаянно подступившую к горлу, жадно глядя на мягкую сдобу и полулитровую бутылку свежего молока в руках товарища.

– А я-то, дурак, думаю, куда ты пропал, – окончательно придя в себя, суетится полный. – Хотел тебя с собой позвать, да не нашёл в роте, двинул сюда, наугад.

– Понятно.

– Ну, давай, что ли, – вдруг заторопился, затараторил, – не тушуйся, – протягивает продукты. – Пошли скорее со мной к столу, перекусим, поболтаем.

– Спасибо, друг! – благодарно загораются глаза худого, тут же вырвавшего из рук товарища изрядный кусище городского батона. – И где ж тебе столько денег удалось достать, ты ж вроде ещё на прошлой неделе сказал, что весь наш с тобой «общак» полностью пропал?

– Конечно, полностью, подчистую! – широко улыбается Вадим. – Я ж тогда, на комсомольском собрании это всем прямо в глаза сказал.

– Ты это о чём?

– Да всё о том, – злорадно хихикает, – что у нас в классе появилась крыса!

– Да какая там крыса, – беспечно машет друг, давясь огромным откушенным куском горбушки от булки, едва поместившийся у него во рту.

– Ну, или волк, волчара, – вдруг таращит глаза, – который у своих же, понимаешь, товарищей деньги из карманов тащит.

– Да кто тащит-то, Вадик, кто?

– Да как кто? – сердито сверкает глазами, исподлобья поглядывая на жующего товарища. – Снова-здорово, я ж тогда вам всем битый час на собрании рассказывал о том, что сам видел, как Димка ночью в наших с тобой вещах рылся, только не сразу понял это.

– Да ни в наших с тобой вещах, а в своих, в робе, она у него рядом на рундуке лежала, вот ты и попутал.

– Вот наивная душа, – негодует. – Это он так говорит, что в своих, а на самом деле… И вообще, ты, запомни – просто так из комсомола ещё никого не выгоняли.

– Так ведь и его пока ещё никто не выгнал.

– Вот именно – пока!

– Мы же тогда, на собрании, все единогласно постановили – никого не ставить в известность, пока сами не разберёмся, назначив соответствующую комиссию для выяснения всех обстоятельств, – проглатывая очередной глоток молока, виновато улыбается худой.

– Вот и разбирайтесь, а по мне так нечего там выяснять, – распаляется красавчик. – Ты мне лучше прямо скажи: зачем комсомольцу по ночам в вещах копаться?

– Ну-у, не знаю зачем, – слегка тушуется друг. – Может, он просто что-то искал, сигареты, например, из своего кармана хотел достать, не спалось, курить захотелось.

– Ага, сигареты?! – продолжает бушевать. – А в результате утром у меня в кармане ни кошелька, ни наших с тобой сбережений как не бывало!

– Да почему ж ты вообще решил, что их у нас украли?

– А то как же? – неожиданно теряется.

– Ну-у, может, ты их просто где-то потерял накануне, на занятиях по рытью окопа, например, выронил, то ещё занятие оказалось – столько сил там затратили, нужно было сходить поискать. Да вообще, мало ли что ещё могло случиться?

– Да ты что? – испуганно вскидывает глаза.

– А что? – беспечно жмёт плечами невзрачный, запаренный работой курсант. – Немудрено: дел и событий здесь, в учебке, пруд пруди, а проблем и вводных – хоть отбавляй, в общем, всякое могло случиться в запарке, нечего думать о худшем.

– Этого. Не могло. Случиться, – давит по слогам аккуратно одетый стиляга. – И вообще, ты мне скажи сразу начистоту: что, по-твоему, хуже – поверить врагу или усомниться в товарище? Разве не бдительность прежде всего?

– Ты знаешь, – прекратив жевать, неожиданно каменеет помятый, нелепый, – может, ты и прав в плане того, что этого с тобой не могло случиться, тебе видней, но запомни – хуже, чем ошибочно обвинить кого-либо, а тем более своего, ничего быть не может.

– Дурак ты, – не выдержав взгляда, отворачивается прилизанный.

– Может, и так, но по-другому со мной не будет.

– Вот потому-то и денег у тебя не будет.

– Ничего страшного, как-нибудь две недели до конца практики дотянем, всё равно ждать перевод из дома уже поздно.

– Конечно, поздно, – безучастно, не слушая, на автомате отзывается, – пока твоё письмо туда дойдёт, перевод – обратно, мы уж домой уедем или тут ноги протянем.

– Не говори ерунды, – одёргивает его друг, – ничего страшного не произойдёт, две недели как-нибудь не усохнем на казённых харчах – потерпим.

– Вот сам и терпи, – недовольно бубнит под нос.

– А всё-таки, Вадик? – неожиданно прерывает его друг. – А где ты деньги достал, у наших-то, кажется, ни у кого ничего не осталось?

– Да я… – на секунду теряется непримиримый. – У ребят, из первого взвода, – неопределённо машет рукой в сторону, – занял.

– У первого? – машинально повторяет наивный. – Интересно, – на секунду задумывается, прекратив жевать. – А у кого?

– Да у мичмана, – испуганно выпучивает глаза первый, – Галицкого.

– Га-лиц-ко-го? – с неподдельным ужасом по слогам тянет другой, худой. – И когда это? – всматривается в его глаза внимательно, с какой-то надеждой.

– Да… только что, – оправившись, уверенно бросает тот, – минут десять назад, на стадионе.

– На стадионе… – теряется товарищ. – Да ведь он только что, – неспешно с едва заметной брезгливостью отодвигает от себя еду, – минут десять назад был здесь.

– Был здесь? – осекается Вадик. – И… что?

– Просил взаймы, – смотрит отчуждённо, с некоторой даже жалостью на бывшего друга своими обычно доверчивыми серыми глазами, – до возвращения домой, говорил, что все деньги, подчистую, на прошлой неделе…

И, отвернувшись от безобразно безупречного курсанта, вдруг резко встаёт, слегка тряхнув непослушной, словно пружина, чёлкой, почти бегом, словно ужаленный, направившись к выходу.

– За батон деньги верну, – бросает он в пустоту, коротко обернувшись у самой двери, – когда вернёмся.

Чипок.

Учебка.

Последние недели первой курсантской практики весьма переменчивого восемьдесят третьего года прошлого столетия…

18.12.2020–2023

Страница четвёртая
Неудобное положение

Всё ещё середина восьмидесятых.

Три года после распределения наших питонов-нахимовцев по высшим военно-морским училищам во все, как водится со времён Петра Великого, уголки нашей любимой и поистине великой и необъятной страны, пролетели, как один день!

Конец лета, августа.

Город-герой Ленинград.

Курсантских кубрик тридцать третьей «аз», точней теперь уже тридцать четвёртой – начался четвёртый курс! – роты одного из военно-морских училищ в городе на Неве, расположившегося на месте некогда открытых волей самого Петра Великого первых в стране штурманских морских курсов.

…Сегодня курсанты, благополучно сдавшие экзамены своей шестой сессии, возвращаются из очередного летнего отпуска в стены родного училища.

Последний (или, как принято говорить у курсантов, крайний) день отпуска всегда самый волнительный, трепетный. В этот день все старшины учебных классов ровно в 22:00 должны будут в полном составе вывести свои взводы на общекурсовую вечернюю поверку, после которой, соответственно, доложить о её результатах дежурному по училищу.

Никто, что бы ни случилось в пути, ни на минуту не должен опоздать!

Надо ли говорить, что в этот день с самого утра, по мере прибытия поездов на различные вокзалы города со всех уголков страны в ротах царит настоящий переполох и веселье по случаю встречи закадычных друзей-товарищей, которым есть что рассказать друг дружке о прошедшем вояже домой и встречах со своими школьными и дворовыми друзьями-товарищами.

– Ха-ха-ха! – слышится безудержный хохот из-за практически каждой настежь открытой сегодня двери кубриков.

– Всем привет! – появляется на пороге одного из них очередной его обитатель, крепко пожимая протянутые к нему руки друзей-одноклассников. – Что за шум, а драки нет? – привычно шутит он, крайний курсант.

– Здорово, Феликс, ты как нельзя вовремя, – хохочет кто-то из ребят, первым повернувшись на голос вошедшего. – Да тут у нас Игорёк, – кивает на развалившегося в привольной позе у окна нижней койки плотного чернявого товарища, – опять зажигает, народ небылицами о своих похождениях в отпуске кормит.

– Почему небылицами? – нарочито возмущённо давит тот. – Всё абсолютно чистая правда.

– Опять что-то противное сотворил? – беззлобно машет рукой в его сторону крайний – невысокий, худосочный, ничем особо не приметный курсант.

– Да не-е-е, – ехидно хихикает тот, приветственно протягивая вслед за всеми ему свою руку для пожатия, – ничего такого: мы просто там, у нас, в Рыбинске, с ребятами-студентами из московского медицинского института смешные психологические опыты ставили.

– На ком? – настораживается невысокий.

– Да на ком придётся, – беспечно жмёт плечами плотный, – кто под руку попадётся.

– И в чём суть вашего опыта?

– Да ни в чём таком, – снисходительно улыбается. – Выявление предела терпимости и потайных мыслей у отдельных ин-ди-ви-ду-умов, – поучительно выговаривает по слогам.

– У кого-кого? – дивится худосочный.

– Да у ин-ди-ви-ду-умов же, – давит чернявый. – Ну, выбранных то есть нами для опытов отдельных объектов наблюдения.

– Людей то есть?

– Ну да!

– С какой целью? – дивится неприметный.

– Чтоб узнать их истинную сущность, так сказать сорвать с них маску обыденной неопределённости, выяснив, кто есть кто на самом деле они теперь.

– Интересно-интересно, – почему-то огорчается.

– Вот именно! – радостно подхватывает Игорёк.

– А зачем?

– Да так просто! – неожиданно теряется. – Чтоб проверить в действии теорию…

– Какую теорию-то? Чью?

– Ну-у… – тянет, соображая. – Как это там говорится: «поговорка Фрейда», что ли?

– «Оговорка по Фрейду»?

– Во-во, точно, – снова расплывается в улыбке.

– Понятно, – невесело вздыхает Феликс Стариков. – И кто конкретно у вас оказался подопытным кроликом?

– Что?

– Ну-у, на ком, спрашиваю, теорию проверяли? Кто был отдельным, так сказать, объектом наблюдения?

– А-а-а, – по-детски прихрюкивая, тянет смешливый, – наши бывшие однокашники, как правило женатики-молодожёны, студенты, тоже оказавшиеся дома в отпусках.

– И курсанты, по-видимому, тоже?

– А как же? – весело подмигивает окружающим. – Тут все равны: кто попался, тот и проходит наш тест «на вшивость».

– И кому ж из наших посчастливилось попасть под ваш эксперимент?

– Да вон хотя б Лёвке с его благоверной, Марь Павловной, – безапелляционно таращит глаза. – Позавчера завалились к ним всей честной компаний после ночного сеанса…

– За полночь, что ли? В последний день перед отправкой?

– Не в последний – крайний, – смеясь, поправляет на принятый в училище манер. – Представляешь, звоним-звоним им в дверь, а они всё не открывают и не открывают. А когда всё-таки открыли, мы у них как ни в чём не бывало вежливо просим напоить нас чаем, мол, жажда замучила – спаса нет.

– Представил, – загораются глаза Старикова. – Только всё равно не пойму, зачем всё это?

– Вот чудак-человек, – снисходительно улыбается тот. – Говорю ж, чтоб поставить его в неудобное положение для выяснения…

– Помню-помню, – перебивает, – предела терпения и истинной сущности личности, так сказать индивидуума, отдельного объекта наблюдения, сорвав с него маску обыденности.

– Во-во! – беззаботно заливается Игорёк. – Именно так!

– Но, скажи, зачем это нужно было лично тебе?

– Да низачем! – снова теряется, неуверенно скривив губы. – Просто так, чтоб посмеяться.

– И как?

– Что как?

– Посмеялся?

– Ну, в общем, да, – озадаченно чешет затылок.

– А выяснил?

– Что выяснил?

– Сущность, без маски?

– Да гад он! – капризно загораются колючие глаза шутника.

– Кто?

– Да Лёвка этот ваш.

– Твой лучший друг, земляк?

– Да какая разница, – досадливо машет рукой. – Даже жена его нам на нашу выходку ничего не сказала, а он…

– Что он?

– Обозвал де-би-ла-ми, – возмущённо тянет, – хлопнул дверью, обиделся и до сих пор делает вид, что не знаком со мной.

– Вот и молодец!

– Кто?

– Лёвка, конечно.

– Это ж почему ещё?

– Да ты не поймёшь, – потеряв к нему интерес, отворачивается к двери Феликс.

– Да ты сам ничего не понимаешь, – вскакивает с места Игорёк, резко подскакивая к нему. – Говорю же тебе, это был самый обычный научный эксперимент, да к тому ж ещё и очень забавный.

– Обхохочешься!

– Вот именно!

– Себя поставь в это неудобное положение, вот тогда и похохочем все вместе, – демонстративно не поворачиваясь к однокласснику, брезгливо через плечо бросает обыкновенный, ничем не выделяющийся от остальных крайний, последний вошедший в кубрик курсант.

– И поставлю, если нужно, – почти кричит его смешливый оппонент. – И что тут такого-то?

– Говорю ж, ты не поймёшь, – вздыхает неприметный и, выходя в коридор, обращается к остальным: – Пошли, ребята, к Лёвке в кубрик, поздороваемся, что ли, с соседями…

Конец лета… августа 1985 года.

Город-герой Ленинград.

Начинается новый очередной, четвёртый, предпоследний курс училища.

19.01.2021–2023

Страница пятая
Земляки

* * *

– Спасибо тебе, друг! – смущённо потупив глаза, тянет руку дородный курсант пятого курса Алексеев, Михаил, незаметно втиснувшись в кубрик, по-видимому только-только возвратясь из гарнизонной гауптвахты, куда попал, говорят, за пьяный дебош с какими-то там ещё и отягощающими. – Знал, что не бросишь!

– Не бросил, – демонстративно засунув руки в карманы, не сразу отвечает ему земляк-одноклассник: бывший секретарь парторганизации класса, бывший старшина второй статьи, ныне рядовой коммунист и просто обычный курсант триста пятьдесят третьего класса.

В кубрике, как всегда перед уходом роты на обед, много народу, шумно, да и вообще в конце декабря в преддверии нового 1987 года в училище у пятикурсников много дел перед зимней, завершающей обучение девятой сессией. Впереди ожидает сдача экзаменов и зачётов, курсовых и дипломных работ, затем трёхмесячная стажировка на боевых кораблях и госэкзамены, а тут ещё совершенно некстати приехавшая министерская проверка.

В общем, пошуметь военно-морским курсантам, гардемаринам, как модно называть их теперь, всегда повод найдётся, но тут… все как по команде, не сговариваясь, выходят в общий коридор, оставив друзей-земляков наедине.

Им есть о чём сегодня поговорить.

– Ну, ты же понимаешь, что это не я? – продолжая смущённо улыбаться, опускает нелепо повисшую в воздухе пухлую руку первый.

– Возможно, – непримиримо загораются серые глаза второго. – Ты просто ответь мне на один вопрос: зачем ты вообще на свадьбу к постороннему тебе человеку за мной увязался, когда тебя, оказывается, дома жена, только-только вернувшаяся после сложных родов, с новорождённой доченькой ждёт?

– А ты откуда про жену и дочь знаешь? – вспыхивает, словно подменили, Алексеев.

– Ты же сам просил съездить домой к твоим и всё объяснить, – не выпуская испуганно бегающих глаз земляка, вбивает слова, словно гвозди, бывший парторг.

– И что? Объяснил?

– Успокоил.

– Кого? – округляет глаза Михаил.

– Обеих.

– И что ты им… ей сказал? – цедит сквозь зубы.

– Правду!

– Да какую правду? – не выдержав, срывается на крик. – Откуда ты вообще можешь знать правду?

– Могу, – не выпуская испуганно бегающих глаз, выстреливает бывший старшина второй статьи. – Был у дознавателя.

– Как это? Кто тебя пустил?

– Пустили, – горестно отзывается. – Рамбов не только твой город, но и мой, а дознавателем там работает мой друг детства – Валерка Быстров!

– И что? Что он сказал?

– Показал!

– Показал?

– Да! – вздыхает. – Заявление девушки, с которой тебе в нетрезвом виде вдруг захотелось познакомиться в электричке, – задыхаясь, судорожно сжимает челюсти. – И то, что ты там творил, потом, когда тебе сделали на то замечание.

– Да то… был не я! – машет рукой, презрительно усмехаясь в лицо полный, дородный. – Это другой курсант, не наш, она обозналась.

– А ещё Валерка дал прочитать твоё письменное признание в том, как ты там с кулаками да намёками…

– А что мне оставалось делать? – кривит губы. – Так хотя б отпустили – признался, раскаялся…

– А ещё, – не дослушав, перебивает коммунист, – показал мне найденные у тебя в карманах военный билет Сашки Долина, пропавший накануне, и его увольнительная карточка с переклеенными на них твоими фотографиями.

– Это точно не я, – презрительно бросает Алексеев, – это всё менты мне подсунули.

– Да я Вавке, как себе!.. – сжав кулаки, не сдержавшись, наступает обычный курсант. – Да и деньги там, в твоих вещах, наши, ротные, в прошлом месяце пропавшие у Генки Манца.

– Почём знаешь, что они? – испуганно сужает глаза бывший товарищ.

– Мы их с Генкой давно пометили, заметив, что их кто-то из «чёрной кассы» по-тихому таскает, да вот только не знали кто.

– Узнали?

– Теперь да.

– А жене что сказал?

– Правду, – едва сдерживаясь, выдыхает бывший парторг, медленно подбирая слова. – Сказал, что ты случайно попал на свадьбу, где на голодный желудок выпил стопку водки за здоровье молодых, произнося тост, после которой, отправившись домой, в электричке тебе стало плохо и, будучи не в себе, ты попал в переделку.

– А-а-а… девушке? – выпучив глаза от удивления, невольно тянет Михаил.

– Ей тоже правду – рассказал о твоей жене и новорождённой дочке, она и забрала заявление.

– Не может быть! – кривит пухлые губы наподобие улыбки.

– А ещё написал заявление о добровольном сложении с себя полномочий парторга за то, что малодушно не выгнал тебя тогда со свадьбы, куда ты за мной увязался, а заодно и поставил вопрос о твоём исключении из партии.

– Это ещё за что? – ширится уничижительная улыбка бывшего друга. – Я ведь ничего такого не сделал, мало ли какие слова не скажешь, выпивши.

– За кражу документов своих товарищей, которые вместе с протоколом твоего допроса и твоим письменным признанием, Вавка официально направил нам, в первичную партийную организацию, для дальнейшего разбирательства в связи с прекращением уголовного дела.

– Ах ты… – не выдержав, срывается было бывший коммунист и бывший курсант, но, наткнувшись на прямой взгляд бывшего друга-земляка, разворачивается и спешно покидает расположение роты.

09.12.2020 – 24.09.2023

Вторая морская небылица
Без уважения в море нельзя
Рассказ

Это неправда, что у небольших корабликов и всякого рода других вспомогательных судёнышек военно-морского флота нет имен.

Очень даже есть, даже у катеров и шлюпок!

Чем меньше плавательное средство, тем ласковее и нежнее называют их моряки. К своим боевым товарищам, пусть даже самым маленьким и невзрачным, они относятся трепетно, нежно.

Ну, а как иначе-то?

Морская стихия – это тебе не ласковый курортный пляж. Она, что на открытом просторе в безбрежном океане, что в узкой гавани, на рейде не терпит пренебрежительного отношения к себе, с ней нужно с нежностью и трепетом, как с девушкой; уважением и почтением, как к родителям; боязнью и страхом, как к самому суровому наставнику, учителю. Отсюда и отношение у моряков к плавательным средствам как к живым, впрочем они и есть живые, особенно в минуты опасности, когда вдруг сами, без чьей-либо подсказки и помощи вынесут из разверзнувшейся под ними, казалось бы, неминуемой бездны, пропасти.

На флоте нет мелочей, нет ничего второстепенного и незначительного. За триста лет своего существования каждая мелочь здесь отточена до полного совершенства, присутствуя в том или ином, казалось бы, бестолковом действии, ритуале, обычае моряков. Потому-то даже последний буй на рейде, створный знак, ориентир, банка и даже иногда бочка имеют свои неофициальные, но по-матросски точные названия. Кто знает, может быть, по той же самой привычке моряки и в гражданской жизни дают имена и названия всем и всему вокруг себя, даже машине, даче, квартире, балкону, шкафу, себе.

У настоящего моряка имеется собственное суждение на всё и вся, даже в отношениях с Всевышним. Этим морские офицеры сильно отличаются от армейских, не говоря уж о том, что и разговаривают они на разных языках и в прямом, и в переносном смысле.

Да что там армейцы, менталитет действующего плавсостава не в состоянии понять даже обслуживающий флот персонал, которого, скажу по секрету, всегда в несколько раз больше, чем плавсостава: всевозможные многоуровневые штабы, тыловые службы обеспечения, медицинские учреждения, ремонтные терминалы, научные и учебные заведения, специальные и воспитательные службы, мобилизационные и прочие предприятия. Без них никуда! Но то, что очевидно настоящим морским волкам, часто непонятно и даже смешно околофлотским тыловикам. От этого, возможно, и появляются на необъятных просторах литературных волн множество всякого рода «юморных» историй о так называемом военно-морском маразме, выданных в свет, бесспорно, очень талантливыми мастерами слова, но по сути никакого отношения к флоту-то и не имеющими.

Ни один офицер флота Российского, который хотя бы раз выходил в кипящее море с вверенным лично ему экипажем, никогда не позволит себе юморить даже над самыми неуклюжими действиями салаги или тыловика, разделившего с ним все прелести походной жизни. Ну, разве что по-доброму подшутит над ним для острастки да науки, и не более того.

Без уважения в море нельзя!

Среди плавсостава нет и никогда не будет неуставных отношений, каждый член экипажа на своём боевом посту уникален, бесценен, по-своему незаменим! Для визуального общения на расстоянии моряки используют неподражаемый по грации флажный семафор, музыкальную азбуку Морзе, красочное разноцветие сигнальных флагов на мачтах и многое-многое другое. У них свой, понятный только им одним язык, с помощью которого истинные моряки с первых слов находят своих и так необходимое ныне человеческое понимание. Этот язык прост и удобен, а уж про его славяно-ордынский трёхэтажный колорит, основанный на пяти корнях и паре сотен приставок с суффиксами, думаю, и говорить незачем, ведь на флоте, как известно, матом не ругаются, на нём просто разговаривают, а это огромнейшая, принципиальнейшая разница с бульварной бранью зелёных юнцов. На флоте этот древнейший язык общения, кроме как высококультурным и даже единственно-правильным, никак по-другому и не назовёшь. Если вдуматься, без его краткости, выразительности и точности определения многих аспектов морской жизни русский флот просто-напросто остановился бы, рухнул, как Вавилонская башня в момент проклятия её Всевышним путём лишения строителей единого языка общения. В море не обойтись без чёткого, точного, всеобъемлющего понимания, уставные армейские команды плаца тут не пройдут. Многие абсолютно безвыходные ситуации в боевом морском походе решаются одним кратким красноречивым словцом-командой, без которого невозможно, никак невозможно, ну, совершенно!

Но в обычной светской беседе или даже просто в присутствии рядом не то чтобы дамы, просто гражданского лица, настоящий моряк никогда, – слышите, господа современные деятели культуры, всерьёз обсуждающие вопрос о разрешении использования мата на телеэкранах? – никогда себе этого не позволит! И не надо даже пытаться сугубо профессиональный язык использовать в произведениях искусства.

Во всяком случае, здесь его точно не будет.

Ну, а теперь не крикнуть-ка нам всем, добравшимся до этих строк, как, бывало, кричали курсанты восьмидесятых нашей великой и необъятной страны:

– Великому военно-морскому флоту ВИВАТ!

Почему великому?

Здесь не о чем спорить, достаточно взглянуть на статистику тех лет.

Впрочем, ныне флот снова в почёте. Он динамично развивается, востребован, а значит, и дорогие наши лейтенанты, вчерашние курсанты-гардемарины, вновь сталкиваются с теми же самыми вечными проблемами становления на своих первичных офицерских должностях, что и лейтенант Стариков в далёкие восьмидесятые. Очень не хотелось бы, чтобы то удивительное, неповторимое время кануло в Лету под звуки траурного марша перестроечного оркестра – в нём было столько всего необыкновенного и светлого, хотя подчас и непонятного, зачастую, казалось, консервативно застарелого и даже действительно маразматичного, но в итоге позволившему подняться нашему флоту вновь и идти дальше, вперёд.

– В море каждый не задумываясь обязан выполнить любую, самую, казалось бы, нелепую команду командира, даже подчас рискуя собственной жизнью, – помнится, наставлял молодых офицеров командир звена рейдовых тральщиков капитан-лейтенант Евгений Семёнович Нестеров.

Старожилы рассказывали, как когда-то на его корабле вперёдсмотрящий матрос первым обнаружил контактную мину непосредственно у борта корабля и, не раздумывая, по его команде ринулся в кипящее море оттолкнуть её от борта, чем в итоге спас всех от неминуемой гибели.

Что произошло с ним, матросом?

Эта их история, поведать о ней могут только они сами, хотя – кто знает? – может быть, лейтенант Стариков как-нибудь в разговоре случайно и обмолвится о том секрете его сурового и неразговорчивого первого наставника. О чём он поведёт речь в этих записках, лично мне, их обыкновенному летописцу, абсолютно неизвестно, ведь это его субъективный взгляд на ушедшие в прошлое далеко не автобиографичные, но в целом весьма правдивые морские истории-небылицы целого поколения шестидесятых.

Третья морская небылица
Ну, здравствуй, что ли, «Антилопа»
Рассказ

Где-то на Балтике.

Конец восьмидесятых. Середина сентября. Вечер. Смеркается.

Стенка главной пристани Минной гавани, дивизион рейдовых тральщиков.

Лейтенант Стариков Валерий Феликсович, или просто Феликс, как почему-то все называют его с момента появления в его имени легендарного отчества, стоит напротив раскачивающегося на натянутых швартовых концах рейдового тральщика, коих в каждой даже самой небольшой гавани флота всегда пруд пруди.

Да и, правда, куда ж без них, без этих маленьких пластмассовых пахарей-камикадзе, круглосуточно и круглогодично обеспечивающих противоминную безопасность рейда гавани.

Почему пахари?

Так ведь тащат они свои огромные длинные тралы по глади моря в строю уступа, словно трактора, бороздящие тяжёлыми плугами бескрайние просторы посевных полей. Ну, а камикадзе – потому как и теперь, спустя столько десятилетий после окончания Великой войны, то там, то здесь на просторах Балтики в их тралы по-прежнему попадаются потерянные во времени мины и прочие затонувшие боезапасы.

Рейдовые тральщики – настоящие морские труженики базы: все брандвахты, дежурства по гавани, мелкие перемещения и перевозки грузов, бесконечные плановые обследования рейдов и полигонов ложатся на их «хрупкие плечи».

Но всего этого Феликс пока ещё не знает. Он лишь только-только закончил пять лет учебы на штурманском факультете одного из старейших военно-морских училищ страны, где его очень даже неплохо готовили на должность штурмана корабля любого ранга, вплоть до атомных подводных крейсеров и больших белых гидрографических «пароходов». О них-то и мечтала его ранимая романтическая юношеская душа. Однако стоит он теперь на стенке напротив маленького и, прямо скажем, неказистого для белого воротничка, как зовут штурманов всех флотов мира, рейдового тральщика длиной едва больше стандартного спортивного школьного зала. Вчера вечером в базе флота, откуда они вместе с женой и прибыли сегодня днём на междугороднем автобусе, его назначили командиром сего «крейсера».

Этим нежданным поворотом судьбы Феликс, скажем так, слегка оказался озадачен.

Почему?

Так ведь ни в одном училище мира курсантов не учат на командира корабля. Такой специальности в вузовской квалификации просто-напросто нет! За пять-шесть лет учебы из гражданского молодого человека можно подготовить высококлассного штурмана, связиста, механика, артиллериста и прочих ещё пару-тройку десятков различных профилей морских специалистов. Но обучить всем этим специальностям сразу, как того требует должность командира корабля, пусть даже и небольшого, да ещё попутно дать основы бухгалтерско-экономических, психолого-педагогических, воспитательно-философских и пару десятков других очень необходимых для руководителя любого ранга наук, невозможно.

Впрочем, обо всём этом Феликс тоже ещё не знает, сейчас его мысли заняты куда как более прозаичными вопросами: как попасть на корабль и куда поселить жену?

– Свободного жилья в базе нет, – с ходу заявил ему замполит бригады, когда тот после доклада комбригу о прибытии в часть обратился к нему с вопросом о размещении семьи. – Доложите своему командиру дивизиона, что вам даны сутки на подбор для съёма жилплощади в городе.

– Есть, товарищ капитан второго ранга, – только и оставалось ответить Феликсу.

– Чем могу, – с интересом глядя на молодое пополнение, сетовал в ответ замполит.

В воображении Феликса, признаться, сразу возник малоромантический эпизод из фильма Владимира Рогового 1971 года «Офицеры», когда главный герой картины Алексей Трофимов, гениально сыгранный Георгием Юматовым, со своей молодой женой Любой (Алиной Покровской) обустраивают угол в солдатской казарме где-то у чёрта на рогах в горах Средней Азии, куда те прибыли Родину защищать. Подумалось даже: вот взять да поселить свою Малышку у себя в каюте на боевом корабле. Курсанты 80-х годов любили этот фильм и, как и Алексей Трофимов, не могли представить, чтоб отправиться к месту своего назначения без боевой спутницы, чего б это им вместе с любимой не стоило.

Ро-ман-ти-ка!

Хотя, конечно, Балтика относительно недалеко от родного Питера, ну, всё-таки не тмутаракань какая-нибудь за тысячи вёрст, можно сказать – центр цивилизации, правда малоперспективный для молодых офицеров: море маленькое, проливы узкие, современных больших кораблей нет и быть не может – в общем, неперспективный театр боевых действий. А раз так, то и нет здесь ни серьёзных дальних походов, ни больших настоящих свершений, а значит, и быстрого карьерного роста, зарплаты, выслуги! Да и с жильём на Балтике традиционно хуже, чем где-либо ещё. Цивилизация, знаешь ли, стоит дорого, дефицит! То ли дело Северный или Тихоокеанский флот, вот где простор, новая техника, перспектива.

Феликс, хотя и окончил училище с красным дипломом, но тёплых мест не искал, просто ждал своего распределения, и всё! «Будь что будет, что Бог пошлёт», – решил он вместе со своей совсем ещё юной восемнадцатилетней избранницей, на которой женился на последнем курсе, познакомившись, как и большинство его одноклассников, на танцах прямо в училище. Она явилась ему тогда, словно фея во сне, в один прекрасный и незабываемый вечер, сразив наповал одним лишь словом, а, растворяясь в пространстве, оставила, как Золушка, на память свою «серебряную туфельку», ту, что он до сих пор бережно хранит в своей памяти.

…Курсант четвёртого курса старейшего военно-морского училища страны спешно движется по его длинным, тесным старинным коридорам, возвращаясь из нарядного актового Зала Революции, прозванного ЗР, где только-только завершился танцевальный вечер. Расстояние до спального корпуса по внутренним петляющим коммуникациям огромного комплекса из почти сотни зданий неблизкое, никак не меньше полутора километров. Он почти бежит. Улыбается! Сегодня на танцах к нему явилось чудо: он познакомился с настоящим ангелом, сошедшим к нему прямо с небес, как некогда Золушка, впорхнувшая в руки скучающему на балу принцу. Но, в отличие от неё, его фея не убежала от него с боем курантов – в ЗР это завершающий вечер вальс! – потеряв свою туфельку на лестнице, а напротив, явила её ему сама, продиктовав номер домашнего телефона. Да вот беда: на танцы курсанты надевают на себя идеально подогнанную по фигуре парадную фланельку и брюки, в которые не то чтоб записную книжку – главный гаджет того времени! – но даже шариковую ручку или карандаш для экстренной записи на руке не пристроишь. В общем, ничего нет, чем бы и куда можно было записать подаренный номер телефона! Гардемарин очень рад «туфельке», бережно несёт её в своей цепкой памяти по бесконечным тёмным коридорам, непрестанно повторяя заветные цифры: 393-54-69, 393-54-69, 393-54-69. Но не так-то просто удержать их в голове, как может показаться на первый взгляд. Во-первых, в спину, совсем рядом летит беззаботный смех вечно подтрунивающих и подшучивающих друг над другом курсантов-однокашников, по разным обстоятельствам оставшихся сегодня без увольнения и теперь бредущих к своим кубрикам параллельными курсами. А во-вторых, впереди маячит высокая фигура Борьки Баранова, Бэба, их непробиваемого, за годы учёбы глубоко вошедшего в роль старшины роты, который никого не пропустит мимо, не озадачив чем-нибудь бестолковым, да так, что всё на свете из головы тут же вылетит. А посему наш неприметный курсант, набрав в рот воды и заткнув уши, тянет к своему кубрику, тянет, удерживая расстояние меж двух огней, беспрестанно повторяя заветные цифры: 393-54-69, 393-54-69, 393-54-69…

– Вахта, – заметив матроса, внимательно наблюдающего за ним от рубки дежурного по дивизиону, кричит Стариков, – ко мне!

– Старший матрос Стрельба, – представляется тот, приблизившись к незнакомому офицеру.

– Скажите, товарищ старший матрос, а куда трап с корабля делся?

– Объявлено штормовое предупреждение, товарищ лейтенант, – по-деловому докладывает моряк, – трапы убраны, корабли оттянуты от стенки.

– А личный состав?

– Личный состав в казарме, здесь только дежурная служба, – вахтенный ёжится на ветру, придерживая бескозырку. – А вы кого-то тут ищите?

– Уже не ищу, – тяжело вздыхает лейтенант, – нашёл! Назначен командиром вот этого, двести двадцать девятого тральщика, – и, чтоб окончательно развеять сомнения вахтенного, протягивает ему связку ключей. – Вот, комдив от каюты вручил.

– А как фамилия комдива? – придирчиво смотрит в глаза матрос.

– Капитан третьего ранга Мо-ря-ков, кажется, – неуверенно отзывается Феликс: имена, фамилии, названия всегда плохо запоминаются у него, другое дело цифры, факты, события.

– Меряков, – лукаво улыбнувшись, поправляет Стрельба, возвращая ключи. – А на «Антилопу», когда её волной к стенке поближе прижмёт, просто так, без трапа запрыгивайте.

– На «Антилопу»? – вскидывает брови Феликс.

– Ну, да-а! Двести двадцать девятый у нас в гавани все «Антилопой» обзывают, как в «Золотом телёнке» – помните? – за уникальные ходовые качества, – с заметным уважением поясняет матрос. – Она у нас самая шустрая.

– Вахта, срочно в рубку! – прерывает их беседу команда, прилетевшая вдруг сквозь усиливающийся вой ветра и моря из динамика громкоговорящей связи.

Феликс, оставшись на пирсе перед взбрыкивающей «Антилопой» один, невесело вздыхает, прикидывая расстояние от стенки до юта корабля. В принципе для молодого здорового организма действительно недалеко: метра три в длину и пара метров вниз в самой глубокой точке падения палубы под волну. Но для безопасного прыжка неплохо б видеть эту самую палубу в темноте, чтоб хотя б выбрать место для приземления, а ещё б не помешало иметь силы для мало-мальски приемлемого прыжка. Ночь в рейсовом автобусе без сна, а затем беготня с самого раннего утра до позднего вечера по штабам базы, бригады, дивизиона, пока, наконец, они с женой не добрались до Минной гавани, не прошли бесследно.

Происходящее, словно в анекдоте, приходит к нему в воображении в виде картины маслом: «Приплыли» или «С корабля на бал», правда в данном случае – «С бала на корабль», то есть из их безоблачного детства под тёплым крылышком родителей прямо во взрослую самостоятельную жизнь – ту самую, что за науку берёт дорого, но учит быстро!

Что ж, придётся прыгать, медлить нельзя, на КПП (контрольно-пропускном пункте в гавань) в комнате посетителей четвёртый час его дожидается жена, волнуется, время позднее, а ещё нужно где-то отыскать ночлег.

Феликс, предварительно отследив траекторию полёта своего чемодана, рюкзаков и сумки, прыгает сам в момент, как ему кажется максимального приближения корабля к стенке. Но волны в гавани, в отличие от открытого пространства, не имеют закономерности, двигаясь крайне непредсказуемо во все стороны сразу. Вот и теперь после неожиданно сильного удара об огромные резиновые кранцы, намертво пристёгнутые к стенке пирса, они чрезвычайно проворно и к тому ж под острым углом заваливают «Антилопу» на правый борт. От сильного удара об убегающую мокрую палубу нога лейтенанта при приземлении подворачивается и, поскользнувшись, едет в сторону. Падая, он неудобно заваливается на бок и, больно ударившись головой обо что-то твёрдое, опасно откатывается к самым леерам на краю правого борта на юте.

«П-привет, “Антилопа”», – первое, что приходит ему в голову после полученной порции холодной воды в лицо, приведшей более или менее его в себя, и осмотра места происшествия.

Дислокация на палубе корабля оказывается удручающей: правая нога, не раз прежде подвернутая на многочисленных лыжных и беговых кроссах, распухая, гудит в районе стопы, голова раскалывается, сам он сидит на мокрой палубе и молча обнимает леер правого борта, мысли путаются, врываясь в сознание бессвязным набором букв, слов, предложений.

– Ну, здравствуй, что ли, ещё раз, – повторяет уже вслух, получив повторный бодрящий окатывающий удар запрыгнувшей на палубу весёлой волны, – да ведь это я, твой новый командир!

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, что случилось? – обеспокоенно кричит ему со стенки подоспевший вахтенный матрос, похоже чудом услышавший монолог командира с кораблём. – Вы что-то сказали?

– Да ничего, – окончательно придя в себя, глухо отзывается Феликс, пытаясь преодолеть боль и встать на ноги.

– Стойте, не двигайтесь, – увидев его безуспешные потуги на краю палубы, волнуется матрос, – я сейчас, – и тут же спокойно и деловито, сойдя на кранец, без видимых усилий запрыгивает на корабль и одним рывком, обхватив Феликса могучими руками за пояс, ставит его на ноги.

– Ох! – невольно вырывается у того.

– Что-то с ногой? – заметив гримасу на лице лейтенанта и неуверенно поджатую правую ногу под себя, заботливо спрашивает вахтенный.

– Всё… нормально, – не сразу давит из себя Феликс и, с трудом удерживая равновесие, уже беспечно добавляет: – Не переживайте, товарищ вахтенный, сейчас всё пройдёт, у меня с ней старые счёты.

– Держитесь за вьюшку, товарищ лейтенант, – строго требует тот, вытаскивая из образовавшейся на скачущей палубе лужи чемодан, рюкзак и фуражку, чудом застрявшую в них. – А рюкзаков разве не два… было? – ехидно улыбаясь, подтрунивает.

– Два, – безразлично кивает Феликс, – и сумка ещё.

– По-нят-но, – веселится Стрельба, протягивая лейтенанту его мокрую фуражку. – Идти-то в состоянии?

– Само собой, – нарочито бодро выдаёт Стариков и, придав лицу нарочито беззаботный вид, спрашивает: – Как вас зовут, товарищ старший матрос Стрельба?

– Меня-то? – удивляется тот, – Сашка, – но тут же, посуровев, докладывает по уставу: – Старший матрос Стрельба… Александр, боцман-артиллерист РТ-229.

– О, так мы с вами, получается, с одного экипажа, – радостно восклицает лейтенант. – Очень приятно, товарищ Александр, боцман «Антилопы», – протягивает руку. – Значит, будем знакомы, а я – Феликс, то есть лейтенант Стариков, – поправляется, – Валерий Феликсович.

– И мне приятно, – чуть заметно улыбаясь, отвечает огромный суровый вахтенный и, высвободив от поднятых вещей свою широченную ладонь, крепко жмёт руку нового командира. – Давайте-ка я вас провожу, товарищ… лейтенант.

– Не возражаю, – кивает тот, протягивая ключи от своей каюты.

Боцман переваливающейся с ноги на ногу походкой в такт амплитуде движения палубы, без труда маневрируя между кран-балкой, вьюшкой и надстройкой, ловко ныряет внутрь корабля, быстро добравшись до массивной железной двери тральщика по левому борту.

Феликс же, копируя его странные движения, пытается не отстать, из-за чего на полном ходу вновь прикладывается лбом теперь уже о низкий косяк двери, влетев в тёмный внутренний коридор корабля.

– Задрайте переборку, товарищ командир, – слышится уже откуда-то изнутри звонкий голос матроса, – и включите свет, а то лоб расшибёте с непривычки, – запоздало командует, гремя уже ключами где-то в трюмах. – Пакетник справа от броняшки.

– Вот спасибо за своевременный совет, – обиженно бормочет себе под нос Феликс, потирая раздувшуюся шишку на лбу. – Уже расшиб, зато нога чудесным образом перестала болеть.

Не без труда захлопнув за собой тяжёлую бронированную входную массивную дверь, Феликс не сразу, но всё-таки нащупывает в темноте массивный железный электропереключатель. Тусклая жёлтая лампочка под низким потолком у разбегающихся в разные стороны кабель-трас мягко освещает внутреннее пространство. Крохотное помещение два на два метра густо усеяно многочисленными входами и выходами: три глухих люка вниз, одна капитальная бронированная дверь наружу и четыре лёгких дверки-лаза во все четыре стороны света.

– Товарищ лейтенант, спускайтесь в кубрик, – прерывает созерцание лейтенанта приглушённый голос матроса из глубины корабля.

– У-у-у, – приложившись в третий раз на развороте о ближайший выступ кабель-трассы, всхлипывает Феликс и, неуклюже скатившись по крутому трапу вниз, чудом не врезается в очередной косяк у узкого прохода в дверь командирской каюты.

– Вот ваши апартаменты, – лукаво улыбается приключениям лейтенанта Стрельба, шумно откатив в сторону дверку командирской каюты, расположившейся на входе в матросский кубрик.

– О, Ларуня! – удивлённо восклицает Феликс, заприметив внутри неё на письменном столе небольшую симпатичную чёрную крысу с белой грудкой. – Давно не виделись. Ты не меня ль здесь дожидаешься?

Командирский люкс, отгороженный от матросского кубрика лишь лёгкой переборкой и движущейся вбок на роликах малюсенькой дверью-купе, судя по обилию оставленных крысой фекалий, давно пустовал, а потому не мог быть ею не облюбован. Ларуня, словно узнав голос Феликса, без страха и, как говорится, упрёка воззрилась на него, шевеля своими потешными усиками.

– Ларуня? – с негодованием выдыхает боцман и, безапелляционно выхватив свой дежурный штык-нож из ножен, без спроса ринулся на неё, пытаясь настигнуть симпатичную бестию.

Крыса же не сразу, словно наигравшись вдоволь с беспокойным матросиком, в какой-то неуловимый для него момент вдруг просто исчезает, словно испарившись в пространстве, оставив боцмана в нелепой воинственной позе посреди малюсенькой командирской каюты.

– Я за этим зверем уж как год охочусь, – виновато поясняет свою несдержанность матрос безудержно хохочущему на этот раз лейтенанту. – Всех крыс на корабле повывел, а эту, ненормальную, не могу, она все ловушки с презрением обходит, а наша корабельная кошка из-за неё так вообще сбежала.

– Да знаю-знаю, сам когда-то ловил её, – отсмеявшись, весело кивает Феликс, вдруг забыв обо всех своих сегодняшних ударах судьбы, обрушившихся на него. – Она и меня не один раз вокруг пальца обвела.

– Ка-ак? Когда? – вскидывает брови боцман.

– Да было дело, – задумчиво цедит Феликс, мечтательно улыбнувшись чему-то своему, давнему, приятному, – на «Юрковском».

– Ого! – недоверчиво тянет Стрельба. – Да неужели на том самом, боевом морском тральщике, последнем довоенном, что списали в прошлом году.

– А то каком же ещё?!

– Здо-ро-во, – по слогам уважительно тянет молодой боцман, – а я-то его лишь раз издалека, когда в гавань по распределению из учебки прибыл, у заводской стенки видел. Может, расскажете?

– Да что там рассказывать? – загадочно улыбается Феликс. – Дело как раз там, на разборке в заводе, во время курсантской практики, и было. Старый корабль в море уже не ходил, на списание готовился, но своего величественного вида даже в таком положении не утерял. Впрочем, мне сейчас некогда, торопиться надо, а про Африканку, – безнадёжно машет рукой, вспомнив те их безрадостные встречи с ней, – как-нибудь потом, в другой раз расскажу.

Четвёртая морская небылица
Разрешите представиться
Рассказ

Где-то на Балтике.

Конец восьмидесятых. Середина сентября. Стемнело.

Стенка главной пристани Минной гавани, РТ-229 – рейдовый тральщик типа «Корунд» с двести двадцать девятым бортовым номером.

– Ну, вот, а теперь действительно здравствуй, «Антилопа», – уверенно выдыхает сегодня утром назначенный командир «эртэшки» лейтенант Феликс Стариков, выйдя вслед за боцманом на ют тральщика. – Давай, что ли, знакомиться по-настоящему!

«Корунд», словно услышав мысли нового «седока», замирает на секунду, повиснув на натянутых швартовых концах, а затем, будто в знак согласия, шумно хлопает пластмассовым пузом об очередную набегающую волну. Лейтенант, получив первый опыт хождения по уходящей из-под ног палубы, теперь уже, как бывалый моряк, уверенно переступает с ноги на ногу в такт движению волны и, подражая впереди идущему матросу, неспешно движется на край кормы. Там, в верхней точке подъёма палубы, он на этот раз легко перепрыгивает вслед за ним на широкий кранец стенки.

– Будем считать, познакомились, – не оборачиваясь к кораблю, прозванному моряками за его удивительные ходовые качества «Антилопой», себе под нос одними губами шепчет новый её командир и теперь уже почти бегом спешит в комнату гостей на контрольно-пропускной пункт базы, где его давно заждалась жена.

Весёлое получилось знакомство: подвернутая нога, шишка на лбу, потерянная сумка и чемодан с вещами, а впрочем, всё нормально, могло быть и хуже, к тому ж нога почти прошла, шишка не мешает, вещей сумку не жалко – туда тёща, кажется, дежурный комплект постельного белья да пару небольших подушек уложила. Ну, какие к лешему подушки, когда не то чтоб комната, даже кровать на ночь им с женой пока ещё не светит. В общем, Феликсу сейчас не до всякой там ерунды, мелочи, пришло время подумать о главном, о доме!

– Как ты? – неуклюже обняв жену под строгими взглядами дежурной службы КПП, как можно беззаботней выдыхает он, предусмотрительно прикрыв шишку фуражкой.

– Всё хорошо, – нарочито уверенно шепчет та и вдруг, углядев-таки рану мужа, действительно забыв обо всех своих неурядицах и неудобствах, полученных в течение последних тридцати шести часов дорожной жизни, шепчет: – Что случилось?

– Да так, ерунда, – беззаботно машет рукой Феликс, проследив за беспокойным взглядом любимой, – мелочи жизни – с кораблём познакомился, стукнулся пару раз в темноте о его неровности, но зато, – загадочно уводит разговор от неприятной темы, – Ларуню снова встретил, а это добрый знак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.