Настя Весна
Время, когда нежить балует

Не пойду я танцевать с женихом своим: понесут меня. Темная, темная моя будет хата: из кленового дерева, и вместо трубы крест будет стоять на крыше!

Н. В. Гоголь, Вечера на хуторе близ Диканьки

Ох, и ладная дочка росла у кузнеца-Деяна. Ещё в пору закосичивания поглядывали молодцы в её сторону, а уж в пятнадцатую весну, когда повязала Далинка березку пестрыми лентами, да сплела две косы в одну, и вовсе оставила позади себя местных красавиц. Женихи ей вслед оборачивались, невесты-соперницы завистливыми взглядами провожали.

Лицом Далина в мать пошла – чёрные брови лукаво изогнуты, носик маленький аккуратный, чуть вздёрнут надменно, губы нежные, тёмно-алые, почти вишневые. А глаза-то, глаза! Под бархатными тяжёлыми ресницами изумрудные озера – дна не видать. И такой шальной огонь среди той зелени пляшет! Недаром поговаривали, будто Чернава, маманя Далинкина, водила по юности дружбу с бесами, да и после ворожбой не брезговала.

Но то всё наветы да деревенские сплетни. Может от зависти – крепка была кузнецова изба, хороший достаток водился, а может от натуры людской – в охотку порой бабам, да и мужикам, что греха таить, языками почесать попусту, к месту и не к месту. Но несмотря на все наговоры, Чернаву уважали, старались в открытые споры с ней не вступать и вражду не заводить, и даже побаивались. Была она потомственной повитухой, единственной тогда на три деревни. Ещё одна женщина жила до того в Тетёрках, но слегла по зиме да перед посевной померла. Ни мужа, ни детей у неё не было, так и унесла ремесло с собой на ту сторону.

Деян же по натуре своей был человек простой, семейный, до работы спорый. Жену любил, словом дурным не обижал, на сторону не поглядывал. А уж в дочери души не чаял, подарками да лаской баловал. Хоть не было в Далинке ничего от отца – ни черты, ни складочки.

Других детей в семье кузнеца не случилось. Как не просила Далинка братьев-сестричек, как не было велико его желание, ничего у них с Чернавой не выходило. Много раз зачинали они ребёночка, но не единожды не доносила Чернава дитя до сроку, будто злым роком повисло над семьёй проклятие.

Соседи искоса поглядывали на Деяна, шептались за спиной у Чернавы – с таким-то, ремеслом, а своих уберечь не может. Жалели, даже советовали сходить в построенную не так давно в Тетёрках церковь, авось поможет. Чувствовали, что непростое тут дело, неподвластное человеческому разумению – никак бесовщина разбойничает, вредит знахарке за помощь людям.

Только Чернава быстро советчиков отваживала и в церковь ни разу не сходила, да и траурничала по нерожденным недолго, будто и не касалось это её вовсе.

На той самой улице стоял дом охотника Златояра. Высокий, добротный – видно, ставился когда-то хозяином для большой семьи.

Больше десяти лет прошло с тех пор, как Златояра со старшим сыном, задрал в лесу медведь. Свёкров тогда дети к себе в Тетёрки забрали. А вдова охотника Оксана с маленьким Витко в деревне осталась. Не захотела она переезжать, жалко было бросить мужнин дом.

За долгие годы сруб обветшал, осунулся. От последних тугих снегов просела с востока крыша. Хотел было Витко справить, да мать воспротивилась – мол, потерпит с годок, не рохля, не развалится. Боится, знать, за сына, один он у неё остался.

Смерть супруга сильно ударила по Оксане. Она высохла, постарела, так и не смогла до конца оправиться. Бывало, сядет у окошка, и всё смотрит на дорогу – ждёт Златояра с охоты. А то вдруг стол на четверых накроет. Витко на первых порах не понимал материного чудачества, пугался, а потом свыкся. Сказывали, завидным женихом был в своё время Златояр, много девиц на него засматривалось, да выбрал в он в жёны тихую неприметную Оксану.

Сам Витко отца не помнил. Но сколько слышал, все о нём добром отзывались.

Мальчик рос некапризным, покладистым, способным к разным промыслам – то ему от матери передалось. А глаза голубые чистые – точь-в-точь, как у Златояра и волос его – светлый, вьющийся. С каждым годом всё больше становился Витко похож на отца. А после Трояна, что прошлой весной справили, стали в его сторону девицы посматривать, в гости захаживать. То блинов в гостинчек принесут, то платочек – в подарок Оксане. Гляди мол, какая мастерица рядом ходит, пособи сынку с выбором.

Только Витко до них никакого дела не было. Лопает очередной блинчик, а сам думает, как лучше силки в лесу наладить, даже не смотрит в сторону гостьи.

А с зимы, ровно со святок, после колядок долгих, да гуляний запала ему в душу кузнецова дочка. И с чего бы это? Будто и ни с чего, а всё чаще стал Витко думать о Далинке. А та и рада радешёнька – то взглянёт лукаво, сверкнёт очами, то невзначай будто бы руки коснётся.

– Что ж ты, сынок, всё молчишь да, молчишь, – Оксана вынула из печи закопченный чугунок, плюхнула на край стола, – приглянулся ли тебе кто?

Витко пожал плечами, прищурился, осматривая работу – он вырезал из дерева штуковину.

– Думаю я, матушка.

– О чем же думаешь?

– Какого зверя сладить с сего болванчика, – он вытянул руку, крутя в пальцах сырую заготовку

Вздохнула Оксана.

– Уйдешь ты от меня, сынок. Будет время, и уйдешь.

Витко поднялся с лавки и подошёл к матери, обнял со спины.

– Ну что ты, мама? Куда я уйду? Дом у нас большой, добрый. Подлатаю крышу, приведу жену, нарожаем деток – всем места хватит.

Оксана обернулась, взглянула на сына, хотела улыбнуться, да не вышло – вспомнила супруга, сына старшого, заныло в сердце занозой, заскребло горько в горле. Уткнулась она сыну в грудь и заплакала.

***

Под Духов День деревня гудела суетой. Мужики старались поскрее закончить работы в поле, бабы прибирали дворы, украшали избы. Стряпали много – на зеленые святки ждали гостей.

Девицы готовились особенно – доставали из сундуков праздные платья, подбирали пёстрые ленты, нанизывали на нитку бусы, до блеска начищали серебряные гребни и усерязи.

В доме кузнеца царила приятная суматоха. В Далинкиной комнате собрались подружки. Перед большим вытянутым зеркалом в резной оправе крутилась Далина, примеряя украшения к расшитой рубахе.

– Ну? – обернулась она к подружкам, – хороша ли?

– Ой, хороша! Хо-ро-ша! – наперебой загомонили те, и тут же кто-то взвизгнул, – рожа в окне!

Девчата завизжали уже в несколько голосов, в спешке накидывая рубахи и прячась друг за дружку. Далина лишь бровью повела, отбросила сорочку, подхватила с лавки ведро да и выплеснула в окно. Снаружи раздался басовитый юношеский смех и удаляющийся топот шагов

– Вот переловлю вас на проводы!– пригрозила Далина шутникам в след, – не одна девка за год не глянет!

– Ой, Далина! – запричитали голоса вокруг, – Какая же ты смелая!

– И красивая! – вторили им другие.

– А кто там был? – любопытствовали третьи.

– А Ивач был?

– А Первуша?

– Не разглядывала, – фыркнула Далина, – больно надо!

Она подошла к зеркалу и, подняв, набросила рубаху. Та скользнула по гладкому стану и так ладно села, что и сарафан и украшения казались лишними – диво, как хороша была Далина в своём простом одеянии. Недаром её выбрали навкою.

– Кого же ты ловить будешь? – ехидно пропел тоненький голосок, и Далинка подняла глаза в поисках говорившей, – ежели не разглядела, как прознаешь затейников?

– Так ясно дело – кого! – рассмеялись с другой стороны, Даляна резко обернулась, но шутку подхватили и уже по кругу шептались и хохотали задорно.

– Витко! Витко она будет ловить.

– Точно-точно!

– Уж как на него заглядывается!

– Никому не отдаст, и сама обморочит!

– Вот ещё, – хмуро сведя брови, Далина обернулась кругом, разглядывая подруг недовольно, те разом притихли, – Леля, гребень подай! – наконец, потребовала Далина. – Нужен мне вдовой сын не больше, чем лягушке жабры!

Про себя же Далина обозлилась, накатила на неё обида. И на подруг, что сороками разносили чужие тайны, и на себя, что секретничала с ними, и на Витко озлобилась, за то что, приглянулся, за то, что ворожила на него, за то что последние полгода глаз с неё не сводит, ходит тенью. За ночи беспокойные, когда проснувшись хочется убежать к нему, чтоб сидеть рядом, смотреть в глаза голубые, преданные, за руку держать. Да только нельзя было убежать и раскрыться нельзя – мать, как прознала, на кого Далинка глаз положила, набросилась коршуном, заперла в дому и строго-настрого пригрозила, наказала стороной обходить избу вдовью, запретила приближаться к Златоярову сыну.

***

Подкараулил её Витко, за локоток зацепил, сволок за угол и палец к губам приставил – тише, мол.

– Что ж ты от меня бегаешь, Далина? В гости не заходишь? Я-то уж и по блинкам твоим соскучился.

– Больно ты скор, Витко, – отшатнулась Далина, – мал ещё девок по углам караулить. Отпустишь усы, тогда и поговорим. А блинов тебе и матушка в честь праздника напечёт.

– Ели обидел чем, так без злого то умысла. А Коли в тягость я тебе… – хотел Витко заглянуть в глаза Далине, но та отвернулась, отвела взгляд, – так скажи, не томи. Уйду, докучать не стану.

Вспомнился тут Далинке давешний разговор с девчатами да матушкин наказ. Кольнула в сердце злая обида.

– А ежели и в тягость?

Не готов был Витко к такому ответу, так и замер, все слова растерял.

– Ну что стоишь? – закручивала Далину лихота, – давай, уходи. Или не хозяин ты своему слову своему?

– Вот значит как, – выдохнул Витко, присвистнул, глянул напоследок на Далинку – красивая. В тёмных волосах переплетались ленты. На голове пёстрой короной лежал венок, да такой пышный, яркий, что на его фоне затерялись, померкли среди сочных головок луговых цветов, свежей листвы и мохнатых колосьев серебряные заколки. Поверх рубахи платье из трав слаженное, украшенное маковками кувшинок – знатно постарались девчата.

Ничего не стал говорить Витко Далине, сжал кулаки, развернулся и пошёл прочь.

***

Тёплыми сумерками укрыло землю.

Бесцельно бродил Витко среди опустевших дворов – все от мала до велика шли вокруг деревни ряженым ходом. С окраины принесло весёлую песню. Слышно было, как смеются дети, ладно льётся девичье разноголосье, задорно перекликаются молодцы. В своих мыслях дошёл он до дома кузнеца, поднял голову – на втором этаже светилось оконце. В грязно-жёлтом свете на мгновение мелькнула большая чёрная птица. Витко вздрогнул, проморгался, прищурился. Нет. Показалось. У окна стояла Чернава, перебирала волосы в тугую косу.

– Ты чего же, Витко, не веселишься со всеми?

Что-то отталкивающее и злое было в её лице. Взгляд – точно чёрная бездна забирает в себя, затягивает. И чем дольше смотрел он в зелёные глаза Далинкой матери, тем слабее становилась его воля, и казалось, будто нет преград этой бездне и видит она все его помыслы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.