Кукла

Глава 1. Новость

Вы знаете, что такое абсолютное одиночество?

Это такое угнетающее состояние, когда никого нет рядом, и никому до тебя нет дела. Ты словно находишься в непроницаемом мыльном пузыре, из которого не можешь выбраться, и всегда один на один со своей жизнью. Ты сам по себе, но это не то, чего ты хочешь.

Мне хорошо знакомо это чувство. Среди двухсот воспитанников детского дома я была совершенно одинокой. Я ощущала это всеми органами чувств: в запахе сбежавшего молока, сочившегося из столовой; в грубой, невкусной пище; в жестких вафельных полотенцах; в незвучании слова «мама» и в грустных детских глазах.

Конечно, с этим чувством здесь знакома не только я.

Несколько месяцев назад во время перемены я зашла в туалет и увидела девочку из соседнего класса. Она тоже росла в детском доме, но была на несколько лет младше меня, и я не помнила ее имени. Встав на цыпочки и оперевшись длинными, тонкими руками на раковину, девочка неуклюже целовала свое отражение в зеркале и шепотом повторяла: «Ты красивая, ты очень красивая!»

Я в смущении тут же вышла оттуда.

Если бы я застала целующуюся парочку, то, наверное, была бы в меньшем смятении. Но мне стало по-настоящему неловко от того, что я подслушала ее, хотя позже я поняла, почему она так делала. Никто ведь не говорит ей, что она красивая, добрая, прилежная; никто не обнимает, не смотрит на нее с нежностью, не спрашивает, что было интересного на уроках…

Даже воспитатели редко хвалят нас за хорошее поведение или спортивные достижения, чтобы не выделять кого-то из воспитанников, не проявлять к ним излишнюю чувствительность. Они делают это не из малодушия или душевной черствости, а для того, чтобы все остальные не чувствовали себя еще более несчастными и никому не нужными.

Но как иначе могут чувствовать себя дети, от которых отказались родители?! Мы всю жизнь живем с горьким чувством, что в нашей жизни чего-то не хватает: чего-то значительного, возможно, самого главного, ведь именно в детстве мы все учимся любить. А любовь к другим (и даже к самим себе) берет начало в нашей первой привязанности к родителям.

У детдомовцев все по-другому, мы не похожи на остальных. Все, что у нас есть – это мы сами. Некоторые, как я, смирились с этим, научились полагаться на себя, и только старшие воспитанники объединялись в компании, чтобы показать свою жестокость и власть.

Даже те, кто никогда не был в детском доме, могут представить уклад здешней жизни. Все наши дни строго регламентированы и неотличимо похожи один на другой. В шесть утра воспитанники просыпаются, заправляют одинаковые узкие кровати и, обгоняя друг друга, бегут к умывальникам. Затем они натягивают поношенную одежду и спускаются в спортзал на зарядку и перекличку.

После скучных упражнений, повторяющихся в одном и том же порядке, и заунывных патриотических песен под фонограмму всех ждет завтрак в общей столовой – неизменно невкусная каша, серый хлеб, липкий маргарин, яйцо и светлый чай.

Для таких, как я, кто с рождения живет в детском доме, такая еда кажется нормальной – другой мы не знаем. А те, кто раньше жил с родителями или вернулся сюда из приемной семьи, с трудом к ней привыкают. Такие дети медленно, с неприязнью ковыряются в холодной каше или слипшихся макаронах, как будто от этого еда станет вкуснее или хотя бы терпимее.

Наверное, для персонала еда готовится отдельно – никто из взрослых не смог бы есть то, что каждый день едим мы, воспитанники.

Правда, был у нас один шутник, рыжеволосый Лешка Егорцев. Иногда он заходил в столовую подчеркнуто медленным, широким шагом, как бы рисуясь. Одетый в майку, брюки и «шарф» из вафельного полотенца, глубоко засунув длинные веснушчатые руки в карманы, Лешка останавливался посреди столовой и, глядя в окно, будто любуясь красивым пейзажем, небрежно требовал подать ему на завтрак горячий сэндвич с ветчиной и сыром, яйцо всмятку, шоколадный капкейк и кофе со сливками. Вся столовая буквально взрывалась от хохота.

Персонал, конечно же, не оставался в долгу. Самой находчивой была уборщица, которую все называли «странная тетя Галя». Ее иногда заставали в комнате, где играли самые младшие. Там она брала на руки какого-нибудь ребенка, прижимала его к груди и плавно покачивала из стороны в сторону, словно баюкала. Возможно, в этом она находила поддержку и утешение, хотя почти никто не понимал, зачем она это делает.

Когда хохот становился тише, и можно было расслышать чей-то голос, тетя Галя неторопливо вставала из-за стола, расправляла подол своего длинного темного фартука и спрашивала у «синьора», где он желает кушать свой завтрак – на террасе или в малой столовой.

Лешка смеривал ее долгим, пронизывающим взглядом, как нерадивую служанку, и обычно выбирал свой вариант. На этом представление заканчивалось, раздавались редкие, застенчивые аплодисменты, но улыбки еще долго играли на молодых и на старых лицах.

Да, без таких, как Лешка, жизнь в детском доме была бы трудновыносимой.

После завтрака начинались уроки. Нет, нас не забирал школьный автобус, как показывают в американских фильмах, и мы в любую погоду угрюмой толпой шли в общеобразовательную школу, а во второй половине дня с легким сердцем возвращались обратно.

Воспитанники побаивались учителей и одноклассников, которые росли в семьях. Рядом с ними мы чувствовали себя нелепыми, жалкими оборвышами и редко отвечали в классе. Даже зная правильный ответ, детдомовцы чаще всего отмалчивались или дерзили из упрямства. Но как правило воспитанники к урокам не готовились – это было в порядке вещей.

– Мне ни к чему ваша химия, я буду бизнесменом! – вызывающе бубнил рослый Гришка Катаев, исподлобья глядя на учителя.

– А математику будущему предпринимателю тоже знать не обязательно? – парировал учитель, заглянув в классный журнал. – Я смотрю, у Вас одни тройки…

Гришка молчал, опустив взгляд в пол. Ему было стыдно признаться, что он совсем запустил химию и догнать остальных ему уже не по силам.

– Вы думаете, что естественные науки бесполезны и начальные знания не пригодятся вам в жизни? – обратившись ко всему классу, спросил учитель, заложив руки за спину. – Если так, то вы все ошибаетесь, – здесь он выдержал эффектную паузу, а затем продолжил: – Химия – это не набор скучных, громоздких формул. Это наука о том, как из одного или нескольких веществ в определенных условиях можно получить что-то новое. Она вдохновляет нас на творчество, заставляет верить в чудеса! Звучит невероятно, но один и тот же химический состав в разной концентрации может иметь нетождественные свойства. Даже банальное снотворное может быть опасным для жизни и здоровья человека, если принять его слишком много. Как не навредить себе или другим? Как извлечь из таблеток и порошков пользу?! Всему этому учит нас химия.

Пока учитель искусно мотивировал класс изучать его предмет, мне в голову пришла одна мысль. Люди, как химические элементы, взаимодействуют друг с другом. Общение с некоторыми из них обогащает нашу жизнь, помогает нам раскрыться и стать лучше. Но есть и такие, которые «окисляют» нас, убивают самые ценные и полезные свойства и в результате приводят к разрушению…

Увы, «человеческую химию» не изучают в школе, и невозможно узнать заранее, как сложится взаимодействие с тем или иным человеком, что оно принесет. Эту сложную науку в той или иной степени можно познать только эмпирически, и для этого человеку дана целая жизнь.

После уроков и легкого полдника воспитанники обычно собираются в общей комнате на первом этаже, где каждый находит занятие по интересам. Старшие играют в подкидного дурака или в мафию; многие смотрят телевизор; несколько человек рисуют, усевшись в кружок, а угловатые девочки-подростки, выстроившись в две шеренги, хором поют: «Мало половин, мало, мало половин» [1] и пританцовывают, подражая подчеркнуто плавным, манерным движениям исполнительницы.

Я же до ужина уходила в библиотеку – только в компании с книгами я не чувствовала одиночества. Мне нравился этот молчаливый книжный приют с въевшимся запахом времени и серо-черной пыли. Тишина там была совсем особая: глубокая, вязкая, насквозь пропитанная человеческой мудростью, и я могла немного отдохнуть от школьной суеты, а также ото всех остальных – другие воспитанники редко сюда заглядывали, а если и заходили, то вовсе не за книгами.

В отличие от них я «глотала» все без разбора: романы, рассказы, биографии, поэзию, приключения, детективы, пытаясь представить ту «настоящую жизнь», которая терпеливо ждала нас за воротами детского дома. Все, что мне было известно о ней, я выудила из книг.

А если мне не хотелось читать, я смотрела в окно. С третьего этажа мне было отлично видно весь двор: высокий железный турник; старые скрипучие качели; короткую, вросшую в землю горку; маленькую песочницу; колючий кустарник и заросшие пыреем клумбы у крыльца.

Я любила наблюдать за малышами, игравшими в снежки или в «горячую картошку» в зависимости от времени года. Но больше всего мне нравились «веселые старты», которые воспитатели и волонтеры устраивали для них в погожие деньки.

Я, как заядлая фанатка, с трибуны следила за ходом соревнований и болела за все команды сразу. А когда на улице никого не было, я мечтала о самых простых и заурядных вещах, которые хочется иметь, только когда их нет.

К счастью, даже в жизни детдомовцев иногда случается что-то хорошее.

Как-то утром меня вызвали в кабинет директора. Когда я услышала об этом, у меня вспотели ладони, но выбора не было – пришлось идти.

«Бывают хорошие дни, бывают плохие», – подбадривала я саму себя, выходя из столовой и стараясь не обращать внимания на ухмылки других воспитанников, частенько получающих нагоняй от заведующей за драки, плохие оценки или распитие спиртных напитков.

Меня еще ни разу не вызывали в кабинет директора, и я шла по коридору, перебирая в голове все, что случилось накануне, и тщетно пытаясь понять, что я сделала не так.

Лидия Ивановна (заведующая детским домом) встретила меня холодной покровительственной улыбкой и велела сесть за стол, стоящий под прямым углом к ее длинному рабочему столу, заваленному всевозможными папками и документами. Она почему-то избегала смотреть воспитанникам прямо в глаза и сразу надевала затемненные очки, когда кто-то из них к ней входил.

Я села на стул и тоже попыталась улыбнуться.

«Неприятности лучше встречать с улыбкой», – подумала я.

– Вот что, Анжела, – строго начала Лидия Ивановна, сложив руки перед собой, – хочу сообщить тебе приятную новость. Одна женщина – немолодая, но и нестарая – без вредных привычек, со средним, но вполне удовлетворительным достатком хочет взять тебя на попечение. Ей больше сорока пяти лет, у нее нет своих детей, но она хочет о ком-то заботиться, – заведующая сделала паузу и выразительно посмотрела на меня. – Конечно, одинокие женщины «под пятьдесят» берут детей себе в утешение, но разве ее желание иметь семью не похвально?!

Я кивнула. Наверное, это было так.

– Если хочешь знать мое мнение, то детям, которые появились у родителей в зрелом возрасте, даже больше повезло. До тридцати лет мамы и папы отчасти еще сами дети и не осознают свою ответственность в полной мере… Гм! Скажу тебе прямо, к нам нечасто обращаются за детьми старше десяти лет, но тебе улыбнулась Удача, и я очень рада, что такой шанс выпал именно тебе! Если ты согласишься, у тебя будет своя комната, красивые новые вещи и взрослый человек рядом. – Лидия Ивановна снова улыбнулась. – Ты ведь хочешь уйти из детского дома?

– Да, наверное, – неуверенно пробормотала я, пытаясь осознать это невероятное известие – первое по-настоящему значимое событие в моей жизни.

К сожалению, до этого дня ни одна женщина с заплаканными глазами из тех, что приходили знакомиться с детьми, не останавливала на мне свой взгляд (как будто я была невидимкой). Никто меня не замечал, никому я не нравилась. Возможно потому, что я была грустной, нелюдимой девочкой, листавшей в углу книжки с картинками, пока другие ребята строили башни из кубиков или играли со взрослыми в дочки-матери…

Время шло, но в моей жизни ничего не менялось, и вскоре я смирилась с тем, что до поступления в техникум буду жить здесь, в детском доме.

Признаюсь, новость о попечительстве меня обрадовала и озадачила одновременно. Я не ждала от жизни ничего хорошего, поэтому не могла с уверенностью сказать, хочу я уйти или нет. Перемены пугали меня, но все же перспектива иметь свою комнату, книги, одежду, которую до меня никто не носил, была сказочно заманчивой… Еще я подумала о том, как было бы здорово завести близких друзей, и неуверенно улыбнулась, представив, что буду проводить больше времени с людьми, а не с книгами.

– Вот и хорошо! – одобрительно кивнула Лидия Ивановна, принявшая мою робкую улыбку за согласие. – На этой неделе она придет познакомиться с тобой лично, и я надеюсь, вы с ней найдете общий язык. Конечно, мы делаем для воспитанников все, что в наших силах – и даже больше! Но возможности у нас весьма ограничены, – здесь Лидия Ивановна тяжело вздохнула. – Кроме того, вас слишком много, и мы не можем уделить достаточно внимания всем и каждому.

Пока заведующая размышляла о тяготах управления детским домом, меня занимали совсем другие мысли. Я пыталась представить себе мою попечительницу, личную комнату, новую жизнь…

– Возможно, здесь, в детском доме, мы слишком заботимся о питании, здоровье и досуге наших воспитанников и недостаточно готовим вас к тому, с чем вы столкнетесь за этими стенами, – наконец изрекла Лидия Ивановна после затянувшегося молчания, – но как вообще можно подготовиться к жизни?! Рано или поздно она каждого погнет и поломает – ничем ее не умилостивишь…

Я не знала, что ответить на такое мрачное пророчество, и она продолжила:

– Принято считать, что такую помощь дети и подростки получают в семье. Знаешь, иногда приемным родителям, опекунам и попечителям удается заменить даже кровных родственников. Надеюсь, в твоем случае так и будет. Однако ты не должна забывать, что государство будет выплачивать пособие на твое содержание, пока тебе не исполнится восемнадцать лет, – Лидия Ивановна выразительно глядела на меня из-за очков, – поэтому не веди себя, как бедная родственница, принятая в дом из милости. Будь благодарна своей попечительнице, но все же постарайся выстроить с ней доверительные, «взрослые» отношения.

Я утвердительно кивнула в знак согласия. Разумеется, мне тоже этого хотелось.

– Надеюсь, эта важная перемена пойдет тебе на пользу, – Лидия Ивановна сняла очки, и я поняла, что наш разговор окончен.

Я торопливо поблагодарила ее и с легким волнением направилась к двери – мне хотелось побыть одной и все хорошенько обдумать, но Лидия Ивановна вдруг громко окликнула меня:

– Анжела!

Я обернулась и внимательно посмотрела на нее.

– Пока все документы не будут готовы, никому об этом не говори.

Я молча кивнула и вышла за дверь.

Первая встреча с моей попечительницей была короткой. Она проходила в кабинете заведующей, где Соня (или Софья Алексеевна по документам) дожидалась меня после длительной беседы с психологом.

Я вошла и, не помня себя от волнения, села на стул, который мне указала Лидия Ивановна. Соня сидела напротив меня и, когда я осмелилась взглянуть на нее, приветливо мне улыбнулась.

Утром я вычистила ногти и причесалась тщательнее обычного, повинуясь невинному желанию не ударить в грязь лицом и, может быть, даже понравиться. Кто бы на моем месте не мечтал о том же?

Я робко смотрела на Соню в надежде узнать, оправдались ли ее ожидания. Обычно я хорошо читаю чужие лица, но в тот день я была так взвинчена и неспокойна, так много думала о самых разных вещах, что не могла понять: искренна ее улыбка или нет.

К счастью, Лидия Ивановна заговорила первой. Она быстро и коротко представила нас, а потом долго и красноречиво рассказывала о важности заботы друг о друге, о ценности семьи и наконец сказала:

– А теперь я вас оставлю. Поговорите наедине.

Лидия Ивановна вышла из кабинета с загадочной улыбкой, забыв снять свои очки, и я, пересилив волнение и робость, посмотрела на Соню чуть-чуть смелее. Мне бросилась в глаза ее белая футболка, на которой была нарисована огромная золотая корона, выгнувшаяся под напором ее пышной груди. В ее крупной фигуре действительно было что-то величественное, царское…

– А ты не похожа на типичного четырнадцатилетнего подростка, – сказала Соня, весело глядя на меня, – ни татуировок, ни проколотой ноздри…

– Здесь такие вещи запрещены.

– Знаю. Мне просто хотелось вытащить тебя из скорлупы… А ты бы хотела иметь тату?

– Нет, – твердо ответила я. – Мне ведь не всегда будет четырнадцать.

– Гм! Это верно. Но, знаешь, наверное, в любом возрасте можно найти свои «плюсы», – неуверенно заметила Соня и поправила кардиган, чтобы прикрыть свой выпирающий живот. – В молодости мне казалось, что лучшая пора в жизни человека – это юность. Тогда всё казалось возможным, все двери были открыты – потому что я была очень красивой… Однако в тридцать я поняла, что ошиблась: моя красота все еще была при мне, и к ней добавились неплохая работа и двухкомнатная квартира. А после сорока я осознала, что внешность – вообще не главное жизни, и успокоилась.

Действительно, красота Сони с годами поблекла и расплылась. Овал лица «потек» вниз, веки заметно отяжелели, а вены на руках предательски вспучились. Но ее большие черные глаза все еще были распахнутыми, ясными, как будто отражали теплый внутренний свет. Они были прекрасны!

– По возрасту ты могла бы быть моей дочерью, – задумчиво сказала Соня, не спеша разглядывая меня, – и я бы хотела, чтобы ты согласилась на мое попечительство. Конечно, не все так просто, как кажется. Сейчас я хожу в школу приемных родителей, а после этого нужно будет оформить все документы… В общем, я не смогу забрать тебя раньше, чем через месяц. Но для того, чтобы начать бумажную волокиту, мне нужно получить твое согласие. Заведующая сказала, что ты хочешь уйти из детского дома. Это так?

– Хочу, – сказала я немного увереннее, чем неделю назад Лидии Ивановне.

Соня улыбнулась.

– Надеюсь, когда мы познакомимся поближе, ты захочешь жить со мной, – дружелюбно сказала она. – Может быть, ты хочешь что-то спросить? Про школу, про свою комнату, про ребят во дворе… Не стесняйся!

На самом деле у меня был один вопрос, вертевшийся на языке с того дня, как Лидия Ивановна сказала мне о попечительстве.

– Почему у Вас нет своих детей? – спросила я и густо покраснела, но Соню, кажется, совсем не смутила моя дерзость.

– Пока я была молодой, мне и одной жилось неплохо, – честно призналась она. – Конечно, как и всем девчонкам, в юности мне хотелось выйти замуж, создать семью, но отношения без обязательств мне все-таки были милее… Не удивительно, что я осталась одна, да?!

Я промолчала.

– Да, – ответила Соня вместо меня. – Я думала, что из-за детей буду чувствовать себя связанной, уязвимой… У меня нет ни братьев, ни сестер, я росла одна и не могла представить, каково это – быть матерью. Я очень боялась, что не справлюсь с такой ответственностью… А потом время ушло. Так-то! – с грустью добавила Соня, снова вспомнив о своем возрасте.

Признаюсь, меня растрогала ее искренность. Она могла бы сплести слезливую историю, а я по неопытности поверила бы каждому ее слову. Но Соня не пошла по этой скользкой дорожке, не стала выставлять себя в выгодном свете, чтобы произвести нужное впечатление, и я невольно почувствовала уважение к ней. А еще мне показалось, что она мне доверяет и в какой-то степени считает себе равной. Для меня это было очень важно, ведь у меня никогда не было друзей.

– Но я не хочу жить сожалениями! – неожиданно развеселилась Соня. – Что толку горевать о том, что не сбылось?! Я хочу изменить свою жизнь, а для этого мне нужна наперсница, компаньонка. Я уже немолода и не представляю себя в роли няньки большеголового младенца. Одной мне было бы с ним очень тяжело, – торопливо объясняла она. – А ты уже взрослая, самостоятельная, хорошо учишься, любишь читать, размышлять. Заведующая сказала, что тебя калачами не выманишь из библиотеки!

Мои щеки слегка порозовели. Я не привыкла к тому, чтобы меня хвалили.

– Знаешь, в молодости я увлекалась серьезной литературой и даже писала статьи о творчестве Больших Писателей, – с гордостью сказала Соня. – Я никогда не работала учительницей или библиотекарем, но многое помню из книг и надеюсь, нам будет, о чем поговорить. Может быть, со временем мы подружимся…

Я посмотрела на нее с благодарностью.

– Хочешь узнать что-то еще? – спросила Соня после короткой паузы.

– Пока нет.

– Тогда до следующей встречи! – улыбнулась она, набросив на плечо ремень своей ярко-розовой сумочки и украдкой что-то вытащив из нее. – Не знаю, почему мне не разрешили принести тебе небольшой подарок: книгу или набор для рукоделия… Наверное, заведующая боится, что это повлияет на твое решение. Но думаю, что от одного шоколадного батончика вреда не будет. Положи его в карман, – посоветовала Соня, протягивая мне лакомство, завернутое в блестящую плотную бумагу.

– Спасибо! – растрогалась я. Мне было очень приятно почувствовать чью-то заботу.

Я надежно спрятала батончик в передний карман джинсов и прикрыла его футболкой, чтобы с наслаждением съесть шоколад в библиотеке, пока его не заметили и не отобрали старшие.

Несмотря на то, что мне уже было четырнадцать, я была меньше среднего роста, моя фигурка выглядела тонкой и хрупкой, а мышцы были едва заметными, слабыми. Я никогда не увлекалась спортом, не играла с другими воспитанниками в волейбол и не могла заставить себя, как Лешка Егорцев, каждый день бегать по пять километров, а затем подтягиваться на турнике тридцать раз.

Лешку не трогали, а у меня отбирали все, что попадало мне в руки, чтобы при случае обменять на спиртное или сигареты. Я отдавала все не от страха, не из-за слабости, а потому что знала: сопротивляться бесполезно.

Единственной вещью, которую мне удалось сохранить, была большая голубая кружка, похожая на широкую восточную пиалу с выгнутой ручкой. Она до того мне понравилась по форме и безмятежному голубому цвету, что пришлось с силой ударить ее о бетонную ступеньку лестницы, ведущей на первый этаж.

С глубокой уродливой трещиной с верху до низу она была никому не нужна. Как и я сама до недавнего времени.

Через месяц, в середине августа, я распрощалась с детским домом.

Перед тем, как уйти, я еще раз побывала в кабинете заведующей, но она больше не говорила мне о «взрослых» отношениях. Наоборот, Лидия Ивановна посоветовала мне быть благодарной, благоразумной, скромной и уступчивой, а также ценить то, чему меня научили в детском доме. Затем она торжественно вручила мне папку с документами, повторила, что мне сказочно повезло, и на этом мы расстались.

Я думала, что моя мечта сбылась: у меня появился близкий надежный друг, и я не вернусь сюда никогда. Возможно, и Лидия Ивановна так считала, только получилось все несколько иначе…

Глава 2. Начало

Когда я вспоминаю квартиру Сони, я всегда чувствую запах жареной картошки с укропом. Этот восхитительный запах – так непохожий на те, к которым я привыкла в детском доме – встретил меня не в маленькой, заваленной посторонними вещами кухне, а еще в прихожей. От него у меня потекли слюнки, и немного закружилась голова.

Первое впечатление не всегда бывает неверным или обманчивым, иногда ему можно доверять. Сколько дней и недель этот дом встречал меня теплом, вкусной едой и радушием! Мне не было дела до того, что квартира Сони оказалась тесной, маленькой, заставленной грубоватой, тяжеловесной мебелью постперестроечного периода, и единственной современной вещью здесь был плоский телевизор с широкой диагональю (он висел в комнате Сони).

Наоборот, в роскошной, богатой обстановке с антикварной мебелью и картинами (вроде той, что показывают в сериалах о гламурной жизни) я бы чувствовала себя чужой, ненужной – как будто зашла не в тот дом или не в ту квартиру. Я бы не смогла найти в ней себе места.

Поставив сумку с вещами у входной двери, я сняла свою истоптанную, старую обувь, неловко спрятала ее за шкаф – подальше от глаз – и пошла в комнату вслед за моей попечительницей.

– Здесь живу я! – громко объявила Соня, поворачиваясь налево и направо, будто демонстрируя изысканную, богатую обстановку, которой можно гордиться. – Но ты можешь заходить, когда захочешь, и смотреть телевизор.

– Я не смотрю телевизор, – ответила я, уставившись на большой плоский экран, словно вмонтированный в стену.

– Никогда?! – искренне удивилась Соня.

– Никогда, – подтвердила я.

– Гм! Не знала, что это так старомодно, – немного расстроилась Соня. – А как же тогда узнать, что в мире делается?!

Я опустила взгляд, и она ответила вместо меня:

– А-а-а! Интернет! Только у меня нет компьютера, поэтому тебе придется обойтись телевизором.

Я ничего не сказала, вспомнив совет Лидии Ивановны по поводу скромности и уступчивости. Сейчас было не время говорить моей попечительнице о том, что я давно мечтаю иметь свой смартфон с выходом в интернет, пусть даже устаревший и подержанный.

«Вот было бы здорово, если бы она сама об этом догадалась», – подумала я, в глубине души понимая, что это маловероятно.

Соня подошла к окну, чтобы открыть плотные шторы, наполовину скрывающие свет, и я не спеша оглядела ее комнату. Все здесь, казалось, старело и увядало вместе с ней. Напротив телевизора расположились два едко-зеленых мягких кресла с потертой обивкой, а между ними втиснулся низкий лакированный столик, на котором пылилась стопка потрепанных женских журналов, хрустальная ваза с карамельками и яркий рекламный буклет, предлагающий незабываемый отдых на Черноморском побережье. Слева от окна стоял длинный платяной шкаф, а справа – старомодный сервант с бокалами, стопками и сервизами примерно того же возраста, что и хрустальная ваза на столике. Диван такого же едко-зеленого цвета, как и кресла, прижимался к стене у самого входа в комнату. Он служил Соне и кроватью, и местом для досуга.

– Ты любишь соленые рыжики? – неожиданно спросила Соня.

– Не знаю, – смутилась я.

– Скоро будем ужинать, вот и попробуешь! – весело сказала моя попечительница, сообразив, что в детском доме нас не баловали деликатесами.

Признаюсь, запах жареной картошки с укропом возбудил мой неумеренный подростковый аппетит, и я была бы не против сначала заняться ужином, а потом продолжить экскурсию, но Соня решила иначе.

– Пойдем в твою комнату! – решительно сказала она и пропустила меня вперед.

Я вошла в маленькую вытянутую комнату, расположенную напротив коридора, и увидела узкую, покрытую пледом кровать, похожую на ту, что я оставила в детском доме. У окна стоял письменный стол с матово-розовой настольной лампой, а рядом с ним – небольшой стеллаж с пятью полками, на которых прижимались друг к другу несколько толстых книг.

– Я подумала, что тебе не помешают романы, которые я любила в студенчестве, – сказала Соня, направившись к полкам.

Я подошла поближе и заметила два романа Достоевского в твердых темных обложках: «Преступление и наказание» и «Бесы». Обе книги были немного потертые – наверное, Соня любила их больше всех остальных и много раз перечитывала.

– Мы скоро будем читать «Преступление и наказание» в школе. Спасибо! – от всего сердца поблагодарила я.

– Не за что! Теперь они твои.

– Я буду беречь их!

– Будет достаточно, если ты будешь их читать, – улыбнулась мне Соня, и я снова увидела в ее глазах тот мягкий свет, который очаровал меня в нашу первую встречу.

Радость переполняла меня, но я лишь кивнула в знак признательности.

– А теперь пойдем ужинать.

«Соленые рыжики и жареная картошка с укропом просто созданы друг для друга», – думала я, наслаждаясь горячей, вкусной едой, так не похожей на грубую, едва съедобную пищу, к которой я привыкла в детском доме.

Должна признать, Соня готовила превосходно, у нее был настоящий талант! От ее стараний жизнь становилась радостнее, и мне еще не доводилось пробовать ничего вкуснее.

– Я хочу научиться хорошо готовить, – сказала я моей попечительнице, с усердием подчищая тарелку.

– Это замечательно! – похвалила она. – Но сначала ты научишься хорошо мыть посуду. Согласна?

– Да.

– Знаешь, почему тебе так вкусно? – лукаво спросила Соня.

Я почувствовала, что она в настроении учить меня уму-разуму и ответила отрицательно, хотя, конечно, могла бы высказать свои соображения по поводу особого рецепта засолки или сочетания неведомых мне редких специй. Может быть, именно это Лидия Ивановна имела в виду, когда советовала мне быть скромной и уступчивой?!

– Потому что и чеснок, и укроп, и рыжики – все ингредиенты очень свежие, – поучительно сказала Соня. – Я всегда хожу на рынок, чтобы не упустить самые вкусные продукты. В следующие выходные мы пойдем туда вместе, и я научу тебя отличать прошлогоднюю засолку от свежей.

Я с радостью кивнула.

– Здесь есть один секрет, – подмигнула мне Соня.

Я была готова учиться у нее чему угодно, делить с ней всю домашнюю работу, ходить туда, куда она захочет, любить то, что она любит. Чувство глубокой благодарности переполняло меня, и я почувствовала, что настал самый подходящий момент, чтобы вручить ей подарок.

Специально для нее на уроке труда я сшила птицу и украсила ее крылья, клюв и лапки черным бисером. Получилось очень красиво. Учительница похвалила меня и предложила продать игрушку на ближайшей осенней ярмарке, но я решила оставить ее себе – для Сони.

Пока моя попечительница мыла и вытирала посуду, я ненадолго отлучилась в свою комнату и вернулась оттуда вместе с подарком. Положив игрушку на вытертый влажный стол, на котором уже красовались белые чайные чашки и вазочка с малиновым вареньем, я робко сказала Соне:

– Я сшила эту птицу сама и хочу подарить ее тебе.

(Забрав меня из детского дома, моя попечительница настояла на том, чтобы я обращалась к ней на «ты» и только по имени. Возможно, так она чувствовала себя моложе или ей хотелось, чтобы мы стали ближе друг другу – точно не знаю. Признаюсь, сначала мне было очень неловко и даже боязно – я не привыкла фамильярничать со взрослыми. Но несмотря на это я не осмелилась возразить Соне или ослушаться ее).

– Ух, ты! Какая замечательная птица получилась! Молодец! – искренне похвалила меня Соня, насыпав заварку в большой приплюснутый чайник. – Я сейчас же хочу найти ей место в моей комнате!

Она оставила заварочный чайник, в который так и не налила кипяток, и вышла из кухни. Повинуясь невинному, почти детскому любопытству, я пошла вслед за ней. Когда я вошла в комнату, она уже старательно прикрепляла птицу к шторе.

– Ну, вот! – улыбнулась мне Соня, ловко справившись с булавками. – Пусть каждое утро встречает рассвет и поет мне песни!

Несмотря на многообещающее начало нашей совместной жизни, Соня так и не стала мне «родной матерью». Нет, она не пренебрегала своими обязанностями, не притесняла меня, не обижала, и мне не на что было пожаловаться. Но все-таки ее отношение ко мне было больше строгим и снисходительным, чем добрым и великодушным, и за то время, которое мы провели вместе, оно так и не стало по-настоящему теплым или хоть капельку родственным.

Не знаю, почему она не смогла привязаться ко мне, но на многое я и не рассчитывала. После долгих, унылых лет в детском доме мне хватало ободряющего взгляда, искренней улыбки, самой малой похвалы. А то, что Соня спрашивала о моих делах в школе и всегда радовалась любому случаю, когда мне удавалось отличиться в новом классе, сначала (с непривычки) сильно смущало меня, но вскоре стало почти необходимым. Я с нетерпением ждала, когда она вернется с работы, чтобы поделиться с ней своими успехами, ведь когда познаешь новые радости в жизни к ним как-то быстро и незаметно привыкаешь…

Я училась наслаждаться жизнью, веселиться, выражать свои чувства. Для большинства это самые обыденные, даже банальные вещи, но мне они давались трудом. Чему я научилась в детском доме? Если больно – терпи, если страшно – не показывай другим свою слабость, а станет радостно – не смейся, а то плакать будешь…

Мне было сложно побороть свою привычную скованность и врожденную застенчивость. Общаясь с одноклассниками, я часто залезала в защитную «скорлупу», старалась ничем не выделяться и быть незаметной, хотя понимала, что так я только отталкиваю тех, кто, может быть, желает познакомиться со мной ближе…

Учителя, зная мою историю, относились ко мне с пониманием. Они дали мне достаточно времени, чтобы освоиться в новом классе, но все же потребовалось немало длинных недель, чтобы я вполне ощутила себя частью «мы».

Дни шли своим чередом, затягивая меня в неспешный однообразный ритм – уроки чередовались с домашними хлопотами, прогулками в городском парке и воскресными походами на рынок. Однако в конце первого учебного месяца меня ждал очень приятный сюрприз: классный руководитель организовала для нас неформальный классный час в популярном антикафе рядом со школой.

Я много раз проходила мимо, мне часто хотелось туда зайти, но не было случая. Не стану описывать мою радость, когда в ближайшую пятницу весь класс остался в школе после занятий, чтобы весело провести время.

Сначала мы разбились на команды и приняли участие в интеллектуальной игре, а после этого классный руководитель предложила нам написать анонимные комплименты кому-то из своих одноклассников. Я выбрала своего соседа по парте, Виктора, даже не надеясь на то, что кто-нибудь вспомнит обо мне, ведь я еще ни с кем не успела подружиться.

Как же я была счастлива, когда выяснилось, что и для меня нашелся комплимент! Учительница протянула мне квадратный, аккуратно сложенный пополам листок бумаги, на котором крупным неровным почерком было написано: «Почаще проявляй свои таланты в школе, которых у тебя, кстати, немало».

Разумеется, я забрала эту бесценную записку с собой и надежно спрятала ее в одной из книжек, подаренных Соней. Простые, но искренние слова согревали мое одинокое, тоскующее сердце, и мне очень хотелось узнать, кто их написал. Я также сгорала от любопытства, какие такие особые таланты разглядел у меня автор записки – я о них ничего не знала.

После этого я стала внимательнее присматриваться к своему соседу по парте Виктору. Он тоже был новеньким в классе и, на мой взгляд, не очень общительным. Однако мне представлялось, что за его упрямой молчаливостью скрывается какой-то особый внутренний мир, и мне хотелось узнать его получше.

На переменах Виктор всегда оставался в классе и рисовал, а я, не имея ни таланта, ни художественных способностей, с восхищением следила, как его легкие штрихи и длинные прямые линии превращаются в машины, улицы, мосты, дома, мужские силуэты… Мне нравилось его склоненное над рисунком лицо и длинная, как у девчонки, челка. Мы редко разговаривали о чем-то кроме уроков, но рядом с ним мое сердце трепетало, ему было тесно в груди, словно во мне пробуждались те самые чувства, о которых я так много читала в романах…

Конечно, я могла запросто сравнить почерк Виктора с буквами в записке, вот только эта несложная экспертиза ничего не прояснила. Некоторые буквы на листке были не совсем похожи на закорючки в тетрадях Виктора, а остальные сильно отличались.

«Либо мой загадочный сосед намеренно изменил манеру письма, чтобы я не догадалась, что это он написал мне записку», – размышляла я, сравнивая оба почерка, – «либо я ошиблась, и ее написал кто-то другой. Но кто?!»

Я надеялась, что таинственный поклонник (я была совершенно уверена в том, что это парень) рано или поздно объявится. Зачем писать такие добрые слова, если не хочешь познакомиться ближе?!

С середины октября начались дожди, и я стала больше времени проводить дома. Соня все-таки купила мне подержанный смартфон, взяв с меня обещание, что я не буду «залипать» в нем целыми днями, как это делают все индивидуалисты – «зумеры» [2]. Я была очень счастлива и в порыве глубокой признательности сказала ей, что буду пользоваться интернетом только для учебы. Однако когда я открыла для себя безграничный цифровой мир, я поняла, что поторопилась с обещаниями…

Я общалась с одноклассниками в чатах и соцсетях, научилась понимать их своеобразный сленг и неоднозначный юмор, но не могу сказать, что кто-то из них мне стал по-настоящему интересен. Я совершенно не понимала их пристрастия к сплетням и нелитературной лексике или их страданий по поводу закрытия McDonald’s, Reebok и Spotify (они казались мне нелепыми). А Виктор был все также неразговорчив, нелюдим и не признавался в том, что написал мне записку. Несколько раз я собиралась прямо спросить его об этом, но мне не хватило смелости…

Я отчаянно хотела с кем-то подружиться, чтобы наконец вырваться из когтей тягостного, «прилипшего» ко мне одиночества. А для этого мне был необходим близкий друг.

В один из воскресных дней мы с Соней собрались на рынок, а после этого – в магазин, чтобы купить мне кое-что из одежды. Мы вышли на лестничную площадку и, пока Соня закрывала дверь на оба замка, я услышала, как двое торопливо вошли в подъезд.

Я уловила женские голоса, которые, очевидно, начали спорить еще на улице, но и до нас с Соней долетел отрывок из их громкого разговора:

– По-твоему я плохо играю?! Вот спасибо! Мне твое мнение вообще не интересно, ты не эксперт! – резко сказал звонкий молодой голос. – Даже если сейчас у меня ничего не получается, то в один прекрасный день обязательно получится! Вода камень точит! Я буду работать больше всех – ты меня знаешь! – и когда я наконец выйду на сцену, мне будет рукоплескать весь зал!

– Ты попусту теряешь время! – отозвался вкрадчивый женский голос. – Приятной внешности для актерской карьеры мало. Нужно иметь талант! Да и что хорошего в этой профессии?! Она порождает самодовольство, гордыню и тщеславие…

– Ты хочешь все решить за меня? – с сарказмом спросил молодой голос. – Может, и жизнь за меня прожить хочешь?!

– Нет, нет, не говори так! Но пока не поздно, займись чем-нибудь другим – тем, в чем сможешь преуспеть. Я ведь добра тебе желаю, доченька…

– Актрисами не рождаются, а становятся! – живо возразил молодой голос. – Я верю, что однажды проснусь знаменитой и тогда тебе станет стыдно за свои слова… К тому же не тебе учить других как преуспеть в жизни! Посмотри на себя, на свои достижения! Ты ведь ничего не добилась! Все, чем ты можешь похвастаться, – это партия в церковном хоре!

– Ну, зачем ты так?! – чуть слышно всхлипывала женщина, и я почувствовала к ней жалость.

Они прошли мимо нас, и я смогла как следует рассмотреть наших соседей, которых раньше почему-то не встречала. Соня жила в старой пятиэтажке без лифта, и мне казалось, что за два месяца я уже перезнакомилась со всеми, кто живет в нашем подъезде, – по крайней мере, в лицо – однако до этого дня я ничего не знала о матери и дочери.

Мать была довольно высокой, худощавой женщиной одетой в нелепо длинную, широкую юбку и кофту на пуговицах; вокруг ее тонкой шеи была повязана темная косынка в мелкий цветочек. Она выглядела очень моложаво, но вряд ли могла кому-то понравиться с первого взгляда. Эта женщина держалась с холодным, непоколебимым достоинством, а в ее бледных, опущенных глазах застыла глубокая, неизменная печаль… Мне показалось, что это лицо очень редко и неохотно улыбается.

Но ее дочь была удивительно красивой девушкой, я не могла оторвать от нее глаз! Ее лицо словно впитало в себя все краски лета. Со стороны казалось, что только белые кроссовки на толстой подошве удерживают на земле этого прекрасного ангела, место которому не здесь, среди простых смертных, а в густых, увитых розами райских кущах в окружении подобных ей прелестных созданий.

На мгновение я представила, как нелепо смотрелась бы я рядом с этой красавицей – тощий, нескладный утенок в тени великолепной жар-птицы…

– Только не надо мне говорить про обстоятельства! Мне помешало одно, другое, третье, – безжалостно дерзила дочь, торопливо поднимаясь по лестнице. Казалось, ее совсем не смущало то, что их с матерью подслушивают. – Ты – бесхребетная мямля, и я больше всего на свете не хочу быть твоей копией!

Мать ничего не ответила, только щелкнул замок где-то на верхнем этаже.

– Ты слышала эту неблагодарную соплячку?! – нахмурив брови, спросила Соня. Ее лицо вдруг стало пунцовым от возмущения.

– Да.

– И что ты об этом думаешь?

– У нее есть мечта, – осторожно сказала я, не желая выбирать чью-то сторону.

Я никогда не судила людей, ничего о них не зная, хотя невольно чувствовала симпатию к той необыкновенной девушке, похожей на ангела, свалившегося с небес. Ее красота покорила меня с первого взгляда.

– Одной мечтой сыт не будешь, а мать ей дело говорит! – внушительно сказала моя попечительница. – Только к тому и стоит прислушиваться, с кем у тебя разные мнения.

Я вопросительно взглянула на Соню, и она выразилась яснее:

– Чтобы посмотреть на проблему с другой стороны да увидеть то, что от тебя самой скрыто. Так-то!

– А вдруг она ошибается? – робко спросила я, неосознанно выбрав сторону девушки.

– Э-э-э! Да ты у нас тоже мечтательница, – длинно и насмешливо протянула Соня, скривив губы в саркастическую ухмылку.

– Нет, я знаю, что у меня нет ни таланта, ни призвания, да и лицом не вышла, – чуть слышно сказала я. – А она очень красивая.

Я вспомнила большие зелено-карие глаза девушки, ее длинные золотистые волосы, пухлые губы… К счастью, я научилась относиться к своей внешности равнодушно и не завидовала ничьей красоте.

– Тебе так кажется, потому что ты мало кого видела, – отрезала Соня (она, очевидно, все еще считала себя Первой Красавицей). – А привлекательную внешность вообще не стоит переоценивать: все это слишком мимолетно. Годам к пятидесяти пяти и смазливые, и самые обыкновенные становятся неотличимо похожи друг на друга, как будто с течением времени человек теряет свою индивидуальность. – Соня выжидательно посмотрела на меня, но я не проронила ни слова. – Гм! Она будет актрисой! Ха-ха-ха! Слушай больше! С таким бесстыдством и заносчивостью ее место за кассой в супермаркете!

Я не стала возражать моей попечительнице или расспрашивать ее о наших соседях. Мне не хотелось, чтобы она догадалась о моем желании подружиться с девушкой, которая грубо и неуважительно ведет себя с матерью.

Но все-таки я подумала, что люди настолько привыкают к обыденности и ординарности, что сталкиваясь с человеком, который не умещается в их тесные стереотипные рамки, считают его пустым хвастунишкой, зазнайкой. Они не в состоянии заметить в нем что-то особенное, даже если он каждый день у них перед глазами…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.