Дурдом
Роман основан на реальных событиях
Нина Че

© Нина Че, 2024

ISBN 978-5-0064-1911-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Памяти Юдиной Юлии Геннадьевны,

которая верила в меня даже тогда,

когда для этого не было никаких оснований

                                     В действительности всё не так,
                                     как на самом деле.
                     Станислав Ежи Лец «Непричесанные мысли».

Роддом

– Проходи, будем пузырь прокалывать, – говорит медсестра с измученными глазами.

Я просовываю голову внутрь палаты и раскорячиваюсь в дверях Жихаркой: напротив в кресле лежит женщина, а у её ног – полный таз крови и ещё чего-то жуткого. На обитом металлом столе под лампой вяло копошится младенец, явно не интересный ни персоналу, ни матери.

– Наверное, это у меня не схватки. Я лучше пойду, – я крепко прижимаю к груди пакет с медикаментами. – Рано еще, всего тридцать восемь недель. Просто показалось.

– Схватки-схватки, точно они! – Медсестра ловко отрывает меня от косяка, пропихивает в небольшую боковую комнату и хихикает: – Да не бойся, всем первый раз страшно, а через год за вторым приходят.

Ага, сейчас! хрен вы меня ещё когда-нибудь увидите, – думаю я тоскливо, карабкаясь на холодное кресло. Только бы выбраться отсюда живой!

Звякает металл и ноги обдает теплой жидкостью.

После прокола пузыря – зачем его вообще прокалывать? сам не мог лопнуть? малыш внутри заворочался туже и тяжелее.

Я все ещё в кресле с голой жопой, когда врывается моя лечащая врачиха Валерия Евгеньевна, совсем девчонка, сразу из мединститута. Нет никого более безапелляционного и знающего, чем вчерашние студенты.

– Это моя пациентка, Юлия Белько! Если она умрет, я тут ни при чём! Она не соблюдала моих назначений! – орёт она. – У неё белок в моче!

Зачем она так, отстранённо удивляюсь я. Вот сучка! Меня же всё равно перевели в другое отделение, и она больше за меня не отвечает. Волосы врачихи выбились из причёски, а глаза горят неистовой ненавистью.

– Я соблюдала ваши предписания, – возражаю я, подняв голову между задранных ног и осознавая уязвимость своего положения.

– Вы не пили лекарство для почек!

– Потому что там противопоказание – беременность!

– На вашем сроке это уже не важно!

– Однако в аннотации к препарату это не указано!

Не затем я восемь месяцев таскалась по больницам, чтобы потерять ребёнка на последних паре недель!

Разгорячённую Евгению Валерьевну, наконец, выпихивают из процедурки и из коридора какое-то время доносятся её возмущённые вопли.

В предродовой никого. Воняет хлоркой и клеёнкой, мигает умирающий потолочный светильник. Ну и видок! кровати с панцирными сетками, накрытые клеёнками, чёрный квадрат грязного окна – неприлично голые и безнадёжные врата в потусторонний мир.

Снова тянет спину и туго сжимает живот.

Я начинаю стонать. Становится немного легче – все силы уходят только на то, чтобы пережить приступ, не распыляются ещё и на попытки сохранить лицо. Перестать стонать уже не получается.

Зачем-то срочно нужно в туалет, хотя не хотелось. Просто нужно куда-то идти, а идти больше некуда. В коридоре живот схватывает снова, хотя неверно: не живот. Боль не локальна. Она охватывает всю меня. Я есть живот. Я ЕСТЬ БОЛЬ.

Я медленно сгибаюсь и приседаю у стены, пока не опускаюсь на корточки, точно гопник в парке.

– И куда это мы направились? Иди ложись, а то родишь мне тут на полу.

Медсестра выглядывает из сестринской и ворча волочит меня обратно в палату, как раненого бойца с поля боя.

– А можно свет выключить? – прошу я, взгромоздившись обратно на казённую койку.

– Здрасьте! Это ещё зачем?

– Не хочу видеть этого всего, – обвожу рукой унылое пространство палаты.

– А я как увижу, что с тобой всё в порядке?

– Так я ж вам кричу, чтобы вы слышали, что я ещё жива, – шучу я.

Тут подступает очередная схватка и мне становится не до шуток. Ничего, сейчас отпустит. Но вместо облегчения на не опавшую волну этой схватки сразу же накатывается вторая, ещё более мощная.

Меня охватывает ужас – не от того, что я сейчас умру, а от того, что умру в жуткой чёрной боли, так и не испытав облегчения, умру в этом страшном убогом месте, среди равнодушных чужих людей, совсем одна.

– Вколите мне обезболивающее, – шиплю я сквозь зубы. – У меня целый пакет в тумбочке, всё по списку, включая марлю и перчатки.

– Рано ещё, может, через пару часов, – бросает сестра равнодушно и выходит.

Я слышу весёлые голоса из сестринской – наверное, пьют чай.

Что?? ДВА часа!?? Ещё два часа такой боли? Это точно конец!

Но сестра ошибается: рожаю я через тридцать минут, еле успев перейти в родовую палату и тяжело взгромоздиться голым задом на холодное смотровое кресло…

– Девочка! – Сообщает акушерка с торжественностью герольда, объявляющего выход королевской особы.

Дочка!! А я знала, что будет девчонка, хоть все и прочили пацана. Нате-ка, выкусите!

– С ней всё в порядке?

– Всё отлично, мамаша.

Я требую предъявить младенца и мне охотно показывают. Он красный и длинный, покрытый странным белым налётом, как колбаса салями.

– Красивая? – кокетливо спрашивает акушерка.

– Страшненькая, – отвечаю я честно.

Она забирает младенца и тщательно протирает от белесого налёта. Дочку подносят ближе, и я касаюсь щекой её щёчки: на ощупь она бархатистая и тёплая, как лошадиный нос.

– А так?

– Всё равно страшненькая, – улыбаюсь я счастливо.

У новорожденной сморщенное личико с опухшими сомкнутыми веками, которое та забавно корчит. Акушерка обиженно убирает малышку, будто отвергнутый вредным покупателем товар.

– А с ножками что у неё? – допытываюсь я.

Мне кажется, что стопы у дочки странно вывернутые и слишком большие для такого крохотного существа.

– Да нормально всё с ней, – начинает сердиться акушерка.

Ясно, всё равно правды не скажут.

Теперь уже я лежу на месте давешней женщины с таким же жутким тазиком в ногах и пузырём льда на животе. Бедные мужики, кто с жёнами рожает! Зря я смеялась над тем, что они теряют сознание – сама бы потеряла.

Живот постепенно немеет от холода, и я тайком убираю лёд. Кровотечение, конечно, ни к чему, но и отморозить всё не хочется.

Дочка лежит под лампой, слабо шевеля паучьими ручками.

Меня охватывает эйфория – я родила человека! Час назад была только я, а сейчас нас двое. Я – создатель! Я сотворила Чудо!!!

Слёзы восторга катятся по моим щекам, заливая глазные впадины и мешая видеть, хотя смотреть вокруг особенно не на что.

Я нетерпеливо подпрыгиваю в кресле, дрыгая ногами. Надо немедленно всем рассказать! Позвонить папе – мама наверняка ещё на Дне учителя. Пашка узнает новость только завтра. Позвоню родителям, скажу: поздравляю тебя, дедушка. Папа, конечно, не поймёт – никто ведь не ждал так рано. А потом сообразит и обалдеет!

Я перевожу взгляд на часы, висящие на противоположной стене: без четверти двенадцать. Нет, нельзя звонить – уже спят, напугаются. Завтра. Прямо с утра, пока не ушли на работу.

В коридоре загромыхало – вкатили каталку.

– Да я сама дойду, – стыдливо говорю я, – не инвалид.

– Перекатывайся уже, – бурчит сестра, пристраивая каталку параллельно креслу. – Дойдёт она!

Я послушно перекатываюсь, и мы движемся в последнюю палату по коридору мимо пустого сестринского пункта, перевязочной и столовой. Эйфория ещё не прошла, и я еле удерживаюсь, чтобы не крикнуть сестре хулигански: гони в аэропорт, шеф!

В палате темно – все спят. Не зажигая света, сестра тем же макаром переваливает меня с каталки на свободную кровать у двери и выходит.

Зверски хочется пить.

Приподнимаюсь на кровати, пытаясь привстать. Голова кружится, и я падаю обратно. Вот она, вода – руку протяни, вкусно капает из крана. А человек тут от жажды умирает.

– Ты куда? – шепчет голос с кровати напротив.

– Пить, – шуршу я спёкшимися губами.

– Лежи, нельзя вставать, сейчас налью.

Соседка наливает из-под крана воды и подает стакан. Я жадно лакаю, захлёбываясь, точно старая собака.

Утром я вижу свою ночную визави. У неё страшно красные вампирские глаза: полопались капилляры, пока тужилась, но родить так и не смогла, пришлось кесарить. Зовут её Аня.

Всем, кроме нас с ней, привозят детей на кормление: у Ани нет молока, а моя дочка в кувезе, как недозрелый плод. Оказывается, недозрелый и недоношенный – это разные вещи: недоношенный – это маловесный, а недозрелый – это преждевременно родившийся.

У меня молоко есть, оно тяжело распирает грудь изнутри, и я предлагаю сестре сцедить для дочки.

– Не положено, заразу еще занесёшь.

– Да откуда зараза-то? – удивляюсь я. – Я каждую неделю анализы сдаю, бутылочка стерилизованная, грудь помою. И куда мне его девать?

– В раковину сцеживай, – отрезает сестра.

Я сцеживаю молоко в раковину. Пробую тайком – сладкая гадость, вроде сильно разведенной гомеопатической сгущенки. Брр-р. Как дети это едят?

– Ты, что ли, вчера орала? – спрашивает соседка от окна. Один её глаз карий, другой зеленый. Второй раз в жизни такое встречаю.

– Я.

Мне делается неловко.

– Спать нам не давала, – бурчит та.

– Да не спали мы ещё, Наташ, и десяти ведь не было! – успокаивает Аня.

– Всё равно неприятно. Никто не орал, она одна. Я вот терпела, молчала.

Стыд сменяется раздражением, и я довольно резко отвечаю:

– Значит, тебе не было так больно, как мне. У каждого свой болевой порог. Вон Аня молчала, и что?

Наташка замолкает, но видно, что мои объяснения её не убедили.

Понятно, отчего она злится – минут пятнадцать пытается сцедить молоко, рвёт соски, мнет грудь.

– Может, тебе сестру позвать, чтобы показала, как правильно? – не выдерживает Аня.

Соседка молча терзает бедную грудь. На следующий день та в синяках, а соски трескаются до крови. Наташкин пацан выплевывает сосок и истошно орёт, новорожденная мать болезненно морщится и дёргает сына:

– Чё разорался?? Жри давай!

– Наташ, тебе бы пару дней отдохнуть, пока грудь не подживёт, – осторожно предлагает Аня. – Попроси няню, чтобы сытого приносили, будешь просто на руках держать.

– Сама разберусь, – огрызается Наташка, с ненавистью тряся сына, будто бы это он виноват в её проблемах.

Нам с Аней занять себя нечем, и мы идём к дверям детского отделения – вдруг дадут поглядеть на деток? Мимо протопывает мужик в кирзачах и верхней одежде. Пока за ним не закрылись двери, хватаем ручку и просим нас тоже впустить на минуточку.

– Не пущу, у нас стерильность, – говорит сестра, придерживая створку с другой стороны.

– Да вон же только что мужик прямо с улицы прошёл! А мы свои, местные, в чистом!

– А, так это сантехник, – объясняет сестра, запирая перед нами заветные двери.

Девчонки спят, а я раскрываю «Раковый корпус»: как-то по радио сказали, что Солженицына должен прочесть каждый культурный человек и я приняла этот вызов.

На тумбочке свёрнуто полотенце, махровое, розовое, в крупный белый цветок. В него заворачивали меня, когда я была грудничком. Полотенце сохранилось лучше нас с мамой. Вот же вещи делали в Совке! На годы, на века, чтобы надолго удовлетворить потребности граждан и больше не отвлекать промышленность от изготовления главного – оружия и боеприпасов.

По коридору родильного из конца в конец ходит странная женщина в пёстром халатике из искусственного плюша: она явно не беременная, а здесь, в патологии, лежат только на последнем сроке, но и кормить ей не носят. Отправляем на разведку Наташку – эта сорока в курсе всех местных сплетен. Похоже, собирать слухи – единственное, что ей действительно нравится. В журналисты бы её!

Женщину зовут Ира, докладывает наш шпион, родила она дней десять назад, а сына забрали в детскую многопрофильную, потому что у неё непонятно от чего держится высокая температура. На мальчика Ира только разок и поглядела, сразу после родов.

Вот бедняга! Нам-то всего два дня малышей не носят, а человек уже десять дней в разлуке. Очень обидно, будто тебе сделали долгожданный подарок и сразу отняли, не дав и рассмотреть. Ире мы очень сочувствуем.

Холодильник набит продуктами, но есть совсем не хочется.

Ночь. Все спят, одна я ворочаюсь, несмотря на димедрол. Спать не хочется, а заняться в темноте нечем, днём хоть почитала бы. Со скуки встаю, иду в коридор к холодильнику – он общий на весь наш этаж. Здесь тоже погашен свет и на сестринском посту никого: видимо, спят в ординаторской. Нахожу в своем пакете йогурт и жру прямо на полу, в свете холодильника, не закрывая дверцу. Уходя, оборачиваюсь – в напротив лежит женщина и молча смотрит на меня.

– Наверняка решила, что ты тыришь чужие продукты, – смеётся утром Аня.

Наташка выскальзывает в коридор и сообщает, что никакой бабы там нет.

Температурящая Ира тоже исчезает: у неё оказался сепсис и вчера ей удалили матку вместе с яичниками.

– Как же так вышло? Это же первый ребёнок, а она хотела ещё детей!

– Да так: после родов напихали в матку марли, чтобы остановить кровотечение, а вытащить забыли.

– А она чего? Не стала возмущаться?

– Так её же и обвинили – зачем, мол, себе в матку марли напихала? Целый консилиум собрался, аж из других корпусов пришли. И что она им может доказать, да ещё с голой жопой? Так сама виноватой и осталась.

В коридоре нарастает разноголосый плач, и мы моментально забываем про несчастную Иру: развозят малышей. Мы с Аней надеемся, что привезут и наших, которых мы ещё так и не видели после родов.

Сестры ловко, как кегли, суют нам в руки свёртки. Мою видно издали – у неё ярко-оранжевая фонарная рожица: функциональная желтушка новорожденных, как объясняет врач.

Я разглядываю дочку – вылитый Пашка! Малышка присасывается к груди, как пиявка, яростно сосет и чмокает. Это простое занятие дается ей нелегко: крохотное личико морщится, бровки сдвигаются, она шумно дышит и кряхтит.

Аня молча плачет: ей тоже принесли сыночка, но молоко так и не пришло.

– Хочешь, покормлю, – предлагаю я. Маша уже наелась и сопит рядом.

– Всё равно остатки в раковину сцеживать.

Аня бережно передает мне кулёк с сыном. Сразу видно, что это мужичок, большеротый, крупноголовый, с широко распахнутыми голубыми глазами. Неудивительно, что Аня не смогла родить сама этакого богатыря!

Он ест деловито и серьёзно, крохотный жадный ротик работает поршнем.

– Ты как корова, – косится Наташка. – Молока на весь роддом хватит.

Вроде комплимент сказала, а как обругала.

– У меня его не так много, – почему-то оправдываюсь я. – Просто Маша мало ест, вот и остаётся.

– Девчонки, а вы уже за постель сдали?

– За какую ещё постель? – удивляемся мы.

– Такую: няня днём подходила, велела принести по сто рублей за бельё.

– Мы что, в поезде, что ли??

Я решаю, что никакие сто рублей сдавать не стану и смотрю на спящую дочку. Сердце сжимает удушающая нежность к этому незнакомому, новому и вместе с тем самому родному в мире существу. Всю беременность меня мучил вопрос: а вдруг ребёнок родится с патологией, что я буду делать тогда?

Теперь я знаю ответ: ни за что бы не оставила её, будь она хоть с хвостом!

Я осторожно разматываю спящую Марусю и впервые осматриваю всю.

Она такая чудесная! самая лучшая малышка в мире!! моё персональное чудо с крохотными росинками ногтей на розовых прозрачных пальчиках, таких игрушечных и таких настоящих; с пухленькими белыми перетяжками-полосками на смуглом тельце, будто дочка где-то загорала.

Хвоста у неё, к счастью, нет, а ножки совершенно нормальные, только здоровенного размера. Наша порода!

Я привычно кладу её головку на сгиб локтя, будто делала это всю жизнь и впервые осознаю, зачем человеку локти.

Обратно запеленать дочку не получается, так и возвращаю – расхристанную, зато с нормальными ножками.

– Почему ты так беспокоишься, всё ли с ней в порядке? – тихо спрашивает внимательная Аня. – Тебе что-то говорили на узи?

– Ничего не говорили, даже пола не знала. Это у меня профдеформация: я ж работала в дурдоме.

Анины приподнимаются, и я поясняю:

– В доме ребёнка для психохроников.

– Ты правда работала в дурдоме? – Наташкины цветные глаза жадно загораются. – Расскажи!

Дурдом

Все наши беды от календарей!

Вон в лужице солнца на асфальте нежится старая дворняга, вытянула длинные ноги и просто наслаждается теплом, ни о чём плохом не думая.

И только мы, люди, начинаем преждевременно хоронить лето, из-за чего целый месяц отравлен ожиданием близкой разлуки. Это всё равно, что с момента рождения долгожданного первенца каждый день вспоминать, что он когда-нибудь, да умрёт.

Собака мудра, оттого её радость без примеси горечи и мыслей о скорой зиме, холоде и голоде.

К чёрту часы, мешающие нам быть в моменте! В топку календари, предвестники будущих печалей! На хрен цифры, безжалостно падающие на плечи, как блины от штанги!

Я пересекаю частный сектор, немного завидуя беззаботной собаке, хотя по её морде видно, что знавала она непростые времена, и открываю ворота Дома ребёнка для психороников «Кукушка», для своих просто дурдом.

Наверное, когда-то то здесь был обычный детский сад, во всяком случае, с виду он ничем не отличается: точно такое же двухэтажное здание из двух корпусов, соединённое крытой галереей; точно такие же веранды, горки и качели на участках. Разве что на участках не гуляют дети.

Я взбегаю на второй этаж, по пути вдыхая привычный, но всё ещё противный горько-химический запах клеёнки, смешанный с ароматом хлорки и детской еды, и распахиваю дверь в группу.

В раздевалке горкой валяются обломки стула.

– Наадь, – зову я сменщицу. – А что со стулом случилось?

Нашу группу, интернатскую, обставили и открыли совсем недавно, и меня удивляет безвременная кончина нового стула, который я оставила в добром здравии всего двое суток назад.

Вместо ответа Надя боком просачивается мимо меня в дверь.

– Новенькую-то привезли? – продолжаю я, переобуваясь в туфли.

– Привезли.

– И как она?

– Увидишь, – отвечает сменщица загадочно и мышкой шмыгает наружу, на ходу натягивая кофту.

Странно, обычно мы с ней всегда немного болтаем.

Я натягиваю на платье халат и открываю дверь в группу, откуда несутся детские вопли, чуть более громкие, чем обычно.

В центре комнаты, как тигр на манеже, с рычанием носится фурия. Остальные робко жмутся вдоль огромных окон на детских стульчиках.

– Стул в раздевалке – её рук дело? – быстро соображаю я.

Няня нервно кивает, не отрывая глаз от зрелища, и втягивает голову.

Завидев нового зрителя, буйная издаёт грозный рык и с разбегу бросается на стену, рикошетит и в три огромных прыжка пересекает зал. Подлетев к чугунной мойке, она резко тормозит и рывком выдёргивает её из стены вместе со встроенным шкафом.

За всё время работы в дурдоме я ещё ни разу не видела настоящих сумасшедших. Поэтому, с минуту полюбовавшись моноспектаклем, вжимаюсь в стену и, не поворачиваясь к чудовищу спиной, шмыгаю за дверь.

– Не бросай меня! – несётся вслед отчаянный Жанкин крик.

Перескакивая через три ступеньки, я мчусь в кабинет старшего воспитателя и с порога ору:

– Она..! Там..! Мойка..! и стул..!

– Вижу, ты познакомилась с Аней, – догадывается Людмила Ивановна.

Я быстро киваю и продолжаю ябедничать:

– Они сидят! Она орёт…!

– Разберёмся, – успокаивает старшая и мы возвращаемся в группу.

Обстановка здесь не изменилась: сумасшедшая продолжает бесноваться, вдохновлённая свежими зрителями. Меня даже восхищает такая неисчерпаемая энергия.

– Здравствуйте, дети! – говорит Людмила Ивановна. – Здравствуй, Аня.

И, ловко увернувшись от летящего в ответ стула, подскакивает к маленькой дьяволице и твёрдо берёт за локоть.

– Мы с Аней побеседуем, а вы не заходите, – сообщает она, закрывая за собой двери спальни. Обычно невозмутимое лицо Людмилы Ивановны опасно налито кровью.

– Думаешь, поможет? – испуганно кивает на дверь Жанка.

– Тут экзорциста надо вызывать, – сомневаюсь я.

Мы сидим неподвижно. Я осторожно разглядываю детей: все целы, только у косоглазого Виталика запотели очки, а немая Света моргает чаще обычного.

Через несколько долгих минут дверь открывается. Буйная идёт рядом с воспитателем, опустив взъерошенную голову. Её красное лицо перекошено яростью.

– Потерпите до вечера, Юлия Борисовна, – просит старшая.

– Как вам это удалось? Вы настоящий укротитель драконов!

Людмила Ивановна смеётся:

– Она не сумасшедшая, а просто крайне избалованная девочка. Так ведь, Аня?

Та молчит, испепеляя нас угольками глаз, но больше не орёт и не крушит мебель.

Мы прибираем группу, и я вижу, как дети с опаской обходят по окружности юное чудовище.

Теперь одна Аня сидит в углу на стульчике, пока все играют.

– Била она её, что ли? – надеется Жанка.

Это вряд ли, мотаю я головой не без сожаления.

Вечером сумасшедшую забирают, и мы никогда её больше не видим.

***

Я укладываю детей, прибираю игровую и мою посуду после ужина – няня уходит вечером, а воспитатели работают сутками.

В интернатской группе можно спать по-королевски, в манеже или на батуте, которые прислали с гуманитарной помощью. Не то, что внизу, где приходилось ютиться на стылом скользком подоконнике или на разъезжающихся от малейшего движения стульях в коридоре.

Но я не бросаю старую добрую традицию ночного бдения и каждую Ритину смену на часик-другой спускаюсь к ней в изолятор.

Рита ставит уколы так мастерски, что никто не успевает заплакать.

– Рит, научи меня! – загораюсь я. Не то, чтобы мне было, где применить это умение, просто никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни.

– Разве вас не учили в педучилище?

– Уколы – нет, только перевязки учили делать, шины накладывать и детские болезни определять. Я и шапочку из бинтов могу на скорость сделать. Показать?

Подруга смеётся и отрицательно качает головой.

– Белько, я всё вижу! Опять вяжешь на уроке? – слышу я оклик Любови Ильиничны.

– Я же никому не мешаю, – отвечаю я, молотя спицами. – И очень внимательно вас слушаю.

– А если я начну вязать? – она садится за свой стол и артистично перебирает невидимыми спицами, передразнивая меня. Мы хохочем.

– Не вижу проблемы, – говорю я. – Вы же меня знаете: если я перестану вязать, то мы начнём болтать с Наташкой или играть в морской бой, или ногти красить и отвлекать от урока других. Таким образом, будет задействовано человека четыре, а то и шесть. А когда я вяжу, то никто не отвлекается, включая меня.

Теперь уже смеётся Любовь Ильинична. Она машет на меня рукой и больше не пристаёт: несмотря на вязание – а может, именно благодаря ему – у меня твёрдая пятёрка по основе медицинских знаний.

Так я и связала на её занятиях два или три отличных джемпера, один из которых на мне сейчас.

– Ну давай, – Рита набирает в шприц из ампулы и щёлкает по нему ногтем, выгоняя пузырьки.

Мы стаскиваем с Алины колготки.

– Смотри: мысленно делишь полупопие на четыре части и колешь в верхнюю левую. – Рита протирает спиртом левое полушарие попы и ловко тычет в него иглой, быстро давя на поршень. – Поняла? – я киваю. – Если не можешь мысленно, можешь расчертить ногтем, так будет понятнее.

На очереди Кристина. Рита слегка проводит ногтем по её попе, разделяя на зоны, и передаёт шприц мне.

– Теперь давай сама.

Я набираю лекарство, выгоняю воздух, мажу попу, заношу шприц… и понимаю, что не могу воткнуть иглу в живого человека.

– Не бойся, – подбадривает Рита. – Она же парализована ниже пояса и всё равно ничего не почувствует.

Я снова поднимаю шприц… и не могу.

– Ничего, – успокаивает подруга. – В другой раз попробуем, это совсем не сложно.

Она разливает чай, а я бегу к себе проверить детей.

***

Лилька относила грязное бельё в прачечную и на обратном пути завернула ко мне.

Я мою посуду после обеда, а она вытирает её полотенцем насухо.

Распахивается дверь, и Лариса Петровна прямо с порога орёт:

– Лилька! Ты что это тут делаешь? Заняться нечем? А ну марш к себе в изолятор! А окна на хрена распахнули? – завхоз быстро пересекает игровую по диагонали и с треском захлопывает огромные створки.

Я перевожу взгляд на Лилю, ожидая ответа, но та съёживается и послушно тянется к двери.

– Здравствуйте, Лариса Петровна. Лилию Владимировну пригласила я, чтобы она помогла мне с уборкой, – ледяным голосом говорю я, чеканя каждое слово. – Моя няня на больничном. Это раз. Второе: с какой стати вы хозяйничаете в моей группе?

– Холодно же, – мгновенно сникает кладовщица, как проткнутый шарик.

– Температура в игровой должна составлять не более двадцати четырёх градусов. Я свою работу знаю, а вы идите, и делайте свою! – распаляюсь я, хотя причина моего гнева не столько Крыса-Лариса, склочный характер которой известен всему дурдому, сколько безропотная Лиля.

– Извините, Юлия Борисовна, – бормочет завхоз, аккуратно прикрывая за собой дверь.

– И впредь извольте стучать! – ору я вслед и оборачиваюсь к подруге:

– Ты что, овца? Почему ты позволяешь какой-то хамке так обращаться с собой?!

– Ну, она вроде как моя начальница, – оправдывается та.

– И это даёт ей право вытирать об тебя ноги??

Лилька виновато пожимает плечами и торопится в изолятор, цепляя в коридоре пустой мешок из-под белья.

– Ну всё, теперь тебе хана! – смеётся Рита. – Ты её знаешь, она любого с дерьмом съест.

Остыв, я тоже немного переживаю, хотя мне Крыса-Лариса и не начальник.

Рита демонстрирует новенькую, девочку лет пяти.

– Что с ней?

– Как минимум ДЦП и астма.

– А чем её лечат?

– Это ничем не вылечить, да мы и не больница. Мы просто оказываем паллиативную помощь, – Рита поясняет:

– Облегчаем страдания, насколько возможно.

– Думаешь, им больно?

Рита кивает:

– Думаю, они страдают физически.

– Тогда зачем их мучить? Они безнадёжны, ещё и страдают! Вон Лена с грыжей могла раза два умереть, а вы её всякий раз откачивали. Зачем? Пусть бы ушла спокойно.

– Я всё понимаю и согласна с тобой. Но только не в мою смену! Скажут потом, что у Маргариты Наильевны в смену часто мрут.

– Обидно, сколько денег государство тратит впустую, когда можно было помочь тем, кому действительно можно. Например, дэцэпэшников реабилитировать.

– Ну эти то-тоже люди.

– Ну как сказать: в прямом смысле слова их нельзя считать людьми, ведь человек – это разумное социальное существо, обладающее членораздельной речью, а посмотри на них – у них нет разума, не говоря уже о речи. Они только с виду напоминают людей.

– Мне кажется, дело не в том, люди ли они. Дело в том, люди ли мы.

Некоторое время я наблюдаю, как Рита готовит лекарство и хлопочет по изоляторному хозяйству, и бегу проверить своих. В группе тихо – все спят. Обхожу кроватки, принюхиваясь: никто не обгадился.

В голову мне приходит новая мысль, и, вернувшись в изолятор, я говорю:

– Мне нравятся принципы гуманности, даже если они противоречат рациональности, как в нашем случае. Только почему эта гуманность касается лишь тех, кто похож на людей, пусть даже только с виду? Любая собака умнее любого обитателя изолятора – она реагирует на голос, радуется, обижается, проявляет эмоции. У того же Гены отсутствуют простейшие инстинкты, он не реагирует вообще ни на что! При этом Гену государство окружает заботой, а собаку можно запросто ударить или «усыпить», и тебе ничего за это не будет! Что это вообще за лингвистические эрзацы: «усыпить» вместо убить? Почему бы нам не набраться смелости называть вещи своими именами? Усыпить – это значит УБИТЬ, а вовсе не поставить волшебный укольчик и нежно убаюкать, спев колыбельную!

– Думаю, в глубине души нам стыдно, вот мы и подменяем слова, чтобы заглушить совесть и не испытывать чувства вины, – отзывается Рита задумчиво. – Мясо коровы мы тоже называем говядиной, хотя такого животного, как говядина, не существует. Просто нам жалко коров, которые спасали от голодной смерти целые семьи.

Я вспоминаю бабушкину Зорьку с её печальными кроткими глазами, грустными влажными вздохами и длинными белёсыми ресницами. Есть корову и вправду ужасно: «отрежьте мне спину коровы, пожалуйста…». Бррр! Никогда больше не буду есть говядину!

– А войны? Любая война – зло и смерть, об этом знают даже дети. Поэтому мы подменяем её словами «интернациональный долг». Что это за долг такой – убивать людей, да ещё и в другой стране? И тех, кто это делает, у нас называют героями и воинами-интернационалистами, хотя они убийцы.

– Почему же убийцы? – Рита поворачивает ко мне удивлённое круглое лицо.

– По словарю. Убийца – «тот, кто совершил убийство». Почему одних убийц мы честно называем убийцами, а других героями, ведь и те, и другие лишили кого-то жизни? Только потому, что герои убивают тех, кто не угодил государству. То есть при необходимости государство переобувается в воздухе, временно снимая табу, и переименовывает преступление в подвиг. И общество это съедает, хотя от перестановки слов суть дела не меняется!

Рита со словарём не спорит, но спрашивает:

– А если это самозащита? Например, на тебя напали и ты убил нечаянно, защищая свою жизнь.

– В твоём предложении уже содержится ответ: ты сказала «убил». Раз убил, значит, убийца, без вариантов. Тут надо или крестик снять, или трусы надеть, или словарь переписывать и добавлять: «…совершил убийство, кроме лишения жизни моджахедов, душманов…» и других лиц, убийство которых не считается преступлением. Только переписывать словарь придётся частенько, – заключаю я. – Что же касается милосердия и гуманизма – это очень здорово, что мы об этом беспокоимся. Только оно должно применяться ко всем живым существам. Милосердие к своим сородичам – это просто внутривидовая солидарность. Но даже её у нас нет.

Рита заканчивает дела, снимает чайник, и мы дружно хрустим сушками, сплетничая о коллегах.

***

Утром мы сталкиваемся на лестнице с Крысой-Ларисой. Она, единственная из персонала, в своей обычной униформе – цветастом халате и домашних войлочных тапочках. Остальные стараются одеваться прилично даже в дурдоме.

Я собираюсь пройти мимо, не утруждая себя приветствием, тем более что Лариса никогда на них не отвечает.

– Здравствуйте, Юлия Борисовна, – заговаривает завхоз первой, и её двойной подбородок колышется от неожиданной радости видеть меня.

Мне кажется, или я слышу льстивые нотки в её голосе?

– Представляете! Она поздоровалась со мной ПЕРВАЯ!

– А меня она теперь зовёт по имени-отчеству, – хихикает Лилька. – раньше тыкала всегда. Что это с ней? Юлька её поломала?

– Она всем тыкает, кроме начальства, – говорит Рита. – Всё с ней в порядке: такие люди, как животные – им надо показать зубы, чтобы они начали уважать тебя.

– Девчонки, а вы репортёров видали? – переводит тему Лилька.

– Не-а. Чё за репортёры?

– Вчера приходили, три человека.

– Мы же вчера не работали. И чё хотели? – интересуюсь я. – Узнать, как спиздили целую фуру гуманитарки из музыкального зала?

Гуманитарная помощь пришла то ли из Америки, то ли из Европы. Нет, точно не из Америки, раз машиной везли. Её выгрузили в музыкальный зал и заперли. Кто видел, говорили, весь был завален под потолок, из-за чего отменили ежедневные пятиминутки и утренники.

Когда зал открыли через пару месяцев, он был практически пуст. Нам же на шесть групп досталось по шоколадке – «сладкое нашим всё равно нельзя», по несколько мягких игрушек и в интернатские группы перепало по деревянной машинке-дрезине, манежу и странному гигантскому мячу с резиновой ручкой – непонятно, что с ним делать.

Продвинутая Лилька – и откуда всё знает? объяснила, что на мяч надо садиться верхом и скакать, держась за ручку. Мы с ней и скакали по очереди под бурный хохот детворы – сами дети огромных мячей пугались.

Весь дурдом, кроме причастных к распределению гуманитарки лиц, злобно смеялся, воображая, как два мяча, два манежа и две машинки катались из угла в угол по огромной фуре, следующей из Европы до Приволжска.

– Да ничё они не хотели – вначале часа два сидели у главного, коньяк хлестали. Потом пробежались по группам, фотографировали. В твоей бывшей были, четвёртой. Наташка говорит, еле на ногах стояли, морды красные у всех.

– Наверное, у Оли с Геной интервью брали, – ехидничаю я.

– Не, ничего не брали, никого не спрашивали. Просто поснимали прямо из дверей, да ушли, – сообщает Лилька. – Даже в группу проходить не стали, хотя Наташка предлагала – наверное, сама в газету надеялась попасть. Сказала, брезговали, и даже не скрывали – Лёшка-онанист опять свою мочу из лужи хлебал, так одного прямо на пол чуть не вырвало.

– А из какой хоть газеты? – спрашивает Рита, тоже не заставшая писак.

– Вроде из «Приволжского обозрения».

«Приволжское обозрение» считает себя серьёзным изданием с сорокалетним стажем. Правда, прежние тридцать восемь лет она называлась «Коммунист Приволжска» и была официальным рупором города, а теперь репертуар полностью сменился вместе с редакцией.

Интересно будет почитать, что там про нас накалякают.

***

Никакой транспорт до дурдома не ходит, он в глубине частного сектора и от любой остановки приходится шлёпать километра полтора. В хорошую погоду, как сегодня, я не прочь и прогуляться.

На полпути меня окликает детский голос:

– Девушка, а девушка!

Я оборачиваюсь, не останавливаясь – время до дурдома точно рассчитано, а опаздывать я терпеть не могу. У кованой калитки на той стороне улицы стоит цыганёнок лет двенадцати.

– Пошли, я тебя трахну! – скалится наглец.

– А пошли! – весело отвечаю я и, круто развернувшись, делаю вид, что пересекаю дорогу.

Малолетний нахал юркает за калитку и быстро щёлкает замком.

Вот говнюк! И где научился таким словам?

Не то, чтобы я обладала такой восхитительной реакцией, просто буквально накануне Лилька жаловалась, как в холле общественной бани её облапал цыганёнок лет девяти, пока она сушила волосы. Так что этому засранцу не удалось застать меня врасплох.

Дурдом гудит, как улей: наконец-то вышел репортаж в «Приволжском обозрении».

– Не, ты глянь, какие сопли: «…вина этих деток только в том, что они родились больными. Этого хватило, чтобы родители отказались от них…», – выплёвывает Наташка. – Вот гады! Да чтоб у вас самих родилась такая «больная детка»!

От возмущения её и без того вытянутое лошадиное лицо вытягивается ещё больше.

– Ну-ка, дай. – я вырываю газету у няньки.

Ого, нам отвели аж целый разворот!

«Гнездо „Кукушки“: как живётся в детском доме сиротам?» – риторически вопрошает заголовок.

Статью иллюстрирует портрет Генки в кукольной коляске. Генке уже пять, а весит он четыре килограмма, как грудничок, и мыть его носят, держа за завязки ползунков.

Я читаю вслух вредным голосом:

– «Вот сидит малыш Гена. Он задумчиво смотрит в окно. Интересно, какие мысли бродят в маленькой голове бедного сиротки? Вспоминает ли он маму, которая бросила его одного в холодном чужом казённом доме?».

Вот ведь суки!

Если бы они спросили у Наташки, «о чём думает Гена», она бы популярно объяснила, что никакую маму он не вспоминает, потому что идиот. И это не ругательство, а медицинский диагноз – идиотия, крайняя степень умственной отсталости. Разум Гены настолько недоразвит, что в нём нет места даже базовым инстинктам, таким, как реакция на боль, температуру, еду. Когда приносят ужин, все обитатели группы нетерпеливо орут и воют на разные голоса, сползаясь к столам. Только не Гена, которого покормишь – хорошо, не покормишь – всё равно.

Целыми днями инвалид совершает одно автоматическое движение: большим пальцем левой руки методично и неустанно царапает левую щёку. Когда щека расцарапана до крови, Гена орёт. Руку пробовали привязывать к коляске – тогда он орёт из-за того, что не может её поднять. Это бесконечное действо удалось прервать, когда мы сообразили надеть на руку Гене варежку. Теперь он так же карябает щёку, но мягкая варежка мешает членовредительству.

И ни в какое окно Гена не смотрит, хотя бы потому, что его коляска всегда стоит спиной к окну, чтобы персоналу было хорошо видно самого Гену.

– «Вот девочка Алина…» – продолжает Наташка, вырвав газету обратно. – «В её глазах грусть и тоска по маме…».

Нянька затейливо матерится, и я боюсь, что её хватит удар – всё-таки она уже немолодая, хорошо за тридцатник. Наташка яростно напяливает соски на бутылочки с кефиром и стремительно скрывается в спальне, шарахнув дверью.

Грустной девочке Алине пять, у неё диагноз кретинизм, низкий, в два пальца, лоб, покрытый тёмной растительностью. Она целыми днями ползает на заднице по полу группы, крепко сжав негнущиеся парализованные ноги, и мастурбирует. Испытав оргазм, громко вопит, распялив огромный рот с редкими испорченными зубами, падает на бок и мгновенно засыпает. Проснувшись, начинает заново свою бесконечную половую жизнь. Во время этих странствий Алинины колготки съезжают с тощей задницы до колен, и всё, чем мы можем ей помочь – это натянуть их обратно, оттащить её, спящую, на палас и сменить на чистое испачканное бельё.

– Раз им так жалко Гену с Алиной, могут их усыновить и подарить материнское тепло, – предлагаю я неведомым журналистам. – Или хотя бы прийти сюда волонтёрами на недельку. Как считаешь, за недельку розовые сопли успеют подсохнуть?

Наташка непонимающе смотрит на меня и было открывает рот, но тут из спальни доносится грохот и гневный рёв. Я поднимаю бровь.

– Олька, – объясняет нянька.

Ясно – кефир несладкий, Олька его терпеть не может и мощным броском посылает бутылочку через всю спальню. Вот бы кому в бейсбол играть!

Я захожу в спальню, выуживаю кефир из-под Лёшкиной кровати. Всё это время разъярённая Оля орёт, как пожарная сирена. Сажусь на край кровати, сую соску ей в рот и, пока она не спохватилась, что кефир всё тот же, глажу пергаментную кожу тоненькой птичьей руки. Вой немедленно смолкает.

– Ты чё с ней сделала? – поражается няня, глядя на пустую бутылочку, которую я ставлю в раковину.

– Ничего, просто погладила.

– Ей ведь уже шесть, давно пора переводить из нашего дурдома во взрослый, в Соколовку, да Пал Ильич жалеет.

– Почему жалеет? Мне кажется, она и не заметит этих перемен – не ли всё равно, где лежать на кровати?

– Так такие там долго не живут, год максимум.

– Брось! С чего бы им умирать в шесть лет?

– Точно говорю: это мы тут с каждым возимся, а там кинут миску каши в комнату, и кто успел, тот и съел. Только ходячие и выживают.

– Что за свинство?? Быть такого не может!

– А ты как хотела? У них там комнаты с решётками все, для безопасности. И работают только мужики.

– Это ещё почему?

– Так страшно. Представь себе нашего Лёшку-онаниста лет через десять. Он и сейчас весит килограммов сорок, а будет больше тебя. А если навалится? Хрен чё сделаешь, это он на башку инвалид, а физически-то мужик.

Мне тоже не хочется оставаться в одной комнате со взрослым Лёшкой, хотя я не особо верю сплетнице Наташке: во-первых, откуда бы ей это знать, а во-вторых, кто бы о таком правду рассказал, будь оно на самом деле.

Я забираю у неё газету и направляюсь в изолятор – возмущение слащавой писаниной ищет выхода.

В коридоре возле окна стоит Ирочка, няня из первой группы. Ирочка устроилась в дурдом вместе с сыном Ромкой, лежачим инвалидом-дурачком. Мы виделись всего несколько раз и не особенно общаемся, да и Ромка не в моей группе.

Солнце бьёт ей в лицо, образуя сияние вокруг хрупкого силуэта, чисто нимб у святого. Заслышав шаги, Ирочка поворачивает ко мне лицо с припухшими красными веками. Я быстро прячу паскудную газету за спину, и мы молча киваем друг другу.

– Девчонки, вы уже читали статью про «Кукушку»? – спрашивает Рита.

– Ещё бы! Как им хватает совести упрекать родителей этих детей?? Хайпожоры чёртовы, им плевать на всех, лишь бы нажиться на горяченьком!

– Вряд ли они понимают, что выпало их родителям. Мало того, что у них беда – родились дурачки, так ещё за спинами шипят «добрые люди», мол, курят-пьют, а потом дураков рожают. Да и в диагнозах журналюги не разбираются – тут врачи-то руками разводят, столько всего намешано, у каждого карточка размером с «Войну и мир».

– Конечно, не понимают! Чтобы это понять, нужно разговаривать с персоналом, а не коньяк жрать у главврача! Или хотя бы включить мозги и представить, как себя чувствуют родители наших питомцев, в особенности матери, которых и так осуждает общество, будто они сами виноваты, что родили дурачков, так ещё и жить не на что, ведь дурачков одних на минуту не оставишь, а пособие копеечное!

Ромка

Ирочку он приметил давно – она всегда ходила домой пешком, не дожидаясь автобуса, никогда не стояла на остановке вместе с толпой. Так и запомнил её – летящую стремительную походку, туфельки на каблучках, русалочьи зелёные глаза и легкие волосы, развевающиеся на ветру.

Другая.

Несколько раз проезжал мимо стройной, какой-то даже прозрачной фигурки, пока не собрался духом и не предложил подвезти. Конечно, она знала, кто он – все на заводе знали новенький мерседес молодого перспективного начальника отдела маркетинга. Но и он предварительно навёл справки: оператор КИП и А, не замужем.

Она робела – вначале думал, от осознания социальной пропасти, их разделяющей, потом уже понял, что такой у неё характер.

Так и завертелось: с его возможностями вскружить девушке голову не составляло проблем. Но не собирался её соблазнять – сам соблазнился, купился, попался на прозрачные серьёзные глаза, негромкий колокольчиковый голосок и длинные ноги с острыми коленками, тронутые ровным загаром.

Мать не одобрила, конечно – такой мезальянс! Но открыто не возражала, помня Андреев поперечный характер. Станешь давить, назло по-своему сделает, даже зная, что не прав. С детства такой был, и начальником в двадцать пять стал не только отцовыми и дедовыми стараниями, хотя, что греха таить, те тоже протоптали наследнику дорожку к самым вершинам.

Ирочка будущей свекрови побаивалась – просторная сталинка, рояль, библиотека, буфет красного дерева, хранитель коллекции старинного фарфора, фамильные портреты на стенах – не фотографии, а настоящее масло! хозяйка при полном параде, когда не приди – впрочем, Андрей к матери без приглашения не являлся, всегда прежде звонил. Разумеется, телефон в доме был – тяжеленный аппарат с высокими министерскими рожками и полновесной хромированной трубкой.

– А вы, Ирина, кем работаете? – любезно спрашивала Алевтина Марковна, изящно скрестив ноги в мягких туфлях.

– Оператором, – отвечала Ирочка, опустив глаза в скатерть ручной вышивки – вышивала не хозяйка, ещё чего! Она и окна перед Пасхой мыть нанимала женщин из Бюро услуг, работу принимала придирчиво, каждую капельку примечала.

– А читать вы любите? – интересовалась хозяйка.

– Люблю.

– И какая же книга у вас любимая? – продолжала Алевтина Марковна, слегка приподняв тонко щипанную бровь. Видимо, ждала, что Ирочка выдаст любовный роман или детектив, или что там, по её мнению, читают простолюдинки.

– Мартин Иден, – отвечала Ирочка.

– Спасибо, ещё не читала, надо прочесть, – вежливо отзывалась хозяйка и мгновенно переключалась к сыну, потеряв к гостье всякий интерес:

– Кстати, Андрей, Оксана тебе привет передаёт. Ты же помнишь Оксану, Ирины Сергеевны дочь?

– Помню, конечно, – отзывался Андрей без особого энтузиазма.

– В аспирантуру поступила, – замечала мать с непонятной укоризной.

Ирочка догадывалась, что недовольство незнакомой аспиранткой предназначено именно ей.

– Здравствуйте, Ирина! – здоровалась в другой раз так, словно была несказанно поражена, увидев её вновь. – Спасибо, прочла роман по вашей рекомендации, очень увлекательно! Всё-таки Оскар Уайльд – несомненный гений! – великодушно одобряла Алевтина Марковна великого ирландского драматурга.

– Джек Лондон, – робко возражала Ирочка.

– В смысле – Джек Лондон? «Портрет Дориана Грея» написал Оскар Уайльд! Вы же в прошлый раз говорили, что это ваше любимое произведение, а автора не помните! – ликовала Алевтина, поймав самозванку на лжи.

– Я имела ввиду – Мартин Иден. Наверное, перепутала, – миролюбиво соглашалась гостья.

Несмотря на молчаливый протест матери, Андрей на Ирочке женился.

На росписи Алевтина Марковна искренне плакала, и вовсе не от радости. Но всё оформили, как положено – ресторан, букеты, под сто гостей. Ясно, что разбегутся через год-другой, но всё надо делать по-человечески. Нормальную свадьбу с нормальной женой потом ещё лучше сыграют, а эта – так, генеральная репетиция.

Но разводиться молодые не спешили: Ирочка бросилась наводить домашний уют, и Андрей, прежде любитель погулять с друзьями-коллегами, начал тянуться домой. Теперь дома ждали. У жены оказался действительно лёгкий характер и прекрасное чувство юмора, она отлично готовила, шила, была бескорыстна и бесстыдна в постели. На людях оставалась всё также сдержанна и закрыта наглухо, как створки устрицы. Раскрывалась, будто жемчужина, для него одного и только с ним одним.

– Андрей, а что с Ириной? Ей не скучно? – беспокоились хозяева вечеринок: Ирина облюбовывала дальний уголок и уютно устраивалась там, тихо улыбаясь и медленно потягивая шампанское из единственного за вечер бокала.

– Всё в порядке, ей весело, – успокаивал Андрей.

Весть о будущем ребёнке Андрей принял с восторгом. Вместе ждали, выбирали вещички, приглядывали кроватку с коляской, но не покупали заранее, хотя и дефицит – плохая примета. Ничего, Андрей потом всё достанет, не проблема.

Даже свекровь как-то смягчилась к Ирочке, смирилась с неравным браком ради будущего наследника. Фрукты свежие передавала, творожок. Специально на рынок ходила, придирчиво ощупывала-обнюхивала товар, яростно торгуясь. Заранее договорилась с нужными людьми, чтобы внука рожала не на конвейере, как все, а под внимательным и добрым присмотром.

А только вышло всё не так, как планировалось.

Родила Ирочка действительно сына. И роды прошли без осложнений. Правда, акушерка на вопросы подозрительно отводила глаза. Может оттого, что гонорар был чрезмерно велик? Пустое, не тот случай, чтоб Алевтина мелочилась.

А вот с внуком было что-то неладно. Вроде и кушал хорошо, как все, и плакал, как другие. Но было между ним и остальными детьми какое-то неуловимое отличие, кроме огромного родимого пятна на крохотном сморщенном личике.

Упоённая материнством Ирочка ничего не замечала: купала, пеленала, агукала, стирала-сушила бесконечные пелёнки – внук оказался порядочным засранцем, а памперсы Ирочка не использовала принципиально – ребёнку вредно, особенно мальчику. Надо признать, матерью невестка оказалась отменной.

Это уже потом, когда пришла пора садиться, вставать и ходить, а Ромка и не подумал, стало очевидно, что низкий лоб – в два пальца, узкие угрюмые глазки и негнущиеся ножки – это не просто неудачная внешность, с которой девочке горе, а пацану вполне можно жить.

Потащили Ромку по докторам, выяснять, что не так. Да только никто ничего вразумительного ответить не мог – ни какой диагноз, ни как лечить.

А когда и московский невролог развёл руками: что уж тут поделать – природа, стало окончательно ясно, что Ромка, любимый сынок и долгожданный внучок – психохроник. Дурачок, если по-простому.

Они с Андреем просто похолодели, только Ирка, дура, молча взяла своего дурачка и к себе прижала, глядя любовно своими прозрачными рыбьими глазюками в уродливое лицо с коричневой кляксой на щеке.

Первое время всё же надеялись, что мальчишка выправится, что ошиблось столичное светило в очках с золотой оправой.

А только так и сидел Ромка в коляске, на книжки с машинками радиоуправляемыми не реагировал, ел да мычал невнятное, глупо пуская обильные слюни.

Оскудел, а потом и вовсе иссяк поток друзей-знакомых, привычных завсегдатаев хлебосольного дома – кому охота смотреть на чужое несчастье, запах которого – мочи и фекалий – густо витает в воздухе, слушать животные звуки из соседней комнаты? Да сами они больше по гостям не ходили – Андрей не хотел, неприятно было видеть других детей, нормальных, жадно разглядывать картинки чужого, счастливого родительства.

Хватило того случая, когда по настоянию Ирочки сводили сына на корпоративную ёлку и одна пигалица, Ромкина ровесница, пробегая мимо, звонко сказала отцу:

– Папа! Купи мне такую же маску обезьянки, как у того малыша!

Андрей молча улыбнулся беспардонной снежинке, а отца её приметил и через неделю уволил – благо тот был на испытательном сроке. Мол, не соответствует занимаемой должности – хотя соответствовал, уже и костюм на него пошили для участия в федеральной выставке – и так далее.

Когда уволенный уже стоял у двери, ошарашенно сжимая в руке листок с приказом, не сдержался, раскрылся, бросив в поникшую спину негромко:

– Детей вначале научитесь нормально воспитывать…

– И почему такое случилось? – осторожно недоумевала Алевтина Марковна. – Никогда у нас в роду не было дураков! Не наши гены, это точно.

И невзначай добавляла:

– Оксана-то защитилась, слышал? О тебе спрашивала. Она так и не замужем, говорит, докторскую собирается писать.

Всё реже слышался в доме Ирочкин смех, всё чаще Андрей задерживался на работе. Смотреть на слюнявого сына не было сил. Рожать второго ребёнка Ирочка отказывалась наотрез: Ромка – вечный младенец, на минуту не оставишь, куда ещё другого?

И то правда: сын никогда не скажет «папа», никогда, взявшись за руки, не проводят они Ромку в первый класс, никогда он не пожалуется на школьных хулиганов и не покажет разбитую на велике коленку; никогда не поступит в институт и не приведёт в дом девушку, такую же стройную и красивую, как мать.

Ни-ког-да…

Навсегда останется в этом состоянии, как собака. Хуже собаки – от той хоть радость, отдача и весёлая суматоха в доме.

Как-то у матери – теперь навещал её один, Ира дома сидела с Ромкой – встретил Оксану, дочку друзей семьи. Случайно заглянула по дороге с лекций. Запомнил её девчонкой с тонкими задорными хвостиками, а сейчас вон какая стала – яркая, успешная, насмешливая – и в детстве была остра на язык.

В первый раз за последний год смеялся искренне, отдыхал душой. Мать, та просто сияла – хлопотала, носила, подливала, достала парадную посуду, которую для них с Ирочкой ни разу не вынимала.

В салоне дорогого Оксаниного автомобиля пахло кожей и сигаретами. Разговорились, вспоминали детство, коснулись и нынешних событий. Целовались.

– Не моё это дело, Андрей, но мужик ты видный, здоровый. Будешь всю жизнь за инвалидом ходить? Ирина понятно – мать, такая её доля. А ты ещё можешь быть счастливым, тридцати нет – самый сок для мужчины. Роману всё равно, он твоей жертвы не оценит, – говорила Оксана правильное, что и самому думалось, прямо в больное место попадая.

– А как же Ира?

– А что Ира? Она свой выбор сделала. Оставь им квартиру, это порядочно, себе другую заработаешь. Можешь пока у меня пожить – одна в трёх комнатах.

Вторую свадьбу играли скромно, только для узкого круга: Оксана сказала, нечего деньги разбазаривать, лучше полетим на Мальдивы. Вот это женщина! О такой жене – умной, цепкой, дерзкой, с деловой хваткой – и мечтала для сына Алевтина Марковна.

Ещё год Ирочка тянула сына одна – бывший муж помогал.

Потом денег стало меньше – у молодых родился свой ребёнок, здоровый – а Ромка стал больше. К тому же участились приступы агрессии: без видимых причин сын вдруг начинал выть, кричать и биться головой. Соседи сбоку гневно стучали в стену, грозя участковым.

Однажды катала Ромку в парке и услышала, как полная женщина в лиловом платье сказала дочери-подростку, указывая на них и совершенно не понижая голоса:

– Курят, пьют всю беременность, родят уродов, а мы их потом лечи на наши налоги!

Ирочка тихо расплакалась и больше Ромку в парк не возила – гуляли на балконе.

Стало сложно одной мыть сына, это он ведь только на голову нездоровый, а телом крепкий, килограммов двадцать, ненамного меньше, чем в самой Ирочке.

Да и денег на двоих не хватало, а куда работать, когда ребёнка одного не оставишь? Даже уборщицей не возьмут.

Как-то нанялась полы в подъездах мыть, думала, ночами работать будет. Каждые полчаса, после каждого подъезда, домой забегала, а в четвертый раз еле успела: Ромка во сне с кровати упал в одеяле лицом вниз и едва не задохнулся.

Прежде, чем устроить сына в «Кукушку», Ирочка долго думала. Приходила несколько раз днём, оставив Ромку на соседку, глядела на детей сквозь решетку – не обижают ли, хорошо ли кормят.

Дурдом

После дурдома я никогда не сплю – некогда, а быстро умываюсь и заново крашусь. Сегодня нас со Светкой позвали в гости ребята-студенты, у них каникулы и Вадик собирается на родину, в Нальчик.

Мальчишек четверо, все с Северного Кавказа, приехали в институт поступать: Вадик, Витя, Толик и Юра. Все, кроме Толика, живут в двухкомнатной малосемейке, по два человека в комнате. Они на последнем курсе, а там пойдут инженерами на завод и получат квартиры как молодые специалисты.

У Вадика с Витей всегда весело: мы болтаем, играем в лото и карты и поём песни под гитару – играет сам хозяин и Светка.

Витю я вижу всего второй раз, хоть он тоже хозяин комнаты – где-то подрабатывает между занятиями. В отличие от Вадика, у него только мама и младший брат, денег из дома ему не присылают, а на стипендию не проживёшь. Витя молчаливый и всегда садится в самом углу, откуда я пеленгую его заинтересованные взгляды. Наверное, у нас могло бы что-то получиться, но Вадик мне говорит по секрету, что я нравлюсь Вите, после чего мой интерес сразу пропадает, хотя Вадик наверняка рассчитывал на обратный эффект.

Странное всё-таки существо – человек, думаю я, немного сердясь на Вадика: зачем поспешил, нарушил таинство зарождающегося волшебства? Сержусь и на Витю – нечего было распускать язык направо и налево. Всякая женщина без парламентёров знает, когда она кому-то нравится.

– Девчонки, а вы можете купить вишни и сварить нам варенье на зиму, а? А то мы вернёмся только к началу семестра, уже ягод никаких не останется, – просит Вадик.

– Вишню-то я куплю, но варенье никогда не варила. Это сложно?

– Легче только яйца, – успокаивает Светка.

Яйца варить я умею, поэтому беру у Вадика деньги на вишню и сахар, и мы прощаемся на целый месяц.

***

На углу гастронома здоровенная очередь. По форме это просто толпа, потому что очередь предполагает какую-то систему, совершенно отсутствующую здесь.

– Чё дают? – ору я внутрь. В прошлый раз здесь давали лифчики. Странный ассортимент для гастронома.

– Колготки, – с ненавистью отзывается какой-то мужик с портфелем. Я не обижаюсь, понимаю, что ненависть адресована не мне, хотя и не совсем понятно, зачем женские колготки мужику с портфелем, вон как их жаждет – аж лысина вспотела!

Человеческий сфинктер сжимается и расслабляется, исторгая наружу очередного мятого счастливчика с заветной коробочкой в руках, я максимально выдыхаю и в паузе между вдохами-выдохами колготочной толпы боком ввинчиваюсь внутрь, привычно работая локтями и бёдрами и не забывая крепко прижимать сумочку к груди. На вдохе меня прибивает к прилавку, и я ору краснорожему продавцу размер.

Никогда, никогда не пытайтесь противостоять толпе! С толпою нужно сжиться, почувствовать дыхание, поймать её ритм, как ловят волну серфингисты, а затем оседлать. Тогда она будет работать на вас, как сейчас, готовно утянув в эпицентр, а затем выбросив обратно на берег с добытыми колготками в руках.

Я отхожу на безопасное расстояние от очереди, приглаживаю волосы, оправляю выдранную из штанов блузку обратно и несусь на остановку.

– Ой, девочки! У нас новенькая, да какая хорошенькая! – умиляется Лариска. Трёхлетняя Наташка и вправду почти похожа на нормального ребёнка.

– Может, удочерить её? – Ларискины глаза вспыхивают фанатичным огнём.

– Ларис, ты же понимаешь, что она психохроник, – напоминает Рита осторожно.

– А что с ней?

– Не знаю, я не видела её карточки. Но к нам ведь здоровые не попадают.

– На вид она абсолютно нормальная, – Лариска притягивает к себе девчонку и вертит во все стороны, осматривая и ощупывая. – Нет, ну куколка какая!

Куколка Наташка только на фоне остальных обитателей дурдома, но мы с Ритой больше не спорим: зная Ларискин взрывной характер, решаем – само пройдёт.

– Кто-нибудь умеет варить варенье? – спрашиваю я.

– Да чё там варить? – удивляется Лариска. – Сыплешь сахар в ягоды, кипятишь да по банкам разливаешь.

– А много сахара надо?

– Столько же, сколько ягод.

– А воды сколько?

Я видела, как варенье варит мама, и даже снимала пенку, но сама не варила ни разу.

– Не надо никакой воды! Вишня постоит, и сама сок пустит.

– А банки как стерилизовать?

– В духовке, – советуют девчонки.

И правда – легкотня!

Я возвращаюсь к себе, и очень вовремя: в нос ударяет неимоверная вонь. Хотя вовремя было бы минут двадцать назад, пока в обделавшемся Юре не проснулся художник.

И сделал он это максимально креативно – в говне с головы до пят не только сам живописец, но и кроватка со стеной – Юра любовно выкрасил фекалиями каждую деревянную рейку, и стоит, радостно гыкая и растопырив неровно-коричневые пальцы. Какая-то умная голова придумала вмонтировать батареи отопления в стену, отчего Юрины художества тотчас намертво впитались в декоративную штукатурку, придав той экстравагантной небрежности.

Велев всем сидеть и не двигаться, я несусь через ступеньку в третью группу за их няней Ольгой Палной в надежде, что впиталось не всё, что могло. Ольга Пална, как и Баринова, была старожилом дурдома и ночами трудилась дежурной няней.

Я быстренько обрисовываю размер ущерба.

– Ничего, Юля, и не такое видали, – уверяет она меня бодро, и мы спешим назад.

Ольга Пална с тщательной неторопливостью старого мастера надевает перчатки, вооружается ведром и важно заходит в спальню. Через пару минут оттуда доносятся характерные звуки, и я понимаю, что сейчас мне придётся убирать не только за Юрой, но и за ней.

– Юля, ну это же ужас какой-то! – выскакивает няня из спальни, захлопывая за собой дверь и зажимая пальцами нос. – За три года ни разу такой гадости не встречала!

Пожилое лицо её перекошено и покрыто красными пятнами, а обтянутые резиной руки крупно дрожат.

– Ладно, – вздыхаю я. – Идите к себе.

– А как же ты?

– Как-нибудь.

Я беру из аптечки вату и набиваю полные ноздри, затем натягиваю на нос маску. Так почти не воняет, особенно если дышать ртом. Наливаю в ведро тёплой воды с изрядной порцией хлорки. В ящике под ванной нахожу толстые перчатки до локтя и резиновый фартук, – это хозяйство Жанки с Иркой и прежде мне не приходилось сюда заглядывать.

Вынимаю из кроватки довольного произведённым эффектом Юру, мою и сажаю в манеж. Отодвигаю кроватку от стены и оттираю жёсткой щёткой штукатурку – это мне ещё повезло, что Юрка мелкий и не достаёт высоко.

Ещё полчаса уходят на кроватку.

– Ты где пропала? – звонит Рита.

– Тебе лучше не знать, – уверяю я.

Я беру Юру на руки – теперь он ещё и обдулся. Не мог сразу всё сделать? – ворчу я и меняю колготки на сухие.

В дверь протискивается Ольга Пална. Вид у неё виноватый.

– Юля, ты как?

Ей неловко, что бросила меня одну в таком говнище.

– Прости, не знаю, что на меня нашло, прямо вывернуло всю. Ты не поверишь, я ведь у себя блевала, только вот закончила! Хотя я не брезгливая, работа такая.

Я верю – глаза у Ольги Палны красные и из носа течёт. Да и с чего бы ей лгать?

– Всё отлично, не переживайте.

– Ты что, всё отмыла сама??

Она заглядывает в спальню и подозрительно принюхивается.

– Как ты это сделала?!

Я рассказываю свой маленький секрет с перчатками и ватой и по восхищённому взгляду няни вижу, что только что родился её новый кумир.

Ольга Пална женщина общительная, и наутро весь дурдом в курсе моего ночного говняного подвига.

Сразу после смены иду на рынок за вишней – он совсем рядом, в двух кварталов. Вишня крупная и коричневая, и я съедаю пару стаканов, пока тащу ведро до остановки, сплёвывая косточки на горячий асфальт.

Захар

Жениться Игорёк не думал – оно ему надо, хомут на шею? Да и молодой ещё, не нагулялся. Но попал в цепкие лапы Светки, а она, шалава, возьми да залети. Хотя насчёт шалавы это он зря, конечно – при всех своих недостатках была Светка целкой, лично распаковал. С другой стороны, чего и удивляться, с такой-то рожей, прыщавой да плоской, как пирог. И сам бы не позарился, да чутка перепил, а она не сопротивлялась – давно на него глаз положила, не зря весь цех подкалывал.

Главное, до последнего дотянула, зараза, до трёх с половиной месяцев молчала, пока не стало поздно. А по ней и не заметно – рыхлая, как квашня, шлёпни утром по заду, до обеда колышется.

Ревела в голос белугой, божилась, мол, сама не знала, месячные шли, как обычно. Может, брешет, а может, нет – хрен их, баб, разберёшь.

Он бы, конечно, послал, пофиг, что целкой взял – сама виновата, сама и расхлёбывай, раньше думать надо было. Известно: сучка не захочет, кобель не вскочит. Если бы не Светкин братец-кролик, который полгода, как откинулся и в сестрице прыщавой, которая зима-лето, в любую погоду баулы с передачками на горбу таскала, души не чаял. После признания, глядя на скривившуюся рожу Игорька, Светка прямиком к братцу и пошла – плакаться.

Уркаган в гости позвал – посидеть, познакомиться с «будущим родственничком». Так и сказал, ага.

Пришёл, как тут не пойти – посидели, выпили и вчерашний зэк популярно, тыча чуть не в морду гостю вилку с наколотым пельменем, хотя с виду вежливо, объяснил, когда у них с жирной Светкой свадьба и что будет, если. Только эта вежливость напускная Игорька не смутила, Игорёк намёк понял, не дурак.

Светка сияла сквозь фату, как уличный фонарь, хотя платье-торт невесте еле на пузо налезло.

Правду сказать, не чудила, как про беременных брешут, клубники с говном не требовала, других капризов не закатывала. Так, ныла иногда по-тихому, но скрытно, от Игорька таясь. В общем, берега не путала.

Ну и вот – родила. Пацана, как положено, молодец, хоть и дура.

Ясное дело, проставился мужикам. Ну и те в ответ не поскупились. Так два дня незаметно и пролетело.

На третий позвонил хмурый братец и прямо заявил, что ноги вырвет молодому папаше, если тот сегодня же не будет стоять под окнами роддома с цветами, конфетами и всем, чё там в таких делах положено. И максимально трезвый.

Игорёк и стоял, послушно махал расхристанным букетом, свистел. Светка тыкала в окно свёртком с розовой мордой сына. Молодец, хоть и дура.

Рассмотрел содержимое того свёртка только дома, после выписки, насовав, как водится, в руки провожающего персонала шампусика и конвертиков с благодарностью.

– Это чё..? – спросил, тупо уставившись на странно-деревянные конечности младенца.

Молодая мать поиграла жалобно бровями, смяла на сторону лицо и бурно разрыдалась.

– Чё ЭТО такое, я тя спрашиваю?! – заорал Игорёк, в ярости забыв об урке-шурине.

– Врачи сказали, так случается, никто не застрахован, – лепетала жена, глотая крокодильи слёзы и заискивающе заглядывая в глаза. – Вроде пуповина вокруг шейки обмоталась и какие-то там клетки в мозгу отмёрли.

Младенец визгливо орал в унисон отцу, жутко багровея уродливой рожей.

– Я тя спрашиваю, нахрена ты ЭТО домой притащила?? – изо рта папаши пошла пена и он брызгал ею в разные стороны, топая ногами в белых Abibasaх. – У тя, бля, самой, что ли, клетки в башке отмёрли?!!Потом вдруг успокоился, и сказал сквозь зубы, негромко и зловеще:

– Так, значит: или я, или ЭТО. Чтоб к моему приходу ЭТОГО в доме не было, – развернулся круто, сдёрнул с крючка новую кожанку и шарахнул дверью, аж штукатурка с потолка полетела.

Светка напугалась тихого мужниного голоса больше, чем обычной ярости. Был Игорёк вспыльчив и криклив, ей не привыкать. Знала, что женился по залёту, не по любви, как она. Сама виновата. И что калеку родила, тоже её вина. Значит, что-то не так сделала. А может, и от того, что поскользнулась тогда, зимой, на задницу шлёпнулась, корова. Игорёк ведь велел не шляться, а ей, вишь, приспичило за картохой.

Видимо, тогда и стряхнула что-то важное в голове у младенца.

Да и не то, чтобы сама была в восторге от сына, и в роддоме не настаивали – отговаривали инвалида забирать. Просто не знала, что с ним делать: сказать мужу, что родами умер? Игорёк будет виноватой считать.

А кормить принесли, зачмокал, заработал у груди маленький насосик и пропала Светка, поплыла. Подумала – может, отойдёт ещё младенчик, выправится? Медицина современная вон как далеко шагнула, чуть штаны не лопнули. Электрофорез какой-нибудь, укольчики – глядишь, нормальный станет, не хуже других.

Забрала, и вот опять не угадала. Ещё и мать всю беременность зудела: ребёнок – это хорошо, цемент в фундаменте супружеской жизни. Вот родишь, дочка, посмотрит он на розовое личико сына или хоть дочки, и растает, дрогнет холодное сердце, прикипит к малышу, а там, даст Бог, и к тебе.

Светка очень рассчитывала, что материна житейская мудрость сработает: кому-то, может, Игорёк и не принц – и рахитичные ножки тонковаты, и грудная клетка узкая, впалая, и ростом не особо великан. Да только не ей, Светке: всем был хорош суженый для снисходительного глаза. Только б любил, не бросал, дарил ночами жаркие ласки, пусть и изредка, спьяну. В панике позвонила брату – что делать? Тот примчался, развернул свёрток, поглядел внимательно, склонив к плечу голову, почесал в затылке и заявил коротко:

– Прав твой дебил. Впервые в жизни. Оформляй возврат.

Светка «дебила» проглотила молча, знала, что брат от выбора спутника жизни не в большом восторге.

Стас покумекал недолго, позвонил куда-то и к вечеру Захара забрали – имя-то дать успела, вместе подбирали – Захар Игоревич, в честь мужнина покойного деда-фронтовика.

Знакомым сказали, мол, помер младенчик. Никто особо не удивился – бывает. Поохали да забыли.

Вспомнила о сыне ещё пару раз, когда молоко в груди колом встало, обещая скорый мастит. Но ничего, размяла, рассосала, в раковину сладкое сплёвывая – титьки большие, вислые, с синими прожилками, расплывшимися сосками как раз до рта доставали.

Вместе с молоком утекли в раковину воспоминания о первом неудачном материнстве.

Через полтора года родила снова. Вопреки понятным опасениям – крепкого полновесного мальчика. А только всё равно ушел драгоценный Игорёк, не удержали любимого ни бурные мольбы и рыдания, ни братовы угрозы, ни розовые ямочки на пухлых щёчках сына – хлопнул дверью и растворился навеки в просторах необъятной Родины, как кусок рафинада в стакане.

***

Кнопки зассанного лифта выжжены до черноты, пересчитываю, чтобы нажать на нужную. Коробка натужно поднимается вверх, скрипя и опасно качаясь. Лифты я не люблю и не доверяю им, но идти пешком по лестнице, где за каждым поворотом могут заседать местные синяки и нарики, тоже так себе вариант. Да и ведро с ягодой всё тяжелеет метр за метром.

В комнате у ребят пахнет пылью и чем-то неуловимо нежилым, чем обычно пахнёт покинутое даже ненадолго человеческое жилище.

На софе белеет записка от Вадика:

«Банки для варенья в ШПРе. Спасибо огромное! Пока-пока».

Всё-таки я молодец, что согласилась помочь, хвалю себя я, – у мальчишек теперь будет варенья на всю зиму! Тем более, что мы сами его и съедаем.

Я засыпаю в вишню сахар и включаю плиту. Пока сахар тает, ставлю банки в духовку стерилизоваться. Мама стерилизует на носике чайника, над паром. Но у меня целый таз варенья и нет времени возиться с каждой банкой в отдельности.

Варенье закипает, я снимаю первую пенку и вынимаю банки. Слышится треск, и одна за другой они рассыпаются на противне. Что за фигня?

Я уничтожаю следы преступления, выкинув осколки в мусоропровод, роюсь в шкафу и нахожу новые банки. Через полчаса номер повторяется: на противне кучка битого стекла. Здорово! И куда мне теперь девать будущее варенье?

Выключаю варенье и еду домой. Придётся позаимствовать новые банки у мамы, у нас точно есть, на антресолях видела.

***

Дверь шарахает об косяк и влетает Лариска. В красном шифоновом платье с подплечниками и зеленом шарфе она похожа на радостный гроб.

– Девочки, а мне дали добро на усыновление!

– Ты всё-таки решила удочерить Наташу?!

– Ага! Я же говорила!

Она падает рядом с Наташкой и все её шелка взметаются и опадают к Наташкиным ногам, отчего та делает рефлекторный шаг назад.

– Наташа, я теперь твоя мама. Называй меня так, хорошо?

Наташка завороженно смотрит на перламутровые красные пуговицы и молчит. Пока вообще неизвестно, умеет ли она говорить – ни словечка от неё не слышали.

Тут я спохватываюсь: и чё это я? Здорово же, что у Наташки будет дом и мать. Значит, Лариска не такая уж свиристелка, как мы с Ритой думали.

– Юль, можешь её переодеть во что получше?

Конечно, как раз новые платьица привезли, тёплые, из фланели, с круглым отложным воротничком, из которых тонкие шейки наших подопечных, бритых налысо вне зависимости от пола, торчат особенно убого.

– И колготок новых кинь парочку на первое время, пока свои не куплю.

Я пакую Наташку в лучшем виде, насколько это позволяет дурдомовский модный гардероб, и они уходят в новую жизнь – яркая цветастая брюнетка и маленькая фланелевая сиротка.

– Рит, что не так с моими банками? – переключаюсь я на собственные проблемы. – Может, духовка неисправная?

– Так это потому, что они попадают сразу из тепла в холод, вот и лопаются от перемены температуры. Кулёма! У тебя что по физике в школе было? – смеётся Рита. – Не вынимай их сразу, пусть в духовке и остынут.

Оказывается, не такая простая вещь – варить варенье.

А по физике у меня пять было и совершенно незаслуженно: задачки мне решал сосед по парте, вундеркинд заучка Славка, взамен на сочинения по русишу. Да он бы и без сочинений их решал, потому что неровно дышал ко мне все школьные восемь лет, провожал до дома, портфель таскал, даже на пианино мне по телефону играл. Но шансов у Славки никаких не было из-за громадной разницы в возрасте: я была старше на полтора года, потому что его родители зачем-то отдали сына в школу в шесть.

На следующий день я вынимаю с антресолей поллитровки и набиваю полный пакет, с запасом. Достаю мамину «Энциклопедию домашнего хозяйства» и смотрю, как определить, что варенье готово, а то вдруг оно сырое будет? Пишут, надо капнуть на тарелку – если не растекается, значит, сварилось. Теперь всё ясно, и я с чистой совестью еду на велике к Лильке, чтобы прокатиться к Волге.

Лилька – моя лучшая подруга с детства и именно из-за неё я из нормального садика ушла в дурдом. Она устроилась в «Кукушку» няней и делилась всякими историями и впечатлениями. Историй у меня и в садике были полные штаны, но мои-то дети все домашние, а те – сироты.

Я даже из любопытства пару раз побывала у неё на работе, в дурдомовском изоляторе.

– Сюда попадают все новенькие на десять дней карантина. Самые тяжёлые остаются тут насовсем, до самого конца, а остальных распределяют по группам, – объясняет Лилька, показывая своё хозяйство.

– До какого конца?

– Ну, такие… с такими диагнозами долго не живут.

Я с ужасом смотрю на «таких».

– Это что??

У большеглазого ребёнка огромная, как аквариум, голова, непропорциональная даже для малыша.

– Гидроцефалия. Водянка мозга. Ещё бывает микроцефалия, у тех, наоборот, головки маленькие, как у ящериц.

Мальчишка безучастно смотрит на меня, редко моргая карими глазами с длиннющими ресницами. На другой кроватке лежит девчонка с правильными чертами лица и яркими, будто накрашенными, слюнявыми губами. Никаких видимых уродств, кроме лопоухости, у неё нет.

– А что с этой?

– Детский церебральный паралич.

– Но это же не опасно для жизни, – я вспоминаю женщину-инвалида, которая каждый день обходит вещевой рынок и торговки молча бросают мелочь ей в банку. Лицо у неё при этом крайне недовольное, будто торговки могли бы не заставлять её таскаться на рынок ежедневно, а приносить мзду прямо на дом, но нагло пренебрегают своей обязанностью.

Ходит она, здорово припадая на левую ногу, а её левая рука скрючена, но совершенно нормальная в плане интеллекта.

– ДЦП тут не основная проблема, там ещё куча других диагнозов – олигофрения, астма, слепота и другие.

Кто-то возится и кряхтит, и Лилька подходит сменить ползунки. Я тащусь следом, притихнув от увиденного и опасаясь трогать что-то руками.

У хнычущей на голове ужасающий глянцевый нарост, вроде полиэтиленового пакета с требухой.

Я в ужасе замираю и круглыми глазами смотрю на подругу.

– Мозговая грыжа. Мозг из родничка перемещается в грыжу, и голова перестаёт расти, а грыжа с мозгом, наоборот, увеличивается, – поясняет Лилька, ловко хватая девчонку за обе ноги и приподнимая её попу, чтобы освободить от мокрых штанов.

– Так в этом «пакете» – её мозг??

– Ага.

Я осторожно трогаю прозрачный мешочек – к нему прилипли тёмные влажные волосы, почему-то тоже выбравшие грыжу вместо головы.

– А почему он мокрый?

– Так свищи: мозг растёт, эта плёнка растягивается и истончается, начинает кое-где подтекать. Когда я сюда устроилась месяц назад, грыжа была совсем маленькая, с мандарин.

Сейчас мешок с грыжей вдвое больше крохотной недоразвитой головы ребёнка.

Лилька обтирает девчонке попу и напяливает на неё новые ползунки.

– Как же вы её купаете??

– Вдвоём. Медсестра держит голову с грыжей, а я мою тело. Одному никак – грыжа может лопнуть.

Я представляю, как однажды это всё-таки случится и мозг брызнет из грыжи прямо на пол или на Лильку.

Меня начинает мутить.

Заходит медсестра, мы знакомимся – Рита, Юля – и я дёргаю Лильку за рукав: пошли из этого дурдома на воздух!

На улице я шумно дышу, борясь с тошнотой, и спрашиваю:

– Как ты тут работаешь?? С ума же можно сойти от этого!

Лилька пожимает плечами: привыкла.

– Такие тяжёлые дети только в изоляторе, в группах лучше.

В группу меня, ясное дело, не пускают, и мне заочно становится жаль тех детей, что вынуждены жить в этом дурдоме среди всех этих ужасов.

Я забегаю к Лильке ещё пару раз и в конце практики окончательно принимаю решение уйти из садика в дурдом, несмотря на уговоры заведующей и родителей.

Кто-то же должен спасти бедных сироток!

Вера

Их двое: маленький, вихлястый, с разболтанной дёрганной походкой, и высокий здоровенный шкаф.

Вера почему-то стразу понимает, что главная опасность исходит не от качка.

– Ой, это что это у нас тут такое? Красная шапочка! – ржёт хмырь визгливо, отделившись тенью от стены, нагоняет Веру в два прыжка и мгновенным точным движением наматывает на руку прядь золотистых волос. – Ну, а я – твой Серый Волк!

Вначале Вера не очень пугается – ничего ценного у неё нет. Но глядя в сальные глазки хмыря она вспоминает: кое-что всё-таки есть.

Волосы у неё роскошные, пшеничные, ниже талии, девчонки завидуют, а некоторые даже робко просят пощупать. Вера позволяет, хотя они для неё не подарок, а обуза: спать на них, как на соломе – жёстко, и никакой причёски не сделаешь, даже хвостиков – ни резинки, ни заколки не держат. Мытьё локонов больше похоже на стирку и составляет целый ритуал: мама наливает воду в тазик и полощет пряди, а Вера тщательно мылит голову. Сохнут волосы почти сутки, поэтому процедура проводится не чаще раза в неделю, по выходным. Сколько раз хотела отрезать, да мама ни в какую – ты что, всю жизнь растили, девочкина гордость!

Вот они-то её и сгубили – и её саму, и её девичью гордость. Может, убежала бы, оторвалась, до дома меньше квартала, вон он, высится между полуросликов-пятиэтажек, мигая уютными огнями, где мирные люди прямо сейчас готовят ужин и нет им никакого дела до Вериной беды.

– Тссс, шмара! Пикнешь – морду порежу, – шипит недомерок, тыча в лицо холодным, железным. Вера и не кричит, сразу верит: этот порежет. Да и толку кричать? На прошлой неделе, слышала, девчонку прямо с остановки в машину затолкали на глазах у всех – никто не заступился. Переглянулись недоумённо и отвернулись друг от друга, стыдливо пряча глаза, успокаивая, что может, знакомые какие, да и вообще, сама виновата.

Но чтобы с ней случилось что-то подобное? Всё плохое всегда случается с другими, менее осторожными, менее умными и талантливыми. Обычными. У неё же впереди – целая жизнь, блестящее будущее, консерватория, битком забитые концертные залы с цветными бликами хрустальных люстр, лёгкие тонкие пальцы, порхающие по клавишам, бурные овации и крики «Бравоо!!». Москва.

Хмырь валит Веру в снег, ловко подрубая ноги, рвёт длинную узкую юбку, просовывает жадную хищную лапу, холодную и влажную, как дохлая рыбина, внутрь, в сокровенное тепло, царапая ногтями, разрывая колготки и бельё. Его прыщавая рожа нависает над ней, дыша гнилью. Хищное колено давит и с силой раздвигает крепко сжатые ноги.

– Давай, девка, не строй целку. Расслабься и получай удовольствие, – вновь гогочет весёлый подонок, блестя близко посаженными глазками. Настроение у него хорошее – вечер начинается удачно.

Вера сжимает зубы и закрывает глаза, вечным женским чутьём зная – он не просто ждёт сопротивления, он жаждет его, как разрешающего сигнала перейти последнюю грань, чтобы терзать, резать, рвать. Убить.

Парка задирается, за поясницу набивается снег и тает там, стекая по ногам. Но она ничего не ощущает, кроме мерзкой вони, похотливого сопения, резких толчков и боли в раздираемых внутренностях.

– Слышь, Боксёр, в натуре целка! – хохочет подонок удивлённо.

Шкаф молча стоит на некотором расстоянии, мнясь с ноги на ногу.

Наконец, хмырь встаёт, и Вера слышит шорох тёплой струи рядом со щекой, будто тот, как пёс, пометил территорию.

– Налетай, твоя очередь, – кивает дружку на вдавленную в снег фигурку.

Господи, пожалуйста-пожалуйста, уходите уже, проклятые! – молит Вера, надеясь, что шкаф побрезгует.

Но Боксёр не брезгует…

На прощанье вихлястый наклоняется над Верой, и та замирает, похолодев: всё-таки пырнёт, зря не сопротивлялась, не кричала – не помогло. Но нет, только сережки золотые, мамин подарок к шестнадцатилетию, рвёт из мочек. Замочки подаются легко, без сопротивления. Как она, Вера.

– Слышь, Шапка: пикнешь кому – найду и пришью, так и знай!

Вера не сомневается: найдёт, Приволжск – не Москва, да и двор её совсем рядом.

– Давай двигай, Шакал, – негромко окликает качок.

Какое-то время она тупо лежит, прислушиваясь к затихающим шагам и наблюдая изящный танец снежинок: крохотные золотые искры сверкают в свете фонаря. Где-то вдалеке, на границе пустого сознания, слышен шорох автомобильных шин и заливистый смех: детвора катается на горке, конечно, на картонках, на чём же ещё! – звуки обычной мирной жизни, к которой по велению злого зимнего волшебства она больше не принадлежит. Одна из снежинок дерзко приземляется ей на ресницы, Вера вздрагивает, рефлекторно смаргивая, и стряхивает оцепенение.

…Парк пуст. Серого Волка-Шакала с подельником не поджидают за деревьями бравые охотники, чтобы наказать за совершённое злодейство.

Она осторожно привстаёт, вытянув за помпон втоптанную в снег коралловую шапку. Негнущимися морожеными пальцами стирает снегом липкую мерзость с бёдер. Здесь же, прямо на парковую дорожку, её выворачивает наизнанку.

Она вытирает снегом рот и бредёт домой, пьяно раскачиваясь и с трудом переставляя деревянные ноги, всего полчаса назад такие быстрые и лёгкие.

– Гля, пьянь какая, – толкает мужа в бок какая-то женщина на остановке. – Восьми нет, а накидалась уже, шалава!

***

Дома пахнет вкусным и так тихо, мирно и тепло, будто это другое измерение, то, где нет и не может быть тёмного парка и жутких двуногих тварей. Но нет, эти реальности каким-то непостижимым образом уживаются параллельно.

Мама, конечно, дома.

– Дочь, ты?

– Я, – отзывается Вера как можно беззаботнее, давясь бесшумными слезами.

– Поздновато сегодня. Задержали на занятиях?

– Угу.

В своей комнате Вера снимает испоганенную одежду – можно не беспокоиться, мама без спроса не войдёт, и запирается в ванной. Набирает тёплой воды и погружается с головой, только волосы светлыми водорослями плавают по поверхности. Замороженные пальцы ног и рук сильно ломит.

А ведь Саша предлагал проводить, стучит в голове. Напрасно отказала, возможно, всё сложилось бы иначе.

Вера давно знает, что Саша в неё влюблён. Тайно, как кажется ему самому. Ей лестно быть объектом страсти, пусть всего лишь Сашиной, но она догадывается, что рано или поздно это закончится неприятным объяснением для неё и разбитым сердцем для него, поэтому всегда с ним вежлива, хотя не поощряет его робких поползновений. Балансировать на этой тонкой грани непросто, но пока получается.

Вера с усилием поднимается из ванны, яростно растирает тело полотенцем, пытаясь соскоблить с кожи ощущение паучьих мерзких пальцев, и запахивается в любимый плюшевый халат. Нестерпимо болит живот и там, внутри, внизу. Она вытряхивает из аптечки анальгетик и кидает в рот сразу несколько таблеток.

– Я спать, – небрежно бросает в зал.

– Что-то рано, – беспокоится мама, но Вера уже притворяет дверь. Забирается с головой под одеяло и сворачивается клубочком, прижав ноги к груди. Тихо скулит, как обиженный щёнок, кусая острый уголок подушки, заглушая скулёж.

Ну и кто теперь виноват, кроме себя самой? Нечего было ночами одной таскаться. Хотя какая ночь – без четверти восемь!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.