Эндрю Тейлор
Анатомия призраков

Andrew Taylor

THE ANATOMY OF GHOSTS

Copyright © 2011 Lydmouth Ltd.

All rights reserved

© А. С. Киланова, перевод, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

* * *

Памяти Дона

Поразительно, но за пять тысяч лет, прошедших после Сотворения мира, так и не удалось решить, можно ли считать доказанным хотя бы один случай явления духа человека после смерти. Все факты свидетельствуют против этого, но вера говорит нам: «Да».

Д-р Джонсон, 31 марта 1778 года Джеймс Босуэлл. Жизнь Сэмюэла Джонсона

Глава 1

Поздним вечером 16 февраля 1786 года Тайная вечеря близилась к концу. Новый апостол принес клятвы, расписался в книге членов и под аккомпанемент гиканья, аплодисментов и свиста проглотил содержимое священного бокала, дара покойного Мортона Фростуика. Настало время тостов, предшествовавших грандиозной кульминации церемонии.

– Пьем до дна, джентльмены, – приказал Иисус, сидевший во главе стола. – Всем встать! Здоровье его королевского величества!

Апостолы, шаркая, встали; многие не без труда. Четыре стула упали, и кто-то уронил бутылку со стола.

Иисус поднял бокал:

– За короля, благослови его Боже!

– За короля, благослови его Боже! – промычал хор голосов, поскольку апостолы гордились патриотизмом и преданностью трону.

Все осушили бокалы.

– Благослови его Боже! – повторил святой Матфей в дальнем конце стола и завершил страстную проповедь икотой.

Иисус и апостолы сели, и гул беседы возобновился. Длинная комната с высокими потолками была залита светом свечей. Над столом висела изменчивая пелена дыма. Под мраморной каминной доской пылал яркий огонь. Занавеси были задернуты. Зеркала между окнами отражали языки пламени, сверкание серебра и хрусталя и блеск пуговиц. Все апостолы носили одинаковую ливрею – ярко-зеленые сюртуки, отороченные буланым шелком и украшенные выпуклыми позолоченными пуговицами спереди и на обшлагах.

– Долго мне еще ждать? – спросил юноша по правую руку от Иисуса.

– Терпение, Фрэнк. Всему свое время.

Иисус возвысил голос:

– Наполните бокалы, джентльмены!

Он налил вино в бокал соседа и свой, наблюдая, как остальные мужчины повинуются ему, подобно овцам.

– Еще один тост, – пробормотал он на ухо Фрэнку. – Потом – церемония. А после – жертвоприношение.

– Умоляю, ответьте. – Фрэнк положил локоть на стол и повернулся к Иисусу. – Миссис Уичкот знает, что меня сегодня канонизируют?

– А почему вы спрашиваете?

Лицо Фрэнка густо покраснело.

– Я… просто интересуюсь. Подумал, может быть, она знает, ведь мне предстоит провести здесь всю ночь.

– Она не знает, – ответил Иисус. – Она ничего не знает. И вы не должны ей ничего говорить. Это не женское дело.

– Да, конечно. Напрасно я спросил. – Локоть Фрэнка соскользнул, и он упал бы со стула, не поддержи его Иисус. – Тысяча извинений. Ну и везунчик же вы, знаете ли! Она просто прелесть… черт побери, только не обижайтесь, Филип, мне не следовало этого говорить.

– Я не слушал. – Иисус встал, не обращая внимания на желание Фрэнка продолжить приносить извинения. – Джентльмены, настало время для очередного тоста. Всем встать! Будь проклята великая блудница вавилонская, его низейшество папа римский Пий Шестой, да гниет он вечно в аду со своими присными папистами!

Апостолы осушили бокалы и разразились аплодисментами. Тост был традиционным и уходил корнями к самым истокам клуба Святого Духа. Сам Иисус враждебности к папистам не питал. По правде говоря, его собственная мать была воспитана в лоне Римско-католической церкви, хотя и отказалась от родного вероисповедания, обвенчавшись, и приняла вероисповедание мужа, как и подобает доброй жене.

Иисус подождал, пока хлопки и возгласы стихнут.

– Садитесь, джентльмены.

Стулья заскребли по полированным половицам. Святой Иаков опустился на самый краешек стула и неизбежно растянулся на полу. Святой Иоанн метнулся за ширму в дальнем конце комнаты, где, судя по звукам, его вывернуло наизнанку. Святой Фома отвернулся от общества, расстегнул штаны и помочился в один из передвижных стульчаков, удобно расположенный по соседству.

В дверь за спиной Иисуса осторожно постучали. Услышал только Иисус. Он встал и приоткрыл дверь на несколько дюймов. На пороге стоял мальчик-слуга со свечой в руке и широко распахнутыми от страха глазами.

– Что еще? – рявкнул Иисус.

– Если ваша честь не против, леди внизу была бы вам крайне признательна за возможность перемолвиться с нею словечком.

Иисус захлопнул дверь перед носом мальчишки. Улыбаясь, он профланировал обратно к столу, положил руку на спинку стула святого Петра, сидевшего слева от него, наклонился и зашептал на ухо:

– Я скоро вернусь… надо проверить, все ли готово. Если начнут проявлять нетерпение, велите им пить за здоровье любовниц.

– Уже пора? – спросил Фрэнк. – Пора?

– Почти, – ответил Иисус. – Не сомневайтесь, это стоит ожидания.

Он выпрямился. Святой Андрей задал Фрэнку вопрос о достоинствах водяных спаниелей в качестве подружейных собак, благодаря чему успешно завладел его вниманием, хотя и не надолго. Иисус вышел из комнаты, затворив за собой дверь красного дерева. Воздух сразу стал намного прохладнее. Он стоял на квадратной лестничной площадке, освещенной двумя свечами, горевшими на полочке рядом с незанавешенным оконцем. На мгновение Иисус приблизил голову к запотевшему стеклу и протер на нем кружок. Было слишком темно, чтобы многое разглядеть, но в дальнем конце сада мерцала лампа над боковой дверью Ламборн-хауса.

Он поспешно спустился. Павильон стоял в глубине сада. Его планировка была крайне проста: гостиная наверху занимала весь второй этаж; лестница в конце гостиной соединяла ее с прихожей на первом этаже, откуда выходили две двери. Одна вела наружу, в сад, другая – в узкий коридор, тянувшийся вдоль всего здания, из которого можно было проникнуть на крытую террасу у реки и в несколько маленьких комнат. Мальчик-слуга, носивший нелепое имя Огастес, сидел на скамейке в прихожей. Он немедленно вскочил и поклонился. Иисус кивнул, и мальчик открыл дверь в коридор. Иисус прошел мимо него, не удостоив ни словом, и захлопнул дверь перед его носом.

Свечи парами горели на полочках вдоль стен – шары света в сумраке. Иисус постучал во вторую по счету дверь, и она отворилась изнутри.

Миссис Фиар втащила его в комнату, встала на цыпочки и пробормотала ему на ухо:

– Маленькая неженка нас подвела.

Небольшая комнатка была выкрашена в белый цвет и напоминала тюремную камеру. Но в ней было довольно уютно, поскольку в камине рдел уголь, занавеси задернуты, а ставни закрыты. Комната была обставлена просто: узкая кровать с белым пологом, стол и два стула. На столе бутылка вина, бутылка фруктового ликера, два бокала и миска с орехами. На камине горела свеча, единственный источник света, не считая огня.

– Подвела? – переспросил Иисус.

– Сами посмотрите. – На миссис Фиар было монашеское одеяние с черным платом, который обрамлял и затенял ее лицо. – Поднесите свет.

Иисус взял свечу и подошел к кровати. Полог был подвязан. Девушка лежала на спине, ее светлые волосы разметались по подушке. Запястья и лодыжки привязаны белыми шнурами к четырем столбикам кровати. Белая ночная рубашка со свободным воротом. Наверное, при жизни она была красива, подумал Иисус, – из тех красавиц, что того и гляди разлетятся на мириады осколков, если сдавить их покрепче.

Он наклонился ниже. Она была совсем молоденькой… лет тринадцати или четырнадцати. Кожа от природы очень бледная, но щеки горели алым, почти пурпурным. Глаза открыты, а губы широко разошлись.

Он поднес свечу ближе. На губах виднелась пена, а в уголке рта – струйка рвоты. Глаза девушки вылезли из орбит.

– Черт побери…

– Такое расточительство, – сказала миссис Фиар. – К тому же я уверена, что она и вправду была девицей.

– Маленькая сучка. Уж не везет так не везет. Что случилось?

Женщина пожала плечами:

– Я подготовила ее для него. Пошла в дом, чтобы принести еще свечей, но перед этим она попросила положить ей в рот орешек-другой. А когда я вернулась… сами видите. Она еще теплая.

Иисус выпрямился, но взгляд его задержался на лице девушки.

– Похоже, ее кто-то задушил. – Он быстро огляделся по сторонам.

– Я заперла за собой дверь, – спокойно ответила миссис Фиар. – Она подавилась орехом, вот и все. Мальчик не выходил из прихожей и никого не видел. Ему можно доверять?

– Он всего лишь ребенок. Он ничего не слышал?

– Стены толстые.

Со свечой в руке Иисус принялся расхаживать по комнате. Миссис Фиар ждала, сложив руки и опустив глаза.

Он указал на потолок, на гостиную наверху:

– Я не могу себе позволить разочаровать Фрэнка Олдершоу. Только не его.

– Полагаю, в таком виде девица его не устроит?

– Что? Мертвая? – Он уставился на миссис Фиар.

– Я же сказала, она еще теплая.

– Ну конечно не устроит.

– А он заметит?

– Господь всемогущий, мэм, да… наверняка заметит. Он не настолько далеко зашел. К тому же для них все веселье – в борьбе. Поверьте, именно этим они потом хвастают навеселе. Этим, да еще кровью на простыне.

– А вы уверены, что тут никак не изловчиться?

Иисус покачал головой:

– Борьбу изобразить невозможно. Да еще с таким-то лицом. Уверяю вас, ничего не выйдет.

Миссис Фиар потеребила кайму своей накидки.

– И что, вы скажете ему подождать?

– Ему неймется, мэм. Он не привык, чтобы ему прекословили. Его пыл не остудить барнуэлловской шлюхой, даже подвернись она нам в такой час. Когда вы отыщете замену?

– Через месяц, быть может. И все равно мне придется нелегко. Это не скоро забудут.

– Он стоит больше всех остальных, вместе взятых. Но я не могу ему сказать, что она умерла. Придется объявить, что она испугалась предстоящего и растворилась в ночи.

– Есть еще одно затруднение, – заметила миссис Фиар. – Что нам делать с… этим?

Иисус обернулся и снова посмотрел на белое тело на белой кровати.

Внезапно время помчалось вскачь. События принялись наступать друг другу на пятки в беспорядочной спешке. Снаружи раздались громкий голос и шаги. Ручка двери повернулась. Иисус рванулся к двери, чтобы удержать ее закрытой, но путь ему преградила кровать и мертвая девушка. Миссис Фиар с поразительной скоростью повернулась к источнику звука, но ее юбка зацепилась за угол стола, и дверь уже распахнулась, прежде чем она успела освободиться.

Фрэнк Олдершоу покачивался на пороге. Лицо его было красным, жилет – расстегнут.

– А, вот вы где, Филип, – произнес он. – Я весь горю, ей-богу, не могу больше ждать.

Он заметил миссис Фиар, и ее неожиданное присутствие заставило его запнуться. Но он был слишком пьян, чтобы вовремя остановиться, и договорил умирающим шепотом:

– Ну и где же вы спрятали мою сладкую невинную крошку?

Тело было найдено в Иерусалим-колледже утром в пятницу, 17 февраля. Солнце еще только вставало. Сады колледжа были погружены в серый полумрак, который позволял различать общие очертания предметов, но скрывал подробности.

Мужчину, обнаружившего тело, звали Джон Флойд. Но все – порой даже собственная жена – именовали его Том Говнарь. Он был таким же бурым, как его прозвание, искатель ненужных безделушек, выброшенных воспоминаний и извергнутых секретов.

Колледж занимал восемь или девять акров земли. С трех сторон его окружала высокая кирпичная стена на средневековом фундаменте из бутового и тесаного камня, с четвертой – основные здания. Стены были увенчаны рядами шипов. Длинный пруд позади часовни изгибался к юго-востоку. Его питал ручей, который монахи много лет назад пропустили под стенами, задолго до того, как возникла сама мысль о Иерусалим-колледже. На дальней стороне пруда были разбиты Сад членов совета и Директорский сад. Большая часть города располагалась на некотором отдалении от беспорядочного нагромождения зданий колледжа.

Тишину нарушал лишь топот деревянных паттенов[1] Тома, надетых поверх башмаков, да перестук обитых железом колес его тачки по мощенной плитами дорожке. Он посещал четыре колледжа: Иисуса, Сидни Сассекс, Иерусалима и Эммануила. Предпочитал трудиться зимой, поскольку ему платили за объем, а не время, а летом запах вынуждал его наносить визиты чаще. Том работал на отставного хлеботорговца, которого студенты называли торговцем дерьмом. Его хозяин извлекал скромный доход из продажи ученого навоза земледельцам и садоводам.

Этим утром Том успел так замерзнуть, что почти не чувствовал рук. Он только что опустошил уборную директора, что всегда было не самым приятным делом, и покатил тачку по мощеной дорожке вдоль задворок Директорского дома, оказавшегося на удивление продуктивным. Дорожка вела к калитке, которую главный привратник, мистер Мепал, только что отпер для Тома, а затем пересекала Длинный пруд по замысловатому деревянному мостику. Колеса тачки грохотали по деревянным планкам, как приглушенный гром. Том повернул налево к маленькой кабинке для служительниц-уборщиц, которая скромно приткнулась на дальней стороне садов колледжа.

Тропинка бежала рядом с прудом в тени огромного дерева. В сгустившемся мраке под ветвями Том поскользнулся на замерзшей луже. Он упал, растянувшись на камнях во весь рост. Тачка перевернулась на покрытую инеем траву и вывалила на берег по меньшей мере половину своего вонючего груза. Лопата, которая балансировала на верху кучи, соскользнула в воду.

Задыхаясь от холода, Том выправил тележку. Ему придется по возможности убрать грязь и надеяться на чудо – что дождь смоет остальное, прежде чем кто-либо заметит. Но лопата утонула в пруду, а без нее он ничего не мог поделать. Несомненно, вода у берега не слишком глубокая? Он снял свое коричневое пальто, закатал рукава рубашки выше тощих заостренных локтей и уже собирался погрузить руку в воду, когда заметил большой темный предмет, который плавал среди осколков тонкого льда в ярде или двух от берега.

Сначала Том решил, что в пруд упала простыня или рубашка, поскольку восточный ветер разгулялся в последние дни и его порывы часто были свирепыми. В следующее мгновение ему в голову пришла более интересная мысль, а именно что плавающий предмет – плащ или мантия, сброшенная гулякой во время какой-нибудь пьяной выходки прошлым вечером. Он не раз выуживал шапочки и мантии из выгребных ям и либо возвращал их владельцам, либо продавал торговцу подержанной университетской формой.

Том Говнарь сунул правую руку в ледяную воду. Захныкал, когда холод обжег его. К счастью, пальцы сомкнулись на черенке лопаты. Все это время мысли были отчасти заняты риском столкнуться с мстительной злобой Мепала, если тот обнаружит, что случилось; риском, который рос с каждой минутой промедления.

Небо постепенно бледнело, но проклятое дерево загораживало свет. Том выпрямился и уставился на предмет в воде. Если это плащ или мантия, в нем таится возможность неплохо заработать.

Он взял лопату в другую руку, низко наклонился над прудом и протянул руку к предмету, который лежал сразу под колеблющейся поверхностью. Вода перехлестнула через край паттена и просочилась в потрескавшийся башмак под ним. Том попытался подцепить тень лопатой, но она ускользнула. Он наклонился чуть дальше. Паттен поехал по илу.

Том Говнарь с визгом шлепнулся навзничь. Холод ударил его, точно ломом. Он открыл рот, чтобы заорать, и наглотался прудовой воды. Его ноги трепыхались в поисках дна. Водоросли обвили лодыжки. Он не мог дышать. Он молотил руками во все стороны. Ему позарез нужно было удержаться на плаву, за что-нибудь уцепиться. Когда он снова начал тонуть, пальцы правой руки сомкнулись на пучке гнилых веточек, внутри которых еще прощупывалась жесткая сердцевина. В тот же миг ноги погрузились в ил, который принял его в объятия, затягивая все глубже и глубже.

Он не сознавал, что вопит. К этому моменту Том Говнарь уже ни о чем не думал и почти ничего не чувствовал. Но задолго до того, как обнаружил, что именно держит, он понял: в том, что обвилось вокруг его пальцев, нет ни капли жизни. Он знал, что коснулся мертвечины.

Глава 2

Другой город, другая водная гладь.

Лучше всего дом на Темзе запомнился Джону Холдсворту светом. Бледный и мерцающий, он заполнял выходящие на реку комнаты с утра и до вечера. Дом был пятой стихией, повисшей где-то между воздухом, водой и неярким огнем.

Джорджи считал, что это вовсе не свет, а призрачная вода, и порой ему мерещились тени, которые колебались и мерцали на стенах. Однажды он поднял весь дом дикими криками, утверждая, что утонувший матрос лихтера[2] с близлежащей Козьей пристани явился, чтобы утащить его на дно реки. Позже Холдсворт решил, что утопленник был провозвестником будущего, своего рода прелюдией, ведь утопление пронизывало водянистой нитью всю эту печальную историю.

В ноябре 1785-го Джорджи поскользнулся на замерзшей луже, когда играл у Козьей пристани. Пытаясь встать, он споткнулся о канат, привязанный к швартовой тумбе. Мария, его мать, все видела; видела, как мальчик свалился с пристани. Только что он был здесь, бойкий верещащий малыш. И вот он исчез.

Был прилив, и он упал в воду, ударившись головой о борт угольной баржи. Возможно, его убил именно удар по голове. Но погода в тот день стояла суровая. Тяжело нагруженная баржа покачивалась и вздымалась у края пристани, и прошло не менее десяти минут, прежде чем ребенка достали из воды. Так что сложно было сказать, отчего он умер. Его тело размололо между пристанью и баржей. Оно было ужасно изуродовано. Но вполне возможно, что Джорджи утонул до этого. Узнать точно невозможно.

Холдсворт предпочитал думать, что сын умер мгновенно, что само падение убило его, возможно одним из ударов по голове. Он до самого конца не знал о случившемся, пока за ним не пришли в магазин на Лиденхолл-стрит. Он испытывал чувство вины и недостойную благодарность за то, что, по крайней мере, был избавлен от зрелища смертельного падения сына.

После этого все пошло наперекосяк. А разве могло быть иначе? Мария замкнулась в своем горе. Она отказалась ставить надгробие, утверждая, что это неправильно, ведь Джорджи не может быть совсем мертв. Большую часть времени она молилась в доме или рядом с невысоким холмиком на кладбище. Все свои деньги она отдала женщине, которая якобы могла видеть призраков. Женщина сказала, что видела Джорджи, говорила с ним; сказала, что он счастлив и передает маме, как любит ее. Она сказала, что Джорджи ныне играет с ягнятами и другими детьми на широком зеленом, залитом солнцем лугу и воздух полнится музыкой божественного хора.

Одно за другим Мария продала свои кольца, большую часть платьев и лучшие предметы меблировки. Деньги она отдавала все той же женщине. Та в ответ повторяла вновь и вновь, что Джорджи все время думает о своей маме и посылает ей поцелуи и нежные слова и что скоро они воссоединятся и Господь никогда больше не позволит им разлучиться.

Порой Холдсворт не знал, скорбит ли он по Джорджи или же злится на Марию. Два чувства сплавились в одно. Он был вправе запретить супруге встречаться с той женщиной и побить ее в случае неповиновения. Но ему не хватило духу. Он уже достаточно страдал от чувства вины, поскольку не смог спасти сына. Мария сказала, что Джорджи передает папе свою любовь и обещает, что скоро они будут на небесах вместе с ангелами. Тот обругал жену, и больше она ему ничего не рассказывала.

Холдсворт излил свою злобу, сочинив небольшую книжицу, в которой рассмотрел истории о привидениях, старинные и современные, почерпнутые у модных и классических авторов. Все лучше, чем бить Марию. Он начал с истории о призраке Джорджи – разумеется, не называя имен, – и описал, как мать поверила в посмертную жизнь сына, поскольку нуждалась в этой вере, и как безнравственная женщина жестоко воспользовалась ее наивностью и горем. Лейтмотивом книги было то, что истории о мертвых, посещающих живых, нельзя принимать за чистую монету. Некоторые из них, писал он, всего лишь ребяческие предрассудки, в которые склонны верить исключительно дети и необразованные женщины. Другие же – добросовестные заблуждения и недоразумения, которые становится все легче объяснять, по мере того как естественные науки все глубже проникают в истинное устройство Вселенной Господа нашего. Он признал, что некоторые истории о привидениях обладают полезным назидательным или религиозным воздействием на умы детей, дикарей или серой массы необразованных простых людей; и в данном отношении они имеют ограниченную ценность в качестве притч. Но их не следует рассматривать как свидетельство Божественного или даже демонического вмешательства. Он заключил, что не встретил ни одной истории о привидениях, которую можно было бы рассматривать как свидетельство научного феномена, заслуживающего серьезного внимания образованных мужчин.

Он назвал книгу «Анатомия призраков» и напечатал ее в собственной небольшой типографии на Мэйд-лейн в Суррей-Сайде. Затем дал рекламу в газетах и отвез тираж в магазин на Лиденхолл-стрит. Книга вызвала некоторый ажиотаж. Анонимный обозреватель из «Джентлменз мэгэзин» обвинил автора в том, что он без пяти минут атеист. Два священника-диссидента объявили сочинение нечестивым. Приходский священник церкви Святой Этельбурги в Бишопсгейте прочел исключительно враждебную проповедь, выдержки из которой были напечатаны в «Дейли юниверсал реджистер» и затем обсуждались в частных гостиных и общественных местах по всей стране. В результате книга хорошо продавалась, что было весьма кстати, поскольку после смерти Джорджи мало что приносило доход.

Магазин торговал старыми и новыми книгами, брошюрами, письменными принадлежностями и рядом патентованных лекарств. К несчастью, за два месяца до смерти Джорджи Холдсворт взял две крупные ссуды: одну – чтобы расширить помещение, другую – чтобы приобрести библиотеку частного коллекционера, наследники которого не усматривали в чтении пользы. После смерти сына он редко заходил в магазин. Беспечный помощник сложил новоприобретенную коллекцию в подвал, где сырая зима уничтожила две трети книг. Тем временем управляющий типографией заболел и уволился; Холдсворт передал предприятие его заместителю, но тот оказался негодяем и пьяницей и выжал из дела все соки. Однажды ночью небрежность заместителя оказалась даже более вредоносной, чем его криминальные наклонности: он отправился домой, не потушив свечу, и к утру типография сгорела дотла, включая все ее содержимое. В огне Холдсворт также потерял все книги, которые перенес с Лиденхолл-стрит, в том числе почти все нераспроданные экземпляры «Анатомии призраков».

Марии, казалось, не было дела до этих несчастий. Не считая визитов в часовню, она не выходила из дома на Бэнксайде у Козьей пристани. Большую часть дня Мария проводила либо на коленях, либо запершись с женщиной, которая умела говорить с призраками и передавала утешительные послания от Джорджи.

В марте Холдсворту наконец удалось пробиться сквозь ее сосредоточенность, хотя он предпочел бы сделать это другим способом. Срок аренды дома истекал в День середины лета[3], и он был вынужден признаться жене, что они не смогут продлить ее даже на квартал. Он сказал, что еще не обанкротился, но опасно близок к этому. Им придется съехать из дома у Козьей пристани.

– Я не могу отсюда уехать, – сказала Мария.

– Мне очень жаль, но у нас нет выбора.

– Но, сэр, я не могу покинуть Джорджи.

– Дорогая, он больше не живет в этом доме.

Она яростно затрясла головой:

– Нет, живет. Его земное присутствие сохранилось в месте, где он был рожден, где он жил. Его душа смотрит на нас с небес. Если мы съедем отсюда, он не сможет нас найти.

– Умоляю, не надо расстраиваться. Мы заберем его с собой, в наших сердцах.

– Нет, мистер Холдсворт.

Мария сложила руки на коленях. Она была маленькой спокойной женщиной, очень опрятной и самодостаточной.

– Я должна остаться со своим сыном.

Холдсворт взял ее холодные руки, безучастно лежавшие на коленях. Она даже не взглянула на него. Ему было все равно, что типография погибла, что остатки магазина на Лиденхолл-стрит в течение недели пойдут с молотка и что вырученных денег, возможно, не хватит даже на покрытие долгов. Но ему было не все равно, что его жена стала возлюбленной незнакомкой.

– Мария, у нас впереди еще несколько недель, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Мы все обговорим, решим, когда и как вернемся сюда, если ты этого хочешь. В конце концов, мы можем ходить мимо дома, когда пожелаем, хотя и не заходя внутрь. Постепенно мы вполне свыкнемся с этой мыслью.

– Джорджи передает папе свою самую горячую любовь. – Мария лепетала, как ребенок. – Он говорит, что мама и папа не должны покидать его обожаемый дом.

Холдсворт ударил жену, и она скорчилась в углу гостиной. Он сломал стул и высунул кулак в окно, которое выходило на реку.

Он никогда раньше не бил Марию и никогда больше не ударит. После стоял в гостиной, и кровь бежала по руке – он ободрал костяшки пальцев о зубы жены. Он плакал, впервые с тех пор, как был ребенком. Мария глядела на него с пола; ее глаза были полны боли и удивления. Она коснулась головы и уставилась на кровь на своих пальцах. На ее губах тоже кровь, которая запачкала голые доски пола. Кто бы мог подумать, что один удар причинит столько вреда?

Холдсворт поднял жену, принялся целовать и обнимать ее и говорить, что, конечно же, скоро они воссоединятся на небесах, все трое. Но было уже слишком поздно.

Той ночью они легли спать рано. К своему облегчению, Холдсворт крепко уснул. Сон был последним прибежищем, которое у него оставалось, и, кувырнувшись в него, он жадно распахнул ему объятия. Утром он проснулся от громкого стука во входную дверь. Мария больше не лежала рядом с ним на кровати, где Джорджи был зачат и рожден. Она утонула у Козьей пристани.

Поразительно, как быстро может рухнуть жизнь, если убрать ее опоры. В миг того резкого пробуждения Холдсворту показалось, что он потерял всяческую материальность. Он по-прежнему перемещался в реальном трехмерном мире – мире, существующем во времени и населенном людьми из плоти и крови, но сам более не состоял из упомянутых веществ. Словно тело претерпело химическую метаморфозу, которая изменила его состав. Он стал аморфным, как туман над рекой.

В отличие от Джорджи, тело Марии осталось нетронутым, не считая разбитой губы и ранки, немногим серьезнее царапины, на левом виске – цвета тернослива, размером с пенни. Мария была полностью одета.

На суде Холдсворт и два его соседа показали, что Мария часто выходила подышать рано утром и имела обыкновение прогуливаться по Бэнксайду, время от времени задерживаясь у Козьей пристани, где в прошлом ноябре в результате несчастного случая погиб ее сын. Большое значение было придано факту, что утро выдалось туманным. Два лодочника, которые в означенное время находились поблизости, заявили, что ничего не видели уже в паре ярдов от собственного носа, не говоря уже о куполе собора Святого Павла за рекой. К тому же сама пристань пребывала в прискорбном состоянии – ветхая, сплошь покрытая зеленой тиной и оттого скользкая. Коронер, человек гуманный, не раздумывая вынес вердикт: смерть вследствие несчастного случая в отсутствие свидетельств противоположного.

Через несколько дней Холдсворт наблюдал, как его жену опускают в кладбищенскую землю. Ее положили в одну могилу с сыном. Холдсворт отводил глаза, чтобы случайно не увидеть маленького гробика Джорджи.

На похоронах Нед Фармер стоял рядом с Холдсвортом, а миссис Фармер вместе с немногочисленными родственниками и друзьями – у них за спиной. В юности Холдсворт и Фармер вместе учились. Нед был крупным, неуклюжим, добродушным мальчишкой, а теперь стал крупным, неуклюжим, добродушным мужчиной. Единственным дальновидным решением в его жизни стал брак с дочерью богатого печатника из Бристоля, хотя и это решение принял не он, а упомянутая леди. Теперь ее отец умер, и его единственная наследница решила, что настала пора перебраться в Лондон и развернуть дело здесь, ведь именно в столице можно сколотить состояние на издании и продаже книг. Она уговорила Неда предложить выкупить остатки дела, которое Холдсворт созидал годами. Предложение было не слишком щедрым, но зато верным, в то время как план пустить все с молотка содержал в себе немалую долю риска. Более того, Нед сказал, что аренду дома на Бэнксайде они тоже переведут на себя.

– Бетси прямо влюбилась в него, из-за реки и удобства, – пояснил он. – А над магазином она жить не желает. Впрочем, прости меня, Джон, наверное, я затронул мучительную тему.

– Меня мучает не река, – ответил Холдсворт. – И не дом.

– Да-да, конечно. Но скажи-ка мне вот что… где ты собираешься жить?

– Я еще не решил.

– Тогда, если не против, оставайся с нами, пока не встанешь на ноги.

– Ты очень добр. Но что, если миссис Фармер…

– Пф! Бетси сделает, как я попрошу, – ответил школьный товарищ. Оптимизм оставался еще одной чертой, которая сохранилась у Неда нетронутой с детства. – Считай, это дело решенное.

Остаться в доме у реки, жить с Фармерами – не самая веселая перспектива. Зато удобная, и, кроме того, так можно отложить принятие решения.

Холдсворт знал, что долго это не продлится. В былые времена Мария часто говорила, что он спит мертвецким сном. Но в свою первую ночь в доме на Бэнксайде в роли гостя Фармеров он не спал – ему снились мертвецы.

Приснилось, что на похоронах Марии он заметил крошечный гробик Джорджи в глубине разверстой могилы. Крышка откинута, а дерево расщеплено, как будто кто-то пытался выбраться наружу. Священник говорил без остановки. Из гроба поднялся черный прилив. Он накатывал волнами, прибывал и отступал под звуки молитвы священника, а откатывался только для того, чтобы нахлынуть еще дальше.

Холдсворт проснулся, но прилив продолжил подниматься, карабкаясь по его ногам, словно патока. Он взбирался все выше и выше, пропитав его ночную рубашку. В груди стучал кузнечный молот. Холдсворт не мог дышать, и боль была такой невыносимой, что он не мог даже кричать.

Скоро черный прилив достигнет его рта. Затем ноздрей. И тогда он утонет.

Глава 3

Утром вторника, 23 мая 1786 года, Джон Холдсворт проснулся, когда еще не рассвело. Он слушал скрип дерева, вздохи ветра в оконном переплете и гнусавый храп слуги по ту сторону перегородки. Глядел, как первые проблески света проникают сквозь ставни и постепенно наливаются силой. Вскоре после рассвета он оделся, спустился вниз с башмаками в руках и выскользнул из дома еще до того, как проснулась горничная. Прошлым вечером он подслушал, как Фармеры ссорились из-за его присутствия в доме. Он знал, что жена обладает более сильной волей, и торжество ее точки зрения – всего лишь вопрос времени.

Утро оказалось прекрасным: огромный купол собора Святого Павла ослепительно белел за рекой, его силуэт четко выделялся на фоне синего неба, и стайка облаков выстроилась на восточной стороне горизонта, словно караван парусов. Сама река уже была забита яликами и баржами. Стоял отлив, и мусорщики бродили по обоим берегам. Чайки кружили, кричали и ныряли за добычей между ними. Было более ясно, чем обычно, и дым, который натужно поднимался из бесчисленных труб, казалось, нарисовали чернилами.

Холдсворт прогулялся вдоль Темзы до Лондонского моста. Похоже, в этот час бодрствовали исключительно бедняки. Бедность, говорил себе Джон, пробираясь вдоль реки, – это состояние, которое благоприятствует познанию прихотей и слабостей человеческой природы. Он никогда по-настоящему не замечал бедняков в дни своего процветания, разве что в качестве раздражающих мелочей, наподобие вшей; или в лучшем случае зрителей великой драмы существования, в которой роли со словами играли их более успешные сородичи. Джон пробормотал это вслух, и случайный прохожий обошел его стороной. Единственное стоящее знание – то, что от голода мутится в голове.

На Лиденхолл-стрит один из учеников уже снимал ставни. Холдсворт хранил свою тачку и остатки книг в маленьком кирпичном флигеле на заднем дворе. В былые времена здесь работал переплетчик, но Нед Фармер поручил его часть работы субподрядчику, поскольку миссис Фармер полагала (возможно, справедливо), что это более выгодно.

Холдсворт снял покрывало с тачки, медленно выкатил ее со двора и пошел на запад по Лиденхолл-стрит. Бывали дни, когда он доходил до самой Пикадилли, никогда не оставаясь на одном месте подолгу. Лабиринт улиц представлял собой большой магазин, и каждый уличный торговец ревниво охранял свою территорию от посягательств. Книги в его тачке стоили гроши. И все же с их помощью можно было заработать больше чем ничего; благодаря им он пока не впал в абсолютную нищету и полную зависимость от доброты Неда.

В тот день Джон скудно пообедал хлебом, сыром и элем в убогой маленькой таверне на Комптон-стрит. Затем потихоньку вернулся в Сити. На углу Лиденхолл-стрит торговец певчими птицами собирался домой. Холдсворт опустил ручки тачки на землю. Наклон был удобен для торговли, и он использовал его при малейшей возможности.

Вечер был приятным – опять же хорошо для торговли. Вскоре книги Холдсворта ворошили уже трое или четверо мужчин. Большинство книг являлись сборниками проповедей и другими благочестивыми трудами, но имелись также стихи, несколько переплетенных номеров «Рэмблера» и разрозненные издания классических авторов, которые значительно потеряли в цене, покрывшись пятнами сырости или прокоптившись в дыму. Среди прохожих, листавших книги, имелся сгорбленный человечек в сюртуке табачного цвета. Лицо – темное и кожистое – поразительно напоминало переплет книги, которую он изучал, – «Од» Горация в пол-листа. Холдсворт наблюдал за ним, но незаметно. Мужчина выглядел респектабельным… возможно, аптекарь; в нем ощущался человек интеллектуального труда… как и в том парне на прошлой неделе, которого Джон принял за сельского священника и который стащил Лонгина в двенадцатую долю листа, когда Холдсворт отвлекся на другого покупателя.

Человечек почесал шею правой рукой; его пальцы скользили под толстым не по сезону шарфом, словно голодные зверюшки. Он посмотрел Холдсворту в глаза. Отдернул руку. Быстро кивнул и придвинулся чуть ближе.

– Я имею честь говорить с мистером Холдсвортом? – спросил он сиплым голосом, почти шепотом.

– Да, сэр.

Прежние клиенты нередко узнавали его в изменившихся обстоятельствах и желали переброситься парой слов – из любопытства, быть может, или из жалости. Он им не препятствовал, поскольку порой они покупали книги, а он не мог больше позволить себе быть гордым.

– Превосходно, – ответил человечек.

В беседе наступило затишье, воспользовавшись которым юноша с печальными глазами приобрел «Серьезный призыв» Лоу. Человечек отошел в сторону на время совершения покупки, листая страницы Горация. Когда покупатель удалился, он поднял взгляд от книги:

– Я заглянул с визитом к мистеру Фармеру. – Он прочистил горло и поморщился, как будто от боли. – Надеюсь, я не слишком неделикатен?

– Вы всего лишь правдивы, сэр. Заведение принадлежит ему.

– Верно. И… как бы то ни было, он сказал, что я могу найти вас здесь.

– Чем могу помочь, сэр? Вам нужна какая-то конкретная книга?

– Нет, мистер Холдсворт. Мне нужна не книга. Мне нужны вы.

– В таком случае, сэр, я к вашим услугам. И зачем же я вам понадобился?

– Прошу прощения. Я не представился. Меня зовут Кросс, сэр, Лоуренс Кросс.

Они поклонились друг другу, стоя по разные стороны тачки с книгами. Другие потенциальные покупатели уже разошлись.

– Я хотел бы сделать вам предложение.

– Конечно, пожалуйста.

– Этот вопрос не подлежит обсуждению на улице. Когда вы освободитесь?

Холдсворт взглянул на солнце.

– Через полчаса, вероятно. Тогда мне останется только отвезти свою тачку к мистеру Фармеру.

Мистер Кросс снова потер шею:

– Замечательно. Вы не изволите составить мне компанию в кофейне Святого Павла? Скажем, через сорок минут.

Холдсворт согласился, и человечек поспешно удалился.

Через двадцать минут Холдсворт покатил тележку по улице и оставил ее на ночь на заднем дворе. Он надеялся уйти незамеченным, но Нед Фармер выбежал из магазина и положил ему руку на плечо.

– Джон, это чертовски неучтиво – убегать, не обменявшись и словом. – Он хлопнул товарища по плечу. – Где ты был сегодня утром? Должно быть, выскользнул из дома еще на рассвете.

– Я рано встал. Не мог уснуть.

– Ну хорошо, а сейчас?

Холдсворт объяснил, что у него назначена встреча. Он не мог привести другую причину, а именно что находит бодрую трескотню Неда почти такой же докучливой, как его неизменная доброта. Вдали от дома, вдали от миссис Фармер он выказывал ее без ограничений, что тяготило сильнее, чем можно вообразить.

– Да, кстати, о тебе кто-то спрашивал, – поспешно добавил Нед, поскольку вовсе не был бесчувственным. – Высохший человечек, похожий на коричневую обезьянку с жестокой простудой. Я сказал, что можно отыскать тебя на углу.

Его широкое красное лицо на мгновение омрачилось.

– Надеюсь, он прилично себя вел.

– Вполне.

– Так, значит, он тебя нашел? И что?

– Вот он-то и назначил мне встречу.

– Я же говорил! Человек с твоей репутацией должен привлекать предложения со всех сторон. Это просто вопрос времени, Джон. Не сдавайся, и жизнь снова наладится. – Нед покраснел еще гуще. – Черт бы побрал мой длиннющий язык, вечно он бежит впереди меня. Извини. Я имел в виду только деньги, разумеется.

Холдсворт улыбнулся ему:

– Я пока не знаю, чего он хочет.

– Возможно, он хочет купить книги, – предположил Нед. – И нуждается в твоем совете.

– Он не похож на человека, у которого есть лишние средства для приобретения предметов роскоши.

– Пф-ф! – громогласно фыркнул Нед. – Книги – это не предметы роскоши. Это пища и вода для рассудка.

Хотя Джон пришел слишком рано, мистер Кросс уже ждал в кофейне, сидя за одним из маленьких столиков у двери.

– Я заказал херес, – пробормотал он. – Надеюсь, вы не откажетесь?

Холдсворт сел. Мистер Кросс не выказывал склонности немедленно перейти к делу, которое привело его сюда.

– А вы высокий, – заметил он. – И к тому же широкоплечий. Я издали заметил вас в толпе. Думал, окажетесь старше, но вы еще довольно молодой человек.

– Но опытный, сэр.

– Не сомневаюсь.

Во время ожидания хереса Кросс упорно говорил о теплой погоде, переполненных улицах и нестерпимом зловонии реки. Официант пришел довольно скоро, и Холдсворт с удовольствием отметил, что он также принес печенье. Первый глоток вина, казалось, одновременно скользнул жаркой струйкой в желудок и поднялся не менее жарким паром прямо в мозг.

Мистер Кросс поставил рюмку и достал роговую табакерку. Постучал по крышке, но открывать не стал.

– Должно быть, вам приходится нелегко.

– Простите, сэр?

– Нет, это вы меня простите, ради бога, за мою дерзость, но сегодня я наблюдал за вами. Вы переносите невзгоды с превеликим терпением.

Холдсворт наклонил голову, размышляя о том, что этот человек сделал весьма далекоидущие выводы из столь поверхностного знакомства.

Мистер Кросс взял понюшку табака, закрыл глаза и вдохнул. Через несколько секунд он чихнул с таким взрывным звуком, что разговоры за соседними столиками на мгновение утихли. Он достал носовой платок в пятнах, вытер слезящиеся глаза и высморкался.

– Ради бога, поверьте, сэр, я не хотел вас оскорбить. Скажите, у вас сейчас достаточно свободного времени, чтобы выполнить одно поручение?

– Это зависит от его характера.

– У вас репутация великолепного букиниста. Говорят, вы разбираетесь в ценности книг.

Холдсворт промолчал.

– К примеру, вы составили каталог библиотеки Митчелла, – продолжил мистер Кросс, – и осуществили ее продажу. Насколько я понял, сэр Уильям остался весьма доволен результатом. И конечно же, собрание архидиакона Картера!

Джон кивнул. Кросс провел неплохое расследование. Его договоренность с сэром Уильямом Митчеллом не становилась достоянием общественности.

Пожилой мужчина ослабил шарф на шее.

– Таким образом, я не погрешу против истины, если скажу, что каталогизация и оценка подобных библиотек лежит в пределах вашей компетенции?

– Разумеется.

– И вы также способны дать совет касательно заботы и ухода за ценными книгами?

– Естественно. Книгопечатание и переплетное дело – часть моего ремесла. Я правильно понимаю, что в то поручение, о котором вы упомянули, входит составление каталога библиотеки?

– Возможно, в числе прочего.

– И это ваша личная библиотека, сэр?

– В настоящее время она принадлежит моему нанимателю.

– И что именно вы хотели бы поручить мне от его лица?

– Мой наниматель – леди, сэр. – Мистер Кросс заново наполнил рюмку Холдсворта. – Скажите, имя Олдершоу вам о чем-нибудь говорит?

– Покойный епископ Розингтонский?

– Именно. Вы были знакомы?

– Нет, сэр. Я не имел чести служить его преосвященству. Знал его лишь по рассказам. Выходит, его библиотека еще не распродана?

– Пока нет. Она принадлежит его вдове. Его преосвященство всецело доверял суждению леди Анны. Я полагаю коллекцию весьма значительной как по объему, так и по стоимости.

– Несомненно, это совпадает с общим мнением.

Мистер Кросс поскреб щетину на подбородке.

– Что ж, сэр… Вы сказали, что в настоящее время свободны и можете выполнить поручение подобного рода. Насколько могу судить, вы кажетесь вполне сведущим для предстоящей задачи. Но разумеется, решение должна принять сама леди Анна.

Холдсворт склонил голову:

– Разумеется.

Кросс устроил пышное представление вокруг очередной понюшки табака, за которой последовал тот же взрывной ритуал, что и в прошлый раз. Он быстро поднял глаза, как будто осознал, что Холдсворт наблюдает за ним.

– Осталось только договориться о времени, когда вы нанесете визит ее светлости.

– Минуточку, сэр! Почему ваш выбор пал на меня? Есть множество не менее компетентных особ, которые могли бы выполнить подобное поручение. И это только мягко говоря.

– Увы, я не могу вам сказать, – ответил мистер Кросс нарочито двусмысленно. – Ее светлость полагает, что ваш визит будет уместен завтра до полудня.

– Прекрасно. Смею предположить, ее светлость находится в городе?

– Да. Я дам вам адрес.

Джон пригубил хереса и откусил от очередного печенья, стараясь не проглотить его целиком. Кросс тем временем достал потрепанную записную книжку, вырвал лист, нацарапал пару слов карандашом и протянул через стол.

– Голден-сквер, тридцать пять, – вслух прочел Холдсворт. – Одиннадцать утра.

– Дом стоит на северной стороне.

Кросс отодвинул стул и встал, махнув рукой официанту. Он отвернулся, чтобы заплатить по счету. Казалось, внезапно заторопился. Затем снова повернулся к Холдсворту и кивнул.

– Весьма обязан вам, сэр, – прошептал он. – Да, обязан. Желаю приятного дня.

Джон кивнул в ответ и проследил, как человечек тенью скользит через битком набитый зал на улицу. Потом он съел оставшиеся два печенья и допил херес, находясь в приподнятом расположении духа от перспективы получить работу. Но когда он отодвинул пустую рюмку, ему пришло в голову, что благодарность мистера Кросса кажется поистине несоизмеримой с природой соглашения, которое они только что заключили. Более того, на мгновение черты его лица сложились в выражение, которое поразительно походило на облегчение.

На Голден-сквер леди Анна Олдершоу сидела в низком кресле красного дерева у мраморного камина в задней гостиной. Несмотря на теплый день, в стальном очаге пылал огонь. На леди Анне был траур; лицо ее, как всегда, оставалось безупречно белым, монохромным вторжением в цветной мир. На ее коленях лежала раскрытая книга; горничная штопала белье за столом у окна. Леди Анна вошла в этот дом невестой, поскольку он был частью ее брачного контракта вместе со всем содержимым. В этой комнате мало что переменилось с тех пор. Тяжелые бархатные занавеси выцвели до пыльно-янтарного цвета, а на крашеных стенах появились бледные пятна в тех местах, где поколение слуг стирало свечную копоть.

Элинор Карбери присела в реверансе в дверях. С безмерной снисходительностью леди Анна протянула ей руку и даже дала знак, что Элинор может поцеловать ее в щеку.

– Как мило, что вы приехали в такую даль, – заметила она, – и к тому же в общественном экипаже. Я непременно отправлю вас обратно в своей личной карете. Но вы, надеюсь, не слишком торопитесь?

– Я должна вернуться в четверг, – ответила Карбери. – Доктор уверяет, что не сможет обойтись без меня сколь-либо дольше. Он сейчас не похож на самого себя. Теплая погода выбивает его из колеи.

С машинальной любезностью потомственной аристократки леди Анна методично удовлетворила свое любопытство касательно путешествия Элинор, погоды и здоровья доктора Карбери. Существует правильный способ что-либо делать – и неправильный. Леди Анна знала Элинор с тех пор, как та была девочкой, и после смерти своего отца она месяцами проживала под крышей Олдершоу. Хозяйка, вероятно, любила Элинор, как и все прочие живые существа, не считая собственного сына; и скучала по ней почти как по дочери, когда не видела сколь-либо продолжительное время. Но та стояла ниже по социальной лестнице, и она никогда об этом не забывала.

Наконец слуги оставили их наедине, и вскоре после этого обмен любезностями был завершен.

Леди Анна сложила руки на коленях и уставилась на огонь.

– Есть новости о Фрэнке?

– Доктор Карбери осведомлялся о нем не далее как вчера, мадам, и я счастлива сообщить, что новости хорошие. Его тело идет на поправку, и дух намного спокойнее, чем прежде. Доктор Джермин приложил для вас письмо; вот оно.

Она протянула письмо леди Анне, которая отложила его в сторону и спросила, не желает ли Элинор подкрепиться после путешествия. Но взгляд ее то и дело падал на конверт, и Элинор намекнула, что ей и самой не терпится узнать, как дела у мистера Фрэнка, и громко поинтересовалась, не содержится ли в послании доктора Джермина более развернутой версии его словесного сообщения доктору Карбери, по необходимости столь краткого. В ответ на это леди Анна отыскала очки, взяла конверт, сломала печать, быстро просмотрела письмо и подняла глаза.

– Доктор Джермин пишет, что дела у Фрэнка идут на лад. Но нам не следует надеяться на скорое исцеление. – Она поджала губы. – Что ж, моя дорогая, за этим мы проследим.

– Говорят, доктор Джермин весьма способный врач.

– Несомненно. Но разве мистер Ричардсон не несет определенной ответственности за то, что случилось? В конце концов, он тьютор[4] Фрэнка. Надеюсь, я не поступила необдуманно, поместив Фрэнка под его опеку. В то время я испытывала некоторые сомнения насчет своего выбора, но он понравился Фрэнку, и сын надавил на меня. Скажите, дорогая, он не говорил чего-либо способного пролить свет на поведение Фрэнка? Я постоянно спрашиваю себя, нельзя ли было этого избежать, если бы он внимательнее следил за своим учеником.

– Тьютору не всегда легко надзирать за подопечными, мадам, особенно… – Элинор поискала слово, которое не оскорбило бы слух леди Анны, – особенно когда его ученики обладают таким твердым характером, как мистер Фрэнк.

– Верно, даже мальчиком он всегда стремился верховодить, – согласилась леди Анна. – Он Воден до мозга костей. Но Фрэнк еще очень молод… он нуждается в руководстве более зрелых и мудрых умов.

В дверь постучали, и на пороге вырос лакей. Он объявил, что явился мистер Кросс и просит о чести переговорить с хозяйкой.

– Впустите его. Нет-нет, дорогая, вы можете остаться, – велела она Элинор, которая привстала со стула. – Я хочу, чтобы вы тоже выслушали мистера Кросса. Он помогает мне в одном маленьком предприятии.

Мистер Кросс проскользнул в комнату, очень низко склонился перед леди Анной и намного менее низко – перед Элинор. Он был дворецким Олдершоу, но в действительности знал леди Анну намного дольше, чем кто-либо в доме, поскольку вырос в поместье графа Водена рядом с Лидмутом и сделал первые шаги на выбранном поприще под руководством тамошнего дворецкого.

– Ну? – поторопила леди Анна. – Вы можете свободно говорить при миссис Карбери.

– Я виделся с мистером Холдсвортом, миледи. Он нанесет визит вашей светлости завтра утром.

– И что вы ему сказали?

– Я упомянул лишь о предполагаемом составлении каталога и оценке собрания его светлости – и, возможно, необходимости советов по его сохранению. Хотя он никогда не имел чести вести дела с его светлостью, он, разумеется, прекрасно осведомлен о репутации коллекции.

– Но больше вы ничего не сказали?

– Нет, мадам. Я в точности следовал вашим указаниям. – Он прочистил горло. – Он, однако, спросил, почему я обратился именно к нему, а не к другому специалисту его квалификации. Мне пришлось сказать, что я не могу ответить на этот вопрос. Надеюсь, я поступил правильно.

– Совершенно правильно, мистер Кросс, – милостиво уронила леди Анна. – Как он вам показался?

– Боюсь, он находится в весьма стесненных обстоятельствах и невзгоды изрядно его тяготят. Но он, несомненно, способен справиться с библиотекой… как вы и наказали, я навел обширные справки на этот счет, прежде чем обратиться к нему. Что до него самого, то он моложе, чем я ожидал. Обладает приятной внешностью, энергичен и физически развит.

– Очко в его пользу, – заметила леди Анна. – Продолжайте.

– Он мало говорил, но исключительно по делу, мадам. Я бы сказал, что он обладает благоразумием и изрядной решительностью. В целом мое первое впечатление оказалось благоприятным.

Леди Анна поблагодарила его, и дворецкий удалился. Когда дамы снова остались одни, она повернулась к Элинор:

– Вот видишь, моя дорогая. Я воспользовалась твоей подсказкой.

– Дражайшая мадам, молю Бога, чтобы наш план не сорвался. Я бы ни за что…

– Тогда давайте надеяться, что он не сорвется, – перебила леди Анна неожиданно резким тоном. – Завтра мы узнаем, считает ли автор «Анатомии призраков» себя способным применить на практике то, что проповедует.

Глава 4

Здесь водились деньги, но не расточительность. У торговцев развивается особое чутье в подобных вопросах. Дом на Голден-сквер был новым и фешенебельным в начале столетия, но пора его расцвета давно миновала. Однако в нем царила атмосфера спокойного уюта, отметил Холдсворт, столь редкая в домах нуворишей или любителей жить на широкую ногу, погрязших в долгах.

Лакей провел Джона по коридору, через переднюю и, наконец, в длинную запущенную комнату в задней части дома. Книги громоздились повсюду: стояли на полках вдоль стен, лежали на столах и полу, переполняли чулан в конце комнаты.

– Мистер Холдсворт, миледи, – объявил лакей.

Леди Анна Олдершоу сидела у ближайшего из двух окон, и на столе перед ней лежал раскрытый том. Она жестом подозвала Холдсворта. Леди Анна была маленькой и худенькой, с лицом таким резким и тонким, будто его вырезали бритвой из воска. Ей можно было дать любой возраст от сорока до семидесяти лет. Лицо ее толстым слоем покрывали белила, так что кожа под ними, вероятно, была испещрена оспинами; ведь от оного зла не способны уберечь ни богатство, ни порода.

– Мистер Холдсворт, – произнесла она сухо и отстраненно. – Доброе утро.

– Мадам. – Он низко поклонился. – Служить вашей светлости – честь для меня.

– Пока что вы мне не служите. Это еще предстоит решить.

– Да, миледи.

Джон ожидал, что она скажет, чего хочет, но леди оставалась безмолвной, изучая его без малейшего смущения. Через мгновение он отвернулся от ее белого лица. Холдсворт подумал, что, несмотря на содержимое комнаты, это всего лишь временная библиотека. Книги расставлены человеком, который не знал или не пекся об их несомненной ценности. Его взгляд упал на шаткую стопку книг на открытом секретере между окнами; их не следовало так оставлять. Такая же стопка высилась на столе позади секретера, рядом с креслом…

В комнате был кто-то еще. Кресло у второго окна стояло спинкой к комнате. Холдсворт заметил женский чепец над креслом и, на одном из подлокотников, раскрытую книгу, на страницах которой покоилась длинная ладонь.

Леди Анна прищелкнула языком о нёбо и взглянула мимо Холдсворта на лакея.

– Я позвоню, если вы мне понадобитесь, Джеймс.

Лакей поклонился и молча вышел.

– Мистер Кросс сказал вам, что я хочу избавиться от библиотеки своего покойного мужа, – произнесла леди Анна. – Часть ее находится в этой комнате. Есть и другие книги, но они пока остались в деревне. Насколько я понимаю, вы знакомы с собранием?

– Только по слухам, мадам.

– Я решила избавиться от большей части библиотеки. Но сначала я хочу узнать, что в ней содержится и, разумеется, сколько это стоит.

– Вы хотите продать библиотеку целиком или по…

– Я не собираюсь ничего продавать. В любом случае мне нужен ваш совет не только и не столько насчет книг.

– Боюсь, я не вполне вас понимаю, мадам.

– Это потому, что я еще не высказала свое пожелание. – Анна подождала томительные полминуты, подчеркивая свою власть над темпом и направлением беседы. – Я хочу посоветоваться с вами насчет призраков.

– Прошу прощения, миледи. Я не вполне расслышал, что вы сказали?

– Уверена, что вы прекрасно расслышали. Хочу посоветоваться с вами насчет призраков. Насчет одного конкретного призрака.

После этого в комнате повисла тишина. Ее нарушил лишь шелест страницы, которую перевернула женщина в кресле. Леди Анна втянула щеки, и на мгновение Джону померещилось, что вместо существа из плоти и крови на него смотрит голый череп в кружевном чепце.

– Мое ремесло – торговля книгами, мадам. Я не какой-нибудь охотник за привидениями. Вашей светлости лучше поискать в другом месте.

– Я не согласна. Я прочла вашу… ваш памфлет. Вы кажетесь более чем компетентным, чтобы дать совет на данную тему.

Холдсворт широко раскинул руки.

– Я писал в приступе злобы. Пытаясь облегчить боль.

– Несомненно, сэр. Но дело не в этом. Насколько я поняла, вашу покойную супругу терзала некая особа, которая облыжно заявляла, будто способна общаться с потусторонним миром. Вы собирались вскрыть обман, но совершили намного больше. Вы обнаружили, что утверждения тех, кто верит в привидения, лишены оснований. За возможным исключением непосредственного Божественного вмешательства, все подобные истории можно свести к распространенным суевериям, завладевшим необразованными умами, или проказам и шуткам над легковерными людьми, часто в надежде получить материальную выгоду. Таковы были ваши аргументы, которые вы отстаивали с величайшим усердием.

– Тем не менее я не могу объявить себя авторитетом.

– Вам и не придется. – Ее голос стал скучающим. – Я хочу сделать вам предложение.

– Насчет библиотеки его преосвященства?

– Я же сказала, что хочу посоветоваться с вами насчет призрака. Так называемого призрака. Но вышло так, что упомянутый призрак неразрывно связан с книгами его преосвященства и их будущим. Поэтому я предлагаю вам два поручения, и, если вы примете одно, вы обязаны принять и второе.

– Мадам, я не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Все очень просто. Вы показали, что те, кто терзает легковерных своими россказнями о призраках, – мошенники. Вы начали с конкретного случая, это верно, но после перешли к рассуждениям в целом. Инструменты, которые подобные люди используют в своем порочном ремесле, – это духи, видения, призраки и суеверия; но они применяют их во снах, мистер Холдсворт, применяют их в чужих снах. Вы привлекли силы разума, чтобы коснуться их бесчестных приемов и показать истинную сущность: ловушки, чтобы дурачить глупцов, силки, чтобы запутывать боязливых. Они всего лишь пиявки, которые питаются горестями невинных. Благодаря вам это ясно как день.

– Не много же радости это мне принесло. Или кому-либо другому.

Джон заметил движение уголком глаза. Женщина у дальнего окна выглянула из-за спинки кресла и смотрела на него. У него сложилось мимолетное впечатление длинного лица с густыми темными бровями и челкой, выбивающейся из-под чепца.

– Вы сделали это однажды, – сказала леди Анна. – Вы сделаете это снова. Я щедро вознагражу вас, поскольку у меня есть особая причина просить об этом. И к тому же вам предстоит немало потрудиться над библиотекой епископа. Я предлагаю вам возможность поправить свои дела и оказать мне весьма существенную услугу. Более того, тем самым вы поможете спасти человеческую душу от отчаяния, если не от вечных мук. Несомненно, своекорыстие и христианский долг требуют от вас одного и того же?

Холдсворт промолчал. Из-за белил ее лицо выглядело мертвенно-бледным. В самом конце Мария была такого же цвета и без преимуществ свинцовых белил. Интересно, откуда леди Анна столько знает о его судьбе? И еще интереснее, чего именно она от него хочет?

Она побарабанила пальцами по столешнице:

– Что скажете, сэр?

– Мадам, я… я не могу решить.

– Это весьма простое решение, мистер Холдсворт.

– Но я многого не понимаю.

– Тогда я постараюсь вас просветить.

Леди Анна умолкла. Она повернула голову к окну, которое выходило на узкий двор, окруженный высокими кирпичными стенами. Двор рассекала пополам гравийная дорожка, обсаженная кустами в пятнах сажи.

– Давайте начнем с библиотеки. Вам знаком Иерусалим-колледж?

– Иерусалим? – На мгновение ему показалось, что он ослышался. – А… вы, наверное, имеете в виду колледж в Кембридже, мадам?

– Именно. – Она снова взглянула на него. – Моя семья тесно связана с ним. Точнее говоря, один из моих предков был его основателем, а епископ некогда учился в его стенах. Поэтому мне пришло в голову пожертвовать его книги колледжу. Но прежде чем решить окончательно, я хотела бы ознакомиться с настоящим состоянием библиотеки колледжа. Я бы не хотела, чтобы собрание моего мужа попало в недостойные руки.

– Ваша светлость желает, чтобы я отправился в Кембридж по вашему поручению?

Она проигнорировала вопрос.

– Кроме того, необходимо разобраться с самой коллекцией, составить каталог и произвести оценку, прежде чем я приму решение. Возможно, захочу оставить некоторые книги себе. Кроме того, часть коллекции может оказаться непригодной для библиотеки колледжа.

Холдсворт счел это весьма вероятным. Он видел библиотеки слишком многих мужчин, как живых, так и мертвых, чтобы их содержимое могло его удивить. Библиотека мужчины подобна его разуму: часть ее содержимого может не годиться для юных джентльменов из университета, не говоря уже о скорбящей вдове или осиротевших детях.

– Есть еще одна причина, – продолжила леди Анна, – по которой я хочу, чтобы вы отправились в Кембридж. Это связано с моим сыном, Фрэнком. В прошлом году его приняли в Иерусалим сотрапезником начальства[5]. Он нездоров. Я хотела бы, чтобы вы расследовали обстоятельства, которые привели к ухудшению его здоровья, и привезли его домой.

– Мадам, я не врач и не нянька. – Джон гадал, когда дело наконец дойдет до привидения. – Боюсь, я вынужден отказаться по меньшей мере от этой части поручения, поскольку не окажу вашему сыну ни малейшей мирской пользы.

– Мирской пользы? – повторила Анна и оскалила три желтоватых зуба в блестящих розовых деснах среди белизны лица. – Мирской пользы? Есть мнение, что ему нужно совершенно иное. Мистер Холдсворт, мой сын слаб. Нет, тело его вполне крепко, но разум… вот где кроется немощь. Сейчас он находится на попечении врача в Барнуэлле, деревне неподалеку от Кембриджа. Я буду с вами откровенна, но сначала должна потребовать, чтобы вы сохранили мой рассказ в тайне. Он не должен покинуть стен этой комнаты.

Глаза Холдсворта невольно метнулись к молодой женщине у дальнего окна.

– Если вы решите оказать мне честь своим доверием, можете рассчитывать на то, что я сохраню вашу тайну.

Анна молчала. Холдсворт слушал собственное дыхание, внезапно ставшее неестественно громким. Кресло молодой леди скрипнуло.

– Короче говоря, мой сын считает, будто видел призрака, – резко сообщила леди Анна. Она взглянула на него, как будто ожидала, что он оспорит это заявление. – Он очень впечатлительный юноша, и это дикое недоразумение, которое, несомненно, обострила юношеская жизнерадостность и неумеренное употребление вина, и есть непосредственная причина его нездоровья. Теперь вы понимаете, почему ваша квалификация особенно интересует меня. Я верю, что мой сын еще способен прислушаться к доводам разума. Поручаю вам расследовать его мнимую встречу. Вы продемонстрируете ему, что он был введен в заблуждение. Верю, что это может стать первым шагом к его исцелению. Более того, возможно, это все, что ему необходимо.

Леди Анна умолкла и уставилась прямо перед собой. Это было устрашающее зрелище, как будто она внезапно превратилась в статую.

– Заблуждение, мадам? Оно было вызвано простым стечением обстоятельств? Или… – Холдсворт помедлил, вспомнив случай с несчастной Марией, – в деле замешан некто посторонний, а значит, не обошлось без умысла или хитрости?

– Увы, я не могу вам сказать. Очень многое покрыто мраком. Это не так уж и важно, пока вы не откроете правду и не сможете доказать ее миру.

– Известно, что юноши в университете любят остроумно подшутить друг над другом.

– Поступок, вызвавший столь пагубные последствия, нельзя расценивать как обычную шалость. Если это случилось преднамеренно, уверена, что за ним стоит злая воля.

– Есть ли у призрака имя, миледи? – спросил Холдсворт.

– Мой сын уверен, что встретил покойную жену своего знакомого, миссис Уичкот. Обстоятельства ее смерти могут оказаться тесно связаны с этим делом. Если потребуется, вы расследуете их.

– Гарантии успеха быть не может, учитывая природу вашего поручения.

– Но успех будет вам сопутствовать. И когда это случится, я ссужу вам деньги, необходимые, чтобы покрыть все ваши долги, причем на условиях, которые вы найдете весьма выгодными. Более того, я прикажу мистеру Кроссу выплатить гонорар за порученное вам дело и возместить издержки, которые вы понесете в процессе, будь они связаны с моим сыном или же с составлением каталога и передачей библиотеки моего покойного мужа.

– Я потрясен добротой вашей светлости, – произнес Холдсворт. – Но я еще не решил…

Анна подняла крошечную ладонь:

– Подождите минутку, сэр. Я не хочу, чтобы вы решали, прежде чем узнаете всю подноготную того, с чем именно столкнетесь в Кембридже. Я не позволю этому отяготить мою совесть. Будьте добры позвонить в колокольчик.

Джон повиновался. Через мгновение в комнату вошел лакей.

– Пригласите мистера Кросса.

Слуга удалился так же бесшумно, как вошел. Холдсворт услышал шорох в дальнем конце комнаты. Леди у окна наконец покинула свое кресло и направилась к нему. Она была почти такой же высокой, как он, просто одета и безупречно выдержанна. Ее худое лицо с тяжелыми чертами не позволяло считать ее красивой, но она производила поистине неизгладимое впечатление.

Леди Анна улыбнулась ей:

– Да, Элинор?

– Я хочу увидеть, как дела у мистера Кросса. И к тому же, возможно, мне следует представиться мистеру Холдсворту. В конце концов, не исключено, что мы еще встретимся.

Леди Анна кивнула:

– Элинор, позвольте представить вам мистера Холдсворта. Мистер Холдсворт, это миссис Карбери, моя крестница.

Джон низко поклонился. В ответ она почти незаметно присела, разглядывая, как будто оценивая его стоимость в фунтах, шиллингах и пенсах. Ее глаза были голубыми, с очень яркими и чистыми белками, и окаймленными длинными темными ресницами. Холдсворт решил, что глаза и безукоризненную кожу, пожалуй, можно считать главным ее украшением. В ней чувствовалось что-то знакомое, но вряд ли он встречал ее прежде.

– Если вы отправитесь в Кембридж, – сказала леди Анна, – то будете порой встречать миссис Карбери. Ее муж – глава Иерусалим-колледжа.

В дверь постучали, и вошел мистер Кросс, одетый в тот же коричневый сюртук и шарф, что и прежде. Его правая рука запачкана чернилами, как будто он был занят письмом, когда получил вызов леди Анны.

– Я изложила свое предложение мистеру Холдсворту. По крайней мере, в общих чертах. Однако я не могу с чистой совестью позволить ему двигаться дальше, не показав, отчего он должен действовать осторожно, если хочет избежать каких-либо… каких-либо неприятностей.

Мистер Кросс взглянул на Джона и затем снова на нее.

– Как я уже говорил, мистер Холдсворт силен, – шепотом заметил он. – Это его преимущество.

– Несомненно. Снимите, пожалуйста, шарф.

Миссис Карбери шагнула ближе.

Мистер Кросс распустил свободный узел шарфа и распутал его складки на шее.

Холдсворт неотрывно глядел на то, что открылось его взору. Миссис Карбери вздохнула.

– Мистер Кросс не станет возражать, если вы присмотритесь внимательнее, – добавила леди Анна. – Разумеется, подобные вещи выглядят хуже всего, когда начинают заживать.

Холдсворт подошел к человечку и осмотрел его шею. Мистер Кросс послушно наклонял голову в разные стороны. Шею над кадыком охватывал размазанный и опухший пурпурно-синий обод. Человечек сглотнул, и его лицо исказила гримаса, как если бы даже это движение причиняло ему неудобство.

– Вам следует быть настороже, если вы увидитесь с моим сыном, сэр, – сказала леди Анна. – Он пытался задушить мистера Кросса.

Глава 5

Покинув Голден-сквер в то утро, Холдсворт не знал, возьмется ли за поручение леди Анны. Он не мог вычеркнуть из памяти лицо Элинор Карбери. Джон медленно шел к реке. Только дойдя до Стрэнда, он осознал, что миссис Карбери неким не вполне ясным образом напомнила ему Марию. Мария была светлокожей и миниатюрной, а миссис Карбери – смуглой и высокой. Но обе женщины обладали схожим телосложением и схожей манерой смотреть прямо на собеседника.

На Стрэнде было полно шума. Джон медленно пошел в сторону Сити. После всего, что случилось, он очень устал. Ему пришлось остановиться на Ладгейт-хилл, где три пары портшезов и их носильщики переплелись друг с другом; портшезы опасно раскачивались, носильщики ругались, а обитатели портшезов стучали по стеклу, причем один из них еще и вопил. Сквозь шум Холдсворт услышал за спиной свое имя. Он обернулся и увидел миссис Фармер с двумя корзинами на локтях. Лицо ее было розовым, кожа влажной от жары.

– Мадам… добрый день. – Холдсворт попытался поклониться, но толпа ему воспрепятствовала.

– Я искала вас сегодня утром, сэр, – сообщила она, – но вы выскользнули из дома, когда я еще не проснулась.

– Я привык рано вставать. Позвольте поднести ваши корзины?

Она сунула ему покупки.

– Я хочу поговорить с вами, мистер Холдсворт. Здесь не место для этого разговора. Давайте перейдем дорогу – я направляюсь домой.

Миссис Фармер просочилась мимо неподвижной повозки и экипажа и невредимой очутилась на противоположной стороне дороги. От природы она была невысокой полной женщиной с похожим на клюв носом и крошечным подбородком. Благодаря скромной помощи Неда она стала еще более полной, чем обычно, поскольку носила их первого ребенка и должна была разрешиться через месяц или около того. Холдсворт последовал за ней, восхищаясь тем, как женщина шагает среди пешеходов по безупречно прямой линии, как будто они были Красным морем и небесный глас заверил ее, что они расступятся перед ней. Ведя за собой Холдсворта, она свернула на Ньюбридж-стрит, уводя его в сторону… если он куда-то и направлялся, то на Лиденхолл-стрит.

Когда они проходили мимо тюрьмы Брайдуэлл, миссис Фармер остановилась так резко, что Холдсворт едва не налетел на нее.

– Вы видели сегодня мистера Фармера, сэр?

– Да… видел.

– Ему представилась возможность упомянуть, что вскоре нам понадобится ваша комната?

– Нет, мадам.

– Нам обоим жаль, что так вышло, – небрежно бросила миссис Фармер. – Но когда родится ребенок, комната понадобится няне. К тому же я уверена, что вы и сами мечтаете перебраться в более удобное место.

Холдсворт не стал спрашивать, чем или для кого более удобное. Вместо этого он слушал заунывный грохот и лязг ступальных колес и глядел сквозь тюремные ворота на кучку бродяг, которые щипали паклю под сводами галереи. Он не хотел стать одним из них. И в работный дом тоже не хотел.

– Вы очень скоро найдете новое жилье, – заверила его или даже себя миссис Фармер. – Нед непременно окажет вам всяческую поддержку… то есть в пределах его скромных возможностей, ведь его средства в настоящее время весьма ограниченны. Но возможно, вам найдется место на Лиденхолл-стрит.

Джон поклонился. Угол в подвале, быть может, или скамейка в мастерской, где он ставил свою тележку? Миссис Фармер, вероятно, даже рассчитала, что от него будет польза – ночной сторож, которому не надо платить.

Они пересекли мост Блэкфрайерс и повернули на Бэнксайд. Оба молчали. Впереди показался дом и Козья пристань за ним. Холдсворт внимательно смотрел на стертые плиты мостовой под ногами, чтобы не видеть саму пристань и воду, плещущую и шелестящую у ее подножия. Чайки взвились в воздух, быстро и неровно молотя крыльями. Джон увидел на земле голову и хвост мертвой рыбы, лежащей среди своих собственных внутренностей. Птицы вились над ними и яростно вопили в надежде вернуться к остаткам пиршества. Они кружились в воздухе, как хлопья обугленной бумаги над костром.

Чайки едят все. Холдсворт видел мужчин и женщин, которых доставали из воды с выклеванными глазами и объеденными до костей лицами. Хорошо, что Марию нашли так быстро – ее тело заклинило канатом в нескольких ярдах ниже по течению, – не то ее могла постигнуть такая же участь. Внезапно на Джона снизошло поистине божественное откровение, что он больше не хочет здесь оставаться. Не хочет жить рядом с рекой. Не хочет жить на Лиденхолл-стрит. Он не станет призраком своей прошлой жизни.

– Что вы сказали? – переспросила миссис Фармер, поскольку прекрасно слышала, когда сама того хотела, а он пробормотал последние слова вслух.

– Ничего, мадам.

Через мгновение они вошли в прохладную темную прихожую дома на Бэнксайде. Холдсворт оставил корзины на кухонном столе.

– Я не хочу быть негостеприимной, сэр. – Миссис Фармер сложила руки на своем огромном животе.

– Вы сама доброта, – сказал Холдсворт и смотрел на нее, пока она не отвернулась.

Могила располагалась у западной стены. Земля больше не выглядела взрыхленной, вопиюще голой, как гноящаяся рана. Природа затянула ее коркой спутанной травы и сорняков. Деревянная табличка покосилась, и Холдсворт оставил попытки ее выпрямить. Вокруг нее вырос пышный воротник герани Роберта, а Мария любила все зеленое и живое. Она пробовала разводить растения в кадках на темном сыром дворе за домом, но эксперимент потерпел неудачу.

Когда каменотес на Квин-стрит закончит работу и когда Холдсворт заплатит ему, здесь, по крайней мере, появится приличная могильная плита. Сам камень ждал во дворе. Если Холдсворт не сможет внести остаток денег, на нем скоро появится новое посвящение. Но пока что он не может наскрести даже на добрый обед и новую рубашку.

Первое время он беспокоился, что однажды придет на могилу и увидит, что та разграблена. Он не верил в честность сторожа, и в любом случае ограда кладбища разрушилась в нескольких местах. Несмотря на попытки отвадить похитителей трупов, они не раз занимались здесь своим гнусным ремеслом. Несколько недель назад Холдсворт встретил старую женщину, которая безутешно рыдала над пустой могилой своего покойного мужа.

Когда Холдсворт вышел из ворот на углу Ред-Кросс-стрит, он увидел знакомый силуэт, который чистил ногти карманным ножиком, опершись о подставку для посадки на лошадь.

– Джон, – произнес Нед Фармер. – Так и думал, что найду тебя здесь.

– Ты мог бы не утруждаться и найти меня дома.

Фармер сдвинул на затылок парик и шляпу и почесал голову.

– Я хотел поговорить с тобой вдали от дома.

– Тогда давай вернемся вместе и поговорим по пути.

Фармер взял его под руку, и они вместе отправились к реке.

– Для начала я приказываю тебе явиться на ужин.

Холдсворт покосился на него:

– Я не хочу мешать.

– Миссис Фармер не потерпит возражений. Все уже готово. Я видел стряпню Сэл не далее как двадцать минут назад, и сейчас она наносит последние штрихи. Телячьи отбивные самого аппетитного вида, завернутые в капустные листья, в сопровождении вкуснейшего ломтика ветчины. Ты не должен нас разочаровывать.

Нед выглядел таким обеспокоенным, что Холдсворт ответил, что с радостью принимает приглашение. Обычно он не ел за одним столом с хозяевами – миссис Фармер сумела дать понять, что он не принадлежит к числу ее домочадцев, хотя и проживает под одной с ними крышей.

– Весьма обязан, – сказал Нед, как будто это его пригласили на ужин. – И вот что, Джон… я знаю, что порой Бетси кажется грубой, но на самом деле она добрая женщина и искренне заботится обо всех нас.

– Несомненно.

– К тому же у нее есть голова на плечах… и… она удивительно набожна. Порой мне кажется, что она слишком строга к себе на этот счет, и самое неприятное, что порой это проявляется в ее отношении к другим людям. И все же ничего не поделаешь, Джон, и, как я уже говорил, у нее самые благие намерения.

Холдсворт коснулся его плеча:

– Ни к чему столько слов. Я совершенно уверен, что миссис Фармер достойна всяческого восхищения. Слова не способны выразить мою благодарность вам обоим за то, что так долго предоставляли мне кров.

Нед зашагал дальше. Он был добрым человеком, и Холдсворт отдавал миссис Фармер должное за то, что она это разглядела. Но она также разглядела, что Нед податлив и может стать глиной в ее руках. Она принесла в их брак не только деньги: она принесла решимость и целеустремленность.

– Я хотел бы сделать больше, – не вытерпел Нед. – Ты и сам знаешь. Но что я могу поделать, оказавшись между вами? Ты упрям, как испанский идальго, а миссис Фармер… знаешь, она проверяет книги каждый вечер. Она следит за каждым пенни. Ей-богу, она лучше разбирается в делах, чем у меня когда-либо получится.

Джон заметил, что и не сомневался в этом, на что Нед рассмеялся, и товарищ засмеялся в ответ.

– Вот, – сказал Нед. – Так-то лучше. Кажется, я лет сто не слышал твоего смеха. Похоже, твое настроение улучшилось? Тот похожий на обезьянку человечек сделал тебе предложение?

– Да. Я полагаю, он поверенный или что-то вроде того. Возможно, дворецкий. Как бы то ни было, он представляет интересы леди Анны Олдершоу.

– Вдовы покойного епископа? А! Я начинаю понимать, к чему идет дело.

– Думаю, не вполне. Ее светлость попросила меня составить каталог и оценить библиотеку епископа. Но потом стало ясно, что библиотека – лишь часть той причины, по которой она меня позвала. Она хочет, чтобы я отправился в Кембридж ее эмиссаром. Ей пришла в голову мысль пожертвовать часть книг или даже всю библиотеку колледжу Иерусалима.

– Замечательно. Ты именно тот, кто ей нужен. И все это займет недели или даже месяцы.

Они дошли до Мэйд-лейн, где толпа была гуще и шум громче. Оба молчали, пока не перешли улицу и не нырнули в проход, который вел на Бэнксайд. Переулок был таким узким, что им пришлось идти гуськом.

– Есть еще одна причина, по которой она хочет, чтобы я отправился в Кембридж, – бросил Холдсворт через плечо. – Ее светлость желает, чтобы я подстерег привидение.

– Что? Ты бредишь?

Джон остановился и повернулся к нему:

– Это истинная правда. Она прочла мою книжку и убеждена, что я окажусь превосходным охотником на привидений.

– Ты меня разыгрываешь.

– Честное слово, нет. Смотри под ноги. – Холдсворт поднял руку как раз вовремя, чтобы Фармер не наступил на аккуратную кучку человеческих экскрементов посреди дороги. – Ее сын учится в университете, и он уверен, что видел призрака.

Они вышли из зловонного переулка на относительно свежий воздух Бэнксайда. Холдсворт взглянул вверх по течению на Козью пристань. Чайки продолжали ссориться, на этот раз из-за чего-то в воде.

– Ты поедешь? – спросил Фармер.

– Я пока не решил. Разумеется, матери нет ни малейшего дела до книг. Ее заботит только мальчишка.

Фармер хрюкнул:

– Дело пахнет деньгами. К тому же она Воден в девичестве – стало быть, пользуется благосклонностью тех, в чьем распоряжении имеется нечто большее, чем просто деньги.

– Во время приступа мальчишка впадает в ярость, – сказал Холдсворт. – Он пытался задушить человека-обезьянку. Я видел синяки.

– А! Это уже хуже.

– Скорее всего, я ничем не смогу помочь парню. А значит, его мать доставит мне немало неприятностей.

Фармер положил руку на плечо Холдсворта:

– Кто бы это мог быть?

Он указал на высокого, просто одетого мужчину в тридцати ярдах впереди. Тот стучал в дверь Фармеров. Когда Сэл открыла, Фармер и Холдсворт подошли к дому. Услышав их шаги, незнакомец обернулся. Это был лакей с Голден-сквер. Он протянул Джону конверт:

– Ее светлость велела мне дождаться ответа, сэр.

Холдсворт сломал печать и развернул письмо.

Сэр,

ее светлость надеется, что Вы сможете отправиться в Кембридж в пятницу. Все необходимые распоряжения будут отданы. Пожалуйста, зайдите на Голден-сквер завтра в одиннадцать, чтобы предварительно осмотреть коллекцию его светлости и получить указания, буде таковые найдутся. Она велела мне вложить в конверт пятифунтовую банкноту, чтобы покрыть Ваши расходы. Пожалуйста, подпишите приложенную бумагу, чтобы подтвердить получение денег, и передайте посыльному. Ваш смиренный и покорный слуга,

Л. Кросс

Миссис Фармер вышла в прихожую, чтобы посмотреть, из-за чего переполох. Она с любопытством уставилась на банкноту. Ее лицо стало мягким, почти девичьим. «Деньги – могущественная вещь, – подумал Холдсворт, – подлинный философский камень, способный трансмутировать мечты».

Дальше по Бэнксайду чайки взлетели злобной, ссорящейся стаей, их крики становились все громче и яростнее. Есть ли в Кембридже чайки? Если и есть, то немного, и не такие хищные, как эти.

Джон протянул письмо Неду и вошел в дом. Свернул в малую гостиную. Здесь Мария и ее друзья молились и причитали, здесь они беседовали с призраками. Он нашел ручку и чернила на столе у окна и нацарапал свое имя на расписке. Посыпал бумагу песком, сложил ее и вернул лакею, ожидавшему у двери. У него кружилась голова, как будто он осушил бокал рома.

Лакей поклонился и вышел. Миссис Фармер и Сэл вернулись на кухню, где ужин приближался к последней стадии приготовления. Вечер был приятным, и Джон и Фармер отправились бродить вдоль реки. Холдсворт наблюдал за чайками, которые немного притихли, но продолжали пикировать и скользить над водой у Козьей пристани. Такого спокойствия он не испытывал много месяцев.

– Что ж… – произнес Фармер. – Она уже решила, что ты едешь, – значит так тому и быть. Колесо Фортуны повернулось, а?

Холдсворт похлопал себя по карману, в котором лежала банкнота:

– Это подкуп.

– Но весьма тактичный. Притом что деньги вовсе не нуждаются в тактичности.

– Загляну утром к каменотесу, – сказал Холдсворт.

– Чтобы уладить дело с надгробием? Разве эта трата не может немного подождать?

– Двадцать семь шиллингов и шесть пенсов. Это все, что ему нужно. У меня останется достаточно.

– И все же я думаю, что это может немного подождать.

– Нет, я должен сделать для Марии хотя бы это. Я задолжал ей кусок камня. – Джон помедлил, продолжая глядеть вниз по течению на Козью пристань. – Быть может, тогда она оставит меня в покое.

Нед нахмурился:

– Ты сегодня говоришь загадками. Что ты имеешь в виду?

Холдсворт обвел рукой реку и Сити за ней:

– Иногда я… ну, нет… не вижу призраков, нет, конечно вовсе нет. Но порой разум подводит меня, всего на долю секунды, мгновение ока. Мне кажется, будто я вижу изгиб плеча на той стороне дороги, слышу ее голос в толпе или… или… даже плач ребенка.

Он глядел, как два ученика гребут по реке, сражаясь с приливом, и думал о черной патоке, которая поднялась из общей могилы Марии и Джорджи, чтобы поглотить его.

– Возможно, надгробие все уладит, – тихо сказал он.

– Это голос горя, – ответил Нед. – И ничего более. Естественное последствие чрезмерно развитого воображения, невыносимо обостренного меланхолией…

– Довольно болтать. Лучше дай мне совет. Купить завтра рубашку? Новую шляпу? В конце концов, мне предстоит нанести визит знати. Я должен побриться… причесаться. Миссис Фармер и Сэл будут ослеплены моим блеском.

Фармер покачал головой:

– Не забывай об осторожности.

– Внезапно ты стал очень серьезен.

– Деньги все изменили. Ее светлость вручила тебе немалую сумму, хотя ты еще палец о палец для нее не ударил. Она потребует ответной услуги. Все богатые так поступают.

Холдсворт улыбнулся ему:

– Вот потому они и богаты.

Глава 6

В четверг Элинор позавтракала в одиночестве. Леди Анна поздно вставала и редко спускалась вниз раньше середины утра. Карета была заказана на половину двенадцатого. Миссис Карбери вернется в Кембридж на почтовых, с большим комфортом, чем в общественном экипаже, и путешествие займет на два или три часа меньше.

После завтрака она имела краткую беседу с леди Анной, которая была не в духе, поскольку Элинор отказалась остаться еще на день.

По дороге вниз она заглянула в свою комнату, где горничная собирала вещи. Сьюзен была пухленькой брюнеткой с карими глазами и толстыми лодыжками. Она просияла при виде хозяйки:

– Я могу вам чем-нибудь помочь, мадам? Хоть чем-нибудь?

– Постарайся не помять шелк на этот раз.

Улыбка горничной даже не дрогнула. Как правило, Сьюзен склонна к угрюмости, но несколько месяцев назад Элинор отдала ей ненужный плащ, и горничная так и сочилась лестью и патокой, поскольку надеялась получить новый подарок. Чтобы избавиться от этой преждевременной благодарности, Элинор сбежала в длинную комнату с книгами епископа. Она села в кресло у окна и взяла томик, который просматривала вчера утром. Это был экземпляр «Анатомии призраков» мистера Холдсворта, принадлежавший лично леди Анне. Та приобрела его по совету Элинор, когда Фрэнка постигло несчастье. Теперь, перечитывая первую главу, она обратила особое внимание на прискорбный случай, который мистер Холдсворт описывал довольно подробно, поскольку именно он пробудил его интерес к феномену призраков. По его словам, безнравственная мошенница наживалась на «одной его знакомой леди», которая недавно потеряла своего единственного ребенка вследствие трагической случайности.

Незадолго до одиннадцати Элинор услышала то, чего ожидала, – стук в переднюю дверь и сиплый голос привратника, впустившего гостя в прихожую. Лакей Джеймс проводил мистера Холдсворта в комнату. Элинор положила книжицу на ближайшую полку и встала.

– Мадам, – поклонился он. – Прошу прощения. Я вернусь в другой…

– Пожалуйста, не уходите, сэр. Я надеялась поговорить с вами до своего отъезда. Скажите, ваш приход означает, что вы решились отправиться в Кембридж?

– Да, мадам.

– Задача может оказаться нелегкой.

– Трудности меня не удивят.

Она взглянула на него, почувствовав в его словах нотку дерзости.

– В таком случае я хочу предупредить вас еще об одном обстоятельстве, которое, возможно, облегчит выполнение ваших новых обязанностей.

Холдсворт снова поклонился, но промолчал. Этот мужчина упрям и горд, внезапно решила она. И настолько ординарен, что почти некрасив. И зачем только он так высок? Это дает ему несправедливое преимущество. И все же у нее не было выбора: придется работать с тем, что под рукой.

– Я хочу сообщить вам некоторые сведения, прежде чем вы уйдете.

– Весьма признателен, мадам.

Элинор нахмурилась, глядя на него и вновь подозревая, что он дерзит.

– Это касается леди, призрак которой мистер Олдершоу якобы видел.

– Миссис Уичкот?

– Да. Она внезапно умерла в феврале.

Элинор выглянула в окно. Стекло казалось затуманенным, как будто во время дождя. Подоконник был испачкан завитками и мазками сажи.

– Отчего она умерла? – спросил Холдсворт.

Элинор повернула голову:

– Миссис Уичкот утонула в Длинном пруду на территории Иерусалим-колледжа.

– Утонула? – На мгновение его лицо сморщилось, как будто смятое в невидимом кулаке. – Утонула? Она упала в воду?

– Говорят, оступилась в темноте.

– Вы намекаете, что это не так?

– Нет, сэр. Но кое-кто намекает… ну, это не важно… всегда есть те, кто хочет подбросить дров в огонь.

– И они говорят, что это было самоубийство?

Она кивнула.

– Полагаю, они считают, что одно подтверждает другое, – заметил он.

– Что?

– Они считают, что явление духа миссис Уичкот подтверждает версию самоубийства. И наоборот – поскольку она совершила самоубийство, ее призрак должен бродить по земле. Это типичный замкнутый круг догадок, который невозможно разрушить доводами.

– Имя миссис Уичкот мало кому известно, – тихо сказала Элинор. – Я не хочу привлекать к нему повышенное внимание.

Джон ухватился за подробность:

– Вы сказали, было темно… В каком часу произошел несчастный случай?

– Ночью. Точного часа мы не знаем. Ее нашел золотарь рано утром.

– Но что она делала в колледже в такое время? Несомненно, леди обычно не бродят по садам в одиночестве, без всякой защиты глухой ночью?

Элинор ощутила, что краснеет.

– По-видимому, миссис Уичкот время от времени страдала приступами лунатизма. Она часто навещала меня в Директорском доме, и у нее был собственный ключ от сада. Нам обеим было удобно, что она могла приходить и уходить, минуя сам колледж.

– Так вы считаете, что она ходила во сне? Что она решила во сне нанести вам визит?

– Это наиболее вероятное объяснение. Коронера оно удовлетворило.

Помолчав, Холдсворт заметил:

– Ее светлость очень беспокоится о сыне.

– После того как она овдовела, он стал ей особенно дорог. Он ее единственное выжившее дитя.

– Тогда почему она сама не отправится к нему на выручку?

– Здоровье не позволяет ей путешествовать, – ответила Элинор. – Она упала… теперь ее приходится носить повсюду, как ребенка. Она устала этим утром всего лишь от того усилия, которое приложила вчера.

– Странно, что леди Анна не поручила вам представлять ее интересы. Она явно ценит ваше мнение. Вы уже в Кембридже, вы знакомы с ее сыном…

– Вы забыли, сэр. Я всего лишь женщина. Леди Анна придерживается твердых взглядов на права и обязанности полов.

– Но в таком случае почему ее светлость не обратилась к доктору Карбери? Вероятно, есть и другие мужчины, почти столь же сведущие, которые могли бы исполнить сие деликатное поручение, в том числе тьютор мистера Фрэнка.

– Она решила, что они не подходят… она предпочитает послать вас.

– Потому что может меня нанять?

Элинор мгновение молча смотрела на него:

– И потому, что вам известно кое-что о привидениях. Можно теперь я задам вам вопрос?

Джон кивнул.

– Я не хочу совать нос в вашу личную жизнь. И вы можете не отвечать. Поступайте как знаете. Но поверьте, я спрашиваю не из пустого любопытства… у меня есть цель. Мистер Кросс рассказал, что вы недавно пережили потерю жены и что многие считают, будто она и есть та неизвестная леди, которую вы с неподдельным жаром описали в своей книге… леди, невинной доверчивостью которой воспользовались с такими ужасными последствиями.

Холдсворт кивнул, но промолчал.

– Я искренне сожалею, что не ошиблась. Так, значит, привидение…

– Было привидением нашего сына. – Он посмотрел на нее. – Однако это не имеет отношения к делу. Я пришел, чтобы помочь мистеру Фрэнку Олдершоу. – Джон обвел взглядом комнату. – И ознакомиться с книгами.

– Но это имеет отношение к делу, сэр. Привидения, как подлинные, так и мнимые, обычно обладают личностью, и это важно само по себе.

– Я не понимаю, к чему вы клоните.

– Надеюсь, я не задену ваши чувства, если выскажусь прямо. Как ваше привидение важно для вас, так и это важно для меня. Я не хочу, чтобы репутацию миссис Уичкот еще больше вымазали грязью.

– Ваши чувства делают вам честь, мадам. Заверяю вас, что буду вести расследование как можно более осмотрительно.

– Смерть простой женщины в результате простого несчастного случая как таковая не вызывает любопытства сплетников. Если только… – Элинор осеклась и вздохнула. – Полагаю, вы меня понимаете. Нам повезло, что этот слух о самоубийстве не попал в кембриджские газеты, не говоря уже о лондонских. Доктор Карбери приложил все усилия, и проректор тоже. Эта глупая история с привидением также не получила широкого распространения. Но если она станет известной…

– Самоубийство и привидение? Леди, бродящая по кембриджскому колледжу глухой ночью? И конечно, мистер Фрэнк Олдершоу. – Джон говорил и загибал пальцы на вытянутой правой руке после каждого пункта. – Да, вы правы. Подобное сочетание развяжет языки болтунам по всей стране. Не пройдет и недели, как о ней начнут распевать песенки в пивных.

– С миссис Уичкот довольно страданий. Умоляю, окажите мне услугу. Я прошу вас о доброжелательности, сэр, и ни о чем более… вашей помощи в сохранении репутации леди.

– Мадам. – Голос Холдсворта внезапно стал резким. – Меня наняла ее светлость. Невозможно служить двум господам одновременно.

Элинор отмахнулась от его слов. Ей хотелось влепить ему пощечину той же рукой.

– Я не прошу вас предать доверие нанимателя. Мне не нужно, чтобы вы работали на меня.

– Могу я узнать, почему репутация этой леди так дорога вам?

– Потому что миссис Уичкот была моей подругой. – Она заговорила резче, чтобы скрыть дрожь в голосе. – Я не из тех, кто с легкостью предает дружеские узы. Смерть не властна разрубить их.

Вскоре после часа дня лакей вошел в библиотеку с легким полдником из хлеба, сыра и слабого пива на подносе. Он также доставил наилучшие пожелания от мистера Кросса, который надеялся, что мистер Холдсворт отобедает с ним несколько позже. В четыре часа слуга вернулся и провел Холдсворта в небольшую темную комнату, обставленную как кабинет.

Мистер Кросс стоял у стола, подсчитывая колонки цифр. Его шея все еще была замотана шарфом, но он выглядел более счастливым, чем прежде. Он снял очки и живо поприветствовал Холдсворта, сказав, что они немедленно отобедают. Во время еды мистер Кросс методично излагал распоряжения, отданные в связи с путешествием Холдсворта и его пребыванием в Кембридже.

– Очень жаль, что вы не смогли отправиться в Кембридж вместе с миссис Карбери сегодня, – заметил он. – Или что она не смогла вас подождать. Но она торопилась домой, что и понятно.

Для Холдсворта было заказано внутреннее сиденье в дилижансе, который уходил от «Зеленого дракона» на Бишопсгейт-стрит. Оказавшись в Кембридже, он должен был отправиться в Иерусалим и остановиться у четы Карбери в Директорском доме.

– Помните, что вы едете в качестве эмиссара леди Анны, – произнес Кросс тихим сиплым голосом. – Вы должны изучить библиотеку колледжа, но никто не удивится, если вы проведаете несчастного мистера Фрэнка в Барнуэлле от лица его матери. У меня есть письмо для мистера Ричардсона – это старший член совета колледжа; он не только библиотекарь, но и тьютор мистера Фрэнка. Ее светлость просит его оказывать вам всяческое посильное содействие.

– Он знает, насколько далеко простирается мое поручение?

– Не считая четы Карбери, никто не знает, что вам доверена задача расследовать мнимое явление призрака миссис Уичкот.

– Что именно произошло?

– Увы, я не знаю подробностей. Вы должны обратиться за ними к доктору Карбери. И возможно, даже к миссис Карбери.

Мистер Кросс продолжил инструктаж, подчеркнув, что леди Анна ожидает регулярных отчетов. Если обстоятельства не потребуют иного, Холдсворту предстоит провести в Кембридже не более двух недель. Он должен вернуться вместе с мистером Фрэнком.

– Ее светлость желает жить под одной крышей с сыном, что вполне естественно для матери, – пробормотал Кросс. – И конечно, она надеется, что к тому времени его здоровье значительно улучшится.

– А если нет?

Мистер Кросс чуть покачал головой:

– Оно, несомненно, улучшится. Леди Анна совершенно уверена…

Он поспешно сменил тему и почти развеселился, перейдя к вопросу денег. Он вручил Холдсворту пятнадцать фунтов на покрытие расходов и выдал ему кредитное письмо, адресованное поверенному на Сейнт-Джонс-лейн, к которому Холдсворт должен был обратиться в случае нехватки средств. В этот момент мистер Кросс стал весьма серьезен и сообщил, что ее светлость рассчитывает увидеть подробные обоснования всех расходов, вплоть до последнего фартинга.

Когда трапеза подошла к концу, мистер Кросс смягчился и принял почти доверительный тон.

– Должен признаться, я рад, что мне не придется возвращаться в Кембридж самому. Поведение мистера Фрэнка стало для меня ужасным потрясением. Я уже не так молод.

– Для него не было оснований?

– Нет, насколько я могу судить. Я только сказал, что собираюсь отвезти его домой, к ее светлости, и она быстро все уладит. И тогда он дико завопил и набросился на меня. Я уже видел этого юного джентльмена в бешенстве – обычное дело для большинства юных джентльменов, – но никогда в таком состоянии. Я воспринял это очень тяжело, сэр, да, очень тяжело. Когда он бегал в коротких штанишках, я качал его на колене.

– Можете не вдаваться в подробности, сэр. Он явно не в себе.

Мистер Кросс покачал головой:

– Я не знаю, кто он теперь. Это все Кембридж виноват. Он стал другим человеком, с тех пор как уехал туда. Скажите, вы знакомы с этим городом?

– Никогда там не был.

– Тогда соблюдайте осторожность, сэр, – прошептал мистер Кросс. – Он должен давать молодым мужчинам образование – но, по мне, он их губит. И вы должны быть постоянно настороже в Иерусалиме. Леди Анна обладает в нем немалым влиянием, но не все ее любят… – Он внезапно осекся, как будто понял, что затронул опасную тему. – Иначе говоря, колледж защищает собственные интересы, что вполне естественно. – Кросс выудил часы. – Однако я заговорился. Уверен, у вас много дел, которые необходимо завершить до завтрашнего утра.

– В чем состоит интерес колледжа в этом деле? Как он отличается от интереса ее светлости?

– О… это… – Мистер Кросс засунул часы обратно в один жилетный карман и достал табакерку из другого. – Ну, понимаете, это дело… оно им совсем не на пользу.

– Потому что ее светлость может обернуться против них?

– Не совсем. Хотя это тоже важно. Дело в том, что скандалы, связанные с миссис Уичкот и мистером Фрэнком, могут существенно повлиять на них сразу в нескольких отношениях. Колледж привлекает знатных и богатых юношей не за один день. Иерусалиму понадобились годы, чтобы заработать репутацию достойного учебного заведения. Насколько я понимаю, здесь, как и во всем, существует своя мода. То, что созидалось годами, может испариться за несколько дней. Нет, сэр, когда вы окажетесь в Иерусалиме, вы не должны забывать, что для многих местных джентльменов это не просто пустячный случай с привидением, самоубийством и невезучим юношей: это еще и вопрос денег.

Глава 7

В пятницу, 26 мая, после привычного ужина в одиночестве Элинор Карбери села в гостиной за стол у окна, которое выходило на Директорский сад. Сад до сих пор следовал старомодному стилю, с цветниками, кустами и деревьями, разбитыми с механической регулярностью полка солдат на площади для парадов. Большую его часть обнимал широкий изгиб Длинного пруда, за которым простирались другие сады колледжа.

На столе перед ней лежал «Расселас» доктора Джонсона, роман, который она уже несколько раз читала. Внизу раздался приглушенный стук в дверь прихожей. Элинор перевернула страницу и сделала вид, что погружена в чтение, когда Сьюзен, переминаясь с ноги на ногу от волнения, объявила о приходе мистера Холдсворта.

Он поклонился в дверях. Элинор ответила вежливым кивком, закрыла книгу и встала.

– Доктор Карбери надеялся, что сможет встретить вас, сэр, но, к сожалению, его вызвали в город. Надеюсь, ваша поездка обошлась без происшествий?

– Да, мадам, – ответил Холдсворт.

– Быть может, вы хотите подкрепиться?

– Нет, спасибо.

Элинор не нравился его взгляд, почти так же, как немногословность. Он неотесан, решила она, настоящий медведь. Наверняка он запугал свою несчастную жену. Горничная задержалась в комнате, разглядывая гостя с плохо скрытым интересом. Элинор велела ей выйти.

– Насколько я понимаю, мистер Кросс сообщил вам все необходимые сведения, – сказала она, когда они остались наедине. – Поэтому…

– Очень жаль, что это не так.

– Сэр? Вы, верно, шутите?

– Нет, мадам, я всего лишь говорю правду. К примеру, мистер Кросс почти ничего не рассказал мне о встрече мистера Олдершоу с призраком. Когда я спросил его напрямую, он посоветовал мне обратиться к вам и доктору Карбери.

Элинор предложила ему стул, отчасти чтобы выгадать время и вернуть себе контроль над беседой. Сама она вернулась за стол и сурово уставилась на гостя.

– Здесь нечего особо рассказывать. Мистер Олдершоу уже был в унынии; не знаю почему. Однажды вечером, прежде чем он увидел… что бы он ни увидел… он выпил немало вина, и его джип говорит, что он также принял дозу лауданума, прежде чем отправиться в постель.

– Его джип?

– Джипы – это разновидность университетских слуг… они снисходят только до тех студентов, которые могут себе позволить их грабительские расценки.

– Он надежный свидетель?

– Я с ним не знакома. Его фамилия Малгрейв. Доктор Карбери говорит, что он парень не промах и вполне трезвомыслящ. Когда Малгрейв покинул мистера Олдершоу в конце вечера, он полагал, что тот спит. Остальное – лишь домыслы, вплоть до того момента, как дежурный привратник услышал громкие крики и плеск у Длинного пруда. Если хотите, можете взглянуть на это место отсюда.

Холдсворт присоединился к ней у окна. Старомодно большой обшлаг его поношенного черного сюртука коснулся ее плеча.

– Видите воду, сэр? – спросила она. – И огромный платан на том берегу? Там его и нашли. Он рыдал, как дитя.

– В котором часу это было?

– Чуть позже двух. Привратник поднял тревогу и вытащил мистера Олдершоу из воды. Он упал в обморок, и жизнь его несколько часов находилась в опасности, поскольку он продрог до костей. Когда очнулся, уже после заката, оказалось, что рассудок покинул его и он способен только бормотать о привидениях. – Она чуть помолчала. – Или, точнее говоря, о привидении миссис Уичкот. Через день-другой стало ясно, что рассудок не вернулся, хотя в остальных отношениях он поправился. Доктор Карбери сообщил о случившемся леди Анне, и она приказала перевезти несчастного к доктору Джермину.

– Скажите, мадам, почему…

Его прервал стук в дверь. Сьюзен объявила о приходе мистера Ричардсона. Элинор надеялась, что сумела скрыть раздражение. Невысокий худощавый священник подошел к ней, принял протянутую руку и низко поклонился.

– К вашим услугам, мадам, – тихо произнес он. – Тысяча извинений… я не догадывался, что у вас гость.

– К сожалению, доктор вышел после обеда, сэр, – сообщила она ему. – Кажется, он собирался нанести визит в Тринити.

– Ничего страшного. Наверное, я увижу его вечером.

Элинор повернулась к Джону:

– Прошу прощения, сэр. Позвольте представить мистера Ричардсона. Сэр, это мистер Холдсворт, который приехал сегодня из Лондона.

Мужчины поклонились друг другу. Ричардсону было около пятидесяти лет; он обладал приятной внешностью и хорошими манерами. Изящные, тонкие черты лица и блестящие глаза, похожие на осколки стекла.

– Мистер Ричардсон – старший член совета колледжа, – продолжила Элинор, когда все расселись по местам. – Доктор Карбери говорит, что в нашем университете найдется не много ученых с равно широкими познаниями и проницательным интеллектом.

– Директор слишком добр, – улыбнулся Ричардсон. – Но возможно, ушам незнакомца сия похвала кажется более почетной, чем есть на самом деле. Он обратил улыбку к Холдсворту. –  Увы, в университете ныне так мало ученых, что труды немногих оставшихся сияют блеском, коего порой не заслуживают. А вы, вероятно, эмиссар леди Анны, сэр? Доктор Карбери говорил, что вы приедете сегодня или завтра.

Холдсворт вновь поклонился. Он достал записную книжку и вынул конверт из-под внутреннего клапана обложки.

– Ее светлость просила передать вам это, сэр.

Ричардсон поблагодарил намного более тепло, чем дело того заслуживало. Он положил письмо в карман, не вскрывая, и снова повернулся к Элинор:

– Насколько я понимаю, вы только что вернулись от леди Анны. Надеюсь, здоровье ее светлости улучшилось?

– По крайней мере, не ухудшилось.

– Я рад и этому. Мистер Холдсворт, прошу вас оказать мне честь отобедать со мной до вашего отъезда. Где вы остановились?

– Что… разумеется, здесь! – воскликнула Элинор в надежде дать обоим мужчинам понять, кому должны принадлежать симпатии.

– В таком случае мистеру Холдсворту очень повезло. – Ричардсон снова повернулся к Джону. – Колледж – подлинная пустыня мужественности. Но Директорский дом, – он поклонился Элинор, – благодаря этой очаровательной леди стал оазисом женственности. И все же, поскольку вы приехали, чтобы взглянуть на библиотеку, надеюсь, я смогу оказаться вам полезным. Вы тоже ученый?

– Нет, сэр, – ответил Холдсворт. – Я издатель и книготорговец.

– Тогда мне особенно интересно узнать ваше мнение о нашем собрании, – учтиво отозвался Ричардсон. – Я лишь недавно принял на себя руководство библиотекой. Ею прискорбно пренебрегали… по меньшей мере поколение. В целом наши книги не отвечают моим упованиям.

Джон снова улыбнулся:

– Можете не сомневаться, сэр, я допрошу вас с пристрастием.

Элинор спросила, не желают ли они выпить чая. Мистер Ричардсон отклонил предложение, сославшись на то, что обещал коллеге просмотреть конспект его лекции перед ужином, и попрощался, еще раз извинившись за беспокойство. У двери он обернулся, чуть приподнялся на носках и снова поклонился.

– Итак, сэр, – сказала Элинор, когда они снова остались наедине. – Как вам понравился мистер Ричардсон?

– Не думаю, что мое мнение имеет значение.

– Он пришел лишь для того, чтобы взглянуть на вас.

– Мне казалось, он зашел к доктору Карбери.

– Это всего лишь façon de parler[6], – возразила Элинор. – Мистер Ричардсон знал, что увидится с Карбери вечером, и наверняка ему известно, что доктора нет в колледже. Мистеру Ричардсону известно об Иерусалиме все. Или почти все. Он не мог не узнать о вашем приезде. Отсюда и его любопытство.

– Тогда, надеюсь, он удовлетворен тем, что увидел.

– Вы должны быть с ним настороже, сэр, – тихо посоветовала Элинор.

– Насколько я понял, он тьютор мистера Олдершоу?

– О да… и всячески обихаживал юношу, поскольку тот является сыном леди Анны. Но к сожалению, его мнение порой расходилось с мнением ее светлости.

– Все это мне непонятно, – резко сказал Холдсворт.

– Что именно?

– Это место. Эти разговоры о директорах, тьюторах и членах совета.

– Дело в том, что Иерусалим – это замкнутый мирок. Как и любой другой колледж Кембриджа, а может, и любого университета. Колледж – это замкнутый мирок со своими обычаями и законами.

– У меня создалось впечатление, что этот мирок населен дикарями.

Элинор подавила совершенно неподобающее леди желание рассмеяться и превратила бурлящее веселье в кашель.

– Я испытывала то же, что и вы, когда впервые попала сюда. Даже хуже, поскольку я женщина, а колледж населен исключительно мужчинами. Словно высадилась на неведомом острове на другой стороне земли, но по счастливому стечению обстоятельств его обитатели говорили по-английски.

На его лице отразилось удивление. Затем он улыбнулся:

– Предположим, мадам, что я тоже высадился на этом острове. Предположим, что я моряк, потерпевший кораблекрушение, новый Крузо. Но мне повезло встретить вас на том неведомом берегу, куда меня выбросило волнами, и вы оказались достаточно любезны, чтобы просветить меня насчет места, где мы оба оказались.

Улыбка Джона застала ее врасплох после его угрюмого, почти грубого поведения.

– Во-первых, сэр, вы должны принять во внимание, что Иерусалим – это в некотором роде государство в миниатюре. Им управляет горстка джентльменов, которые обязаны следовать – по крайней мере, теоретически – порядку, определенному основателем колледжа и навеки заключенному в уставе. Иерусалим был основан одним из предков леди Анны во время правления королевы Елизаветы. Здесь принято уделять особое внимание родственникам нашего основателя, поскольку они не только обладают некоторым влиянием на то, как мы толкуем устав, но и имеют право назначать двух из наших членов совета, а также являются источником бесчисленных благодеяний. Так что сами видите…

На лестнице неразборчиво зарокотал низкий голос. Раздались шаги, медленные и тяжелые. Через мгновение Сьюзен распахнула дверь, и в комнату вошел крупный пожилой мужчина, сложением напоминавший бочонок.

– Доктор Карбери! – воскликнула Элинор. – Какая… какая радость! Я не смела ожидать вас так рано.

– К вашим услугам, мадам. – Голос был копией самого мужчины: густой, медленный, глубокий и едва заметно дрожащий. – Я вырвался, как только смог. Не хотелось откладывать удовольствие поприветствовать нашего гостя.

Ужинать сели, когда уже пробило девять. Свечи на столах и в настенных канделябрах были окружены дрожащими, изменчивыми лужицами света; в углах сгущались тени. В мерцании огней портреты покойных директоров на стенах обрели тусклое и иллюзорное подобие жизни. Балкона над ширмами в дальнем конце комнаты почти не было видно.

Стол начальства стоял на возвышении в восточном конце, окаймленный двумя высокими эркерами. Десять или двенадцать мужчин сидели тут и там за гигантской дубовой столешницей, и доктор Карбери по праву восседал посередине. Ниже, в самом зале, стояло несколько длинных столов. Только один из них был занят. Он располагался в дальнем конце, рядом с кладовой и кухней. За ним сидело около дюжины юношей. Они ели поразительно быстро, как будто их жизнь зависела от скорости поглощения пищи.

– Я ожидал увидеть больше студентов, сэр, – заметил Холдсворт доктору Карбери, который сражался со здоровенным куском пирога с бараниной.

– А? В наши дни большинство ужинает в комнатах у себя или у друзей. Те, что сидят внизу, – беднейшие из них… в основном сайзары, иначе говоря студенты, которых поддерживает фонд колледжа.

– Как хорошо, что им выпал подобный шанс добиться успеха.

– О да. Жаль только, что это банда висельников и оборванцев.

Мистер Ричардсон, сидевший напротив, наклонился к ним:

– Что до этого, доктор Карбери, то ваши доводы можно повернуть двояко. Если вы оглядитесь по сторонам, то увидите, что по меньшей мере половина сидящих за этим столом прежде была сайзарами, в этом или ином колледже. Большинство наших прочих студентов не слишком утруждают себя работой. Многие не получают степени. Так что сайзары нужны колледжу не меньше нас. Большинство наших ученых – выходцы из их рядов.

– Знаете, сэр, вполне естественно, что именно вы…

В этот миг во дворе за большим окном слева от Холдсворта раздался взрыв пьяного смеха. Доктор Карбери осекся и резко глянул в сторону звука.

– А! – ласково воскликнул Ричардсон. – Узнаю веселые интонации мистера Аркдейла. По крайней мере, наши сайзары ведут себя тихо. Вы не можете этого отрицать.

Карбери выковырял кусочек мяса, застрявший между зубов.

– Этот юноша становится буйным.

– Увы, директор. Dulce est desipere in loco[7].

Высокий молодой мужчина, сидящий в конце стола, произнес, задыхаясь от плохо скрытого веселья:

– Вероятно, он пообедал с мистером Уичкотом, сэр. Полагаю, в данном случае причина именно в этом.

– Несомненно, мистер Доу. – Карбери сердито уставился на него. – Надеюсь, вы не ищете оправданий для мистера Аркдейла? Вы не станете смотреть на его поведение сквозь пальцы?

– Ну что вы, директор. Добродетельный ум вкупе с развитым чутьем непременно должны…

– Будьте уверены, я завтра же поговорю с мистером Аркдейлом, – учтиво вставил Ричардсон. – Как говорится, вовремя сказанное слово дороже золота. В конце концов, рецепт Горация предполагает всего лишь щепотку глупости в котле мудрости, а мистер Аркдейл, похоже, перепутал пропорции в своей моральной стряпне.

Непритязательная острота вызвала общий смех за столом, однако Холдсворт заметил, что Карбери не присоединился к веселью. По завершении трапезы общество перебралось в профессорскую, которая располагалась непосредственно за возвышением. В комнате были накрыты два стола, на каждом – собственный чайник под рукой; один стол – для любителей чая, другой – для поклонников пунша. Часть собравшихся продолжила пить вино.

Мистер Ричардсон оказался среди любителей чая. Он с улыбкой повернулся к Холдсворту и предложил ему стул слева от себя. Доктор Карбери занял место во главе стола, с графином у локтя. Он наклонился к Джону и собирался было заговорить, когда его прервал взрыв смеха за соседним столом, где сидело большинство молодых членов совета.

– Что такое?! – рявкнул Карбери; его толстые губы были фиолетовыми от вина. – Какого черта они так шумят?

– Мистер Мискин предложил очередное пари, директор, – ответил Ричардсон. – Несомненно, мы скоро узнаем его суть.

Не прошло и пяти минут, как за плечом Ричардсона появился слуга и пробормотал, что мистер Мискин просит соизволения внести пари в книгу. Ричардсон любезно разрешил.

– Наши младшие товарищи извлекают немало удовольствия из своей книги пари, – пояснил он. – Боюсь, что и некоторые старшие тоже. Мы скоро узнаем, в чем состоит пари… прежде чем оно официально вступит в силу, необходимо мое одобрение; а для этого я должен поставить свои инициалы под записью. Видите ли, в силу своего звания старшего члена совета колледжа я также являюсь председателем этой профессорской.

– Ни к чему беспокоить гостя мелочами нашего быта, – перебил Карбери. – Его время слишком ценно. Мистер Холдсворт, сэр, не желаете ли выпить со мной вина?

Джон не мог вежливо отклонить предложение. Ричардсон наблюдал за ними, и на мгновение розовый влажный кончик его языка мелькнул между губами.

– А теперь расскажите, чем я могу быть вам полезен, – произнес Карбери, осушив бокал. – Я всецело в вашем распоряжении.

– Да, – протянул Ричардсон. – В конце концов, мистер Холдсворт прибыл от лица леди Анны, а вы любите угождать ее светлости. Как и все мы.

Слова казались безобидными, но Карбери покраснел еще гуще.

Ричардсон повернулся к Холдсворту:

– Скажите, сэр, когда вам будет удобно осмотреть нашу библиотеку? Завтра утром я совершенно свободен.

– Увы, утром я буду занят. – Джон заметил, как на лице Ричардсона мелькнула и тут же исчезла легкая тень, обострение интереса. – Быть может, после обеда, если вы сможете уделить мне час-другой?

– С удовольствием. В шесть вечера вас устроит? Я поговорю со своим библиотечным клерком… обращайтесь к нему за помощью, пока находитесь в наших краях.

– В котором часу вы обедаете?

– В три пополудни, – ответил Ричардсон. – Увы, мы прискорбно неотесанны. Более того, еще несколько лет назад мы обедали в час дня, как наши отцы и деды. В Кембридже обедать в три часа считается почти постыдно. Быть может, вы присоединитесь к нам завтра, мистер Холдсворт? Я очень на это рассчитываю.

– К сожалению, пока не могу сказать точно. Мое время мне не принадлежит.

Рядом замаячил слуга с подносом, на котором лежали перо, чернила и книга в четверть листа, переплетенная в кожу. Ричардсон велел положить ее перед собой на стол.

– Ну-с, посмотрим, что они придумали на этот раз. – Он открыл книгу и пролистал страницы. – А! Мистер Мискин бьется с мистером Краули об заклад на две бутылки вина, что…

Он осекся, слегка нахмурившись, но через мгновение взял перо и поставил свои инициалы под записью.

Ричардсон взглянул через стол на Карбери. Он открыл предыдущую страницу и наклонил книгу, чтобы Холдсворту было лучше видно.

– Некоторые пари – тривиальные пустяки, которые никому, кроме нас, не интересны, но другие касаются университетских дел или даже вопросов государственной значимости. Вот, видите? Пари касательно изменений, которые мистер Питт произведет в правительстве; а вот другое, посвященное платану[8] из Геродота. А вот… боже праведный… мистер Мискин поспорил с мистером Уичкотом, что сумеет выстроить членов совета в порядке увеличения их веса. Мистер Мискин принадлежит к числу наших самых веселых молодых людей. Неловко признаваться, но в данном случае нам пришлось воспользоваться весами в кладовой, чтобы определить победителя.

– Вы сказали, мистер Уичкот? – невинно переспросил Холдсворт. – Джентльмен, которого недавно упоминали; тот, что обедал с мистером Аркдейлом? Он тоже член совета колледжа?

– О нет. Но он весьма известен в Иерусалиме. И часто появляется на страницах книги пари.

Голова Ричардсона находилась совсем рядом с головой Холдсворта. Сразу за спиной Ричардсона на столе стоял канделябр, пламя которого погружало его лицо во тьму и освещало лицо Холдсворта.

– Не мог ли я слышать его имени ранее? – осторожно спросил Джон. – Оно кажется знакомым.

– Не исключено. Или же вы встречали других членов его семьи. Основная ветвь проживает в Нортумберленде. Наш мистер Уичкот принадлежит к младшей. Он поступил в колледж в качестве пансионера лет десять или двенадцать назад, но степени не получил. Как и многих из наших молодых людей, его нельзя назвать заядлым книгочеем. Однако он до сих пор проживает в Кембридже, и у него здесь много друзей.

Он сказал бы больше, но доктор Карбери закашлялся, брызжа слюной во все стороны. Слуга мгновенно подлетел к нему со стаканом воды. Доктор выпил глоток и жестом отпустил слугу. Лицо его покрылось пятнами, он вспотел. Отодвинул стул и встал.

– Прошу меня извинить, – сказал он. – Мне нужно кое-что прочитать перед сном. Мой слуга будет ждать вас в Директорском доме. Несомненно, мы еще встретимся за завтраком.

Пожелав собравшимся доброй ночи, Карбери поспешил прочь из комнаты. Разговоры вокруг возобновились и стали громче.

Холдсворт взглянул на книгу на столе и перевернул страницу. А вот и пари, которое только что было заключено: «Преподобный мистер Мискин бьется об заклад с мистером Краули на две бутылки вина, что привидение больше не появится до конца семестра».

– Так, значит, в колледже есть привидение? – спросил он.

– Нет, сэр; только глупая история. – Ричардсон закрыл книгу и вернул ее слуге. – Студенты выдумывают сказки, чтобы напугать друг друга.

Глава 8

Сады Ламборн-хауса спускались к северному берегу реки Кем. Предыдущий владелец, двоюродный дедушка мистера Уичкота, воздвиг в них элегантный павильон, из высоких окон которого открывался прекрасный вид на реку и парки Джесус-Грин и Мидсаммер-Коммон за ней. На первом этаже располагалась крытая галерея, где в ясную погоду можно было сидеть и наслаждаться свежим воздухом. Павильон казался удаленным от суматохи Кембриджа, однако в действительности до моста Грейт мистера Эссекса было всего несколько сот ярдов в одну сторону, а до тюрьмы в крепостной сторожке – несколько сот ярдов в другую.

Главный зал располагался на втором этаже: большая, выходящая на южную сторону комната в форме удвоенного куба. Двоюродный дедушка мистера Уичкота использовал ее в качестве галереи для демонстрации своей коллекции старинной скульптуры; он также предавался в ней основному занятию на склоне дней: биографическому и критическому исследованию архиепископа Ашшера. Комната полностью отделена от остального дома, вот почему Филип Уичкот обычно устраивал холостяцкие вечеринки именно в ней. Иные его гости предпочитали не афишировать своих передвижений, и для этих склонных к уединению душ участок между домом и водой казался весьма соблазнительным, особенно в теплую погоду.

В пятницу, 26 мая, после обеда Уичкот сел играть в карты со своими молодыми друзьями, как из Иерусалима, так и из других колледжей. Несмотря на благородные пропорции, в безжалостном свете раннего вечера комната выглядела не лучшим образом. Наиболее выгодно она смотрелась ближе к ночи, когда пламя свечей окутывало великодушным сиянием обветшавшие занавеси, вытертые турецкие ковры, испещренные шрамами ожогов, и стены со следами сажи и зимней сырости.

К настоящему времени большинство гостей разошлись. Остался только Гарри Аркдейл. Он сидел вместе с хозяином дома за столом у окна. Гарри был пухлым юношей с большими влажными губами и маленьким подбородком. Когда и если он достигнет возраста двадцати пяти лет, он обретет полный контроль над состоянием, оцениваемым в три тысячи фунтов в год. Гарри играл с Уичкотом в пикет и был необычайно взволнован, поскольку выиграл предыдущую игру. Это отвлекло его от того факта, что он проиграл не только предыдущие пять, но и всю партию целиком.

Огастес, мальчик-слуга, проскользнул в комнату и прокрался вдоль стены к стулу хозяина. Он прошептал мистеру Уичкоту на ухо, что мистер Малгрейв ожидает его в доме.

– Ну что, обратил я вас в бегство? – спросил Аркдейл. Он сиял, потел и казался еще более пухлым, чем обычно, словно кто-то надувал его газом. – Вы не можете этого отрицать… лучше приберите свой выигрыш! Еще партию?

Уичкот улыбнулся гостю:

– К сожалению, придется отложить. У меня появилось одно срочное дельце.

Оживление покинуло лицо Аркдейла.

– Филип, – поспешно заговорил он, – я ездил вчера в Барнуэлл и пытался увидеться с Фрэнком. Но меня не пустили. С ним точно все в порядке? Разве вы не говорили, что он идет на поправку?

– Ну конечно идет. Ваши чувства делают вам честь, Гарри, но напрасно вы себя утруждаете. Я из самого надежного источника знаю, что его здоровье улучшается день ото дня. Да что там, я уверен, что скоро он сможет перебраться в Лондон к своей матери. Разве ему разрешили бы путешествовать, не будь он в добром здравии?

– Наверное, нет. Но что с ним случилось? Я не понимаю.

– Все просто. Его воображение совершенно расстроилось. Вы видели, каким он был в тот последний день, когда вы с ним обедали в «Хупе». Сплошные тревоги и страхи. Как вы знаете, я ужинал с ним в колледже в тот вечер, и он пребывал в донельзя подавленном состоянии, которое с легкостью можно принять за манию. Бедняга! Я уже видел подобное прежде… он жил слишком ярко; одни мужчины способны с этим справиться, другие – нет. Боюсь, Фрэнк не такой сильный, как вы.

– Я всегда был крепким.

– Не то слово! Но не всем повезло иметь подобное телосложение. В нервном истощении Фрэнка нет ничего необычного. Ему надо немного побыть вдали от мира, только и всего. В девяти случаях из десяти покой – лучшее лекарство. Если он помог однажды, поможет и в другой раз. Можете не сомневаться, после летних каникул Фрэнк снова будет среди нас, такой же, как прежде.

– И все же жаль, что меня к нему не пустили.

– Уверен, что скоро пустят, – улыбнулся Уичкот. – А теперь… Как бы мне ни хотелось, чтобы вы остались, разве вы не говорили, что пригласили компанию друзей на ужин?

– Ужин? – Аркдейл выудил часы французской работы, отделанные красивой эмалью. – Боже праведный, неужели так поздно? Черт побери, я должен был поработать над заданием для мистера Ричардсона перед ужином.

– Рикки подождет, я уверен.

– Вы не понимаете. Это не просто задание, а заявка на медаль Водена. И мой опекун хочет увидеть ее перед подачей. Он обедает в воскресенье в Иерусалиме и питает особый интерес к этой медали, поскольку его брат завоевал ее.

– Несомненно, это не повод утруждать себя?

– Повод, если я хочу, чтобы он повысил мое содержание. Я должен, по крайней мере, подать заявку. Нет, мне определенно пора. Нельзя терять ни минуты.

Уичкот вызвал Огастеса. Аркдейл отодвинул стул и встал. Почти в тот же миг он потерял равновесие и был вынужден схватиться за стол, перевернув при этом свой бокал и разлив остатки вина. Мальчик поддержал его. Аркдейл оттолкнул руку слуги.

– Неуклюжий мальчишка! – воскликнул он. – Посмотри, что я из-за тебя натворил!

Уичкот пересек комнату и подошел к письменному столу.

– Если хотите, подпишите это прямо сейчас, – предложил он. – Тогда мы будем в расчете до следующего раза.

Аркдейл, шатаясь, подошел к письменному столу и нацарапал свою подпись под долговой распиской на шестьдесят четыре гинеи. Затем Уичкот провел гостя к плоскодонке, пришвартованной у маленькой пристани на берегу реки. Огастес последовал за ними, держа шапочку и мантию Аркдейла не без некоторого благоговения. Гарри был сотрапезником начальства, так что шапочка была бархатной с золотой кисточкой, а мантия богато отделана золотым кружевом. Уичкот и мальчик помогли ему покинуть твердую землю.

Ругаясь и отдуваясь, Аркдейл устроился на подушках. Наконец он лег на спину, раскинув ноги и подергиваясь, как перевернутая черепаха. Расставание с шестьюдесятью четырьмя гинеями вновь подняло ему настроение. Он наставил палец на Уичкота на берегу и покачал им.

– Я обратил вас в бегство, а? – крикнул он. – Скоро нас ждет новая партия, и на этот раз я буду беспощаден.

По знаку хозяина Огастес вынул шест из ила и ловко направил неповоротливое судно на середину потока. Уичкот поднял руку, прощаясь, и медленно направился через сад к боковой двери дома.

Малгрейв сидел на скамейке в прихожей. Как только Уичкот открыл дверь, джип вскочил и поклонился, немного неуклюже из-за перекошенных плеч. Мужчины знали друг друга с тех пор, как Уичкот прибыл в Иерусалим в возрасте семнадцати лет.

– Я решил сообщить вам как можно скорее, сэр, – сказал Малгрейв. – Человек ее светлости прибыл в экипаже сегодня после полудня.

– Как его зовут?

– Холдсворт. Говорят, он книготорговец из Лондона.

– Книготорговец? – изумленно повторил Уичкот. – Я ожидал врача или юриста. Где он остановился?

– У директора, сэр.

– Как он вам показался?

– Холдсворт? – Малгрейв бесхитростно взглянул на Уичкота. – Высокий. Выше несчастного мистера Кросса и моложе. Тем лучше. – Он мгновение помолчал. – Непохоже, что он часто улыбается.

Тем же вечером мистер Филип Уичкот нанес визит миссис Фиар. Упомянутая леди жила на восточной стороне Трампингтон-стрит, напротив колледжа Святого Петра, в небольшом доме с веерообразным окном и фонарем над передней дверью, расположенной посередине фасада. Крыльцо каждое утро начищала долговязая служанка по имени Доркас, ученица из работного дома, которая боялась миссис Фиар больше, чем Господа Всемогущего, поскольку Его, по крайней мере, считали милосердным.

Уичкот прибыл в портшезе. Он заплатил носильщикам и постучал рукояткой трости в переднюю дверь. Увидев, кто стоит на пороге, Доркас присела в реверансе и отступила.

– Мадам в гостиной, сэр.

Уичкот нашел миссис Фиар в обществе нитки и иголки в кресле у окна. Солнце еще не совсем село, но на рабочем столе горели две свечи. Миссис Фиар уже несколько недель работала над небольшим гобеленом с изображением разрушения Содома или, быть может, Гоморры, что не суть важно. Гобелен предназначался в качестве учебного пособия небольшой школе при госпитале Магдалины в Лондоне, исправительном заведении для падших женщин. Когда объявили о приходе мистера Уичкота, миссис Фиар отложила вышивание и начала вставать.

– Пожалуйста, не утруждайтесь, мадам. – Филип направился к ней. – К чему церемонии?

Однако она пропустила его слова мимо ушей, встала и присела в реверансе. Он поклонился в ответ, улыбаясь, поскольку прекрасно понимал суть игры.

– Мистер Уичкот, рада вас видеть. Надеюсь, у вас все хорошо?

Минуту или две они посвятили тому, что миссис Фиар в своих наставлениях кое-кому из тех, кто оплачивал ее услуги в иных сферах, называла «любезностями благородной беседы». Миссис Фиар была невысокой, коренастой женщиной, обладавшей низко натянутым вдовьим чепцом и невыразительным лицом. Уичкот знал ее с тех пор, когда ему было пять лет и она поступила гувернанткой к его сестре; позже она вышла замуж за соседского священника, который вскоре умер.

Служанка, явившись на вызов, принесла все необходимое для приготовления чая и поставила рядом со стулом миссис Фиар.

– Доркас, – произнесла та, – отправляйся на кухню и начисти ножи. Немедленно. Они прискорбно нуждаются в этом.

Когда они остались наедине, миссис Фиар открыла чайницу, помешала листья в воде и вгляделась в водоворот кружащихся черных крупинок. Затем откинулась на спинку стула и посмотрела на Уичкота:

– Итак?

Филип медленно побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Ну что вы, моя драгоценная мадам, застыли, как надгробная Покорность?[9] Я пришел узнать, все ли готово к среде.

– Пожалуйста, говорите тише. Да… все готово. Хорошенькая пухлая птичка. Довольно молоденькая.

Он промолчал, но поднял брови.

– Будьте уверены, она вполне созрела для ощипывания, – продолжила миссис Фиар. – И это будет не впервые, хотя она знает, как создать видимость. Кто на этот раз?

– Молодой Аркдейл. И он тоже созрел для ощипывания, в своем роде. Вы уверены, что девушка не подведет?

– Можете не беспокоиться на этот счет.

– Но я беспокоюсь, – заметил он. – Учитывая, что случилось в прошлый раз.

– Тогда нам не повезло, дорогой. – Она протянула чашку.

Его рука задрожала, и чай выплеснулся на блюдце.

– Не повезло? Вот как вы это называете?

– Откуда нам было знать, что случится? Что сделано, то сделано. По крайней мере, мы вернули Табиту Скиннер сюда, и коронер не стал чинить препятствий в связи с обеими смертями.

– Это была худшая ночь моей жизни. Сначала она… – Уичкот уставился на вышивку. – Затем Сильвия.

– На этот раз обойдется без неприятностей. По крайней мере, с девушкой.

– Что бы я без вас делал, мадам? – кисло спросил он.

– Ни к чему тратить на меня любезные слова, дорогой.

Филип расхохотался, и она улыбнулась ему. Затем, вновь посерьезнев, он спросил:

– Как по-вашему, я не слишком тороплюсь с новым ужином, новой встречей? Если вкратце, мне нужны наличные, а это единственный оставшийся у меня источник, не считая карт.

– Это частная вечеринка, Филип, а не светский прием. К тому же какое дело вашему клубу до приличий? Ваши мальчики станут восхищаться еще больше. Вы подтвердите репутацию сорвиголовы, человека, которого не волнуют мелкие условности.

– Я вынужден повергнуть к вашим стопам еще одну неприятность, мадам.

– Вы имеете в виду тот пустячный случай с привидением?

Уичкот кивнул.

– И хуже того, намного хуже… Фрэнка Олдершоу. Я словно хожу под грозовой тучей и в любой момент ожидаю кары небес.

Она пригубила чай:

– Рассудок к нему вернулся? У него случаются периоды просветления?

– По-видимому, нет. Мне бы непременно сообщили. Но дело тронулось с места – ее светлость послала своего шпиона. Он прибыл в Иерусалим сегодня.

– А! Ее светлость… Полагаю, корень неприятности именно в ней.

– Нет, мадам! – рявкнул Уичкот. – Корень неприятности в Сильвии. Как она посмела так со мной поступить? Как она посмела, мадам?

– А я предупреждала, что жениться на дочери деревенского поверенного без гроша за душой – не лучшая идея.

Уичкот встал и принялся беспокойно расхаживать по комнате.

– Она словно преследует меня, даже сейчас находит способы изводить. Знаете, сегодня мне показалось, что я ее видел. Она сидела в кондитерской на Петти-Кери. Конечно, это был кто-то другой…

– Что за ребяческие речи, Филип! Не хотите присесть?

Он сверкнул глазами, но через мгновение вернулся на место.

– Вот, так-то лучше. – Миссис Фиар улыбнулась ему. – Хорошо, если вам от этого легче, я согласна: Сильвия сама виновата.

– Я не совсем это имел в виду, я…

– Сильвия мертва, дорогой. Это главное. Теперь вы должны начать жизнь с чистого листа. Вы еще молоды. И как только разберетесь с пустячным делом мистера Фрэнка, должны забыть, что Сильвия вообще существовала.

Глава 9

Воздух в профессорской был густым от табачного дыма и испарений пунша. Голова Холдсворта болела, а глазницы словно посыпали мелким песком. Он попросил разрешения удалиться. Ричардсон немедленно вскочил с места и предложил проводить его.

– Спасибо, но я вряд ли заблужусь.

– Уверен, что не заблудитесь, но, может, сделаем круг или два по саду, прежде чем вы ляжете спать? На мой взгляд, капелька свежего воздуха и укрепляющая ходьба прочищают голову и способствуют сну.

Холдсворт принял приглашение. Ричардсон вывел его во двор, окруженный строениями с облицовкой из бледно мерцающего тесаного камня. По правую руку располагались высокие эркеры профессорской и зала. Ричардсон кивнул на ближайшее окно. Оно было не занавешено, и мужчины, которых они только что покинули, сидели за двумя столами, окутанные дымкой братства.

– Весьма общительные ребята в общем и целом, – заметил Ричардсон. – Их невозможно осуждать за продолжительные возлияния. Но некоторые из них завтра утром проснутся с головной болью.

Он взял Джона под руку, и они пошли по сводчатой галерее перед часовней. В здании на другой стороне двора, напротив зала и профессорской, горели огни. Из окна на втором этаже донесся залп смеха и приглушенный стук, как будто множество кулаков колотило по столу.

– Мистер Аркдейл продолжает наслаждаться радостями общества, – вздохнул Ричардсон.

Кто-то запел, сперва неуверенно, но затем все точнее и громче. Присоединились и другие голоса. Звуки были не слишком мелодичными, но, несомненно, энергичными. Стук продолжался, отбивая ритм песни. Холдсворт и Ричардсон притаились в тени галереи. Стихи были короткими, и многие певцы, по-видимому, не знали слов песни. Однако все они подхватили припев с превеликим усердием:

Джерри Карбери вовсю веселится – Решил до зеленых чертей он напиться. Велите слуге, чтоб со шляпой пришел, Не то он извергнет свой ужин под стол!

– Некоторые из наших молодых людей относятся к директору с меньшим уважением, чем он того заслуживает, – прошептал Ричардсон. – Эта вульгарная песенка приобрела среди них прискорбную популярность. Весьма жестоко… у доктора Карбери слабый желудок, и однажды он был вынужден извергнуть его содержимое публично.

Чуть дальше по ряду домов отворилась дверь, и фонарь, висящий под аркой, на мгновение осветил мужчину в мантии. Взглянув в сторону поющих, он быстро направился к ширмам на западной стороне зала.

– Мистер Соресби! – окликнул Ричардсон. – Уделите нам минутку внимания.

Мужчина повернулся. Он был высоким и тощим и не столько шел, сколько поспешал. Сняв шляпу, он неуклюже поклонился мистеру Ричардсону, затем взглянул на Холдсворта, стоявшего в тени галереи. Ричардсон не представил Джона.

– Мистер Соресби… – кротко произнес он. – Вы не окажете мне любезность подняться к мистеру Аркдейлу? Пожалуйста, передайте ему мое восхищение и уведомите, что я буду крайне признателен, если он закроет окна и умерит громкость своего пения.

– Я… мне кажется, привратник у себя, сэр. Возможно, уместнее будет…

– Я буду очень благодарен, мистер Соресби.

– Да, сэр. Разумеется, сэр.

Мужчина скользнул в дверь, ведущую в подъезд Аркдейла. Ричардсон положил руку на плечо Холдсворта, удерживая его на месте. Фонарь над дверью вновь осветил сутулую фигуру и поношенную мантию Соресби. Пение продолжалось еще несколько минут, затем стихло. К удивлению Холдсворта, Ричардсон не пошевелился. Настала тишина, вскоре нарушенная громким залпом смеха. Через мгновение оба подъемных окна комнаты были закрыты и ставни опущены. После этого немедленно раздался тяжелый удар, как будто кто-то упал с лестницы, и возглас боли. Ричардсон дал знак Холдсворту, и мужчины ушли.

Галерея, которая тянулась вдоль всего восточного ряда домов, посередине примыкала к часовне, но имела по бокам по два пролета, которые выходили на сады за ней. На юг от галереи простирался еще один ряд домов, который тьютор назвал Новым зданием.

Мистер Ричардсон подвел Джона к дорожке, которая бежала на восток в сгущающуюся темноту. Глаза уже привыкли к сумраку. Перед ними мерцала вымощенная плитами дорожка. Появились первые звезды. Слева от мужчин находилась часовня, а за ней – полоска воды, через которую был перекинут горбатый деревянный мостик.

– Судя по звуку, мистеру Соресби досталось незавидное поручение, – заметил Холдсворт.

– Он сайзар, – откликнулся Ричардсон. – Незавидная доля.

– Это самые бедные студенты?

– О да. Согласно уставу, частично их содержит фонд, но они также обязаны выполнять черную работу. Счастлив сказать, что это положение в значительной мере изменилось. Однако, когда я поступил в этот колледж шестнадцатилетним юношей, сайзары все еще ждали, пока члены совета и сотрапезники начальства поедят, после чего подбирали объедки. Некоторые из них даже становились личными слугами членов совета. И даже сейчас многие из них – бедолаги, которые откладывают каждый грош, чтобы получить степень, и, смирив гордость, выполняют мелкие поручения, лишь бы свести концы с концами. И все же можно не сомневаться, что иные из них добьются уважения как в университете, так и в большом мире. Собственно говоря, я и сам был когда-то сайзаром.

Ночь выдалась удивительно тихой. Пирушка в Церковном дворе затихла, и они словно очутились в сельской глуши. Большинство окон Нового здания были погружены во тьму. Мужчины нырнули в тень гигантского дерева.

– Соресби служит у меня библиотечным клерком… вы с ним еще встретитесь завтра. – Ричардсон обвел рукой тени над головой и вокруг. – Кстати, мы находимся под восточным платаном основателя. Мы им очень гордимся. Сэр Вальтер Воден посадил его собственными руками. Иные говорят, что это самое огромное дерево в Кембридже, и, несомненно, ему нет равных.

– В книге было пари о платане.

Ричардсон хихикнул:

– Члены совета нашего колледжа не в состоянии равнодушно пройти мимо дерева. Упомянутый платан – из Геродота. Царь Ксеркс восхитился им и приказал украсить золотом.

– Это Длинный пруд? – спросил Холдсворт.

– Да.

Джон подождал, но Ричардсон не упомянул о теле, которое нашли в нем в начале года.

Пруд изогнулся влево, и дорожка привела их к калитке в ширме из кованого железа. Ричардсон отпер замок, и они вошли.

– Это Сад членов совета, – пояснил он. – Древние назвали бы его hortus conclusus.

– Огороженный сад?

– Именно. Огороженный и укрытый. – Голос Ричардсона стал таким тихим, что собеседнику приходилось напряженно прислушиваться. – Колледж сам становится крепостью по ночам, когда запирают ворота. Но здесь, в Саду членов совета, мы огорожены дважды и оттого дважды защищены. Посмотрите налево, дражайший сэр, сквозь то отверстие среди ветвей на противоположном берегу. Это личный сад доктора Карбери. Он тянется отсюда до самого Директорского дома.

Холдсворт вгляделся в прореху на дальнем берегу. Прямо перед ним светилось окно на втором этаже. Оно было открыто, и звуки взвинченных мужских голосов слабо доносились сквозь недвижный ночной воздух. Ричардсон застыл, как пес, почуявший дичь.

Пока они наблюдали, у окна появилась фигура. Холдсворт разглядел лишь неясный силуэт, окутанный сиянием свечей, но фигура почти наверняка принадлежала доктору Карбери. Рама неохотно поползла вниз и ударилась о подоконник со звуком, похожим на стук молотка.

Карбери задернул занавеси. Свет погас.

– А! – Ричардсон медленно выпустил воздух. – Теперь вокруг совсем темно.

– Джорджи? Джорджи?

Голос привел Холдсворта в чувство. Мария. Первая мысль, мгновенно подавленная.

Еще не рассвело. «Я сплю?» Было слишком жарко, тело запуталось в постельных принадлежностях. Во рту пересохло, что неудивительно после такого обилия вина за ужином. И к тому же Джон прекрасно ощущал еще один источник неудобства, столь же постыдный, сколь и настоятельный. Твердый как камень.

– Джорджи? Иди к маме.

«Надо мыслить аналитически, – подумал он, – ведь я не животное».

В последнее время жена возвращалась к нему во сне чаще, чем сразу после смерти. Иногда в воздухе висело только эхо ее голоса или запах… или даже болезненно зияющая полость, как будто она только что была здесь. Или не здесь, смотря как посмотреть. В том-то и суть: это не она была или не была здесь, а олицетворенная пустота… нечто вроде замкнутого ничто, тоски по тому, чего более не существовало, по крайней мере в этом мире.

И все же… имя можно дать всему, даже иррациональному чувству. Почему бы не назвать его Марией? Пусть это будет чем-то вроде философского обозначения.

Холдсворт попытался повернуться в кровати, но одеяла по-прежнему крепко удерживали его. Безуспешные попытки вырваться только оказывали сладостно неловкое давление на его membrum virile[10].

«Любимая, прости мое отвратительное поведение».

Где-то между явью и сном Джон почувствовал присутствие Марии. Ему показалось, что он увидел ее силуэт, всего на мгновение, тень среди теней между кроватью и окном, но чуть темнее, чем окружающие тени.

Холдсворт дышал слишком часто и не мог вдохнуть достаточно воздуха. Он попытался замедлить дыхание, но нечто более сильное, чем его воля, напротив, лишь ускорило темп. Вскоре его ночная рубашка промокла от пота. Он никак не мог унять дрожь.

Сон, если это был он, медленно наполнился серым светом, своего рода светящейся дымкой, которая скрывала столько же, сколько обнажала. Джон больше не лежал в своей кровати, но стоял в Саду членов совета и смотрел на Длинный пруд, совсем как несколько часов назад с Ричардсоном. Перемещение не показалось ему сколь-либо странным. Он опустил глаза и увидел Марию; она плавала лицом вверх у самой поверхности воды, погрузившись лишь на дюйм или два. Несмотря на эту явную преграду, жена говорила, или, скорее, он вполне отчетливо слышал ее голос.

– Джорджи… – звала она. – Джорджи, я здесь. Иди ко мне, малыш.

Мария, утонувшая в Темзе, теперь тонула в Длинном пруду. Согласно логике сна, вода была той же самой, и, возможно, все времена и места текли одной и той же нерушимой цепью событий, и то, что представало взору, – в данном случае Длинный пруд в Иерусалиме в мае или Темза у Бэнксайда в марте, – зависело от точки зрения. Во сне данное размышление казалось совершенно разумным, и Джон удивился, что прежде оно не приходило ему в голову.

– Выходи! – крикнул он. – Ты утонешь. Хватай мою руку. Скорее!

Но Мария не слышала. Она продолжала звать Джорджи и уверять его, что мама любит своего мальчика, что он мамин сладенький пирожок.

Джон кричал на нее, растеряв все слова.

– Джорджи, Джорджи… – Ее голос слабел. – Мамин маленький мальчик…

Ее тело исчезло. Ничего не осталось, кроме вязкой черной воды Длинного пруда, которая поднималась все выше и выше.

– Джорджи? – Чуть слышный шепот на грани безмолвия. – Джорджи?

Холдсворт застонал. Его уши болели, и было странное чувство, будто кожу содрали с кровоточащей плоти. Руки покалывало. И глубоко внутри по-прежнему таилось отвратительное нестерпимое желание совокупиться.

Твердый как камень.

– Мария? – прошептал он.

Его что-то озадачило, но он никак не мог понять, что именно; какая-то чудовищная и невыразимая неправильность.

– Мария? Мария?

Лишь произнеся ее имя в третий раз, Джон понял, что это за неправильность. Поистине необъяснимо, что он не заметил этого сразу. Искаженное рябью лицо не принадлежало Марии. Голос был ее. Но лицо принадлежало Элинор Карбери.

Боль пронзила грудь. Железный обруч стянул ребра, выдавливая воздух из легких. Холдсворт открыл рот, чтобы завопить, но черный прилив уже поднялся выше рта. Когда он сомкнул губы, темнота потекла внутрь. Его тело содрогнулось.

Он вывернулся из одеял. Он падал. Затем последовал удар.

Джон очнулся и понял, что находится в спальне Директорского дома; лежит на голых половицах между каркасом кровати и балдахином. Левый локоть, на который пришелся основной удар, сильно болел. Джон замолотил руками и сумел найти брешь в балдахине. Прохладный сквозняк коснулся щеки. Еще было немного света… тусклая вертикальная полоска в том месте, где ставни окна сходились неплотно.

Боже праведный… Элинор Карбери? Холдсворт отогнал мысль о ней. Он презирал себя и свое вероломное, одолеваемое греховными желаниями тело.

Соседние часы с непривычным боем возвестили три четверти. Холдсворт встал, ухватившись за столбик кровати, сорвал ночной колпак и протер сонные глаза. Шаркая, подошел к окну и открыл ставни. Его тело болело. Небо на востоке бледнело, тьма расступалась. Слава богу, скоро рассвет. Эрекция медленно увяла.

Воздух был зябким. На подоконнике лежала подушка. Джон взгромоздился на нее, подтянув ноги, подоткнув подол ночной рубашки под ступни и обняв колени, как великовозрастное дитя.

За окном свет украдкой возвращался в сады Иерусалима. Джон мерз все сильнее. Он принял иррациональное решение, подобно ребенку, который придумывает цель, потому что даже придуманная лучше, чем ее отсутствие: он позволит себе вернуться в кровать, как только увидит или услышит другое человеческое существо, неопровержимое свидетельство того, что в мир вернулись жизнь и рассудок.

Ждать долго не пришлось. Сквозь оконное стекло донесся грохот обитых железом колес о камень. Джон вытянул голову и заметил сгорбленную фигуру, которая катила маленькую тачку по вымощенной плитами дорожке позади Директорского дома. То был мужчина в длинном темном пальто и мягкой шляпе. Он направлялся к группе служебных построек с левой стороны, рядом с северной границей колледжа.

Золотарь. Кто же еще? Тот самый, что нашел Сильвию Уичкот в Длинном пруду.

Золотарь. Никого больше не было видно. Ни Марии. Ни Элинор Карбери.

Глава 10

После завтрака Бен, слуга директора, проводил Холдсворта в писчебумажную лавку, где тот приобрел карту города и его окрестностей. Руководствуясь картой, он отыскал дорогу на Барнуэлл, которая бежала на восток от города по направлению к Ньюмаркету. Барнуэлл не был ни деревней, ни пригородом Кембриджа, а чем-то средним. Карбери предупредил, что в округе есть не самые благопристойные места, как то: сомнительные таверны и дома, пользующиеся дурной славой, которые привлекают подонков из города и университета.

Утром субботы дорога была запружена – в основном повозками, направляющимися к городскому рынку и магазинам. Нужный Холдсворту дом располагался на восточной оконечности Барнуэлла, где здания стояли реже и ландшафт выглядел более сельским.

Ходьба и утреннее солнце позволили увидеть ночные кошмары в истинном свете. Джон напомнил себе, что разумный человек не должен попрекать себя за сны, поскольку совершенно не властен над ними и они по своей природе полны нелепых фантазий и ощущений. У него и наяву хватало трудностей, ни к чему нарочно городить новые.

Заведение доктора Джермина стояло в собственном саду. Участок окружала стена, почти такая же высокая, как стена Иерусалима. Ворота были заперты. На правой стойке висел шнурок колокольчика и записка с просьбой посетителям звонить и ждать. Холдсворт дернул шнурок. Через тридцать секунд передняя дверь отворилась, по дорожке неспешно приблизился слуга и вполне учтиво осведомился, что гостю угодно.

– Мое имя Холдсворт. Полагаю, доктор Джермин меня ожидает.

Слуга поклонился и достал ключ от ворот.

– Вы неплохо защищены от мира.

– Это не только чтобы никого не впускать, сэр. – Слуга снова запер ворота за спиной Джона и пошел по дорожке, указывая путь. – Это чтобы никого не выпускать.

Пока они шли, Холдсворт заметил в саду трех или четырех мужчин. Один из них, по-видимому, подрезал куст, другой рыхлил клумбу. В этом не было ничего необычного, за исключением того, что они были одеты как джентльмены, а не как садовники. Даже издали Холдсворт разглядел черные сюртуки, черные шелковые бриджи и белые жилеты; и по меньшей мере у двоих волосы были напудрены и уложены, как будто им предстояло вскорости нанести утренний визит леди.

У двери дома слуга позвонил в колокольчик, как будто сам был гостем. Другой слуга впустил их и провел Холдсворта в небольшую гостиную, сообщив, что доктор Джермин не замедлит присоединиться к нему.

Джон прошелся по комнате. Приблизился к окну и взглянул на залитую солнцем лужайку вдоль боковой стороны дома и густые заросли кустарников за ней. В этот миг дверь отворилась и вошел доктор Джермин.

– Мистер Холдсворт, к вашим услугам, сэр, – оживленно произнес он. – Мистер Кросс написал, что вы можете оказать нам честь своим визитом сегодня утром.

Мужчины обменялись поклонами. Джермин оказался молодым мужчиной, слегка за тридцать, с приятным, открытым лицом. Одет скромно и аккуратно, парика не носил.

– Смотрю, вы изучали наши окна, сэр, – сказал он. – Ожидали увидеть на них решетки?

– Я и сам не знаю, чего ожидал. Те люди в саду – ваши… пациенты?

– Разумеется. Честный труд на свежем воздухе – лучшее лекарство. Я очень рад, что некоторые из наших джентльменов снизошли до помощи нам.

Холдсворт пошарил в кармане.

– У меня для вас рекомендательное письмо от ее светлости.

Доктор предложил Холдсворту стул и, пробормотав извинение, сломал печать и медленно прочел письмо. Наконец он поднял глаза:

– Подобные вопросы всегда щекотливы. И я опасаюсь, что случай с мистером Олдершоу щекотлив сразу в нескольких отношениях. Ее светлость пишет, что полностью доверяет вам, и велит оказывать всяческое посильное содействие.

– Как поживает мистер Олдершоу?

– С точки зрения продвижения к окончательному исцелению я возлагаю на него большие надежды. Он крепко сложен и от природы обладает сангвиническим темпераментом. Его друзья и родные желают ему только добра. Недостатка в средствах нет. Короче говоря, я видел множество пациентов в намного более печальных обстоятельствах. Более того, некоторые из них проживают под этой самой крышей.

– Не сомневаюсь, – согласился Холдсворт.

– С другой стороны, его случай нельзя назвать исключительным. Многие молодые мужчины приезжают в университет не подготовленными к встрече с его искушениями и испытаниями. Некоторые из них никогда прежде не покидали дома. Без твердого руководства или, зачастую, опоры на тщательно привитые моральные принципы они объединяют недомыслие юности с возможностями независимости и постепенно скользят к катастрофе.

– Вы говорите в целом, сэр, – заметил Холдсворт. – Но что насчет мистера Олдершоу?

Доктор Джермин впервые помедлил.

– Сэр, позвольте узнать, что именно вам рассказали? Я не хотел бы, чтобы вы отправились к нему неподготовленным.

– Я видел шею мистера Кросса.

– А! Да, это весьма прискорбно.

– Ее светлость сообщила мне, что нрав ее сына с детства был мягким и добродушным.

Где-то наверху раздался шум, далекий вой, за которым последовали торопливые шаги и хлопанье двери.

– Не забудьте сделать скидку на материнскую пристрастность, – посоветовал Джермин. – Прежде чем изложить свои наблюдения, я вынужден отметить, что некоторые аспекты случая мистера Олдершоу способны понять только другие врачи. Более того, сэр, я подозреваю, что даже большинство моих собратьев по профессии будут поставлены ими в тупик. Лишь врач, который особо изучал маниакальные расстройства, сумеет проникнуть в наиболее тонкие моменты.

– В таком случае я хотел бы разобраться хотя бы с наиболее грубыми, сэр. Почему его доставили именно к вам, а не к другому местному врачу?

Джермин уставился на свои руки, маленькие, белые и очень чистые. Затем, вероятно вспомнив, кто оплачивает счета, поднял взгляд и улыбнулся:

– Что до этого, весьма немногие специалисты в подобных вопросах практикуют неподалеку от Кембриджа. Я льщу себя надеждой, что мое имя пользуется в университете определенной известностью. Местные врачи, хотя многие из них достойны всяческого восхищения, не имеют времени или возможности для изучения подобных состояний, не говоря уже о современной науке нравственного управления. – Джермин кивнул, как бы в подтверждение своих слов. – Мы далеко ушли по сравнению с нашими дедами.

– И кто рекомендовал вас леди Анне?

– Тьютор юноши… мистер Ричардсон. По-видимому, мистер Олдершоу был не в себе уже несколько недель… с февраля. Жаль, меня не позвали раньше. Дождались, пока его состояние значительно ухудшилось. Это случилось в марте.

– И в чем именно заключалось его состояние?

Джермин соединил пальцы домиком.

– Проще говоря, в обывательских терминах, его меланхолия углубилась до такой степени, что жизнь стала для него невыносимой. Непосредственной причиной, по-видимому, послужил нервный коллапс внутри доли мозга, повлекший разновидность делирия. В настоящее время мы, врачи, склонны разграничивать меланхолию и манию. Иные считают, что упомянутые два состояния никак не связаны, но я согласен с профессором Калленом, что в действительности отличие между ними не качественное, но количественное. В его «Нозологии мании» данная теория изложена в мельчайших подробностях.

Холдсворт подумал о Марии; о воздействии на нее утраты Джорджи, а затем новости, что она должна покинуть дом, где он жил, куда принесли его истерзанное маленькое тело. По выражению Джермина, ее меланхолия превратилась в манию.

– Вам не кажется, что тому была особая внешняя причина? Некое потрясение для его организма?

– Точно сказать не могу. Я предпочитаю искать ответы в физиологии мозга, а не в каких-либо событиях, реальных или воображаемых, которые могли иметь или не иметь место за его пределами.

– Так что там с привидением?

– А!.. Привидение. – Джермин снова улыбнулся. – А я гадал, когда же мы доберемся до нашего мифического существа. Дражайший сэр, это симптом мании мистера Олдершоу, а не ее причина.

– Мне сообщили, что мистер Олдершоу гулял в саду Иерусалима поздней ночью и якобы увидел привидение леди, которая недавно умерла. Она была ему хорошо знакома, поскольку являлась супругой его друга. И именно это заставило его пытаться покончить с собственной жизнью.

– Вы ставите все с ног на голову, учитывая его ничем не вызванное нападение на мистера Кросса. Перед нами дворецкий его матери, старик, которого он знал с детства. Мистер Кросс едва успел войти в комнату, где сидел мистер Олдершоу, как юноша вскочил и набросился на него. Если бы мы со служителем не оказались рядом и не удержали его, последствия могли бы стать самыми плачевными. Нет никакой внешней причины, по которой мистер Олдершоу напал на него, точно так же как нет причины, по которой он пытался свести счеты с жизнью в пруду колледжа. Нет, в обоих случаях он находился во власти делирия. Формально это называется mania furibunda, то есть мания, сопровождаемая насилием.

– Давайте на минуту оставим формальности, сэр, – предложил Холдсворт. – Не случилось ли чего-то, заставившего его счесть мистера Кросса врагом?

– Насколько мне известно, нет. – Врач наклонился вперед. – Сэр, я пока что не могу полностью объяснить эти конкретные проявления мании, но полагаю, что мне известен основной феномен, который их порождает. Возможно, вам знаком «Опыт о человеческом разумении» Джона Локка?

– Да, я его просматривал.

Джермин позволил себе еще одну улыбку.

– Inter alia[11] в нем говорится о различении и других действиях ума. И мистер Локк делает весьма проницательные замечания касательно того, почему сумасшедшие не в состоянии правильно различать факты. In fine[12], он утверждает, что сумасшедшие отнюдь не лишены способности к рациональному мышлению. Этим они в итоге и отличаются от идиотов, которые от природы не способны к умозаключениям. – Голос врача мало-помалу обрел переливы проповедника. – Но для сумасшедших сложность проистекает из предпосылок, которыми они руководствуются, а не…

– Простите, сэр, но я не понимаю, как философская ошибка могла привести к мании мистера Олдершоу, – перебил Холдсворт. – И я также ломаю голову над тем, какое отношение к этому имеет его физиология.

– Вы забрели в епархию врача, сэр, и я опасаюсь, что некоторое замешательство неизбежно. Как правило, в подобных вопросах можно смело избирать мистера Локка своим проводником. Поверьте, после того как увидишь столько несчастных юношей, сколько довелось увидеть мне, теории мистера Локка уже не кажутся такими неправдоподобными.

– И все же вы не можете назвать причину его мании? Суть именно в этом.

– Меня интересует факт галлюцинаций мистера Олдершоу, а не их содержание. В общем и целом бред сумасшедшего значит не больше, чем блуждания болотного огонька, и следовать его прихотям точно так же глупо. Важно то, что он бредит. Как и все во Вселенной, от орбит планет до миграции ласточек, меланхолия и мания повинуются нерушимым законам. Они подобны отмычкам, которые позволяют нам проникать в тайны природы, в том числе и человеческого разума. Это все, что нам нужно.

– А все, что нужно мистеру Олдершоу, – прийти в чувство, – ответил Холдсворт. – Какое лечение вы для него избрали, сэр?

– Я практикую систему нравственного управления и почитаю ее единственным действенным методом. Врач должен достичь благотворного превосходства над пациентом, как в психологической, так и в физической сфере. Как только это будет сделано, он сможет приступить к работе над дефектами понимания, которые лежат в корне недуга. Многое зависит от способности врача руководить пациентом. Это во многом похоже на воспитание ребенка.

– Нравственное управление, – повторил Холдсворт. – Вы добиваетесь от пациентов повиновения? Как от собак?

– В сущности, да. Это система повторного образования. Мы настаиваем на том, чтобы они придерживались должных мыслей, разговоров и поведения. Вынужден признаться, что с мистером Олдершоу я был чрезмерно оптимистичен. Посоветовал мистеру Кроссу сказать, что он скоро заберет его домой, к ее светлости, и что, поскольку его здоровье столь улучшилось, вполне допустимо устроить у нас скромный ужин. Мистер Олдершоу выступит в роли хозяина, а гостями станем не только мы, но и некоторые его кембриджские знакомые.

– Кто именно? – спросил Холдсворт.

– О, всего трое мужчин. Разумеется, его тьютор, мистер Ричардсон. Мистер Уичкот, весьма почтенный и состоятельный джентльмен, светский лев; он недавно овдовел, но все же посещает скромные частные ужины. Мистер Олдершоу был его любимцем. И еще один господин по фамилии Аркдейл, сотрапезник начальства из Иерусалима… они с Олдершоу были не разлей вода. Я надеялся, что скромный ужин с близкими друзьями станет первым шагом к возвращению в общество. Но мои надежды не оправдались. Он волновался все сильнее; и, когда я, к несчастью, на секунду отвлекся, он, как вам известно, утратил контроль над собой и попытался наброситься на мистера Кросса. Весьма характерно для mania furibunda… предсказать ее приступ невозможно, словно вспышку летней молнии.

– Если позволите, я хотел бы увидеться с ним.

– Я бы не советовал, сэр. Это может спровоцировать…

– Я настаиваю. Ее светлость наказала мне увидеть его.

С очередной улыбкой доктор Джермин поднялся на ноги и придержал дверь открытой. «В нем есть что-то блестящее и непроницаемое, – подумал Холдсворт, – как будто он покрыт тонким слоем смолы». Ни резкие слова, ни аргументы, казалось, не достигали его сердцевины, а оставались снаружи и высыхали, не причиняя вреда.

– Конечно, – сказал Джермин. – Даже врач вынужден склониться перед кротким любопытством матери.

Глава 11

Филип Уичкот стоял в дверном проеме и грыз указательный палец. Ему не нравилось смотреть на кровать, но он не мог отвести от нее глаз. Кровать была уродливой и старомодной, слишком большой для комнаты; мать Сильвии, непомерно гордившаяся этой кроватью, подарила ее новобрачным на свадьбу. Голый матрас лежал на деревянной раме. Четыре резных столбика по углам поддерживали балдахин, который всегда напоминал Филипу верх катафалка.

Здесь Сильвия лежала каждую ночь. Здесь он лежал с ней. Ее теплое тело прижималось к этому матрасу, а он прижимался к ней. Ночь за ночью.

Застывшая, безмолвная комната угнетала его по несчетному множеству причин, но кровать была хуже всего. Ему хотелось приказать слугам разбить ее, отнести вниз на огород и сжечь вместе с матрасом. А вместо этого ее придется продать, чтобы выручить хоть сколько-нибудь денег.

Уичкот вошел в следующую дверь, ведущую в гостиную Сильвии, быстро подошел к ближайшему окну и поднял штору. Полуденное солнце хлынуло в комнату. В воздухе танцевали пылинки. Филип сдернул чехлы с мебели. Книжный шкаф-бюро, унаследованный от двоюродного дедушки, был весьма красив. Он наверняка немало стоит. Филип наугад вынул с полок несколько томиков. Ее книги тоже принесут по меньшей мере несколько гиней. Надо заглянуть в «Мериллс» или «Луннс» и выяснить, что они могут предложить.

Он открыл бюро и запустил пальцы в его укромные уголки и отделения в надежде, что пропустил что-то ценное, когда искал в прошлый раз. В бюро лежали только ржавые перья, бумага, засохшие чернила, сургуч и шпагат. Сильвия оставила после себя поразительно мало следов, как будто и вовсе не существовала. Половину жизни она провела за сочинением писем другим женщинам – своей матери в деревню, Элинор Карбери в Иерусалим… Но она не сохранила писем, которые получала. Она даже дневника не вела. От нее ничего не осталось.

Мертва. Мертва. Мертва.

Филип захлопнул откидной стол. За спиной раздался писк – это Огастес прочистил горло. Мальчик намеревался тактично кашлянуть, как полагается вышколенному слуге, извещающему хозяина о своем присутствии. Но природа рассудила иначе.

– Что еще?

– Прошу прощения, ваша честь, мистер Малгрейв пришел.

– Отправь его ко мне в кабинет.

Уичкот запер дверь в комнаты Сильвии и спустился вниз. Почти сразу Огастес объявил о приходе Малгрейва. Джип медленно вошел в комнату; его тело, как всегда, клонилось влево, поскольку его левая нога была короче правой.

– Ну? – спросил Уичкот.

Малгрейв пожал плечами:

– Особых перемен нет, сэр. Говорят, что мистер Олдершоу ведет себя достаточно тихо. Ему дают снотворное, так что большую часть времени он спит. Ест он как лошадь. Но жизни в нем нет – не больше, чем в вашем диване.

– Служители заведения доктора Джермина верят, что их хозяин его исцелит?

– Они говорят, что доктор многим помог ему. – Малгрейв улыбнулся. – По крайней мере, заработал на этом порядочно денег. Но с мистером Олдершоу, похоже, он не слишком продвинулся. Он кричит на него, как на остальных… говорит, сделай то, сделай это, поцелуй меня в зад… но мистер Олдершоу в основном просто сидит. Или начинает кричать и плакать навзрыд.

– Попридержи язык. Это все?

– У него по-прежнему случаются приступы ярости, сэр, если вы об этом. Не слишком часто, но он крупный парень, наш Фрэнк, и лучше не заступать ему дорогу, когда на него находит.

– Когда ты собираешься к нему в следующий раз?

– Во вторник, сэр, если не будет иных приказаний. Как обычно… побрею его, причешу, почищу одежду, позабочусь о белье. Вот только… говорят, мистер Холдсворт тоже побывал в Барнуэлле.

– Человек ее светлости?

– Да. – Малгрейв нахмурился. – Он темная лошадка.

– Я хочу узнать о нем больше. Загляни ко мне после того, как снова побываешь в Барнуэлле… или раньше, если что-нибудь выяснишь, особенно о Холдсворте.

– Как угодно вашей чести.

Уичкот отвернулся и уставился в закопченное окно.

– Можешь идти.

Малгрейв кашлянул.

– Прошу прощения, сэр, но как обстоят дела с моим счетом?

– Не сейчас.

– Он растет, сэр.

– Я же давал тебе денег на днях! – рявкнул Уичкот.

– Пару гиней в счет погашения долга в конце марта, сэр. – Малгрейв достал и раскрыл записную книжку. – Двадцать девятого марта, сэр, если говорить точнее. На тот момент долг достиг тринадцати фунтов, восьми шиллингов и четырех пенсов. Сейчас, боюсь, он несколько вырос и составляет почти двадцать фунтов.

– Черт побери, ты их получишь. Но не сейчас.

Малгрейв стоял на своем:

– Прошу прощения, сэр, но я невольно заметил, что в последние несколько месяцев вы уже не так щедры, как прежде. Разве вы не рассчитали лакеев? Вам прислуживают только мальчишка и женщины.

– Мои домашние дела тебя не касаются, и я не собираюсь их обсуждать. Уходи.

– А еще тот случай с вашей долговой распиской, сэр. Я имею в виду неприятности на платной конюшне.

Уичкот сдержал гнев.

– Срок твоего счета еще не подошел. В любом случае твои деньги в безопасности, все равно что в Банке Англии. Просто в доме сейчас временная нехватка наличных.

– О да, сэр, не сомневаюсь. Осмелюсь заметить, что вы можете начать все с чистого листа, если заложите или даже продадите дом, ведь он, верно…

– Пошел к черту, Малгрейв.

– Вот что, сэр, я не хочу быть нелюбезным, и мы с вами, сэр, знаем друг друга уже очень давно. Но человеку нужно на что-то жить. На моем попечении есть иждивенцы, как и на вашем. – Малгрейв высоко поднял брови. – Пожалуй, мне следует обратиться к ее светлости.

– Какой еще светлости? – произнес Уичкот почти шепотом, зная ответ еще до того, как спросил.

– К леди Анне, разумеется, сэр. Учитывая, сколько я сделал для мистера Олдершоу с тех пор, как он поступил в Иерусалим, и особенно теперь, у доктора Джермина. Я еще не представил свой счет. В любом случае ее светлость может немного утешить беседа о его здоровье. – Он похлопал себя по жилету. – Мне так жаль ее, сэр. Я ведь тоже родитель.

– Ни к чему ее беспокоить, – ответил Уичкот. – Что касается счета, если хочешь, я немедленно займусь этим делом и попробую частично погасить долг.

– Целиком, если позволите, сэр. Считая долговую расписку, это составит чуть менее восьмидесяти фунтов. – Малгрейв снова открыл записную книжку. – У меня здесь точная цифра, сэр.

– Частично погасить, я сказал.

Словно сама земля уходила у него из-под ног. Однажды зимним днем, еще во времена студенчества, он охотился на Болотах[13], и земля под ним проделала именно это: твердая на вид поверхность оказалась жидкой грязью, которая затягивала его все глубже, и глубже, и глубже. Если бы компания местных жителей не услышала его крики, он бы утонул. Они вытащили его дрожащее тело в промокшей, испачканной одежде. Стояли вокруг и смеялись.

– Да, сэр, – сказал Малгрейв. – Целиком. Вы можете выручить немалую сумму за дом, я уверен. Это несложно.

– Пошел вон! – рявкнул Уичкот. – Вон! Немедленно!

Малгрейв неспешно направился к двери. Прежде чем открыть ее, он остановился и оглядел комнату.

– Уверен, старый Дживонс не замедлит оказать вам услугу, сэр. Знаете его? Угол Слотерхаус-лейн. Даст самую справедливую цену, если учесть все обстоятельства. Всегда есть способ, ваша честь, всегда есть способ.

Они поднимались бок о бок по широкой лестнице с низкими ступенями. Часы тикали в прохладной темноте в глубине коридора. Воздух пах воском, лимонным соком и уксусом. Дом излучал нормальность так мощно и превосходно, что сама нормальность казалась зловещей.

На площадке Джермин остановился.

– Возможно, вам не много удастся добиться от бедняги, – пробормотал он. – Как врач, я не могу выразить словами, насколько важно продолжение лечения. Я имею в виду лечение здесь… перевозить его поистине преступно.

Частная лечебница – предприятие коммерческое. Холдсворт сомневался, что мотивы, которыми Джермин руководствовался при ее основании, были исключительно или хотя бы в первую очередь научными, не говоря уже о благотворительных. Любопытно, сколько леди Анна платит врачу за стол, проживание и лечение сына, а также всякие пустяки, которые неизбежно набегают вследствие пребывания в доме молодого джентльмена столь высокого ранга? Пять гиней в неделю? Шесть? Если у Джермина хотя бы полдюжины таких пациентов, они приносят ему изрядный доход. Если их, скажем, дюжина – его доход превышает таковой большинства землевладельцев.

На втором этаже двери, выходящие на площадку, были закрыты. Джермин без стука вошел в первую справа. Джон проследовал за ним в просторную спальню. В комнате было два окна, выходящие на площадку для игр за домом. Воздух приятно пах.

Широкоплечий, мускулистый мужчина поднялся со стула у двери. Джермин вздернул брови в молчаливом вопросе. Мужчина кивнул. Оба посмотрели на юношу, сидящего за карточным столиком в дальнем от двери углу. Юноша внимательно смотрел на что-то перед собой и не поднимал глаз.

Джермин направился к пациенту:

– Ну-с, Фрэнк? Как настроение?

Юноша не ответил. Холдсворт все еще не видел его лица. Он был одет в черное, просто, но хорошо. Как и многие молодые люди, парика он не носил.

Джермин кивком подозвал Холдсворта и снова обратился к пациенту:

– А, замечательно, Фрэнк, просто замечательно. Мне нравится, что вы заняты полезным делом.

Пересекая комнату, Холдсворт заметил крепкое деревянное кресло у стены рядом с камином. К его подлокотникам, ножкам и спинке были приделаны широкие кожаные ремни. Ремни имели мягкий и эластичный вид, какой кожа приобретает от частого использования.

Женщина могла бы назвать лицо Фрэнка Олдершоу красивым. Он смотрел вниз, слегка хмурясь, точно ангел, размышляющий о несовершенстве человечества. На столе перед ним лежало несколько десятков маленьких деревянных кубиков. На каждой грани была вырезана маленькая картинка. Шесть кубиков стояли в ряд, их рисунки перетекали друг в друга, так что начала вырисовываться общая картина. Кубики показались неожиданно знакомыми, и внезапно Холдсворт узнал их. Подобные познавательные головоломки использовались в детских комнатах. Из кубиков можно было составить шесть разных картин. Засечки на миниатюрной резьбе гарантировали необходимость поворота всех кубиков нужной стороной. Одна картина изображала генеалогическое древо королей и королев Англии вплоть до короля Артура. Другие иллюстрировали эпизоды из Ветхого Завета, с особым акцентом на пророков, выстроенных в хронологическом порядке. Фрэнк Олдершоу трудился над таблицей полезных знаний, представленных в логическом виде. Холдсворт несколько месяцев подряд торговал головоломкой в магазине на Лиденхолл-стрит, но она плохо продавалась.

– Фрэнк, вы должны на время прервать свое занятие. К вам гость.

Фрэнк очень медленно положил зажатый в руке кубик на стол и посмотрел сперва на Джермина, затем на Холдсворта.

– Встаньте, сэр, – потребовал Джермин. – Так принято поступать в порядочном обществе, когда вас кому-то представляют.

Фрэнк медленно встал. Он был крупным юношей, почти таким же высоким, как Холдсворт, хотя и менее широкоплечим; его движения все еще отдавали отроческой неуклюжестью, как будто он не вполне привык справляться с незнакомой длиной и тяжестью своих конечностей. Несмотря на красоту лица, в нем не было ни грана женоподобности. Он стоял, округлив плечи и свесив голову. Холдсворт поклонился. Фрэнк в ответ дернул головой.

– Хорошо, – сказал Джермин. – Вполне прилично. Мы делаем огромные успехи, не правда ли?

Он сделал паузу, но никто ее не заполнил.

– Ее светлость послала мистера Холдсворта, чтобы увидеться с вами, – продолжил Джермин. – Кто знает, если вы продолжите в том же духе еще несколько недель, он может даже забрать вас в Лондон.

Фрэнк Олдершоу взвился, словно скрытая до времени пружина. Он обернулся, раскинув руки, и смахнул деревянные кубики со стола. Джермин с бесстрастным видом отступил. Не менее резко Фрэнк изменил направление движения на противоположное и швырнул столик в угол.

Приступ закончился почти так же быстро, как начался. Служитель ринулся через комнату и схватил Фрэнка так крепко, что тот не мог пошевелить руками. Юноша тяжело дышал, выгибался и топал ногами, но разорвать хватку не мог.

Джермин позвонил в колокольчик на стене у камина. Дверь открылась, и появились еще двое мужчин. Они силой усадили Фрэнка в кресло и затянули ремни. За все время никто не произнес ни слова. Как будто подобные случаи были настолько обыкновенными, что о них и сказать нечего.

Холдсворт поднял стол и поставил его на место, при этом наступив на один из кубиков. Он наклонился, поднял его и положил на стол. Сверху оказалось скотоводство. Он перевернул кубик и получил жертвоприношение Исаака. Резко поднял глаза. Фрэнк пристально смотрел на него.

– Вы поступили очень плохо, – строго сказал Джермин, наклонившись к лицу Фрэнка. – Вы не должны позволять приступам гнева овладевать вами.

Фрэнк широко раскрыл рот, высунул язык и поболтал им из стороны в сторону.

– Кря, – произнес он. – Кря.

– Вы должны извиниться, – продолжил Джермин. – Передо мной и, разумеется, перед мистером Холдсвортом, который, являясь эмиссаром вашей матери, заслуживает вашего особого внимания. И перед бедным Норкроссом, которому опять пришлось вас удерживать.

Фрэнк свесил голову, отгородившись от всех.

Джермин схватил пациента за волосы и вздернул его голову. Фрэнк взглянул в лицо доктора.

– Посмотрите на меня, Фрэнк, – приказал Джермин. – Посмотрите на меня и скажите, кто здесь хозяин.

Фрэнк плотно сжал веки, укрывшись в личной темноте.

Джермин кивнул Норкроссу, который вышел вперед, встал за креслом и насильно поднял веки Фрэнка большими пальцами. Он оттянул его голову назад, так что Фрэнк смотрел Джермину прямо в лицо, до которого оставалось не более шести дюймов.

– Посмотрите на меня, – повторил Джермин. – И скажите, кто здесь хозяин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Паттены – кожаные или деревянные сандалии, надевавшиеся поверх обычной обуви для ходьбы по грязи и снегу. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

 Лихтер – грузовое несамоходное морское судно.

Вернуться

3

 День середины лета – 24 июня, Рождество Иоанна Предтечи.

Вернуться

4

 Тьютор – наставник студента, организатор учебного процесса.

Вернуться

5

 Имеется в виду студент, который вносит увеличенную плату и во время обеда сидит за профессорским столом.

Вернуться

6

 Только слова (фр.).

Вернуться

7

 Сладко мудрость забыть порой (Гораций. Оды. Перевод Н. Гинцбурга).

Вернуться

8

 Речь идет о священном платане, которому, согласно Геродоту, поклонялся персидский царь Ксеркс.

Вернуться

9

У. Шекспир. Двенадцатая ночь, или Что угодно. Перевод М. Лозинского.

Вернуться

10

 Пенис (лат.).

Вернуться

11

 В числе прочего (лат.).

Вернуться

12

 Короче говоря (лат.).

Вернуться

13

 Болотистая местность в графствах Кембриджшир, Линкольншир и Норфолк.

Вернуться