Ася Исай
Измена. Расколотое сердце

1. Как у всех

– Олеж, я дома! – кричу в глубину квартиры, вваливаясь в тёмный коридор с ворохом пакетов.

Июнь ворвался в город небывалой жарой. Солнце беспощадно плавило асфальт, высасывая из молодой сочной зелени влагу, показывая жухлой листвой крошечный тизер осени. Даже надоедливые воробьи попрятались в тени и уже оттуда лениво выясняли свои отношения. Липы и акации соревновались за внимание пчёл, источая головокружительно-сладкие ароматы. Капелька испарины стекала по бутылке ледяного лимонада, который никак не спасал. После душной и жаркой улицы зайти в прохладный подъезд оказалось таким нереальным удовольствием, что я даже остановилась ненадолго выдохнуть, хотя до этого из последних сил неслась домой, чтобы скорее оказаться в душе. Наконец, стряхнуть неприятно влажное платье и смыть с себя этот долгий день.

Олег выходит очень хмурый, сложив руки на груди, закрывшись от всего мира. Хочется вернуть на его лицо улыбку. Подхожу поцеловать, но он почему-то отшатывается.

– Где была так долго?

– Решила прогуляться, – кажется, слишком быстро отвечаю, но, надеюсь, он ничего не заметит. Будет глупо попасться именно сейчас.

– По такой жаре с пакетами прогуляться? —смотрит на меня прищурившись и начинает сильнее злиться. – Айка, ты дура, что ли? Могла бы позвонить. Я бы встретил.

Да. Встретил бы. Конечно, встретил. Он всегда выполняет мои просьбы. А потом весь вечер ворчит, что отвлекла от важного дела и вообще можно было такси вызвать, а ещё лучше никуда не ходить. Именно поэтому просить лишний раз не хочется.

Делаю ещё одну попытку подкрасться поближе и сама себя обнимаю его руками. Он позволяет это сделать, но остаётся совершенно холоден. Целую его туда, где ближе всего бьётся сердце в надежде отогреть. Тянусь к губам, чтобы усилить целительный эффект, но спотыкаюсь о брезгливое выражение лица.

– Ты липкая. Иди в душ, – разворачивает меня в сторону ванной и шлёпает по заднице. – Надеюсь, ужин скоро будет.

Щёки горят, в носу щиплет, а место от удара неприятно саднит. Знает же, что не переношу боль и что эти его шлепки каждый раз заканчиваются синяками: слишком нежная кожа. Знает, но продолжает. Сейчас это вдвойне обидно и унизительно.

Перешагиваю нагромождение пакетов и закрываюсь в ванной. У меня нет сил сейчас разбирать продукты, а просить Олега об этом – это всё равно, что отрезать последнюю ниточку, удерживающую нас от скандала.

Я упустила момент, когда всё изменилось. А ведь было всё так легко когда-то… Мы познакомились на выпускном. Учились в разных школах, но для празднования наши классы арендовали соседние банкетные залы.

До рассвета оставалась куча времени, и нам было невыносимо скучно. Одноклассники разбрелись по компаниям, в которых нам не было места, наши пьяненькие родители о чём-то хохотали в курилке. Мы сбежали из ресторана в сквер через дорогу, прихватив бутылку игристого и почему-то конфеты с марципаном, которые я терпеть не могла.

Устроившись на качели, Олег открыл бутылку, метко выстрелив пробкой в дерево. И тут же совершил ошибку, которую шампанское не прощает. Слишком резко поднял бутылку, присосавшись к горлышку, получил первый залп пены прямиком в нос. И тут же второй от такого же резкого возвращения в исходное положение. Пока Олег, как котик, отфыркивался, я очень неприлично ржала, местами даже похрюкивая. Дальше, видимо, было не так эпично, потому что моя память и лёгкое опьянение стёрли этот момент, помню только, как мы, раскачиваясь на качели и запрокинув головы, рассматривали звёздное небо. Прохладный воздух приятно холодил кожу и укутывал запахом лип. Пузырьки шампанского кружили голову, в венах бурлила пьяная кровь, требуя безумств. Мы друг друга перебивали, рассказывая смешные истории об одноклассниках, и в какой-то момент, задохнувшись смехом, я ощутила жадный взгляд прямо в декольте.

Привычные для меня футболки и джинсы в тот день сменились на нежное облако фатина и атласа. Пышные слои юбок лежали между нами сахарной ватой. Корсет туго обтягивал талию и подчёркивал уже тогда уверенную двоечку с плюсом. От этой самой двоечки Олег и не мог оторвать глаз, будто впервые увидел. Скрип качели был единственным саундтреком, и я решила немного разбавить нашу унылую дискотеку.

– Олеж, поцелуй меня.

– Что?

Он подавился шампанским, закашлялся и, раньше чем пришёл в себя, всё-таки посмотрел мне в глаза, я придвинулась поближе и робко коснулась уголка его губ. Он на несколько секунд завис, обрабатывая информацию, а когда дошло, что произошло, сгрёб меня в объятия и впился уже по-взрослому. Это был мой первый настоящий поцелуй. Я насмерть влюбилась в марципан, сладкое шампанское и его губы. Мурашки побежали по коже искрами восторга и чистого огня. Было немного страшно, щекотно-волнительно и очень-очень сладко.

Сейчас мурашки царапали колкими льдинками. И даже не знаю, что повлияло больше. Холодный душ или отстранённый, совершенно чужой взгляд Олега.

Я оставила двери ванной открытыми в глупой надежде, что Олег оттает и присоединится. Раньше после мелких скандалов это был прекрасный способ примирения. Сейчас… Сейчас сложно сказать может ли что-то вообще помочь. Но мне хочется всё исправить, пока не стало слишком поздно.

Несколько дней назад, выходя из дома, расстояние между нами стало так заметно, что я испугалась. Зайдя в лифт, хотелось по привычке сонно уткнуться в плечо Олегу. Окунуться в акварельный, ментолово-эвкалиптовый аромат его лосьона после бритья, чтобы оставшиеся секундочки до выхода побыть ещё немного “дома”.

Не вышло. Я почувствовала отчётливое желание переспросить, а можно ли обнять. Как у незнакомца. Не было никаких резких перемен. Мы отдалились друг от друга так плавно, что сами не заметили. Просто он стал реже укладываться со мной спать, оставаясь в гостиной допоздна. Просто я устала вставать на час раньше, чтобы провожать его на работу со всеми положенными почестями в виде завтрака и поцелуями у двери. Исчезли миллионы уютных, домашних мелочей. Он больше не воровал свежеиспечённые блинчики, не целовал всякий раз, проходя мимо, не кружил в танце, услышав неподходящую мелодию. Не надевал носочки и не приносил чай, замечая, что замёрзла.

Когда влюбляешься, где-то в районе солнечного сплетения взрывается сверхновая. Тебе страшно, волнительно, но всё ещё невероятно сладко. Весна наступает уже в январе, ты способен на подвиги и совершаешь самые смелые поступки. Затухание такой звезды оставляет болезненную, бездонную пустоту.

Я буду бороться за нас. Слишком долго мы вместе, слишком многое случилось между нами, чтобы так бездарно всё потерять.

Дольше обычного стою под водой надеясь, что Олег придёт. Сама себе придумала, что это должно сработать, сама расстроилась и разбавляю проточную воду слезами.

Ничего. Справимся. Один из подарков ко дню рождения кто-то получит немного раньше. Упаковываю себя в новенький комплект белья. Невесомые кружева обнимают меня так развратно, что даже самой смотреть в зеркало стыдно! Дополняю комплект домашним платьем и иду готовить ужин.

Я нервничаю больше обычного. Будто в ожидании самого первого свидания. Руки немного дрожат, и я роняю крышку от сковородки. Она падает и даже кажется целой, но спустя несколько секунд с тихим хрустом ползёт паутинка трещин. Стекло рассыпается на аккуратные квадратные осколки. Зрелище невероятной красоты, но это была последняя подходящая крышка. Снова хочется плакать. Вид хмурого Олега, который заглядывает, услышав шум, немного отрезвляет. И изрядно удивляет. Он переоделся и застёгивает часы на запястье.

– Что здесь случилось?

– Разбилось случайно, – бросаю собирать осколки, хочу подойти к Олегу, но он резко разворачивается и идёт в прихожую обуваться, – А ты куда? Мы же поужинать собирались.

– Ты долго очень. Меня пацаны позвали встретиться, – отбрасывает тяжёлую металлическую ложку для обуви, которая скользя по поверхности беспощадно царапает столик, – Не жди. Поздно буду.

В замке проворачивается ключ, а я не чувствую ничего кроме пустоты и того как с костяшек пальцев стекает тёплая влага. Я даже не заметила, как зажала в кулак горсть прозрачных осколков.

Стряхиваю стеклянную крошку и смываю кровь с ладони. Она абстрактными пятнами ложится на край раковины и тонкой яркой струйкой, закручиваясь в спираль, утекает в слив вместе с водой. Ранки крошечные, почти незаметны, но алые капли не прекращают расчерчивать узорами белоснежный фарфор. Красиво. Жаль только боль не уходит вместе с каплями крови.

Противный звук дверного звонка заставляет дёрнуться от неожиданности. Кто это может быть? Олег же ушёл с ключами. Сердце начинает не просто ускоряться в тахикардии, а судорожно биться, выламывая рёбра. Даже в висках пульс бахает так, что уши закладывает. Отрываю туалетную бумагу и зажимаю в ладони, чтобы никого не напугать кровью.

Не знаю, кого я на самом деле хотела увидеть, но почему-то ужасно расстраиваюсь, когда вижу соседку Соню.

Соня снимает соседнюю квартиру последний год. Не то, чтобы мы много общались. За всё время несколько раз встретились в лифте и однажды, она также позвонила в дверь. Тогда со страхом в глазах практически умоляла помочь ей включить газовую колонку. Она небольшой любитель пообщаться, но позвонить в дверь незнакомому человеку оказалось проще, чем справиться с механизмом включения. Я бы так не смогла.

Сейчас это чудо, ростом не больше ста пятидесяти сантиметров, в белом платье с кружевными рукавами, украшенным нежно-голубыми незабудками, переступая с ноги на ногу, мнёт в руках пачку сигарет. Глаза снова испуганны, будто совсем не сказочного дракона за окном увидела. Но что-то в её внешнем виде меня царапает. И это совсем не неподходящие этому цветочку сигареты в руках.

– Опять котёл? – говорю я, пытаясь выдавить хоть какое-то подобие улыбки. Она девочка нежная, зачем ей травмы. Подумает ещё что я на неё злюсь, испугается.

– Привет. Нет, что ты. Просто я… Ну…

Она никак не может решиться что-то сказать. Постоянно поправляет волосы, бретельку на платье. У меня нет времени и сил на все эти танцы и я уже почти закрываю дверь, как она решается что-то пропищать.

– У меня вот – протягивает измятую, но всё ещё запечатанную пачку сигарет, – Я просто хотела… Ой, а что у тебя с рукой?!

А что у меня с рукой? Перевожу взгляд на пострадавшую ладонь. Бумага пропиталась кровью и собирается испачкать ламинат. Че-е-ерт.

Бегу обратно в ванну устранять последствия. Опять стою у раковины, только теперь отковыриваю от ладони не стекло, а размокшую бумагу. Неожиданно за моей спиной появляется Соня с каким-то небольшим белым чемоданчиком.

– Промыла? Пойдём, обработаю, – больше никакого испуга в глазах, она деловито выключает воду, вкладывает мне в ладонь бинт и тянет за собой в кухню. В мою кухню!

2. Новости

Соня очень смело обрабатывает ладонь. Куда только делась робкая зайка позвонившая мне в дверь несколько минут назад? Шиплю от неприятных ощущений, а она, крепко удерживая руку, продолжает протирать ранки спиртовыми салфетками, мажет какой-то мазью и крепко фиксирует бинтом выуживая все это добро как фокусник из шляпы. Только из своего волшебного чемоданчика.

– Как ловко у тебя получается.

– Подрабатываю медсестрой немного – нежная улыбка едва-едва касается ее губ и тут же прячется.

Она миленькая до невозможности в этом своем бело-голубом облаке платья. Светлые локоны обрамляют красивое, но очень грустное лицо. Ловлю себя на том, что слишком долго пялюсь на ее длинные ресницы и пауза становится уже совсем неприличной.

– Спасибо тебе. Останешься чаю попить?

– С удовольствием.

Мы в четыре руки освобождаем кухонный стол. Она аккуратно собирает обратно все, что доставала из своей чудо-аптечки и защелкивает на ней замочки. Я сгребаю гору использованных бинтов, салфеток и тащу все это дело в мусор. Спотыкаюсь о так и не собранную гору осколков и осиротевшую ручку крышки. Соня подходит поближе посмотреть почему я застряла.

– Давай лучше я, – она отодвигает меня обратно к столу, а сама берется сметать блестящие квадратики стекла.

Стыдливо прячу глаза, но все же вовремя вспоминаю кто здесь хозяйка. Достаю кружки, нажимаю кнопку чайника, демонстрируя чудеса гостеприимства.

– А ты чего приходила, Сонь?

Теперь приходит ее очередь краснеть и прятать глазки.

– Так. Понятно. Чай нам сегодня не поможет, – решительно выключаю чайник и достаю бутылку вина. Немного помедлив достаю сразу вторую.

На бокалы рук уже не хватает и я не смущаясь разливаю вино по кружкам. Моя маленькая коллекция ничем не хуже утонченных бокалов. Даже лучше. Соне достается кружечка в виде котика. У нее даже ручка в виде лапки, а себе я наливаю вино в маленький колючий кактус.

Закуска остается за бортом. Густое, терпкое вино оказывается неплохим лекарством. Соня сначала долго медитирует над кружкой поглаживая носик котика и зажмурившись залпом выпивает все до дна. Это настолько не совпадает с ее образом, что мне даже хочется потереть глаза, не показалось ли.

– Так плохо? Расскажешь? – выдавливаю из себя вопрос, подливая ей вина.

– Кажется, даже хуже. Прости, Ая, я сама себе боюсь признаться. А вслух произнести, кажется, совсем невозможно.

– Понимаю. Очень хорошо понимаю. Я себе очень долго не могла признаться, что мой муж, кажется, больше меня не любит. Сегодня появилось чувство, что ему неприятно меня обнимать, представляешь? – нервно отпиваю вино, обливая домашнее платье.

Быстро пытаюсь оттереть пятно салфетками, но быстро забрасываю это дело. Плевать.

– У него день рождения скоро. Я, как дура третий день мотаюсь на другой конец города к ювелиру, чтобы своими руками сделать кольцо ему в подарок. Он когда-то мечтал о таком, вот я и решила соригинальничать.

Соня решает разбавить вино конфетками, а я ворую у нее фантик, чтобы занять нервные руки. Складываю то кораблик, то бабочку. Боль в руке хоть немного отвлекает тянущей от пустоты внутри.

– Стояла рядом с ним и понимала, что ему это уже не нужно. Я ему больше не нужна. А куда деть свое сердце?

Телефон оживает новым сообщением. Это всего лишь книжный клуб, что там новенького сейчас смотреть совсем не хочется. Обычно этот чат редко оживает, но после первого, сообщения начинают сыпаться непрерывно и приходится заглянуть, хотя бы для того, чтобы отключить уведомления.

Увидев первое сообщение, адресованное именно мне, я забываю абсолютно все.

Динь, динь, динь. Чатик летит как сумасшедший. Сообщения сыпятся градом. У нас такой активности не было с того самого времени, как мы собрались вместе читать книги. Ну как читать.

Первые встречи действительно были о книгах. Мы собирались в библиотеках, больших современных книжных магазинах, где можно было попить кофе и играть в настолки. Даже ходили на встречи с интересными авторами. Мы болтали без устали и пять часов каждый раз пролетали незаметно. Со временем мы перебрались в рестораны, где кофе сменилось вином. Лишние люди потихоньку отвалились, наши встречи превратились в домашние посиделки. Мы стали ближе, чем друзья, почти семья.

И не удивительно, что Поля, наша главная зажигалочка, сидя в одном из ресторанов в центре города, присылает кружочек в мессенджер, на котором она сначала что-то говорит с грустным лицом, а потом переключая камеру, показывает, как за соседним столиком мужчина страстно выцеловывает ухо молодой девице. Она так задорно хихикает, что даже без звука понятно, как ей щекотно.

Я смотрю, как он заботливо откидывает назад ее волосы и целует в остренькое плечико и ничего не чувствую. Пустота сожрала последнюю боль в ладони. Я не чувствую даже свежие порезы. Удивительно.

Мне, хочется проверить, могу ли я вообще что-то ощущать или последние нервные окончания перегорели напрочь. Хватаю с тарелочки с закусками шпажку с оливкой. Гигантское греческое чудовище, начиненное острым перцем, оказывается совершенно безвкусным. А металлическая шпажка, вполне себе острая, да. Очень легко прокалывает кожу. Выступающую капельку крови слизываю почти равнодушно. Прикусываю подушечку пальца и все равно ни-че-го.

Соня смотрит, не понимая, что происходит. Я разливаю вино по кружкам и теперь уже мой черед пить до дна.

– Так плохо? – возвращает мне вопрос, морща свой крохотный носик.

Молча подвигаю ей телефон ,на котором видео запускается снова и снова. Должно раздражать и делать больно, но мне все равно, а вот ее удивляет. Даже шокирует.

– Это же твой муж!

Да, Олежа молодец. Умеет выбирать красоток.

– По паспорту. А в целом… Очевидно, что нет, не мой, – не читая набежавшие три сотни сообщений, отключаю звук и отбрасываю в сторону телефон.

– Эпидемия у них, что ли, – говорит она с такой тоской и слезами в голосе, что хочется ее срочно обнять, укутать заботой и не отдавать больше этому жестокому миру.

Она, кажется, совсем недавно пережила что-то подобное, но спрашивать пока рыдает, взахлеб уткнувшись мне в плечо – плохая идея. Соня всхлипывает и дрожит всем телом, а я… А я почему-то остаюсь абсолютно равнодушной к происходящему в моей жизни?

– Сонь, а поехали гулять? Ну их всех к черту смотри какой вечер. И платье твое выгулять нужно обязательно. Громкая музыка и коктейли отлично прочищают мозги.

Она отрывается от плеча и смотрит на меня огромными заплаканными голубыми глазами, будто спрашивая “А можно?”. Машу головой, мол да, даже нужно и отправляю ее в ванную умываться, а сама иду искать себе наряд. Нужно что-то экстремальное.

Полчаса и полбутылки вина спустя мы мчались по городу в такси в поисках подходящего бара. После пандемии большинство прекрасных заведений работает только до двенадцати, а это никак не вписывалось в наш план гулять до рассвета. Суббота безжалостно отнимала у нас шансы. В подходящих местах все столы были заняты, даже за барную стойку – не втиснуться. Чудное заведение под названием “Барселона” встретило нас последней порой шотов в наличии, отсутствием льда и убегающим с работы барменом. Мы разочарованно вывалились из негостеприимного бара прямо в руки неспящего города. Казалось, вечер испорчен уже безнадежно, но шумная толпа привела нас прямо к входу ночного клуба.

– Сонь, а ты чего приходила то?

3. Расколотое сердце

Вечер действительно прекрасный. Несмотря на все, что сейчас происходит с моей жизнью, в какую бы пропасть я ни свалилась, здесь и сейчас – прекрасно. Зажигаются ночные огни, с летников слышится уютный звон бокалов, и ароматы вкусных блюд. Сотни красивых и счастливых людей проходят мимо.

Раскаленный, нагретый за день на солнце воздух, наконец, начал понемногу остывать. Порывы свежего ветра ласкали кожу прохладой и игриво раздували подол платья. Невесомая шифоновая юбка поддавалась каждому легкому дуновению. Платье я выбрала с цветочным принтом, чтобы не отставать от Сони. Но мое, несмотря на всю нежность и невинность, прятало в себе тайны. Развратный разрез до середины бедра, который показывался только при ходьбе и голая спина, прикрытая одной только шнуровкой.

От количества взглядов, которые липли к моему телу хотелось спрятаться. Обычно. Но сейчас все чувства были на нуле, а алкоголь отключил последние предохранители.

Мы останавливаемся недалеко от входа в клуб, чтобы поговорить, но Соня не спешит отвечать на мой вопрос. Искусала все губы, нанесла бальзам дважды, зачем-то ковырнула кору рядом стоящей липы. Я схватила ее за руки, иначе эти нервные движения так и не прекратились и она и не решилась бы заговорить.

–Да ерунда все, Ай. Придурь странная. Решила, раз страдаю – то нужно на полную катушку. А какие настоящие страдания без “Я хочу быть с тобой” Наутилусов и сигарет? Купила. Хотя ни разу даже не пробовала курить, – смущенно пожимает плечами и моментально прячется за улыбкой, – Помнишь, фильм был советский “За спичками”? Ну вот у меня примерно так же. О том, что сигареты поджигать чем-то нужно не подумала даже. Дома ничего не нашлось, решила сходить к соседке за спичками. А мы, видишь, тоже выпили свои несколько капель и отправились в приключение. Явно же домой без спичек приедем.

Мы одновременно срываемся на хохот. Становится очень легко.

Просто болтать о ерунде избегая острые грани. Просто радоваться вечеру и самому началу лета. Просто смеяться. Просто забыть обо всем.

– Умели раньше фильмы снимать. Настоящие истории, жизненные. Видишь, даже мы в похожую влипли. Не то что сейчас, ерунда безвкусная, – не прекращая хохотать, пытаюсь поддержать уровень сумасшествия, – Неужели это один из побочных эффектов взросления? После тридцати резко начинает нравиться ромашковый чай и непременно кажется, что где-то там, позади трава была зеленее?

– Вот ромашкового чаю я бы сейчас…

– Сонь, какой чай?! Так, все, проветрились, поболтали, пойдем в храм музыки и убойных коктейлей. Со льдом!

Не слушая возражений, тяну ее за руку ко входу так решительно, что шкафообразного вида охранники даже не мяукают в мою сторону, просто пропуская в темную глубину ночного клуба. Приветливая хостес проводит нас к столику, и я сразу заказываю десяток цветастых шотов. Соня пугается, когда видит, что именно я показываю в барной карте, но вместе со страхом в ее глазах разгорается азарт.

Шумная вечеринка только набирает обороты, и я решаю быстренько сбегать в туалет, пока шоты не усадили меня за стол до конца вечера.

Со второго этажа где нас усадили, открывается прекрасный вид на танцпол. Людей еще не очень много и среди всех танцующих мой взгляд притягивает девушка в блестящем топе. Я ее сегодня уже видела. И мужчину, который так бесстыдно ее обнимает.

На танцполе тесно и душно. Звук – на максимум. Бит вытеснил сердечный ритм. До рассвета есть только музыка, горько-сладкие алкогольные коктейли, красивые люди и танец.

По залу разливается дым и первые ноты Sweet Dreams. Мелодия совершенно не дает вырваться с танцпола. Я чувствую, как капелька пота стекает по спине, но не могу остановиться. Задыхаюсь. Рваных вдохов не хватает для полноценного существования, но больше я просто не успеваю. Тело невероятно легкое. Движения – смелее и откровеннее. Как и руки на талии. Они ползут ниже, нагло пробираясь пальцами в самые запретные места. Решаю обернуться, чтобы познакомиться со своим партнером по танцам. Возможно, с помощью пощечины. Резко разворачиваюсь на месте и встречаю неожиданно родные глаза.

Притяжение работает безотказно, и мы уже заряжаем всех вокруг своим поцелуем. Совсем нет времени подумать о приличиях, когда нежные губы со вкусом виски и горечью сигарет касаются моих.

– Попалась, птичка? – слышится шепот у самого уха, но рядом нет ни-ко-го.

Что-то идет не так. Чувствую острую боль и метал затмевает алкогольно-дымный вкус. Оказалось, я до крови прикусила губу, чтобы не закричать на весь клуб. Это не я, а совсем другая девушка танцует с моим мужем. Они так страстно целуются, что своим танцем совсем не попадают в ритм музыки. Но им и не нужно. Они слишком увлечены.

Отталкиваюсь от перил и возвращаюсь в нашему столику. Как раз приносят поднос с напитками. Соня ошарашенно наблюдает как я, не слушая, что говорит официант, один за другим выпиваю два шота. Не чувствуя никакого вкуса и опьянения. Пока. Тянусь к третьему, но Соня резко дергает поднос на себя, расплескивая содержимое рюмочек. Красивые слои смешиваются и большинство шотов теряют свой товарный вид. Она успевает опрокинуть в себя один и скривиться от крепости напитка. Ей попалось что-то красненькое, возможно, было еще и остро.

Пока я наблюдала за этой пантомимой, официант куда-то испарился. Бросаю несколько купюр на стол, вручаю Соне еще одну рюмку и беру себе такую же, ядовито-зеленого цвета. Мы чокаемся, проливая еще больше, выпиваем и как только рюмки касаются стола, подхватываю Соню за руку и тащу в сторону выхода.

Пустота во мне сменилась лавиной чувств. Я не могу отделить одно от другого. Знаю только, что сейчас нужно бежать отсюда скорее, пока не случился взрыв.

И не успеваю. Конечно, не успеваю, все зашло слишком далеко и мне этим вечером не спастись.

Олег ведет за руку свою сияющую красотку вверх по ступенькам, мимо столиков с шумными компаниями, прямиком к дверям привата. Она заливисто хохочет, когда он шлепком по заднице отправляет ее в комнату.

Соня, наблюдавшая ту же сцену, пытается что-то сказать и удержать, но я, не обращая внимания, бегу вверх. Не знаю, что там увижу. Не представляю, как отреагирую, но просто сбежать не могу. Не могу спокойно уйти домой и лечь спать. Есть ли у меня вообще дом? Квартира Олега, придется ехать к родителям, будить среди ночи… Это все равно придется сделать, но я не могу сейчас не посмотреть ему в глаза.

Музыка грохочет. Что-то назойливо попсовое, назначенное гимном этого лета. Слова въедаются в мозг, их хочется повторять, а под музыку невозможно усидеть на месте. Танцпол взрывается визгом, хоть песню повторяют уже в третий раз. Уровень веселья вокруг не падает ни на градус. Девочки в коротких платьицах делают селфи с цветастыми коктейлями. Танцующие парочки разогревшись, соревнуются в самом страстном поцелуе. Какого-то парня за столиком поздравляют с днем рождения, вынося торт в искрах бенгальских огней. Танцовщицы в клетках демонстрируют все свои прелести, покрытые блестками. Стразы на их крошечных стрингах сияют ярче любого диско-шара.

Ничего вокруг не изменилось. Никто не заметил смерти маленькой Айи где-то глубоко внутри меня. Опьяненная коктейлями и отравленная эмоциями, я сама не заметила, как оборвалась последняя ниточка ее жизни. Милая маленькая девочка, которая держалась из последних сил, вставала после самых страшных ударов, верила в красивые сказки и чистую любовь. Она просто сдалась.

Никто, совсем никто не заметил, как она ушла. Но в отличие от всего остального мира без ее тепла, меня обязательно накроет беспросветной чернотой.

Несколько часов назад я бежала уставшая, измученная, но счастливая домой. Бежала скорее, чтобы оказаться рядом с любимым человеком. Которого, как оказалось, совсем не знаю.

И снова бегу. Туфли на тоненькой шпильке, с высоким подъемом отомстят мне за эту пробежку адской болью в ногах, но это будет завтра. А пока, зачем-то про себя считаю ступеньки поднимаясь вверх. Считаю шаги, оставшиеся до двери, за которой прямо сейчас рушится моя жизнь. Семнадцать, шестнадцать… Кто-то преграждает мне путь.

Врезаюсь в обладателя черной рубашки и твердой груди под нею. Извиняюсь, не обращая внимания, на то, что собеседник меня явно не слышит из-за клубного шума. Пытаюсь обойти, делая шаг вправо, влево, но он повторяет за мной преграждая путь. Только поднимая голову, устав от “танцев”, замечаю, что это друг Олега, Артур. Что он вообще здесь делает?

– Привет, Айка! Ты куда такая взъерошенная несешься? – говорит спокойно, но почему-то его противное “Айка” музыка не заглушает, – Присядешь к нам?

“Нас” оказывается целая компания. Никого из них не знаю, кроме девушки этого самого наглеца в черной рубашке. Мы с ней редко встречались лично, но очень много общались в сети, в том числе и на довольно личные темы. Сейчас удивительно узнать, что она знала столько подробностей о моем муже и даже не планировала мне намекнуть. Как же давно они все знают?

Она смотрит прямо мне в глаза, пряча улыбку за бокалом с мартини. Весело здесь всем, значит. Что же бы ты делала, окажись на моем месте, Ника? Неужели спокойно уселась за стол и тянула коктейли через трубочку, хихикая над рассказами? Что-то сомневаюсь.

– Ай, может, пойдем? Ну его. И так все понятно, зачем себе больнее делать? – Соня стоящая позади пытается меня увести, но напрасно.

Я только молча машу головой. Нет. Как там говорят? Ад нужно пройти до конца? Выдергиваю свою руку из пальцев Сони. Мрачно смотрю на Артура и он поднимая ладони вверх отступает, так же подло смеясь, как и его подружка.

Сколько там шагов оставалось? А, к черту. Это уже совсем неважно.

Сердце колотится, перекрикивая музыку. Дрожь пробирает все тело. Капелька пота стекает по спине. Кажется, каждая мышца скована спазмом. Кажется, я свободна как никогда.

На красной двери треугольный автомобильный знак, на котором изображена стриптизерша на шесте. Очень символично в последний раз найти свою любовь именно в таком месте.

Начинали мы с детских качелей, а закончили пилоном.

Дверная ручка инкрустирована стразами. Так сильно сильно сжимаю ее в руке, что свежие ранки, кажется, открываются снова. Но это все ощущения и чувства меркнут, когда я открываю дверь.

4. Грустные сказки

В мыслях яркими картинками промелькнули тысячи вариантов того, что я могу увидеть. От по-дурацки невинных до откровенно страшных. Попадались даже с налетом сумасшествия. Фантазия у меня богатая и представить все это в красках было неожиданно неприятно. Хотелось заливаться смехом и слезами одновременно. Я физически чувствовала, что схожу с ума и эту пытку нужно скорее заканчивать. Рванула тяжелую дверь на себя, сердце ухнуло куда-то вниз, зависло на секунду и вернулось обратно, дальше выстукивать свой бешеный ритм.

Я будто попала в другой мир. По ту сторону опровергая все мои фантазии, неожиданно оказался обычный коридор. Музыка здесь звучала тише, горел ярко-красный свет, из-за чего голые кирпичные стены выглядели еще более мрачными. Вход в комнату был завешан тяжелыми бархатными портьерами, от которых неприятно пахло пылью. Чем ближе я подходила, тем сильнее к горлу подкатывала тошнота и отчетливее был слышен откровенный диалог. От услышанного хотелось бежать быстрее, никак не показывая своего присутствия, но я не смогла и пошевелиться. Замерла и почти не дыша прислушивалась к голосам за плотной тканью.

– Что у нас здесь такое вкусное? – мурчит мой любимый муж как оголодавший кот, которому вдруг сливок жирненьких предложили.

В дополнение к сказанному слышится звонкий шлепок и за ним стон. Подскакиваю и краснею от звука, будто это сделали со мной, но той, другой почему-то нравится. Я не должна, не должна это слушать, но, как заставить тело снова двигаться, если мне невыносимо больно даже дышать. Каждый рваный вдох продирает слизистую до крови.

– И как мне красоту эту распаковать? – раскатистое и низкое рычание разносится эхом перебивая звук музыки доносящийся из общего зала и какой-то ласково обволакивающий лаундж в этой комнатке.

– Спереди замочек, – мурлыкнула вроде смущенно, но так сладко, словно заманивая в свои сети все сильнее. Хотя, куда еще…

– Какие аккуратненькие девочки. Ну пр-р-ривет.

Не могу больше слушать этот бред. Достаточно. Сама не зная за что, уже наказала себя на несколько жизней вперед этим шоу.

Отодвигаю бархатно-пыльное безобразие и выныриваю из тени коридора. Они меня даже не сразу замечают, так сильно поглощены друг другом. Девушка закатила глаза в экстазе, а Олежа, кажется, уже утонул в декольте, облизывая “аккуратненьких девочек”. Ну да это не моя безобразная троечка с плюсом.

Приходится даже покашлять, чтобы меня заметили, а то как-то совсем неловко уже становится слушать их учащенное дыхание.

Девушка в шоке немеет, но даже не пытается прикрыть свою аккуратную единичку, демонстрируя еще больше, чем я планировала увидеть.

– Аверин, ты дома кое-что забыл, – совсем чужим голосом говорю я.

Олег медленно оборачивается, почти лениво. На его лице мелькает тень удивления, но только на секунду. Уверенность в себе перекрывает все эмоции. Он даже не собирается поправить расстегнутые штаны. Просто вальяжно усаживается, перетаскивая к себе на колени длинные ноги девицы.

– А ты чего не дома, – абсолютно спокойно заявляет, умело расстегивая босоножки и поглаживая лодыжки красотки.

– У меня к тебе тот же вопрос. Не познакомишь меня со своим другом? Это с ним ты собирался проветриться? Или может мне представиться? – поворачиваюсь к любовнице своего мужа, которая с интересом наблюдает за нашей беседой, все так же не прикрываясь, – Я жена вот этого козла, меня зовут Ая. А вас как? Дружить будем? Обмениваться рецептами завтраков и ужинов? – сама себя пугаюсь оттого, какую чушь несу, но остановиться сил нет.

Это моя ошибка. Не замечаю, как Олег начинает злиться, резко встает скидывая ноги в сетчатых чулках со своих колен и решительно наступает на меня. Он подходит вплотную, вжимая меня в стену, и шипит сквозь зубы:

– Ты что несешь, потаскуха?

Здесь царит полумрак и в этом дурацком красном свете ничего толком не разглядеть. Тру глаза, присматриваюсь к мужчине напротив. Точно ли это мой муж?

Тот самый, что воровал для меня цветы с клумбы, когда мы были студентами и денег совсем не хватало. Тот самый, что по вечерам, после особенно сложных недель на работе, набирал мне ванну, массировал ноги и обрабатывал все сорванные мозоли на ступнях. Тот самый, что знал все секреты и всегда был на моей стороне.

Это точно он имел запас ключей к каждому моему настроению и как самый настоящий волшебник угадывал все желания? Знал, когда вытащить на улицу проветриться, когда укутать в плед, выдать сушеный манго и усадить меня рядом смотреть кино или смешные сериалы, когда просто вручить ведерко мороженого и оставить наедине с собой.

Оберегал, заботился, любил.

Его фраза настолько меня шокировала, что даже, кажется, полуголая девица развратно раскинувшаяся на диване и наблюдавшая за нами с интересом, меня уже никак не смущает. Бедняжке только попкорна и колы не хватало для полного погружения в шоу.

Я задыхаюсь от возмущения, шлепаю губами как рыба, не понимая, что мне на его реплику отвечать. Мысли скачут как белки с ветки на ветку. Я не успеваю не догнать их, не приманить вкусными орешками. Все не то, не то, не то. Это сюр какой-то, как я вообще в эту ситуацию влипла? Почему муж, которого я застала с любовницей, нападает на меня и обвиняет… Да я даже думать об этом не могу! Как он может только?! Знает же, что он мой первый и единственный.

– А ты не охренел ли Аверин?!

– Ты разве не потаскуха, милая моя Ая? – на его лице расплывается опасный оскал, – Просто посмотри внимательно, где ты находишься и как одета.

Олег бесцеремонно, острым прикосновением прочерчивает линию из декольте, проходясь от груди до ключиц и оттуда на плечо. За его пальцем будто тянется кровавая полоса. Как от ножа. Я физически ощущаю, как расходится кожа и теплая кровь сначала выступает мелкими капельками, а потом собирается в тоненькие струйки и щекотно стекает вниз.

Он уже совсем не мой, слишком чужой, но нагло спускает с плеча объемный шифоновый рукав, обнажая тонкие кружева бретелек белья. Того самого, что надевала для него. Стоило переодеть перед выходом, но тогда было плевать, а сейчас…

– Смотри какая развратная девочка. Готовилась? А если бы меня тут не было? Нашелся бы кто-то получше?

Он продолжает стягивать ткань ниже, обнажая грудь. Досматривать, что он планирует сделать совсем не хочется. Впервые его прикосновения хочется стереть, смыть и скорее забыть. Они кажутся липкими и грязными. Отскакиваю от Олега подальше, поправляя платье, пытаясь запахнуться плотнее, прикрывая грудь и пятясь в сторону выхода.

В какое же ты чудовище превратился, любимый. Как я не заметила? Как я могла жить рядом и не видеть эту тьму? Неужели мы стали настолько далеки или я просто никогда не замечала вот эту жестокость?

От роя вопросов еще сильнее начинает болеть голова. Мне нужно скорее бежать.

– Это не ты меня только что снял с любовника, а немного наоборот. Если забыл, можно обернуться и увидеть настоящую полуголую потаскуху. Так, чтобы ориентиры поправить.

Замечаю, как искажается злостью и без того не самое светлое лицо Олега, но мне теперь плевать. Не хочу, не согу здесь больше быть. Резко разворачиваюсь и бегу к выходу из этого дурдома. Дергаю ручку двери, вхожу, будто окунаюсь в шум и веселье, которое не прекращалось тут на секунду.

Выхватываю взглядом из толпы встревоженную Соню, хочу забрать ее и уйти уже из этого ада, но Сзади меня за руку дергает Олег. И разворачивает лицом к себе. Разворачивает так резко, что подол платья разлетается цветастым солнцем. Солнце останется и в виде синяка. Он слишком сильно сжимает запястье, не собираясь отпускать. Это тоже впервые. Он никогда меня не бил и вот так не хватал до боли.

– Ты все еще жена моя, я не позволял уходить! – рычит так, что перекрикивает шум вечеринки.

Ближайший от нас столик взрывается хохотом и пока Олег отвлекается на то, чтобы поддержать друзей лучезарной улыбкой, я вырываю руку из захвата.

– А вот в этом ошибаешься.

Стягиваю кольцо, отрывая его почти с мясом, и швыряю мужу в грудь. Оно отскакивает и исчезает куда-то укатываясь. Плевать. Оно больше не мое.

Олег закипает моментально и пока он не начинает действовать, я, собирая все силы, бью его по лицу. Пощечина получается такая звонкая, что кажется, перебивает музыку и на нас оборачивается весь клуб.

Музыка становится громче, включаются дым машины и стробоскопы.

– Пошел ты к черту, Аверин! – шепчу одними губами и убегаю, прихватив Соню.

Реальность мелькает яркими кадрами. Как я не падаю на крутой лестнице – не представляю. Пробираюсь сквозь толпу, не отвлекаясь на возмущенные лица. Как эту гонку выдерживает сердце – загадка. Ко всем прочим причинам волноваться прибавляется жгучий страх, что Олег сейчас меня догонит. Догонит и… И что? Что он сделает? Почему я так боюсь самого дорогого мне человека? Как все могло так быстро перевернуться с ног на голову?

Отмахиваюсь от мыслей и достаю телефон и вызываю такси.

Только бы успеть, только бы не догнал…

Не отрываясь от экрана смартфона, пробираюсь сквозь толпу на танцполе. Одновременно слежу за поиском такси, чтоб Соня не отставала и пытаюсь уворачиваться от очень активно танцующих рук. Пытаясь защититься от одной особо когтистой лапы, врезаюсь в мужчину, который решил срезать путь к своему столику через танцпол. Все три коктейля, которые он бережно нес, оказываются опрокинуты именно на меня. Ледяная крошка жжется холодом, запах сладкого апельсинового ликера пропитывает меня насквозь, тонкая ткань платья прилипает и становится совсем прозрачной. Мужчина хлопает глазами не зная, что делать: то ли извиняться, то ли начать качать права. У меня нет времени на разборки, я быстро стряхиваю льдинки и направляюсь к выходу. Все, абсолютно все пялятся на меня, но плевать. Нужно бежать скорее.

Кое-как разблокирую телефон мокрыми руками. Благо центр города и машина находится очень быстро. И рядом. Как раз в тот момент, когда мы с Соней выбегаем из клуба, прямо ко входу подруливает белая Шкода.

Усаживаемся в салон и только глядя в зеркало на удаляющееся здание клуба, я начинаю свободно дышать. Олег так и не вышел. Значит, не гнался. Вот и прекрасно. Надеюсь, он вернулся к своей красотке, а у меня будет время собрать вещи и уехать к маме. Хотя среди ночи ее тревожить совершенно не хочется. Она у меня очень нежная и новость о том, что я ухожу от Олега, будет для нее ударом.

Все тело пульсирует жаром несмотря на мокрое ледяное платье, а сердце скоро попросит выходной. Очень хочется плакать от жалости к себе и маленькой Ае, которую я потеряла, но не выходит. Глаза совершенно сухие.

Опускаю стекло, впуская в салон прохладный ночной ветер. Кажется, что это тот самый ветер перемен. Он хоть иногда приносит что-то хорошее?

Всю дорогу чувствую обеспокоенный взгляд Сони, но заговорить она решается только когда мы выходим у нашего подъезда.

– Ай, ты что делать будешь? Может, у меня останешься? Что-то мне тревожно, – она так смущается, будто напрашивается ко мне переночевать, а не предлагает мне помощь.

Мы же совсем чужие люди, практически не знакомы, а она так тепло ко мне относится, что начинает щипать в носу. Я согласно киваю и тянусь обнимать.

– Ну вот и отлично. Не хотела тебя одну оставлять.

Соня идет к себе, а я, оглядываясь как воришка, опасливо открываю двери в уже совсем чужой дом. Коридор освещает только синяя лампочка роутера. Где-то в глубине кухни слышится тихое урчание холодильника. И больше ничего. Пустота и тишина.

Стараюсь все делать очень тихо. Будто боясь спугнуть спокойствие. В чемодан – только самые необходимые вещи. Открываю ящик стола, чтобы взять папку с документами. Под ней почему-то лежит наш свадебный альбом. Не могу себя остановить и тянусь к тяжелой бархатной папке. Сползаю вместе с ней на пол, в уголочек между столом и кроватью.

Яркими кадрами застыли счастливые воспоминания. На каждом фото мы смотрим только друг на друга. Смотрим с такой теплотой и нежностью, что в сердце впиваются острые иглы от контраста с сегодняшним Олегом.

Звук какой-то возни у двери заставляет меня встать, рассыпая веером незакрепленные фотографии веером.

Неужели не успела?

5. Первый

Я замерла. Застыла на одном месте в ожидании бури, будто бы так меня никто не заметит и беда обойдет стороной. Я почти слышала раскаты грома. Они взрывались в ушах так сильно, что я не различала никаких звуков, доносящихся из прихожей. Похолодела кровь в венах, пальцы начали дрожать, я чуть было не выронила альбом. Представила с каким звуком он бы шлепнулся на пол и прижала его к груди, чтоб наверняка не уронить.

Страшно не только оттого с какой стороны Олег себя сегодня показал, но и от контраста перемены.

Он всегда был защитой и опорой. Самым близким мне человеком. После особенно тяжелого дня, от всего мира я пряталась именно в нем. Забиралась на колени, утыкалась носом в ключицу и вдыхала теплый аромат кожи с пряными нотками лимонно-имбирного парфюма. Олег, кажется, все понимал без слов, а мне не хотелось нагружать его мелкими проблемами. Просто наслаждалась близостью и жадно впитывала его тепло. Воспоминания о его нежности сейчас, когда тело переполнено страхом, ощущаются чужеродными.

Сквозь грохот в ушах и мое шумное дыхание прорывается шаркающий звук шагов. Спустя несколько бесконечных секунд ожидания из темного коридора в комнату вплывает белое привидение.

– Ты чего тут так долго? – скрипящий шепот разносится из темноты.

Я недолго раздумываю, а не грохнуться ли мне в обморок, но очень вовремя различаю в лицо Сони. Она надела белую шелковую пижаму с длинным рукавом и выглядит парящим призраком.

– Я заждалась уже, пойдем скорее?

Меня так резко отпускает страх, что я, вскочившая на ноги от испуга, резко плюхаюсь на кровать, все также продолжая сжимать в руках альбом.

– Ай, ты чего? Напугалась, что ли? – она делает шаг ко мне, но спотыкается о десятки разбросанных фото, – Ой! Это… Давай мы это уберем быстренько? Я помогу.

Соня быстро складывает снимки в стопочки. Я тоже отмираю, разжимая побелевшие пальцы на альбоме, и наклоняюсь за снимками. Маленькие карточки, снятые на полароид. Вторых экземпляров таких фото попросту не существует. В этом их уникальность и ценность. На первом снимке, что подбираю, мы с Олегом едим торт. Какая свадьба без приключений? Вот и наша не обошлась.

Гостей было больше ста человек, торт пришлось заказывать огромный. И все четыре яруса фисташково-малинового удовольствия с декором из сахарных цветов, были уничтожены курьером, который просто забыл закрепить коробку с тортом. Кондитер смогла исправить ситуацию, быстро сделав несколько небольших тортов, уже без роскошного декора. Но вот это фото…

Большущая коробка, со съехавшим набок тортом, Олег смеется и ковыряет аппетитные руины вилкой. Я зареванная, нос измазан кремом и судя по надутым щекам жую добрый кусок десерта. Такие забавные и счастливые. Помятый торт казался самой страшной трагедией. На деле же примерно через пятнадцать минут было уже все равно.

Сейчас так не выйдет.

У нас был волшебный фотограф, тогда совсем молодая девчонка. Она видела мир совершенно иначе и ловила нереальные кадры.

Мой взгляд на Олега. Я любуюсь им, пока он не видит. Там столько чувств и энергии, что хватило бы подпитать целое здание.

Его руки на моей талии. Никогда не думала, что такое фото может показывать любовь, но… Оно будто не просто ее показывает, а рассказывает подробную и красивую историю. Снимки живые. Они будто сохранили нашу любовь и сейчас, спустя почти десять лет, готовы поделиться ею, только бы спасти. Их влияния даже хватает, чтобы я успела подумать, а может все не так? Мы просто запутались, сошли с ума и все еще можно вернуть?

Отрываюсь от фото, когда Соня аккуратно пытается вынуть альбом у меня из рук.

– Я все сложила. Ты собралась? Мы можем идти? – чувствую, как ее пальцы подрагивают. Она тоже боится. Нам и правда нужно уходить.

– Да. Только документы нужно взять.

Перед выходом замечаю оставленные нами кружки на столе. Вино подсохло разводами на стенках и кисло пахнет отсыревшей древесиной. Тащить сейчас с собой всю коллекцию моих особенных кружечек откровенно плохая идея. Открываю шкаф и достаю не самую красивую, но самую ценную. Смешная, корявенькая кружечка с носиком. Бабушка когда-то привезла из Минеральных вод. Аккуратно оборачивая салфетками прячу ее в сумку и не оглядываясь выхожу из квартиры.

У Сони оказывается крошечная светлая студия. Все такое светлое, что я боюсь что-то испачкать. Я все еще в липком платье.

Книжный стеллаж разделяет кухонную зону от спальной. Места очень мало, но оно так правильно распределено, что не чувствуешь себя стесненно. Ее дом пахнет уютом и нежностью.

Разговаривать совсем не хочется, мы только обмениваемся короткими репликами. Она предлагает чай, показывает чистые полотенца в ванной. Я отказываюсь ложиться спать на кровати и занимаю диван. Но когда укладываемся спать, погасив свет, в темноте комнаты что-то меняется и Соня шепотом спрашивает:

– Ай, что ты теперь делать будешь?

– Не спрашивай, Сонь. Я понятия не имею. Мы так долго вместе, что я не представляю себя без него. Он же мой первый. И единственный. Кто я без него? Все мечты и планы на будущее включали Олега. Я же… Я так хотела детей, Сонь. Он все откладывал. Позже, сейчас рано, сейчас нет денег, сейчас слишком много работы. Появились и деньги, и время, но я больше не решилась спрашивать. Мне кажется, я ушла тренировать детей только, чтобы поближе к малышам быть.

– Они такие забавные, знаешь. Пятилетки, а уже серьезные, важные с характером и планами на жизнь. В них столько любви и энергии помещается, что даже поверить сложно.

От воспоминай о моей младшей группе, улыбка расплывается на лице и немного теплеет разбитое сердце.

В прошлом году мы с Мариной возили детей на фестиваль современного танца в Москву. Дело это очень сложное и выматывающее последние нервы. Кто-то обязательно забудет документы, сменную одежду, косметику. Иногда приходится на ходу переделывать костюмы.

В тот раз мы не спали всю ночь, потому что двое из наших подопечных забыли сделать на костюмах аппликацию из страз. И все бы ничего, если бы все это не происходило в вагоне поезда. Трясущимися руками, на трясущемся столе под тусклым светом единственной лампы, пытаться не промахнуться стразой мимо узора – высшее мастерство.

Только вся романтика путешествия на поезде растворилась в монотонной работе и запахе клея.

Но костюмы, стразы – это еще ерунда. Вот когда выпадала честь сопровождать старших, по ночам приходилось дежурить, чтобы не вылавливать несовершеннолетних шкодников из баров, дискотек и бассейнов. Бывали случаи, да.

Олег бы ни за что не вынес и нескольких часов в душном поезде с оравой малышни и их родителей. Но тогда, в Москве, мне встретился один мужчина…

Конкурсы – дело сложное, ответственное, но очень невыгодное для нервов. Организаторы тоже иногда ломаются и в тот раз что-то пошло не так с доставкой обедов на площадку. Не дай бог никому вживую увидеть стаю из пятнадцати проголодавшихся пятилеток.

Обед обещали привезти в течении двух часов, но до этого еще нужно было дожить. Оставив Марину и еще трех мамочек с детьми, надеясь, что они продержатся на запасах из баранок и печенья еще полчасика и их не съедят. А сама отправилась на поиски более существенного перекуса.

В буфете ожидаемо, смели даже крошки с прилавков, а вот в кондитерской напротив удалось разжиться восхитительными круассанами. Заказала все, что были в наличии и нам с Мариной последнюю Павлову. На вид – великолепно. В составе – фисташковый крем и малиновое конфи. Сама почувствовала себя ребенком. Дайте! Скорей, скорей!

Когда мне все упаковали, забрала огромный крафтовый пакет с круассанами в одну руку, коробочку с Павловой, сверху на которую поставила держатель с двумя стаканчиками кофе – в другую.

Насколько вся эта конструкция ненадежна мне представился шанс увидеть сразу же. Воображая, как все это будет вкусно, развернулась и моментально влетела в каменную стену. Кофе упало и растеклось по всему полу, заливая белые кроссовки. Павлова полетела следом и растянулась на кафеле грязным грустным пятном.

Стена, в которую я врезалась, почему-то головокружительно пахла теплой летней ночью, лавандой и табаком. А еще начала шевелиться и глухо материться.

Задрала голову, чтобы посмотреть, кто же лишил меня сладенького. На высоте примерно двух метров меня ожидало сразу два сюрприза. Оба светловолосые и голубоглазые. Тот, что помладше сидел на плечах, у двухметрового и хихикал. Но ему простительно, мальчишке не больше пяти лет. А вот почему ржал обладатель ослепительной улыбки этажом ниже, было непонятно. И обидно.

Последняя ниточка, последнего каната нервов порвалась с оглушающим “дзинь” и я сорвалась впервые за очень долгое время.

– Это какая-то новая мода так близко прижиматься в очереди? Маски сняли, и про социальную дистанцию сразу все забыли? У вас же ребенок на плечах. А если бы упал? – мне и правда тревожно, оттого что я могла кому-то навредить, а он продолжает ржать, – Вы почему смеетесь?!

– Уверяю, у вас не вышло бы меня сбить с ног. И я не смеюсь, а умиляюсь вашей грациозности, – говорит низким, очень низким, пробирающим до костей голосом и его губы медленно растягиваются ленивой усмешке. Это что, подкат такой?!

– Святая женщина ваша жена. Такого идиота терпеть! – горько вздыхая, огрызаюсь на последние и пытаюсь его обойти, но он преграждает мне путь.

– У меня нет жены.

– Ага! Все-таки сбежала. Понимаю. Очень хорошо понимаю. Мальчишку только жаль.

– Раз уж вы так настойчиво интересуетесь, расскажу. Это мой крестник. Привез не конкурс. Вот накормить хотел, но нам, похоже, придется искать другое место. Вы опустошили всю витрину. Решили в одно лицо уничтожить недельный запас круассанов? – хамит и продолжает довольно улыбаться этот наглец!

– Да вы..! Да я..! – никак не могу сформулировать предложение.

Обида подняла уровень воды в глазах, и пока позорно не разревелась, спотыкаясь, сбежала из кафе.

Когда я вернулась к своим, время снова побежало быстро-быстро. Оголодавшие дети растащили круассаны. А потом одно за другим: репетиции, примерки костюмов, небольшой скандал мам из-за того, кто будет первый выступать, который, к счастью, быстро удалось потушить.

Во всей этой суматохе я услышала детский плач и хотела уже броситься на помощь, в этом вопросе чужих детей не бывает, но обернувшись увидела как утренний нахал уже успокаивает маленькую девчушку. Она тут же перестала реветь, забыв о содранной коленке и звонко хихикает над шутками.

Остаток вечера, краем глаза наблюдала с какой легкостью и удовольствием этот мужчина возится с малышней. Он, конечно, гад и отвратительный хам, но общий язык находить с детьми умеет.

Олег бы уже психанул и сбежал по какому-нибудь очень срочному неотложному делу. А этот ничего, старается. И ему, кажется, это даже приносит радость. Где я была когда таких мужиков раздавали?

Где-то между финальным прогоном на сцене и прическами, он снова неожиданно ко мне подкрался. Молча вручил стаканчик кофе, от аромата которого тут же потекли слюнки, коробочку эклеров и удалился. Тоже молча. Я была настолько уставшая и все еще занята, что даже не смогла никак отреагировать.

Позже я хотела его найти и поговорить, но дети мои заняли второе место. Пришлось экстренно эвакуироваться, чтобы не допустить большой потоп в маленьком доме культуры, затерянном во дворах Москвы.

Соня ничего не отвечает и я понимаю, что она просто заснула вымотанная этим днем и убаюканная моим бормотанием. А ведь она так и не рассказала, что у нее случилось.

Сама засыпаю, когда на улице уже начинает сереть небо. Верчусь, не находя себе места ни на не самом удобном диване, ни в этой жизни. Проворочавшись до восьми утра, решаю не будить Соню и тихонечко выскальзываю из квартиры, оставив записку с номером телефона и извинениями.

На улице удивительно светлое и чистое утро. Все еще свежо, но уже чувствуется до какой температуры солнце планирует разогреть город. Торопливый таксист грузит мои вещи, царапая чемодан. Также беспокойно торопливо он едет по городу. Нужно набрать маму предупредить о приезде, но что-то меня царапает.

Когда понимаю, что именно обращаюсь к таксисту:

– А мы можем поехать по другому адресу?

6. Ветер перемен

Поменять адрес конечной точки оказалось просто. Водитель, кажется, обрадовался, что не придется тащиться на другой конец города по пробкам и стал еще резче выкручивать руль, лавируя между машин. Высаживал он меня также торопливо. Умудряясь одновременно ругаться с какой-то визгливой Жанной по громкой связи и принимать следующий заказ в приложении. Между этими действиями он успел вытащить из багажника мой чемодан, оставив уродливый черный шрам царапины на его солнечно-желтом боку.

Смылся таксист по имени Жавлонбек также быстро. Поругаться не удалось, а увидев, какое количество ступенек нам с пострадавшим чемоданом придется преодолеть, чтобы попасть куда планировала, я забыла, что можно влепить одну звезду и нажаловаться онлайн.

Здесь все выглядит максимально роскошно. Величественное стерильно-белое здание, которое украшают высоченные колоны. Перед входом расположились два помпезных фонтана с позолоченными фигурками целующихся парочек.

Все настолько белое, что на солнце все это великолепие даже смотреть больно. И на два десятка ступенек тоже больно. Доступная среда, ничего не скажешь. Нет ни одного пандуса, зато выглядит красивенько, да.

Оглядываясь, понимаю, что поблизости нет никого, кто мог бы помочь донести вещи. Старушка, что кормит белок и голубей, сидя на лавочке, точно мне не помощник.

Я, конечно, могла бы сначала отвезти вещи маме, вернуться и спокойно сделать все дела, но что-то меня держит. Будто это единственный шанс. Только здесь и сейчас. После я уже не смогу решиться.

Чемодан, сумка, рюкзак. Подъем под палящим солнцем. Страдать так на всю катушку. Должно быть больно по всем пунктам и на десять из десяти. Чтобы точно запомнить и больше никогда не повторять ошибок.

Отдышавшись, наконец, у дверей этого прекрасного храма любви, дергаю ручку массивной двери и… ничего. Дергаю посильнее, в разные стороны, но она все равно не поддается. Проверять график работы -это путь слабаков, и если ты такой весь из себя внезапный, приходится расплачиваться. На часах только половина девятого, а нужный мне отдел работает с одиннадцати, увы.

В ЗАГСе, между прочим, могли бы и завести круглосуточное окошко для желающих экстренно развестись!

Оглядываюсь на горку из вещей, пристроенную в уголочке и мучительно вздыхаю. Вот и что делать? Уехать ни с чем будет как-то неспортивно. Стоять под палящим солнцем… Я, конечно, не сахарная, но румяной корочкой обзаведусь. Идти ждать в кафе через дорогу – это означает тащиться с вещами по ступенькам еще минимум дважды. Выбор без выбора.

Через двадцать минут я сижу у окошка, остываю под кондиционером и вяло ковыряю заказанный завтрак. Есть совсем не хочется, хотя в тарелке вальяжно развалилась ароматная бриошь с хрустящей сочной зеленью, блестящими ломтиками лосося и яйцом Бенедикт, залитым голландским соусом. Все выглядит аппетитно до одури и становится еще красивее, когда я добавляю оранжевого цвета, протыкая желток. Великолепно. Но у меня, только от мыслей, что я положу хоть кусочек в рот, к горлу подкатывает тошнота.

Запиваю горечь разлившуюся во рту черным кофе и набираю номер мамы. Нужно ее предупредить и заодно избавиться от вещей. Длинные гудки прерываются сонным голосом :

– Аечка? Ты чего так рано? Что-то случилось? Не зря у меня сердце весь день болело.

Мама часто на пустом месте может развести трагедию, но сейчас она очень права. По телефону говорить не хочется, да и страшно, что ей на самом деле станет нехорошо.

– Мамулечка не переживай только. Кое-что случилось, да. Я сегодня попозже приеду к тебе и все объясню обязательно. Только мне сейчас нужно, чтобы ты курьера встретила.

Отправлю вещи, чтобы освободить руки и не мучиться.

– Ты скажи, все здоровы хоть? Я же изведусь!

– Да, мам. Не волнуйся, пожалуйста. Я тебе сейчас все данные курьера скину.

За возней с доставкой на такси убиваю все время до открытия ЗАГСа. Допиваю третий стаканчик кофе и возвращаюсь в храм любви. Очереди нет и я первая захожу в кабинет для подачи заявления на развод.

– А квитанция на оплату пошлины где?!

Женщина с великолепным гнездом на голове гоняла меня уже третий раз. Я чувствовала себя в компьютерной игре, где задания герою выдают постепенно. Просто так будет неинтересно. Сначала я бегала делать копию паспорта в канцелярский магазин, находящийся за два квартала. Потом ставить печати в другое крыло. Теперь вот… пошлина.

Все наши государственные учреждения будто созданы для пыток и принимают на работу туда только настоящих садистов. Не удивлюсь, если у них для этого специальное удостоверение имеется. Работница ЗАГСа будто мстила мне за то, что она тут работает, за неудавшееся утро, подгоревший омлет, опоздавшую маршрутку и что Витя из пятого “Б” не пригласил ее танцевать на дискотеке в далеком 1987 году.

– Этого не было в прошлом квесте, – бормочу себе под нос, но в кабинете слишком тихо и сквозь монотонный гул кондиционера все слышно.

– Что-о-о, – крайне возмущенно тянет она, – В коридоре для кого перечень документов повесили?!

– Я говорю, реквизиты дайте.

– Оплата через кассу в банке через дорогу, – с особым удовольствием швыряет мне она свои слова и листок с данными для оплаты. Кажется, еще немножечко, самую капельку и она лопнет от своего извращенного удовольствия.

Солнце уже вышло на пик своей мощности. Жарко так, что подошва босоножек прилипает к асфальту. Если и появляется легкий ветерочек, то он больше похож на горячий фен и делает только хуже. Это самый сложный уровень. Если она меня еще куда-нибудь пошлет, я сама ее…

Когда возвращаюсь из очередного путешествия “туда и обратно” замечаю, что за время моего отсутствия у кабинета собралась небольшая очередь.

Становлюсь у самой двери, чтобы сразу зайти и взять следующее задание. На лавочке у стены напротив сидит очень красивая девушка. Шикарная я бы даже сказала. Не смотря на жару и выжигающее все, что попадется на пути солнце, она одета в строгое черное платье. На ногах, чуть более соответствующие погоде, черные босоножки на высоком каблуке, увивающие ее изящные лодыжки тоненькими ремешками. Глаза спрятаны за такими же черными очками.

Вот только губы у нее дрожат, и из-под темных стёкол катятся слезы, которые она пытается незаметно вытирать. Регистрация смерти в другом крыле, так что здесь она может быть только чтобы зарегистрировать смерть своего брака.

Ей так больно находиться здесь, что даже через мою толстую шкуру пробивается печаль.

А я все никак не могу даже просто заплакать, неужели не так уж и больно? Что же со мной не так? Почему я не грущу о потерянной любви? Жизни? Будущем? Почему мне только хочется поскорее спрятаться и, чтобы никто меня не дергал?

Резко распахивая дверь из кабинета, выходит мужчина. Он молча вручает девушке свидетельство о расторжении брака и не оборачиваясь уходит. Она будто сама чернеет, ссутуливается и совсем перестает дышать. Вся безупречная красота идет трещинами. Она боится прикоснуться к ядовито-зеленей бумажке, лежащей на коленях и только роняет на нее крупные слезы. Хотелось ей хоть немного помочь, может просто обнять, но во мне совершенно не осталось тепла.

– Следующий! – крик из кабинета привел меня в чувство.

Потеряв весь запал поскандалить, захожу и усаживаюсь напротив женщины с гнездом. Она судя по уставшей улыбке тоже немножечко прибита общением с тем мужчиной.

Она неожиданно спокойно и в тишине собирает небольшую стопочку из моих документов, молча протягивает мне какой-то корешок с напоминанием, когда приходить.

– У вас тридцать дней на примирение, – усталым голосом говорит она и очень намекающе смотрит на дверь.

Не то, ой не то место адом назвали.

По пути к такси отправляю маме сообщение, что уже еду и зря. Она меня встречает не просто дома, а у подъезда. Выбираясь из салона, сразу ныряю в ее объятия. Ее волосы пахнут домом и заботой. Простым счастьем и немножечко горем.

– Аечка, миленькая, что значат все эти чемоданы?

Ох, мама…

Наши долгие объятия не остаются незамеченными. Тетя Люда маячит в окне первого этажа, делая вид, что старательно поливает искусственные цветы. Сколько себя помню она тут главная заводила. Хорошо, что чемоданы приехали отдельно от меня. Не хотелось стать темой недели у местных сплетниц.

– Я так устала. Пойдем домой? – отлепляю от себя маму и подталкиваю ее в сторону подъезда.

Здесь ничего не менялось, кажется, с тех пор как я училась в школе. Разве что почтовые ящики перекрасили, но под тонким слоем краски виднеются надписи, которые мы оставляли с моим другом Артуром. Там все было прилично, а вот в лифте, почти под самым потолком красуется матерное слово из трех букв.

Артур как-то пришел страшно гордый и шепотом признался, что натворил. Он давным-давно переехал в Москву. Нужно будет ему рассказать, что его творчество все еще живо.

Дома сладко пахнет выпечкой. Самый уютный на свете аромат клубничного пирога заставляет рот наполниться слюной. Сладкий, пористый, чуть влажный бисквит, сочные, кисловатые ягоды и нежнейший шоколадный крем.

– Пирог? – переспрашиваю на всякий случай вдруг у меня уже галлюцинации.

Мама освоила готовку, только когда ей исполнилось сорок. И это был один из первых рецептов, который она осилила. Неожиданно получилось как чудесно, что так и осталось ее коронным блюдом.

– Да. Не знала чем себя занять и вот, – снимает полотенце с блюда, где лежат нарезанные кусочки, – Там еще компот земляничный, будешь? И голубцы есть, и борщ, ты голодная?

Мама начинает бегать, суетиться, стучать шкафчиками и тарелками. Включает чайник и тут же выключает, вспомнив, что и без того жарко. Тысячи бестолковых действий только бы занять руки. Я такая же. Когда начинаю нервничать, включается режим бешеной Золушки. В таком состоянии даже обычное мытье чашки может превратиться в генеральную уборку. Так что нет ничего удивительного в таком количестве блюд.

– Мамуль, – останавливаю ее метания, – Я не голодна совсем. Но пирог попробую.

Усаживаю ее на стул, а сама раскладываю аппетитные кусочки по тарелкам и наливаю компот. Он сладко пахнет летом на бабушкиной даче и самым настоящим счастьем. Он такой холодный, что на стакане моментально появляется испарина. Провожу пальцем, собирая хрустальные капельки под пристальным взглядом мамы. Первая она никогда не спросит, а самой говорить… Придется.

– Я ушла от Олега, мам. Он мне изменил.

Горький ком в горле хочется смыть волшебным летним эликсиром. Вот только вкуса его я не чувствую. Только холод. Не сработает.

– А может, давно уже изменяет. Не знаю.

Пирог даже боюсь пробовать. Просто сижу, отламываю кусочки, которые так и не решаюсь поднести ко рту.

– Может, ты что-то не так поняла? – шокированная мама отмирает. Неужели будет сейчас его оправдывать?

– Нет, мам. Все так. Я сама видела. Там отговорки вроде “случайно на нее упал” или “помогал линзы вставлять” не прошли бы. Все по-взрослому.

Мама охает, а я слишком сильно сжав кусочек бисквита, превращаю его в крошку.

– Он не прав, конечно, но может, стоит подумать? – она знает Олега так долго, что ей невыносимо представить нас порознь. Даже после таких новостей. Очень хорошо понимаю.

– Ну о чем тут думать? Это все… – машу руками в воздухе, пытаюсь найти подходящее и не матерное слово, – слишком для меня. Я не смогу такое простить. Никогда. Назад дороги нет больше.

–Как же… Как же быть теперь? – говорит, вытирая слезы передником.

Даже мама смогла заплакать, а я…

Говорить, что провела полдня в загсе, подавая заявление, не хочется. Она и так переживает, а будет еще сильнее. Ни к чему это.

– Справимся как-нибудь – пытаюсь выдать ей самую искреннюю улыбку, на которую сейчас способна, подхожу поближе и обнимаю ее со спины, – Справимся, слово тебе даю. Мамуль, я пойду отдохну, ладно?

– Иди конечно.

– Не расстраивайся, мам. Прорвемся. Хорошо, что это все сейчас случилось, а не позже. И что я вообще узнала. Помнишь как подруга твоя, целую семью запасную обнаружила? Слишком много людей задело. А так только меня. Справлюсь.

Целую ее в щеку и убегаю к себе в комнату.

Здесь мне снова семнадцать. Переступая порог, словно возвращаюсь в юность. Плакаты популярных в нулевых групп, самый ценный – постер Би-2 с автографом Лёвы. Распечатанный список ста лучших книг, из которого вычеркнуто шестьдесят семь. Пробковая доска, к которой приколоты записочки, фотографии, красная атласная ленточка и сушеная роза.

Олег ее сорвал с клумбы в ночь выпускного. Я взамен отдала свое сердце. У меня навсегда осталась только сушеная роза, покрытая пылью.

Быстро приняв душ и переодевшись, падаю лицом в подушку, заворачиваюсь в кокон одеяла с головой и моментально отключаюсь. Снов мне не выдают. Ощущение будто выключили и включили свет, не больше. Одеяло было откровенно лишним. На улице и так плюс тридцать. Я теперь вся мокрая, волосы прилипли к лицу, тело ломит как после трех тренировок кряду, до тошноты болит голова и дико хочется пить. Кажется, меня догнало похмелье.

Плетусь на кухню за прохладным компотом и по пути замечаю, что уже стемнело. Сколько же я проспала?

Достаю графин из холодильника и как только собираюсь налить компот в стакан, сквозь гул в ушах, острой молнией в мозг врезается трель дверного звонка. Я так пугаюсь, что компот проливается кровавой лужицей по всему столу.

– Да твою же ..!

Кто-то очень нетерпеливый звонит в дверь еще, и еще и я накидывая в лужу горку салфеток, иду открывать.

Мерзкий звук будто на живую вскрывает черепную коробку и я бегу быстрее, преодолевая боль в мышцах. Только бы это прекратить.

У мамы есть привычка всегда закрывать дверь на ключ. Долго вожусь с замком и наконец открывая немею.

– Олег?

7. Он не остановится

Остатки сна слетели в один момент. Только что расслабленное тело включает аварийный режим, пуская адреналин током по венам и напрягая все мышцы. Мигрень при этом усиливается, виски стягивает обручем, в затылке растекается жгучая лава. Лампочка на лестничной клетке светит так противно и ярко, что приходится зажмуриться и отступить вглубь квартиры, чтобы ее яркие лучи не выжигали сетчатку.

Дрожащими пальцами цепляюсь за дверь. Только бы он не заметил, как я нервничаю. Это же ненормально так пугаться собственного мужа.

– Смотри-ка, узнала, – Олег очень недобро скалится и пытается войти в квартиру.

Он, видимо, подумал, что я отступила в приглашающем жесте. Приходится придержать дверь, пытаясь показать, что ему здесь не рады. Не то чтобы он согласен, но пока останавливается. Точнее, не давит, так как мог бы.

– Ты зачем пришел? – хриплые звуки продираются из моего горла.

Я так и не попила и каждое слово, выпуская шипы, царапает пересохшую слизистую. Пытаюсь сглотнуть слюну, но ничего не выходит. Должно быть, выгляжу я прекрасно. Вся помятая, потная, волосы растрепаны, голос то ли запойного алкоголика, то ли заядлого курильщика, но зато в детской пижаме в Микки Маусах.

Пытаюсь казаться смелой и сильной, пока внутри мучительно истекаю кровью.

Он же все тот же, что был неделю, месяц, десять лет назад. Те же ясные, почти прозрачные голубые глаза и светлые локоны волос. Прибавилось ярости в глазах. Мучительно хочется что-то сделать, чтобы сгладить, смягчить его эмоции. Снова вернуть на его лицо теплую улыбку.

И когда я чуть было не решаюсь сделать шаг ему навстречу, он напоминает мне, почему мы оказались в таком положении и почему пути назад нет.

– Жену свою ищу. Она вчера дел натворила и сбежала как крыса.

Его раскатистое рычание разносится по всему подъезду гулким эхом. Он нарочно выбирает слова пообиднее, чтобы задеть. И они попадают не только в меня, но и в уши соседки, выходящей из квартиры напротив.

Тактично молчать, пока женщина уедет на лифте, Олег, конечно же, не стал.

– Ты что вчера устроила?

– Я устроила? – у меня даже голос прорезается от возмущения. Это я? Я устроила?!

– А кто меня унижал перед друзьями? Что за баба вообще на мужа руку поднимает?

Женщина у лифта напрягается от услышанного, но зайти в кабину пришедшего лифта не спешит. Так сильно хочется зацепить свеженькую сплетню. Только когда пауза слишком затягивается, она с сожалением заходит в кабину. Чувствую, завтра весь подъезд будет спорить, чем же, с виду мелкая и нежная Ая, больше любит лупить мужа. Просто руками или у нее все-таки есть бита…

– А ты, случайно, ничего не перепутал? Это не ты меня в грязь окунул своей изменой?

– Да кому ты нужна-то? А вот видео моего унижения в сеть утекло. Надо мной все сотрудники ржут.

Вот это неожиданно. Олегу принадлежит небольшая сеть автосервисов. Там работают простые мужики и уж они точно не постеснялись комментировать.

– Что ж за друзья у тебя такие? Что даже лучшего друга так неосторожно слили?

Но совсем не это сейчас главное.

– Олег. Я не знаю, как это выветрилось из твоей головы так быстро, но ты мне изменил. И после этого думаешь, что все может быть как прежде? Я сделаю вид, что не заметила и дальше буду варить тебе борщи, гладить рубашки и стараться в постели, забивая на себя?

– Будешь, – пугающе твердо и без сомнений говорит он, – Еще и с улыбкой. И танцульки эти твои к черту. Пора уже своих детей рожать, нечего на чужих время тратить.

Если до этого я думала, что его слова мне делают больно, то очень сильно ошибалась. Вот она. Пронзающая, жгучая, острая. По-настоящему черная.

Однажды я решилась заговорить с ним о детях. Он отшутился, что рано. В следующий раз отмазался тем, что сервис, тогда еще самый первый только-только начал приносить прибыль, нужно раскрутиться и вот тогда… “Тогда” так и не случилось. Прошло еще семь лет и ни-че-го. Я не хотела его лишний раз дергать с этим. И наверное, подсознательно, после окончания училища культуры, стала учителем танцев именно у детей, а не у взрослых. Поработав несколько месяцев со взрослыми, я смертельно устала от сплетен и скандалов.

А пятилетки меня заряжают счастьем. Я часто смотрю на них танцующих, кривляющихся, увлеченных и представляю как же мог бы выглядеть мой малыш среди них.

Ответы Олега на вопросы и молчание о детях понемногу убивали меня каждый раз. Сейчас его слова как контрольный в голову.

В носу начинает щипать, а глаза наполняются слезами. Он переломал меня всю, но вот это, самое ценное всегда было спрятано. Сейчас он будто испачкал мечту. Отобрал у меня единственное, за что я держалась. Теперь точно ничего не будет.

– Чтобы когда вернусь, дома была, – плюет в меня этими словами и пока я задыхаюсь в черной вязкой мути, разворачивается и забивая на лифт, сбегает вниз по лестнице.

Кое-как закрываю дверь, ухожу на кухню. Гора салфеток в луже компота растаяла, никак не справившись и розовая ароматная жидкость капает на пол. Не обращая внимания на слезы, начинаю тщательно вытирать липкое озеро.

Где-то в глубине квартиры звонит телефон. Только этого мне сейчас не хватало. Наливаю стакан воды из-под крана, чтобы не пугать людей на том конце провода и выпиваю его залпом.

– Да? – гнусаво отвечаю.

– Ая, здравствуй. Сможешь завтра утром зайти ко мне? – голос руководителя студии, в которой я работаю, звучит очень отстраненно и холодно.

– Татьяна Васильевна, у меня занятия вечером, вы до пяти будете? Может, успею? Не хочется два раза ездить. Не близко же.

– Твои занятия на вечер отменены. К десяти жду.

Она бросает трубку, оставляя меня в растерянности. Это вот что такое было?

В открытое окно врывается горячий ветер с густым терпким ароматом трав, скошенных сегодня утром, сладким – цветущих лип и горьким дымом сигарет, что тянется с балкона этажом ниже. Следом за ароматами в комнату заглядывают звуки разгона троллейбуса, автомобильные гудки, песни под гитару, детский звонкий визг, шум листвы… Обыкновенная суета. Обыкновенного вечера. Обыкновенной жизни.

Нечеловеческая усталость накрыла меня чугунной плитой. Я так и сижу на кровати ссутулившись, смотрю в черное зеркало экрана. Он давно погас, но почему-то не нахожу сил пошевелиться. Внимательно рассматриваю свое отражение. Может, с возрастом во внешности что-то слишком сильно изменилось и меня совершенно невозможно любить?

Мама суетливо и запыхавшись забегает в комнату. Внимательно осматривает, будто сканирует меня на предмет повреждений. Из видимых – только заплаканные, грустные глаза. Она заметно расслабляется. Так сильно спешит, что не дождавшись пока успокоится дыхание после пробежки по ступенькам, между глубокими тяжелыми вдохами и выдохами, спрашивает:

– Я за творогом на завтрак бегала… А обратно шла, Олежку видела. Тут… Тут нормально все? Вы поговорили?

Откровенные разговоры у нас с мамой никогда не складывались. Особенно, после того как умер папа, который помогал нам понять друг друга. Он будто радио с двух сторон настраивал, и мы могли спокойно общаться. Без переводчика в его лице оказалось совсем туго. Мы как-то приспособились, но куча неловкостей и недопониманий нам мешают.

– Поговорили, – киваю я в подтверждение словам и берусь стаскивать одеяло с кровати. Обойдусь простынкой.

– Если разговором можно назвать диалог из оскорблений, упреков и приказов.

Мама кивает каким-то своим выводам и тихонечко прикрыв за собой дверь, выходит из комнаты.

Вместо душа и смены постельного белья, переворачиваю подушку на другую, сухую сторону, и исчезаю из этого мира. Сон забирает меня моментально, не дав как следует подумать… Вернее, помучить себя разбором произошедшего за эти сумасшедшие сутки.

Снится мне что-то приторно-сладкое. Слишком нереальное, для моего нынешнего положения почти разведенки. Что-то такое желанное, что я просыпаюсь только с третьей попытки будильника достучаться до меня и вся в слезах.

Нервные сборы заканчиваются пролитым чаем, порезанным пальцем и, кажется, нервным срывом. Посреди всего этого дурдома я плюю на все и усаживаюсь рисовать себе новое лицо. Темные очки на половину лица меня спасут на улице, но не в кабинете с Татьяной Васильевной.

В этот день, как ни крути, все против меня.

Решаю вызвать такси, потому что безбожно опаздываю. Но первый таксист, приехавший на вызов, не открывая двери, сообщает, что по всем пробкам на другой конец города не поедет и срываясь с места попросту уезжает. Следующая машина находится быстро, но мне попадается удивительно общительный водитель. И вместо отстраненного разглядывания вида за окном мне приходится выслушивать историю развития его бизнеса и рассказ о том, почему же пришлось переехать в наш южный город.

Но с другой стороны, большое ему спасибо. Не дал мне сожрать саму себя.

Тихонечко шагая по коридорам нашего дома культуры, я все гадала зачем же Татьяна Васильевна дернула меня так рано. Вцепившись лапками в ручку двери, я и представить не могла, что именно она мне скажет.

Тяжелая деревянная дверь кабинета открывается с тихим скрипом. Я попадаю в место, где всегда по-домашнему уютно, пахнет ранним утром и крепким сладким чаем.

Самое притягательное место – уголочек с горчичным креслом, обрамленным яркой зеленью каких-то необыкновенных цветов в горшках. Рядышком, создавая теплый круг света, стоит светильник на длинной ножке. Его ярко-желтый абажур украшен длинной бахромой . На конце каждой ниточки висит крошечная бусинка-капелька.

Так и хочется, сдаться в объятиям кресла, устроиться поудобнее. Всего на минуточку. Провести пальцем по бахроме, чтобы послушать, как звонко друг о друга ударяются стеклянные бусинки. Несмотря на тридцатиградусную жару, погреться пот теплыми лучами светильника. И, возможно, даже уснуть под тихое урчание увлажнителя воздуха, который мягкими облачками обнимает листья удивительных цветов.

Жаль, что я здесь не за этим.

Сегодня даже стены царства уюта не в силах меня успокоить. Пытаюсь пристроить нервные пальцы, поправляю непослушные кудри, перебираю звенья цепочки на длинной ручке сумки, считаю бусинки на браслете.

– Марина, ну вас же трое в отделе, как никто не заметил? – Татьяна Васильевна ругаясь с кем-то по телефону, устало снимает очки и, удерживая их на одном только мизинце за дужку, трет переносицу.

Я подхожу поближе и хочу сесть на стул у ее стола, но она резко вскидывает голову и машет своими очками в мою сторону как назойливой мухе. Чтоб не располагалась тут.

Становится еще интереснее. И страшнее.

– Ты у меня спрашиваешь, что вам делать?! – Она вздыхает тяжело и обреченно, будто произнося фразу "ну что вы за идиоты, это же элементарно". Только в очень нецензурных выражениях. Но вслух она произносит совсем другое.

– Идите в типографию, упрашивайте, чтобы напечатали новую партию. Откажут – ищите новую. Да хоть сами сидите рисуйте! Но чтоб к вечеру афиши с правильной датой были на местах! – со злостью нажимает кнопку отбоя, но откладывает телефон уже спокойно.

Возвращает очки на нос и сквозь стекла осматривает меня как ту самую муху, которую только что пыталась отогнать от стула.

– Ну что, Аверина, на долго я тебя не задержу, – ее голос непривычно холоден и строг. – Я приняла решение тебя уволить. Подпиши заявление, – достает распечатанный бланк из принтера и отправляет по полированной поверхности ко мне.

В центре груди скручивается тугой комок из страха, отчаянья, растерянности и немного стыда.

– Как уволить? За что? – шепчу онемевшими губами и цепляюсь за цепочку от сумки еще сильнее.

– А то ты не знаешь? – говорит, будто это самая очевидная вещь на свете. Все же знали. Ну чего ты, Ая, опять все проспала?

– Подписывай, пока по-хорошему прошу. Откажешься – мне проще твой детский сад вообще расформировать, он денег почти не приносит, а тебя сократить. Или ты по статье хочешь?

– Я никак не хочу!

– А я разговаривать с такой грязью как ты не хочу. Не то что работать.

Вот тут уже никаких сомнений не остается откуда такое отношение. Неужели любимый крестник успел гадостей наговорить? И, судя по всему, так вывернул реальность, что обычно спокойная и рассудительная Татьяна Васильевна, разговаривая со мной, переходит все границы.

– Что ты моргаешь стоишь? Подписывай и на выход. Трудовая и расчет тебя ждут в бухгалтерии. Барахло своё в зале и раздевалке не забудь. Свободна.

– А как же сегодняшнее занятие? Мне нужно хотя бы попрощаться с детьми.

– Да как тебя к малышам пускать можно? Ты какой пример можешь показать? Упражнение первое – измена мужу! Так, что ли? Как же хорошо, что у вас с Олегом так и не появились дети!

Только бы не заплакать. Только не здесь, не при ней. Грудную клетку тугим корсетом сжимает спазм. Я не могу сделать вдох, да и не хочется. Мы никогда не откровенничали с ней на семейных сборищах, но она была единственной, кто при каждом удобном случае не спрашивал о детях и не желал каждым тостом скорейшего пополнения семейства. Она одна замечала, как Олег делает вид, что не слышит, а я смущаюсь и реву в туалете.

А теперь бесцеремонно нагло решила потоптаться на самом больном. Это я уже не могу вынести и шиплю на нее бешеной кошкой:

– Я понятия не имею кто и что вам про меня наговорили, но вы права никакого не имеете влазить в мою жизнь и комментировать бездетность. Я уже не говорю о том, что ваши личные предпочтения никак не должны влиять на работу!

– Ты меня еще поучи! Умная нашлась.

Я только качаю головой, абсолютно не могу поверить в то, что слышу.

– Знаете, я всегда вас уважала за честность и справедливость. Мне очень горько видеть, как вы опускаетесь до самых примитивных оскорблений и манипуляций. Даже не пытаясь разобраться в ситуации, – выдаю на одном дыхании и, наконец, могу сделать болезненный вдох.

Ее маска идет трещинами, осыпается мелкой крошкой, черты лица заостряются. В ней слишком много злости.

– А мне не нужно разбираться. Такая же шалашовка, как ты у меня мужа увела. Надеюсь, Олег отучит тебя от этой пакости. Все. Вышла отсюда. Работу можешь не искать. Тут уж я постараюсь.

Перебирая гладкие бусины на браслете, спотыкаюсь о крошечную подвеску в виде сердца. Она царапается и кажется лишней. Хваленая любовь никому не приносит счастья.

Татьяна Васильевна делает вид, что я уже ушла и моментально переключается на рабочий режим. Перебирает стопки бумаг, запускает компьютер, гремит ящиками стола, что-то в них выискивая.

Я подтаскиваю к себе лист с распечатанным заявлением на увольнение. Подхватываю тяжелую металлическую ручку из помпезной подставки и оставляю размашистый автограф.

– Мне очень жаль, что ваш муж так с вами поступил. Поверьте, я знаю это как никто другой. Увидеть измену самого близкого человека своими глазами очень больно. И дело ведь совсем не в любовницах. А в том, как охотно “верные” мужья за ними бегут.

Она поднимает на меня свои удивленные глаза, но больше разговаривать я не могу. Вылетаю из кабинета, будто она меня все еще гонит.

Бегу по знакомым и любимым коридорам к раздевалкам. Здесь на стенах развешены фото наших учеников с выступлений. Разные года, разные дети и подростки. На одном из фото есть и я. Что-то очень увлеченно пою, стоя на сцене.

В этом здании когда-то был дом культуры, в котором родилась моя любовь к танцам. Только благодаря своей учительнице я поступила в училище культуры, которое мы гордо звали кульком.

Работая с детьми я также мечтала заражать их любовью к искусству танца, музыке и своему телу. И у меня получалось. Малыши спешили ко мне на занятия и даже самые маленькие быстро всему учились.

Возле нашей раздевалки свеженькое фото моего младшего класса, с отчетного концерта. Восемь маленьких пчелок почти синхронно пальчиками показывают на свои носики. Главный разбойник Захар, как всегда отличился и с самой довольной в мире улыбкой ковыряется в носу. Ну вот как их не любить?

Свои вещи в раздевалке я забрать успею, а вот зал останется пустым еще совсем недолго. Скоро придут старшенькие и попрощаться я не успею.

Обычно заедающий замок сдается с первого раза впуская меня “домой”. Сквозь неплотно закрытые жалюзи пробиваются лучи солнца, отражаются в огромных зеркалах, создавая неповторимый рисунок на стенах. Очень душно, открываю окно, но лучше не становится. На улице стоит ужасная духота. Судя по черным тучам, что мчатся в нашу сторону – будет гроза.

Провожу рукой по длинному, во всю стену, балетному станку. Это все тот же, что был в моем детстве. Мы с ним познакомились, когда мне было, одиннадцать. В тот год умер отец и вытащить меня из бездонной ямы удалось только учительнице по танцам и коллективу, который неожиданно тепло меня принял.

Все самые теплые воспоминания я унесу в своем сердце, но это чертовски несправедливо, что у меня все это отбирают.

В ящике стола, стоящего в дальнем уголочке, нахожу маленького медвежонка, игрушку из киндера. Захар недавно принес перед тренировкой и с стараясь казаться серьезным молча вручил мне его и смущаясь убежал.

Только я собираюсь разреветься от отчаянья, в зал входит Марина. Она тренирует средненьких, и мы вроде неплохо общаемся. На ее лице нет злости и отвращения, скорее удивление. Интересно, что же она мне скажет.

– Ай, я вообще ничего не понимаю. Там Татьяна наша обзванивает кого может, просит тебя не брать на работу. Меня на вечер к твоим поставила. Может, ты мне объяснишь, что происходит? – тараторит она так быстро, что я кое-как успеваю за ее мыслями.

– Привет, Марин.

– Привет, привет, ну-у-у? – она закатывает глаза, мол чего время на приветствия тратить, есть дела поважнее. – Что все это значит?

– Это значит, что меня уволили. Прости, я пока не готова об этом. Давай в другой раз?

Мы обе понимает, что другого раза никогда не случится, но она благосклонно соглашается.

– Ты присмотри за ними, ладно? Захару в начале занятия нужно побегать хорошенько, иначе будет стоять на голове. Мию всегда в первый ряд, она плохо видит.

В ящике стола больше нет ничего моего. Сжимаю мишку в ладони и иду к выходу.

– Еще есть Олеся с Диной. Этих ставь всегда в пару. Они могут немного расхолаживать атмосферу, но когда держатся за ручку, не тратят время на грустные взгляды в другой конец класса и выдают результат чуть получше.

Выдаю еще немного советов и тайн в общении с пятилетками, мы тепло обнимаемся, и я ухожу сначала в бухгалтерию, а потом собирать вещи в раздевалку, которых оказывается совсем мало.

Уходя, снова замечаю фото моих пчелок на стене. Снимаю рамку со стены и забираю с собой.

Выходя на улицу, не успеваю подумать, что же теперь делать, только чувствую, как первые прохладные капли дождя касаются лица, обещая долгую грозу. И в руке звонит телефон, обещая разговор с Олегом.

Может не брать трубку?

В самом начале наших отношений было невыносимо сложно продержаться целый день без разговоров. В то лето нас обоих ждало поступление и времени катастрофически не хватало. Мы созванивались поздно вечером и болтали до самого утра, встречали рассвет каждый на своем балконе, но вместе. Я просыпалась, запутавшись в наушниках с горячим, разряженным телефоном.

В сентябре стало еще хуже. Учеба, новые люди, дополнительные занятия у него и выступления у меня. В конце тяжелого дня я видела входящий вызов от Олега, по венам будто пускали розовое шампанское. Его искристые пузырьки приятно щекотали где-то в центре груди и кружили голову.

Сейчас, когда я вижу его имя на экране, меня словно прибивает к земле. Жесткий обруч мигрени снова стягивает виски, чтоб не дергалась и начинает вкручивать свои сверла в правый висок.

Сама не знаю зачем, но беру трубку и прикладываю смартфон к левому уху в надежде что-то услышать сквозь бой барабанов в голове.

– Да?

– Ай, скажи, мы столько лет вместе, ты всегда была тихой, милой девочкой, – начинает он обманчиво спокойным, уставшим голосом. – Почему от тебя за последние сутки столько сюрпризов?

За шумом в голове я не слышу собственных мыслей. Какие еще сюрпризы? О чем он говорит вообще?

Олег будто знает, что именно я хочу спросить и отвечает. Ох, как он отвечает. Его, кажется, слышно в квартирах всех ближайших домов. И даже на соседней улице.

– Какого черта я узнаю, что моя жена подала на развод? Ая, сколько можно меня позорить? Тебе было мало моих унижений на работе? Решила перед родственниками устроить показательное выступление?

– У тебя и в ЗАГсе кто-то нашелся? – подставляю лицо прохладным каплям дождя. Добавляю немного соли, потому что держаться нету больше сил.

– Конечно, нашелся, дурочка. А что, Таня тебя уже осчастливила? – он даже не скрывает улыбку в голосе.

– Олеж, а ты зачем это все делаешь? Ты же сам вырыл эту яму между нами. Зачем сейчас вот это все? Зачем ты отнимаешь у меня единственное, что приносит радость? И зачем пытаешься снова меня к себе привязать? Хотя какое привязать? Это уже больше похоже на “приковать”.

– Ты. Моя. Жена. – он жестко чеканит каждое слово.

– Тебе никак это не помешало залезть на другую бабу!

– А тебе тереться о другого мужика!

– Что ты несешь такое?! Я ни о кого не…

– Я не хочу ничего знать. Буду дома в восемь. Чтобы ждала красивая с улыбкой на лице и горячим ужином. Если вдруг приду и тебя не увижу, найду и притащу за волосы. И вот тогда точно будет “приковать”.

– Аверин, мы разво…

– Никакого развода не будет, – он не дает договорить и практически выносит мне приговор. – Надеюсь, ты меня услышала и будешь хорошей девочкой. Второй раз повторять я не буду.

Становится по-настоящему страшно. До чего он может дойти в своем сумасшествии?

– И можешь не дергаться. Заявление твое я забрал.

Коктейль из обиды страха и отчаянья разливается по венам, начисто стирая воспоминания об искрах шампанского.

На запястье трещит силиконовая нить, разбегаются во все стороны тяжелые бусины из розового кварца. Отпрыгивают от меня подальше, прячутся в трещинах асфальта и высокой траве газона. В руках остается только крошечное сердце, которое я с облегчением оставляю в ближайшей урне.

Я потеряла все, что мне было дорого.

У меня остался только одно место, где можно спрятаться. Падающие с неба на экран смартфона капли не помогают, приходится его вытирать о рубашку и я всё-таки набираю нужный номер.

– Привет, тигреночек. Соскучился?

8. С Новым… Домом!

– У тебя полторы минуты. Слушаю.

Только ему одному на всем белом свете я разрешаю так со мной общаться. Не будет ни обиды, ни злости. И он об этом прекрасно знает и не злоупотребляет. Скорее всего, сейчас свободно действительно полторы минуты. Поэтому стараюсь максимально кратко.

– Олег мне изменил, сделал из меня виноватую и не хочет отпускать. Еще Татьяна уволила. И я, кажется, боюсь идти домой.

– Э-э-это как-то слишком краткий пересказ, но все потом. Ты мне главное скажи – цела?

– Физически – да.

– Полторы минуты мне не хватит, – бурчит мрачно в трубку и я тут же представляю, как он ерошит волосы. – Макс, сядь за пульт! – добавляет уже громче, не мне. В ответ летит лихо закрученная матерная конструкция от загадочного Макса, но мой собеседник реагирует очень спокойно. – Курить вредно, не капризничай.

– Где ты сейчас? И когда в последний раз ела? – а это уже мне.

– Все еще стою возле дома культуры. А ела… – а действительно, когда я в последний раз ела? Мамин пирог я так и не попробовала. – Не помню, – если сдаваться, так с потрохами.

– Иди в “Культуру” и закажи минимум три порции оливье.

Вот же… Знает, что от этого блюда я не откажусь, даже если буду умирать. Кажется, даже желудок отозвался на призыв протяжным “хочу-у-у”.

– Как дойдешь и сделаешь заказ, пришли мне фото своего паспорта. Все поняла?

– Да, капитан!

– Шутишь. Уже хорошо. Отбой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.