Имоджен Кларк
Открытки от незнакомца

Imogen Clark

Postcards From A Stranger

© 2017, 2018 by Imogen Clark

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

1987

Почта со стуком падает на половик перед дверью.

Он улавливает этот звук – прислушивается уже не первый месяц, успел натренировать слух. Неплохо бы сходить взглянуть, что принесли, проверить и рассортировать конверты. Но яичница уже почти готова. Если снять сковородку прямо сейчас – останется немного вязким белок. А если не снимать, то затвердеет желток, и тогда прощай удовольствие, когда протыкаешь его вилкой.

Он напрягает слух, но детей не слышно. Должно быть, они наверху. С почтой можно повременить. Кто сказал, что открытку надо ждать именно сегодня? Не каждое же утро они приходят.

Он опять сосредоточивает внимание на яичнице, наблюдает, как поджариваются края. Кусок рыбы давно готов. В нужный момент он перекладывает яичницу на тарелку. Вот теперь можно сходить за почтой.

В коридоре уже стоит его трехлетняя дочь с зажатым между ножками тяжелым подгузником. В руке у нее открытка.

– Папа! – При виде него ее личико озаряется радостной улыбкой. – Посмотри, что принес почтальон! – Девочка показывает открытку: на ней шимпанзе, нянчащая своего детеныша. – Что тут написано? – спрашивает она, передавая открытку отцу.

Он берет ее и переворачивает, заранее зная, что там всего два предложения, всегда одни и те же. Он не позволяет себе их прочесть.

– Я уже тебе говорил, – твердо произносит он, оставляя вопрос без ответа. – Нельзя трогать почту, Кара. Это для папы.

Он подбирает остальные письма и прячет среди них открытку.

– Ступай, скажи брату, что завтрак готов.

Он провожает дочь взглядом, мысленно давая себе слово никогда больше такого не допускать.

1

Кара, 2017

– Я больше не могу справляться с этим одна! – кричу я в телефон, кричу не намеренно, просто так получается. – Мне нужна помощь, – говорю уже спокойнее.

Я накрываю трубку ладонью, чтобы меня не слышали на том конце.

– Папа! – Мой голос звучит умоляюще. – Можно потише?

Отец смотрит на меня с некоторым любопытством, но не думает униматься. Он колотит металлической ложкой по деревянному столу, ужасно действуя мне на нервы. Я вспоминаю совет специалистов и еще раз делаю глубокий вдох.

– Пожалуйста! – добавляю я, выдавливая лучшую улыбку, на которую сейчас способна. Потом снимаю ладонь с трубки и продолжаю разговор с братом.

– Ты слышишь это? – спрашиваю я его, хотя этот ужасный звук слышит, наверное, добрая половина страны. – Наш папаша колотит ложкой по столу. Уже полтора часа не унимается и не отдает мне ложку. Честное слово, Майкл, вряд ли меня надолго хватит.

Я чувствую, что сейчас разревусь, но не хочу, чтобы отец видел, что я на грани, поэтому плотно сжимаю губы и делаю глубокий вдох через нос.

– Посиди здесь, папа, – говорю я как можно спокойнее. – Я разговариваю с Майклом. Вернусь через минуту.

Я осматриваю кухню на предмет лежащих где не надо ножей или иных предметов, которыми папа мог бы пораниться, глажу его по засаленной голове и выхожу в коридор. Дверь я оставляю приоткрытой. Стук в кухне не прекращается.

– Понимаю, тебе трудно, Кара, – говорит мне Майкл из своего уютного кабинета в нескольких сотнях миль отсюда. – Я бы больше помогал, если бы мог, но ты же знаешь…

Он замолкает, но в его тоне нет даже подобия вины.

– Да, знаю, – бросаю я. – Потому и не прошу тебя о каждодневной помощи. Просто это слишком тяжело для меня одной. Я уже не справляюсь, Майкл. Его состояние ухудшается. Иногда я так на него злюсь, что начинаю бояться, как бы не…

Я успеваю прерваться и не говорю, до чего могу дойти. Угроза повисает в воздухе, Майкл на нее не реагирует.

– Нам нужна сиделка, – продолжаю я. – Человек, который умеет ухаживать за такими людьми, как наш отец. Необязательно с проживанием – это пока что лишнее, но мне необходим кто-то в дневное время, чтобы я могла поработать, сходить в магазин, да хотя бы отлучиться в туалет, не боясь, что он в мое отсутствие что-нибудь натворит. У отца есть средства, из которых можно это оплачивать. Нечего ему сидеть на нашем наследстве как собака на сене. Я за то, чтобы найти ему сиделку. Кого-то, кто сможет как следует за ним ухаживать.

На том конце молчание, я уже подозреваю, что брат перестал меня слушать.

– Майкл? Майкл! Ты меня слышишь?

– Да. – У него отчужденный тон. – Ладно, – соглашается наконец он. – Раз ты не справляешься и единственный выход – нанять сиделку, то давай, действуй. Как собираешься ее искать?

– Через местное агентство, – отвечаю я. – О нем хорошие отзывы.

Я умалчиваю, что читала отзывы в «Твиттере» и что пишут их совершенно незнакомые мне люди. Но теперь, когда Майкл дал добро, попробую во всем этом разобраться.

– Я позвоню им и договорюсь о встрече, – говорю я.

Майклу мешают разговаривать какие-то голоса. Знаю, до этого он внимательно меня слушал.

– Мне надо идти, – сообщает он чужим, официальным голосом. – Приступай. И дай мне знать, как идут дела, когда разберешься с этим.

Он словно обсуждает слияние компаний с чванливой клиенткой, а не серьезно больного отца с родной сестрой. Я уже готова бросить трубку, но тут до меня доносится его шепот:

– Ты молодчина, Ка. У тебя все получится.

На этом разговор прерывается.

Я стою в коридоре и тяжело дышу, стараясь собраться с мыслями вопреки шуму из кухни. Отец перестал стучать и перешел к пению. Я напрягаю слух и узнаю первую строфу церковного гимна «Когда святые маршируют», который мы пели в школе.

Отец поет достаточно чисто; можно подумать, что его сознание временно прояснилось, по крайней мере достаточно для того, чтобы попадать в ноты. Но проблема с памятью осталась.

– Кара! – вопит он. – Кара!

Я пытаюсь вспомнить гимн с самого начала, чтобы ему помочь, но тоже, как и он, не могу продвинуться дальше первой строчки. Говорят, болезнь Альцгеймера передается по наследству. Лучше не гадать, кто потом будет ухаживать за мной.

Отец снова возвращается к началу гимна:

– О, когда святые… маршируют…

А затем опять принимается колотить ложкой по столу, причем совершенно не в такт словам; так новобранцы шагают не в ногу с остальным взводом. Я смотрю на часы. Скоро приедут из Службы соцобеспечения, чтобы забрать отца в Центр помощи престарелым и инвалидам. Мне надо набраться терпения и дождаться их. Мне не в чем винить Майкла. Ему удалось сбежать. Теперь он живет в Лондоне и не может мчаться сюда по первому зову. Было бы хорошо, если бы он появлялся хотя бы время от времени, но Майкл решил проблему с отцом по-своему – скинул ее на меня. Вынуждена признать, что это разумно. Я единственная, кто еще пытается не дать всему развалиться. Но мне, как маленькой, по-прежнему требуется благословение старшего брата. Мне страшно быть лидером, принимать трудные решения, хотя именно это мне теперь и предстоит. Я знаю, что Майкл давно перестал волноваться из-за того, что происходит с нашим отцом.

Раздается стук в дверь – уверенный стук частого гостя.

– Папа, за тобой приехал Брайан, он отвезет тебя в «Липы»! – кричу я, надеясь, что Брайан не расслышит в моем голосе облегчение. – Вдруг он знает вторую строчку из «Святых»? – У меня в голове все еще звучит навязчивая мелодия.

Я открываю дверь Брайану, коренастому коротышке с ручищами-лопатами и со скрипучим, как терка для сыра, голосом.

– Входи, – приглашаю я его. – Мы почти готовы. Ну что, папа…

Я распахиваю дверь кухни и вижу отца: он стоит у раковины и льет на пол молоко из пакета. Вокруг него разбросаны, как опавшие листья, чайные пакетики. Он улыбается мне, как маленький ребенок, гордый своим новым рисунком.

– Чай, – объясняет он.

– О, папа… – шепчу я, оценивая степень ущерба.

Нужно проверить, куда затекло молоко; только бы оно не просочилось в щели… Когда отец устроил такое в прошлый раз, мне понадобилась не одна неделя, чтобы избавиться от вони.

– Вот приедете в «Липы», и Брайан нальет тебе чаю, – говорю я и улыбаюсь со стиснутыми зубами. – Пошли, не будем заставлять его ждать.

Я беру папину руку и слегка сжимаю ее, но он не реагирует. Он идет за мной, шлепая по разлитому молоку, к двери, где его перехватывает Брайан.

– Поехали, Джо, – скрежещет Брайан. – Нам пора. Патриша уже в машине. Нынче утром она что-то расшалилась. Думаю, ей не хватает тебя.

Я корчу Брайану рожу. Что он такое говорит? Ушам своим не верю! Он мне подмигивает, мол, чего только не скажешь, чтобы скрасить день.

Микроавтобус отъезжает, а я вооружаюсь тряпкой, чтобы осушить молочное озеро.

* * *

К дому приближается незнакомка. Симпатичная улица, размышляет она; зажиточная, но не претенциозная. Она тщательно проверила адрес и заучила наизусть дорогу от автобусной остановки, чтобы ни у кого не спрашивать, куда идти. Ни к чему привлекать к себе внимание. Городок маленький, мало ли, кто с кем здесь знаком.

Она шагает по тротуару, разглядывая дома. Номер три, номер пять, номер семь… Сердце колотится в груди, она судорожно глотает воздух и боится упасть.

Совсем близко от цели она останавливается и начинает рыться в сумке, как будто что-то ищет. При этом поглядывает вокруг из-под полей своей шляпы. С этого места ей хорошо виден трехэтажный викторианский дом с обнесенным штакетником палисадником размером с носовой платок. Как соотнести эту картину с ее мысленным образом дома, где они прожили столько лет? Она замечает, что окна дома немытые, а под водосточными трубами скопились опавшие листья. Зато занавески весьма кокетливые. В каменной вазе у входной двери чернеют погубленные ранними заморозками цветы. Все-таки, думает она, по весне кто-то потрудился их высадить.

Теперь, очутившись здесь, она чувствует себя немного храбрее. Как ей поступить, если кто-нибудь выглянет из окна верхнего этажа? Улыбнуться, помахать рукой?

На улицу сворачивает микроавтобус, постепенно замедляя ход. Она роняет голову и ускоряет шаг. Микроавтобус тормозит у нее за спиной, она слышит, как открывается дверь и из машины выходит водитель. Он что-то говорит своим пассажирам, а потом подходит к двери дома и по-свойски в нее стучит.

Она переходит улицу и удаляется в ту сторону, откуда пришла.

2

Сиделка из агентства должна прийти в два часа дня, и я жду ее с нетерпением. Дом, где мы с отцом прожили последние лет тридцать, достаточно велик, содержать его в чистоте было непростой задачей само по себе, а уж когда тебе это совсем неинтересно – и подавно. Здесь высоченные потолки, из окон вечно дует, не счесть щелей и разных укромных уголков, куда набивается пыль и где прячутся пауки. Откровенно говоря, дом кажется заброшенным и нелюбимым. Большую часть комнат мы вообще не используем, но и в жилых я не хозяйка. По натуре я не аккуратистка, но все же пыталась следить за порядком, который так любит отец. Детьми мы с Майклом ходили у него по струнке. Думаю, отчасти это потому, что мамы не было рядом и он не хотел, чтобы его обвиняли в родительской халатности, но главная причина, по-моему, в том, что аккуратность попросту заложена в его ДНК. Но теперь, когда отец отдаляется от меня все дальше и дальше, за домом я слежу спустя рукава. Он больше не замечает пыли и беспорядка, меня то и другое тоже не волнует, так что все довольны.

Но при всем этом мне хочется произвести хорошее впечатление на сиделку, поэтому я кое-как прибираюсь, недолго орудую пылесосом, прохожусь там и сям тряпкой. Я даже покушаюсь на внутренности оконных рам, где сейчас, при дневном свете, особенно заметны грязные разводы. Из кухни несет прокисшим молоком, остается надеяться, что сиделки к такому привычны. Поправляя на кофейном столике стопку журналов для невест, я твержу себе, что у гостьи нет цели оценить меня как хозяйку. И все же преданность папе заставляет меня стараться, чтобы придать нашему старому логову приемлемый вид.

Стрелки каминных часов подкрадываются к двум, и в моем воображении оживает сцена из «Мэри Поппинс». В детстве я обожала этот фильм, мне так хотелось любви няни-волшебницы! Все возвращается на круги своя: снова я жду, что кто-то появится и все преобразит, как по мановению волшебной палочки.

Я решила сдвинуть дело с сиделкой с мертвой точки, пока отца не вернули из Центра помощи. Если она окажется никуда не годной, то пусть отец не знает, что я пыталась спихнуть его на чужого человека. Не могу избавиться от этого ощущения, хоть и знаю, что на самом деле это не так. Я достаю из тайника между страницами одного из моих журналов письмо из агентства. На бумаге миссис А. Партингтон выглядит безупречно: богатый профессиональный опыт и куча прекрасных свежих рекомендаций. Я гадаю, что за имя прячется за инициалом «А.»: Алисон? Абигейл? Я рада, что она замужем. Почему-то замужество ассоциируется у меня с опытом, хотя я знаю, что это смешно. У меня даже теплится надежда, что она старше меня, – понятия не имею почему.

Ровно в два часа раздается звонок в дверь. Через полупрозрачное стекло входной двери я вижу силуэт женщины в темной одежде. Ни шляпы, ни зонтика – прощай, моя мечта о Мэри Поппинс! Мысль, что я подвожу отца, сродни удару под дых: у меня перехватывает дыхание, приходится сначала приходить в чувство, а уж потом отодвигать щеколду. Я заталкиваю свое чувство вины как можно глубже, туда, где оно уже не ранит. Отец ужасно уязвим, а эта женщина нам совершенно чужая, но никто ведь не заставляет меня брать ее на работу. Поговорить никогда не вредно.

Я открываю дверь.

С виду ей за пятьдесят, а значит, первую проверку она у меня успешно проходит. На ней ладное темно-синее габардиновое пальто, под мышкой кожаная сумочка того же цвета. Седина у нее тоже с голубоватым оттенком, стрижка короткая, немного небрежная. Никакой косметики. На ее ноги я не смотрю, потому что уже знаю, что к ее туфлям не придерешься.

– Здравствуйте! – произношу я, широко улыбаясь своей самой приветливой улыбкой. – Я Кара. Пожалуйста, проходите.

– Анджела Партингтон. Как поживаете? – откликается она.

В ее выговоре не слышно жестких согласных, присущих йоркширскому акценту, но мне непонятно, откуда она родом. Откуда-то с юга Англии – вот максимум, который я могу определить. Она протягивает руку; рукопожатие у нее твердое, кожа прохладная, сухая. Знаю, у меня ладонь слегка влажная, но я перебарываю побуждение отдернуть ее. Кончики ее пальцев чувствуют изъяны моей кожи в пострадавшем когда-то месте, глаза немного расширяются, но я признательна ей за то, что она воздерживается от комментариев.

– Отец сейчас не здесь, – объясняю я, видя, что она ищет его глазами. – Днем он обычно в Центре помощи «Липы», там у него друзья, сотрудники не дают ему скучать. Ему полезно выбираться из дома, а у меня появляется время, чтобы заняться делами. – Я корчу гримасу, показывая, какая непростая у меня жизнь, и тотчас пугаюсь, что сиделка сочтет меня черствой эгоисткой, но она ничего не замечает. – Я подумала, что лучше нам с вами познакомиться в его отсутствие. Он бывает слегка… – Я подыскиваю слово, которое объяснило бы его поведение и при этом не выставило меня плохой дочерью. – Проказливым, вот! Вы же меня понимаете, не так ли?

– Прекрасно понимаю, – отвечает она и кивает, чтобы я не сомневалась. – Это ожидаемо, учитывая его состояние. Он, конечно, не виноват, но это создает некоторые трудности.

Я сразу перестаю волноваться. Она понимает, каково мне, так что у меня отлегает от сердца.

– Всем нам иногда бывает трудно, – продолжает она. – Я знаю это по себе. Главное – найти правильный подход. Наверное, нам сюда?

Она широко улыбается, и я вижу, что у нее недостает одного переднего зуба, – странно, что она не устранила этот изъян, учитывая возможности нынешней стоматологии. Она распахивает дверь в гостиную прежде, чем я успеваю сделать это сама. В былые времена я сочла бы подобную прямоту обескураживающей, но сейчас, наблюдая, как она удобно устраивается на диване, понимаю, что она – именно та, кто мне требуется: человек, который возьмет на себя взрослые обязанности вместо меня.

– Чашечку чая? – предлагаю я.

– Нет, благодарю. – Она сопровождает отказ решительным жестом. – Пила недавно. Что ж, может быть, расскажете мне про вашего отца и про то, какие у вас здесь правила?

Сама не замечаю, как все ей выкладываю: как меня удручает непредсказуемость отца, собственная неспособность справляться с его нескончаемыми вопросами, чувство вины перед ним. Я говорю, а она кивает, как будто слышала все это раньше – возможно, так оно и есть. Время от времени она прерывает меня фразами вроде: «Прямо так и делает?» или «Ах вот он как!», от которых растет моя уверенность. Чем больше понимания она проявляет, тем охотнее я делюсь с ней подробностями. В конце концов мне полностью изменяет чувство дочерней лояльности и я принимаюсь расписывать нашу с отцом совместную жизнь как она есть.

– Я работаю дома, от этого дополнительные сложности, – жалуюсь я и кивком указываю на стопку журналов для невест на кофейном столике. – Замуж не собираюсь, – добавляю, заметив ее интерес к моей левой руке. – Так я зарабатываю на жизнь: придумываю фасоны свадебных нарядов и сама их шью. Мастерская у меня прямо здесь, в доме.

Она кивает и воздерживается от личных вопросов. Как ни странно, это меня разочаровывает, хотя обычно я терпеть не могу болтать о себе.

– Одним словом, – торопливо продолжаю я, – мы с моим братом Майклом это уже обсудили. Он теперь живет в Лондоне, мы редко видимся. – Я не объясняю причин, не хочу ее отпугнуть в самом начале. – Мы с ним согласились, что пора обратиться за помощью к профессионалам. Поэтому вы здесь.

Я облегченно перевожу дух и улыбаюсь ей, как школьница директрисе. Оказывается, мне очень хочется ей угодить. Все было бы куда проще, если бы я могла попросту предложить ей работу, но я напоминаю себе, как важно сперва убедиться, что она нам подходит. Все-таки речь идет о папе и его потребностях, а не обо мне, не о моих нуждах.

– Что ж, я с радостью возьмусь, если вы не против, – говорит она, как будто читает мои мысли. – Я могу работать в любое удобное для вас время. По вечерам тоже, об оплате договоримся. Смогу даже у вас ночевать, когда до этого дойдет. Если вы, конечно, не захотите определить его в хоспис.

У меня в горле встает твердый, как камень, ком. Чужие отстраненные речи о закате жизни родного отца – все равно что игла в самое сердце; в то же время ее честная практичность служит мне утешением.

– О, простите! – спохватывается она, увидев, что я с трудом сдерживаю слезы. – Знаю, как вам тяжело, но не беспокойтесь, чего я только не повидала! Моя задача – постараться, чтобы все прошло для вас как можно безболезненнее.

– Благодарю, – отвечаю я, борясь с жжением в глазах. – Просто… Ну, вы знаете. – Я с трудом сглатываю, превозмогаю боль и возвращаюсь к прозе жизни: – Пять лет назад, когда у него диагностировали раннюю болезнь Альцгеймера, он еще был в порядке, только изредка слегка путался. А теперь все покатилось под откос. Его уже небезопасно оставлять одного. Ему ничего не стоит испачкаться и ужасно из-за этого расстроиться. К буйству он не склонен, хотя порой и такое случается…

Я вдруг пугаюсь, что она сбежит из-за моей откровенности, и еще лучше понимаю, до чего мне хочется, чтобы она осталась.

– Но это же не проблема, правда? – торопливо спрашиваю я. – Такие срывы бывают у него нечасто – я про буйство. Примерно раз в месяц. На меня он никогда не нападает, разве что швыряется вещами. Думаю, это он скорее от отчаяния.

Сиделка кивает, хорошо меня понимая.

– Ничего страшного, – говорит она. – Такое бывает сплошь и рядом. Немудрено испугаться, но когда умеешь с этим справляться, то все в порядке. Вы прочтете в моих рекомендациях, что у меня богатый опыт ухода за пациентами с болезнью Альцгеймера. Хорошо понимаю ваши переживания. Доверить уход за любимым человеком постороннему очень трудно, остается надеяться, что посторонней я для вас останусь ненадолго.

Все это звучит как хорошо заученная речь, и все же я без промедления решаю ее нанять.

– Показать вам дом? – спрашиваю я. – Боюсь, это будет нелегкое испытание, я уже перестаю справляться с хозяйством. – Я виновато улыбаюсь, но она машет рукой, отметая мои страхи. С каждой минутой она все больше мне нравится. – Комната отца наверху, – продолжаю я, – но есть еще комната внизу, можно будет переселить его туда, когда он не сможет пользоваться лестницей. Мы уже позаботились о кое-каких приспособлениях, установили перила на лестнице и в ванной. Вы все сами увидите. Если захотите, устрою вам знакомство с папой.

Она смотрит на меня с широкой доброй улыбкой.

– Было бы чудесно, – говорит она.

3

Энни, 1969

Энни мечтает сбежать во Фринтон-он-Си. Она никогда не бывала в этом симпатичном приморском городке, но ее мать однажды получила оттуда открытку, и Энни понравился запечатленный на ней вид. Открытка несколько недель красовалась на камине в лучшей комнате, а Энни до одури глазела на нее, мечтая, как затеряется среди рядов пляжных домиков. Ей особенно полюбился один из них, фисташково-зеленый. Она фантазировала, что в этом домике стоит кроватка с розовым атласным одеяльцем, рядом с кроваткой – лошадка-качалка, на окнах полосатые занавески, которыми можно отгородиться от мира. Таким ей хотелось видеть свой дом.

Открытка стояла у старинных бронзовых часов, пока отец Энни не схватил ее в разгар очередной ссоры и не порвал на четыре части. Энни хотела его остановить, объяснить про кроватку и про лошадку-качалку. Но проще было не мешать ему рвать открытку. Она уже начинала привыкать к тому, что ее мечты часто будут оказываться в мусорной корзине.

Она сказала своей сестре Урсуле, что собирается сбежать, но та подняла ее на смех. Какое еще бегство? Куда? Энни пришлось рассказать про пляжный домик во Фринтоне-он-Си. Урсула ненадолго пришла в замешательство. Что еще за безопасное место, известное Энни, но не ей? Но потом она опять засмеялась, потому что была старше и знала про все на свете, и у Энни хлынули слезы горького разочарования. Больше она не заговаривала о Фринтоне: приберегала его в памяти на тот экстренный случай, когда все станет из рук вон плохо.

Конечно, о бегстве не может быть речи, ведь Энни всего десять лет, это лишь глупая мечта. То ли дело тринадцатилетняя Урсула, у нее больше шансов сбежать, но она не жаждет свободы так, как Энни. Когда дело становится совсем худо, Урсула уходит в свою комнату и рисует, пока не минует опасность. Со временем Энни догадалась, что Урсула нашла, куда бежать, – в свое искусство. Самой Энни приходится полагаться на фантазии. Увы, ее внутренний мир – ненадежный друг: иногда он принимает ее сторону, но чаще она вынуждена блуждать по его закоулкам, забредая в неведомые тупики.

Сейчас Энни сидит в кухне семейного дома в лондонском Ист-Энде и чистит на ужин картошку. Нож тупой, шкурка норовит упасть не туда, кажется, что картофелин, которые предстоит очистить, становится не меньше, а больше, как будто кто-то исподтишка подбрасывает их в кастрюлю. Энни запускает руку в холодную грязную воду, вылавливает очередную картофелину, ищет на ней глазки и зеленые пятна, но не находит ни того, ни другого. Уже взяв на изготовку нож, она слышит, как открывается входная дверь, и смотрит на часы на стене кухни. Они показывают только половину пятого. Он вернулся раньше обычного. Энни опускает голову и начинает орудовать ножом в ускоренном темпе. Ей слышно, как он ходит по дому, бросает ключи в вазу на столике в прихожей, вешает пальто, открывает дверь в гостиную. Она знает, что следующая на очереди – кухня. Она торопливо срезает шкурку, та получается слишком толстой, а это чревато наказанием.

Дверь распахивается, и вот перед ней он, ее отец: низкорослый, плотно сбитый человек с густыми рыжеватыми волосами, уложенными при помощи бриолина плотными волнами. Он – сама массивность, прочность.

– Привет, милая, – произносит он. – Что на ужин?

По его тону Энни понимает, что на этот раз пронесет, и позволяет себе немного расслабиться, хотя на всякий случай следит за отцом. Он неподвижно стоит в двери, обнажив в широкой улыбке желтые от табака зубы.

– Яичница с жареной картошкой, папа, – отвечает она. – Я как раз ее чищу.

– Молодец, – хвалит он ее, и ей это нравится. Несмотря ни на что, она жаждет его одобрения.

– Где твоя мать? – спрашивает он без намека на раздражение, и ей становится еще спокойнее.

– Еще не вернулась с работы, – отвечает Энни. – Урсула пошла купить еще яиц.

– Молодец, – повторяет он. – Будь умницей, сделай старику папочке чашку чая.

Покидая кухню, он ослабляет узел галстука, что обозначает завершение этой части его дня. Энни послушно кивает и откладывает нож, чтобы налить чайник. Грязная вода брызжет на ее кофточку, оставляя на синей ткани бурые потеки. Она даже дышать перестает, но отец уже отвернулся и не видит непорядка. Энни в панике ищет решение, способ не допустить появления пятен. Пожалуй, она отнесет ему чай в жакете, так он ничего не заметит. Она с трудом водружает тяжелый полный чайник на конфорку и осторожно ее зажигает. Тут хлопает дверь, это вернулась Урсула.

– Старый жулик в лавке на углу опять пытался продать мне треснутые яйца. Воображал, что я не замечу. Но я всегда начеку. «Хоть я и молоденькая, – говорю я ему, – но не дура. Дайте-ка мне полдюжины ваших лучших яиц. И чтоб ни одного треснутого!» Он, верно, думает, что я только вчера родилась.

– Папа дома, – предупреждает Энни сестру, чтобы та говорила потише, но Урсулу трудно унять. Она оставляет на столе свою покупку и горсть мелочи. – Ничего, он в себе, – добавляет Энни.

Урсула пожимает плечами – мол, какое ей дело, в себе ли их отец. Но морщится, когда снимает пальто, чтобы повесить его на крючок на задней двери, и Энни это замечает.

– Еще болит? – тихо спрашивает она. Урсула недовольно хмурится, и Энни уже готовится к новым неприятностям, но в этот раз Урсула решает сменить гнев на милость.

– Ничего страшного, – отвечает она. – Так, самую малость.

– Может, лучше сказать маме? Вдруг перелом?

Недовольная гримаса возвращается так же быстро, как пропала.

– Что толку ей жаловаться? – Слова летят изо рта старшей сестры, как раскаленный жир со сковородки. – Само пройдет, – говорит она уже спокойнее. – Болит, если неудачно повернуться. Заживет, просто нужно время.

– Можно рассказать кому-нибудь в школе, – не отстает Энни. – Миссис Уильямс советует обращаться к ней, если нас что-то беспокоит.

– Это для младших классов. В средней школе все иначе, там всем плевать, у всех свои проблемы. Да не волнуйся ты, Энни, говорю же, пройдет. Подумаешь, невелика беда. Главное, не попадаться ему под руку. Ты займись картошкой, а я накрою на стол.

– Он хочет чаю, – говорит Энни.

Урсула опять хмурится, и Энни становится страшно, что сейчас будет взрыв, но сестра берет себя в руки.

– Предоставь это мне, – произносит она сквозь стиснутые зубы.

Энни выуживает из бурой воды недочищенную картофелину и уверенными движениями возобновляет прерванную работу, не поднимая головы.

4

Кара, 2017

– Так ты думаешь, что сиделка – это то, что тебе нужно? – спрашивает меня под конец недели Бет, когда мы с ней встречаемся за чашечкой кофе в нашем любимом кафе в Илкли. Бет – моя лучшая подруга, мы с ней неразлучны с младшей школы, и я доверяю ей как самой себе. Мы вместе справлялись со всеми трудностями взросления, у нас много общих воспоминаний. Может прозвучать высокопарно, но она заменила мне сестру, которой у меня никогда не было.

Кафе прячется в закоулках, о нем знают только местные жители. В его декоре преобладают приглушенные серые тона, столики и стулья самые разномастные. Толстые стекла высоких окон вечно затуманены из-за пара от кофемашин и дыхания посетительниц. Спертый воздух пропитан ароматами жареных кофейных зерен и вкусных кексов.

– Полагаю, да, – отвечаю я, мысленно представляя нашу сиделку. – У нее соответствующий опыт, она по-хорошему прагматична, и она мне нравится. Думаю, у нас взаимная симпатия.

– У нее есть имя? – спрашивает Бет. – Нельзя же постоянно называть ее сиделкой.

– Анджела Партингтон, – говорю я. – Но у меня язык не поворачивается называть ее Анджелой, это как-то неуважительно. А «Партингтон» – язык сломаешь.

– Что-нибудь придумай, – советует Бет и в задумчивости морщит нос. – Может, миссис Пи? Дистанция соблюдена, но все-таки не так официально, как по фамилии.

Я мысленно проговариваю ее предложение и улыбаюсь.

– Ну как? – спрашивает Бет.

– Миссис Пи? Прямо как Мэри Поппинс! Я принесу еще кофе, и ты поделишься со мной своими новостями.

Я забираю пустые чашки и несу их на стойку. К моему возвращению Бет успевает скинуть туфли и подобрать под себя ноги. Она смотрит в свой телефон, темные волосы падают на лицо.

– Вечно Грег не отвечает на мои сообщения, – жалуется она, подождав, пока я сяду. – Иногда я сомневаюсь, что он вообще их читает. Наверное, он не придает им значения. Конечно, это не вопрос жизни и смерти. Но когда я пишу, а он меня игнорирует, я чувствую себя навязчивой.

Она горбится на стуле, словно из нее выпустили весь воздух. Моя обязанность – вернуть ей оптимизм.

– Наверное, он просто занят с пациентом или в операционной, – щебечу я максимально жизнерадостно.

Подозреваю, Грег играет с ней в какие-то игры. По-моему, это как раз в его духе, но если я поделюсь с Бет своим подозрением, это делу не поможет. Она закатывает глаза и в раздражении поджимает губы.

– Я не совсем дура, как-никак тоже работаю в больнице, – обиженно бормочет она, и до меня доходит, что рассуждать о Греге лучше с осторожностью. Но Бет есть Бет, долго сердиться не в ее натуре: не успеваю я сдать назад, как она сама меняет тему, и я чувствую, что атмосфера уже разрядилась.

– Что Майкл думает об этой сиделке? О миссис Пи?

Вместо «Пи» у нее получается какое-то фырканье.

– Ты знаешь Майкла, – говорю я. – Он предоставил мне решать все самой. В принципе он согласился, но у меня такое впечатление, будто он считает, что я не справилась.

Бет опять негодует, возмущение, которое она испытывала пару минут назад, теперь направлено на моего брата.

– Это чушь, ты же знаешь! Если он и правда так считает, то пусть приедет и попробует сам совладать с вашим папашей. Посмотрим, надолго ли его хватит. Хорошо ему судить издалека, из Лондона. Посмотрела бы я на него спустя недельку, проведенную на передовой.

Я подношу чашку ко рту и держу ее там, пока кофе не обжигает мне губу.

– По-моему, у них с вашим отцом всегда были напряженные отношения, – говорит Бет, и у меня по позвоночнику пробегает холодок.

Беда с этими подругами детства! Чего они только не помнят!

Мы пьем кофе, не желая нарушать установившуюся тишину. За нашими спинами шипит кофемашина, звенит посуда, тихо гудят голоса.

– Какие у тебя планы на выходные? – интересуюсь я.

Бет мигом веселеет.

– Грег обещает куда-то меня свозить. – Ее темные глаза сверкают, я боюсь, что это самая что ни на есть любовь. – Он не говорит куда, – продолжает она, – просто сказал захватить с собой что-нибудь шикарное.

– И паспорт? – подсказываю я.

Ее плечи слегка опускаются.

– Про паспорт ничего не сказал. Как я понимаю, он мне не понадобится. Что ты об этом думаешь?

Я вынуждена согласиться.

– Здесь тоже есть уйма сказочных мест, куда он мог бы тебя свозить.

– Знаю! Вот сижу и гадаю, куда именно. Недалеко, потому что в воскресенье у него дежурство. Может, «Болтон Эбби», вилла и спа, знаешь такую? Или какой-нибудь бутик-отель в Харрогите? – Бет прикусывает губу. – Обещаешь не проболтаться?

– Бет! – Я изображаю возмущение. – Я твоя лучшая подруга. Я знаю все твои секреты.

Она озирается, как будто нас могут подслушивать, и переходит на шепот.

– Кажется, он собирается сделать мне предложение. Он ни на что такое не намекал, но похоже именно на это, ты так не думаешь?

Как я могу что-то думать? Я не знаю, что такое влюбленность, но на всякий случай утвердительно киваю.

– Что ты ответишь, если он спросит?

Под столом, так, чтобы Бет не увидела, я крепко скрещиваю пальцы.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Конечно, я отвечу «да»!

5

Энни, 1976

В свои семнадцать лет Энни знакомится с двадцатипятилетним Джо Фернсби. Его появление в ее жизни – словно взорвавшийся ящик с петардами. Из-за него у нее бешено колотится сердце и потеют ладони, она никогда не знает, что случится в следующий момент. Энни думает, что эти отношения во многом отражают всю ее жизнь. Только вот с Джо выходит иначе: она не трясется в ожидании серии взрывов, а буквально их предвкушает. Он восхитительно непредсказуем, от одного его вида у нее перехватывает дыхание; она не знает, куда ее это приведет, но там ей наверняка будет лучше, поэтому она набирается отваги и следует за Джо.

Место их знакомства – автобус. Она едет на работу, в отдел дамских перчаток универмага «Селфриджес». Ее устраивает эта работа: не бог весть что, ну и ладно. Вместе с ней в автобусе едет лучшая подруга Катрина, продавщица из отдела мужских рубашек.

– Не смотри! – шепчет ей Катрина, прикрывая ладошкой рот. – Вон тот парень на нас пялится.

Энни, конечно, смотрит в ту сторону. Катрина права. Она тут же замечает его среди моря офисных сотрудниц и школьников. Его голова и плечи выступают из пучины, будто он Посейдон. У него непокорная грива длинных темных волос, падающих на воротник, и щетина, хотя на часах половина девятого утра. А еще очень уверенный вид, как будто ему известны все чужие секреты. Энни встречается с ним взглядом, и он подмигивает – самодовольно, чуть заметно повернув голову. Энни опять опускает взгляд, злясь на себя за то, что краснеет как школьница – не только щеками, но и всей шеей. Автобус тормозит, он спрыгивает с подножки, машет рукой водителю и провожает взглядом вроде бы отъезжающий автобус, но на самом деле – ее.

– Он на тебя запал! – усмехается Катрина.

Энни вместо ответа пожимает плечами. «Как пришло, так и ушло», – думает она, хотя никак не может забыть его подмигивание. На следующей неделе она опять видит его в автобусе, в этот раз он сидит, не отрывая глаз от спортивной газеты «Рейсинг пост» и зажав в зубах огрызок карандаша. Энни проходит мимо него и садится немного поодаль, он сначала не реагирует, но потом, когда она ерзает, изображая скромницу, поднимает взгляд от газеты, любопытствуя, чего это ей не сидится. Он узнает Энни как раз в тот момент, когда она отворачивается, и улыбается так сладко, что она чуть не катится со смеху. Правда, в этот раз она уже готова противостоять соблазну. Она холодно кивает, как будто они познакомились на вечеринке, но она не запомнила его имя.

Он встает и, покачиваясь, движется по проходу в ее сторону, зажав газету под мышкой. Добравшись до Энни, он опускается на краешек сиденья напротив нее, перегораживая проход и касаясь коленями бедра Катрины. Энни замечает, что подруга не отстраняется, и готова на нее разозлиться, но парень не проявляет к ней интереса, все его внимание отдано Энни. Теперь, когда он рядом, она видит, что у него светло-голубые глаза – не совсем естественный контраст с темной шевелюрой. Чем-то он похож на Джорджа Беста[1].

– Мы уже встречались, леди, – заводит он разговор. – Джозеф Фернсби.

Он самоуверенно протягивает руку. Энни колеблется, она не уверена, как на него реагировать, но при этом чувствует, как ее против воли затягивает на его орбиту. Пока она сопротивляется, не желая терять самоконтроль, вмешивается Катрина.

– Я Катрина, а это Энни, – говорит она.

И она подает незнакомому парню руку. Он легонько целует ей костяшки пальцев. Энни морщит нос. Он, может, красавчик и гораздо старше парней, знакомых ей еще со школы, но эта выходка кажется ей тошнотворной.

– Привет, Катрина и Энни. Куда путь держите?

– На работу, в «Селфриджес» на Оксфорд-стрит. Она продает дамские перчатки, я – мужские рубашки.

Энни пихает Катрину локтем. Она против того, чтобы рассказывать столько всего непонятно кому, но Катрина не обращает не нее внимания, она не видит в этом ничего дурного.

– Надо же! – откликается Джозеф Фернсби, его брови взлетают на лоб и теряются за густыми волосами.

Несмотря на то что беседу взяла на себя Катрина, собеседник смотрит на Энни. Она борется с желанием отвернуться и выдерживает его пристальный взгляд, чуть вздернув подбородок.

– Что ж, вот и моя остановка, – вдруг говорит он и встает. Внешне Энни – сама сдержанность, но у нее щемит сердце, пока она смотрит, как он идет по автобусу и выходит. Автобус отъезжает, Джозеф оглядывается и машет ей.

– Какой самодовольный! – говорит она Катрине, изображая равнодушие.

– Зато какие глаза! – бормочет Катрина. – В таких недолго утонуть.

– Брось! Я тебя не узнаю, – говорит Энни, хотя отлично понимает подругу.

Спустя неделю он заявляется к Энни на работу. Торговля идет ни шатко ни валко, она лениво сметает с прилавков пыль, чтобы чем-то себя занять: водит метелкой из перьев между перчатками, стараясь не сдвигать их с места. Минуты тянутся так медленно, что Энни задумывается, не остановились ли часы.

Услышав странный звук в первый раз, она не обращает на него внимания. Когда звук раздается снова, она поднимает взгляд и силится понять, что это такое.

– Эй!..

Больше всего это напоминает шипение газа.

– Эй!

Это он: прячется за колонной и высовывает голову.

– Энни!

Джозеф подзывает ее быстрыми жестами, словно он в беде. Энни озирается на заведующую секцией, но та беседует с клиенткой. Энни делает шажок в его сторону, потом другой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, приблизившись достаточно, чтобы он разобрал ее шепот.

– Захотелось тебя повидать, – отвечает он.

– Не могу сейчас разговаривать. Если заведующая застукает, мне не поздоровится.

У него удрученный вид.

– Я ехал-ехал, переправлялся через бурные реки, дрался с медведями, чтобы…

– Да ладно тебе, – машет она рукой.

Он, конечно, болван болваном, но есть в нем что-то, заставляющее ее улыбаться, несмотря на решительный настрой этого не делать.

– Тогда притворись покупателем, – шепчет она ему. – Хватит прятаться за колонной. – И она продолжает уже громче: – Чем я могу вам помочь, сэр?

С него слетает привычная самоуверенность, новая роль ему незнакома. Энни приходится его тормошить.

– Вы ищете перчатки, сэр? Для вашей… девушки?

– Собственно… да, – спохватывается он.

– Какие она предпочитает? – интересуется Энни, стараясь не засмеяться.

– Ну, какие…

Судя по его гримасе, ему нужна подсказка.

– Полагаю, кожаные, сэр?

– Да-да, именно, – подхватывает он и кивает, одобряя предложенную игру.

– Какого цвета, сэр? Только что поступили очаровательные розовые. Она любит розовый цвет, сэр? Ваша девушка?

– Да! – выпаливает он, цепляясь за подсказку. – Розовый – самый ее любимый цвет.

– На подкладке, сэр?

Опять он в замешательстве. Энни эта ситуация доставляет удовольствие, ей нравится в кои-то веки оказаться главной.

– Какая подкладка в перчатках, сэр? Шелк, кашемир?

Джо вскидывает руки – мол, сдаюсь, – и Энни довольно улыбается.

– Будьте добры пройти сюда, сэр.

Она приглашает его к ящикам в стороне от центральных витрин. Заведующая не проявляет к ней интереса. Энни наклоняется ко второму от пола ящику и негодующе шепчет:

– Что ты здесь делаешь? Я работаю.

Джозеф и не думает понижать голос.

– Я уже сказал: я ищу перчатки для моей девушки.

Он подмигивает, и ей делается дурно. Каким же он был тогда сердцеедом! У Энни не было ни малейшего шанса перед ним устоять.

– Какой размер вам нужен, сэр? – осведомляется она.

– Размер? У перчаток бывает размер?

– Разумеется, сэр. Какая у вашей девушки рука?

Не давая ей опомниться, он хватает и внимательно разглядывает ее руку.

– Изящная!

Энни выдергивает у него руку, боясь, что их увидят, но никто не обращает на нее внимания. Никто, кроме него.

– Сходишь куда-нибудь со мной? – торопливо спрашивает он. – В пятницу, после работы? Я зайду за тобой сюда. В шесть часов.

– В четверть седьмого, – уточняет она. – А размер у меня седьмой – так, на всякий случай.

– Вряд ли у вас найдется то, что мне нужно, – говорит он громче. – Что ж, ничего страшного. Благодарю вас.

Он улыбается, гордый своим представлением, и, шагая прочь от ее прилавка, умудряется оглянуться и произнести одними губами: «Пятница, шесть пятнадцать».

Они встретились и сходили выпить. Неделей позже побывали в кино. Дальше их встречи стали регулярными. С ним было весело, она все время хохотала. Благодаря ему ей было о чем поговорить с девушками на работе, а кроме того, она начала понимать, какой может быть ее жизнь вне дома. Постепенно Энни позволила себе думать, что Джо – ее возможность вырваться. С первой же минуты, увидев его в автобусе, она знала, что он – само очарование, но в этом очаровании присутствовал какой-то подвох. Ей нравилось, когда за ней ухаживают, и он ухаживал, да еще как: выдвигал для нее стул, прежде чем она сядет, всегда стоял, если стояла она. Немного старомодно, но что в этом дурного? Тогда ей казалось, что она диктует ему свои правила. Ночами, слушая доносившийся из-за стены негромкий храп Урсулы, она строила захватывающие планы на будущее. Ровно в половине двенадцатого вечера хлопала входная дверь, и отец шаткой походкой брел по коридору, чтобы бросить ключи не в деревянную чашу на столике, а прямо на кафельный пол; Энни при этом замирала, чтобы он не смог понять, спит она или еще бодрствует, и мечтала о жизни, в которой больше не нужно будет притворяться.

6

Кара, 2017

Миссис Пи с нами всего неделю, а мне уже кажется, что она работала у нас всегда, и я удивляюсь, как раньше без нее справлялась. Она без труда подстроилась под наш распорядок и ничего не пытается менять, что крайне важно в папином состоянии. Простейшее обстоятельство – появление в доме нового человека – способно все перевернуть вверх тормашками, но она такая деликатная, что даже отец умудряется к ней приспособиться.

Вокруг нас быстро выстраивается, как строительные леса, целая система. Куда-то девается привычная мне паутина, окна теперь сияют чистотой. Поражаюсь, где она находит время на возню по дому, и не перестаю ее благодарить.

Как-то раз, на второй или на третьей неделе, я сижу у себя в мастерской и стараюсь дошить свадебное платье. За окном сереет дождливый день. В это время года наша улица смахивает на продолжение унылой вересковой пустоши, что неподалеку; солнце никак не вскарабкается достаточно высоко, чтобы его лучи попали в садики при домах, и его света хватает только для холмов вдали. Вереск, так красиво розовеющий ранней осенью, уже вовсю вянет, скоро пустошь накроется тоскливым бурым саваном.

Это подвенечное платье – истинный шедевр, твержу я себе. Материал – традиционный сатин-дюшес цвета слоновой кости; невеста всякий раз примеряет его с восторженным хихиканьем. Корсаж на китовом усе будет усыпан мелким жемчугом, каждую жемчужину мне приходится пришивать вручную. Это медленная кропотливая работа, и она усугубляется тем, что моя правая рука недостаточно подвижна из-за натянутой в поврежденном месте кожи, но мой труд – это именно то, что отличает мои изделия от тех, что висят на плечиках в магазинах. Я не против повозиться, когда меня не торопят. Это сродни психотерапии, есть что-то умиротворяющее в нанизывании каждой бусинки на иглу, в том, как они, успокаивая меня, скользят по нити к своему месту на платье.

Я собираю иголкой бусины одну за другой, как вдруг раздается телефонный звонок. Оказывается, это очередной зануда из колл-центра, зарабатывающий таким презренным способом на неказистую жизнь. С этой публикой я всегда вежлива, но тверда. Возвращаюсь – а дверь в мастерскую распахнута. В панике я перехожу на бег. Посреди комнаты стоит отец: в одной руке у него платье с волочащимся по полу длинным подолом, в другой – коробка из-под мелкого жемчуга, пустая… Жемчуг рассыпался, как рисовая крупа, по паркетному полу.

Я уже не могу держать себя в руках и срываюсь на крик. Все навыки обращения с больным Альцгеймером человеком мигом улетучиваются, остается только гнев.

– Папа! – кричу я. – Что ты здесь вытворяешь? Боже, посмотри, что ты наделал! Положи платье, ты совсем его погубишь!

Отец смотрит на меня в полном недоумении. Он не знает, куда девать платье, не знает, что сделал не так. Обычно в такой момент я смягчаюсь, его замешательство гасит мой гнев, но в этот раз происходящее настолько выбивает из колеи, что меня несет.

– Отдай! Дай сюда! Господи боже мой! – Я пытаюсь вырвать платье у него из рук. Отец неуклюже бредет мне навстречу, бусины разлетаются во все стороны от его шлепанцев. Он наступает на подол, и я пугаюсь, что сейчас порвется ткань. – Посмотри, что ты делаешь! – Я срываюсь на визг. – Черт побери, папа! Ты все расшвырял!

У него обиженный вид, но я ни капельки ему не сочувствую. Я вижу только грозящую платью опасность и то, как он успел накуролесить за короткое мгновение, проведенное в одиночестве. Я в таком состоянии, что и до убийства недалеко.

Я высвобождаю отца из платья, которое кладу на рабочий стол, от греха подальше. Потом падаю на колени и пытаюсь собрать бусины. Отец стоит столбом, а я продолжаю кричать на него, пока не появляется миссис Пи.

– В чем дело, что происходит? – спрашивает она с порога. Оглядев комнату, она быстро смекает, что стряслось, ласково берет моего отца за руки и медленно ведет к двери. Их уход сопровождается хрустом бусин у них под ногами. Он что-то бормочет, некоторые слова я могу разобрать, но слова «прости» среди них нет. Я отпускаю их и продолжаю собирать бусины: облизываю указательный палец, бусины прилипают к нему, я по одной, вся дрожа, ссыпаю их в коробку. К счастью, платье почти не пострадало – помялось, но не испачкалось и не порвалось.

Я собираю жемчужины, закатившиеся под стол, когда в комнату возвращается миссис Пи. Я не слышу ее шагов, поэтому вздрагиваю, увидев вдруг у самого своего носа ноги в тапочках.

– Он в порядке? – осведомляюсь я из-под стола.

– Вполне, – звучит ответ. – Дремлет. Вам нужна помощь?

Не дожидаясь ответа, она опускается на четвереньки, принимается подбирать бусинку за бусинкой и складывать их себе в ладонь.

– Я сорвалась и повела себя дурно, – обращаюсь я к ее спине.

– Непростая ситуация, – тихо отвечает она. – Не следует ли вам запирать дверь, когда вы выходите?

Ее благоразумие окончательно меня отрезвляет.

– Обычно я так и делаю, – говорю я, как ребенок, ищущий оправдание, чтобы избежать наказания. – Я вышла всего на секунду. Так мне и надо!

Миссис Пи выпрямляется, упирает руки в бока, потягивается.

– Старовата я, чтобы ползать по полу, – ворчит она.

– Кажется, мы почти все собрали, – отвечаю я. – Бусины такие мелкие, по всем щелям раскатились.

Миссис Пи подходит к платью и гладит ладонью кремовый атлас.

– Какая красота! – вздыхает она еле слышно. – Я и не знала…

– Спасибо, – отзываюсь я, чувствуя, как по моим жилам пробегает электрическая искра гордости.

– А что это? – Она указывает на ситцевую заготовку на манекене.

– Это заказ на следующее лето. Платье будет розовое с желтоватым отливом. Подождите! – Я встаю. – У меня есть образец ткани.

Я выдвигаю ящик и достаю клочок розового шелка, настолько бледного, что цвет кажется игрой освещения. Я протягиваю клочок миссис Пи, и она берет его, осторожно, как мотылька, которому так легко причинить вред. Она гладит ткань, шуршащую от прикосновения.

– Вы такая талантливая, Кара, – говорит она, и я от похвалы раздуваюсь, как индюк. – Отец должен вами гордиться.

Пузырь сразу лопается.

– Дело в том… – начинаю я.

Я вдруг чувствую потребность все честно выложить, чтобы она узнала, какой была жизнь в этом доме долгие годы. Хочется поделиться обидой на отца, отвадившего своими выходками моих друзей и так принижавшего мою работу, что мне потребовалась вся имеющаяся решимость, чтобы не махнуть на нее рукой. Хочется признаться, что его болезнь облегчила, а не усложнила мою жизнь. Но я быстро передумываю и ограничиваюсь стандартными безопасными ответами, которые могу дать всякому проявившему интерес к моим занятиям.

– Честно говоря, отец всегда считал мою работу несерьезной, пустой тратой времени, – начинаю я рассказывать, пытаясь улыбаться. – Он никак не мог понять, зачем женщины тратят сотни, а то и тысячи фунтов на платье, которое наденут раз в жизни, раз браки все равно чаще всего кончаются разводами. Когда я поступила в художественное училище, он заявил, что я пренебрегаю возможностями, которые он мне предоставил, и что лучше бы мне заняться чем-то полезным.

Я небрежно пожимаю плечами, имея в виду, что такова суровая реальность жизни – ведь так оно и есть, – но миссис Пи, вижу, с сомнением качает головой.

– Но он видел мою решимость и в конце концов уступил и позволил мне устроить здесь мастерскую. Поначалу я зарабатывала недостаточно, чтобы арендовать отдельный дом, не говоря о мастерской, поэтому меня все устраивало. А потом он заболел, и, живя здесь, я убивала сразу двух зайцев. Но он так и не начал относиться к этому как к нормальной работе. Для него все это, – я обвожу рукой мастерскую со всеми рабочими столами, рулонами ткани, банками с бусинами и катушками ниток, – просто хобби, на которое он дает деньги.

– Но теперь вы зарабатываете достаточно, чтобы на это жить? – спрашивает миссис Пи, глядя на доску с фотографиями наряженных мною невест: фотографии так наползают одна на другую, что платья почти не разглядеть.

– Конечно, – отвечаю я. – Теперь денег хватает на нас обоих, но отец не хочет или не может в это поверить. Вернее, – спохватываюсь я, – не хотел или не мог. Теперь все по-другому…

Миссис Пи кивает.

– Мне нравится думать, что моя мать гордилась бы мной, – добавляю я. – Я вам не говорила, что она умерла, когда мне было два года?

– Говорили. Ужасная трагедия – лишиться матери в раннем детстве. Вы ее помните?

Я качаю головой.

– Совершенно не помню. Знаю, что ее звали Энн, не более того. Даже фотографий почти не осталось. Наверное, в те времена не хватало денег, чтобы фотографироваться. Есть свадебная фотокарточка, пара снимков из отпуска, вот и все.

Я указываю на фотографию матери и отца. На квадратном поляроидном снимке они сидят вдвоем на синем клетчатом пледе для пикника; фотография слишком контрастная, с кричащими цветами. На матери платье с розочками, волосы соломенного цвета повязаны желто-голубым платком. Она улыбается фотографу, но ее лицо занимает не больше сантиметра в поперечнике.

– Судя по надписи на обратной стороне, снимок сделан в Брайтоне в 1980 году. Они выглядят счастливыми, не правда ли? Я родилась не в Йоркшире, – продолжаю я. – Мы жили в Лондоне, но после смерти матери отец нас увез. Думаю, ему было тяжело оставаться на прежнем месте. Близкой родни у нас не было, отца ничего там не держало. Он нашел работу в Лидсе, так мы оказались здесь. Начали втроем с чистого листа. Но, как я говорила, у меня не осталось никаких ранних воспоминаний. По моим ощущениям, я всегда жила здесь.

Миссис Пи не реагирует, просто сидит и слушает, теребя край ситца на манекене. Мне почему-то становится не по себе.

– Надеюсь, она была бы мной горда, – повторяю я. – Я говорю о своей матери.

– Уверена, что была бы, – поддерживает меня миссис Пи. – Матерям свойственно гордиться своими дочерями.

Сказав это, она встает и разглаживает обеими руками подол своей голубой униформы.

– Что ж, – произносит она обычным профессиональным тоном, – мне пора.

А затем быстрыми короткими шагами покидает мою мастерскую и закрывает за собой дверь.

На полу что-то блестит, я замечаю еще одну жемчужину. Знаю, теперь они будут мне попадаться не одну неделю. Я подбираю ее и кладу в коробку.

7

Майкл, 1992

Дождь. Он не прекращается уже несколько дней, и это не мелкая морось, а самый что ни на есть библейский потоп. Капли барабанят по окнам, просятся в дом. Водопроводные трубы не справляются с потоками, вода переполняет сточные канавы и выплескивается наружу, образуя на лужайке новые озера. Это называется «льет как из ведра», думает Майкл, только никакого ведра не видать, неточное и откровенно смехотворное выражение не отражает реальность.

Они с Карой застряли дома, их терпение на исходе. Как и все в их доме, места для игр определены строжайшими правилами. Комната Майкла расположена прямо над гостиной, так что если они примутся там скакать, что-то ронять, даже слишком громко беседовать, с лестницы тут же раздадутся крики отца. Комната Кары расположена более удачно, но так мала, что там и кошке было бы тесно, там можно разве что играть в карты или читать. Если забраться на чердак, то между ними и их отцом будет целый этаж. Казалось бы, идеальное место. Но играть там и даже стоять на ведущей туда деревянной лестнице им строжайше запрещено. Однажды Майкл попросил разрешения немного там убраться, чтобы построить берлогу, но отец покачал головой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джордж Бест – североирландский футболист, признанный одним из величайших игроков в истории футбола. – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться