Виталий Левченко
Белый Камень. Чёрный Серп

Глава первая

По воле небес

Торжественно и светло в карельском лесу, когда ослепительный снег плотно укутывает деревья и землю. Лес преображается: от летних таинственных теней не остается и следа. Природа, устав за лето манить человека сумрачным волшебством, зимой становится проще и веселей.

Зверей и птиц в снег увидишь редко, если ты не охотник, а если заметишь кого – не пугай.

Вот белка-летяга махнула с сосны на сосну – только ее и видели. Не спится ночному зверьку, пополняет летние запасы съестного. Однако тяжело с прокормом в холода.

Возле куста боярышника тянутся по снегу чьи-то следы: похоже, заячьи; а рядом еще один след: определенно волчий. Не уйти косому от грозной погони. Впрочем, может и повезти. Удача – штука капризная, никогда не знаешь, кому выпадет. Вот белке-летяге повезло: скакнула по ветке к стволу – и увидела дупло, замерла, уставившись туда подслеповатыми черными глазищами. Прыгнула ближе – и там, в дупле, кусок сухого гриба разглядела.

Но что-то хрустнуло у земли – и белка сиганула в укрытие. Уютно, и мхом сухим устелено. Пустует жилище. Здесь бы и переждать опасность. Летяга – зверек осторожный, высунула мордочку и вниз смотрит, пытается понять, кто же беспокоит тишину зимнего леса: чувствуется, там человек.

Вязнущий в снегу человек точно знал – на удачу ему рассчитывать не придется. Движения его были усталые и неторопливые, ноги из снега он вытягивал медленно, словно нехотя.

Вот он остановился и плотнее запахнул шинель с оборванными пуговицами и вырванными под корень петлицами. Поднял голову и вгляделся в заснеженные верхушки сосен, похожие на причудливые облака, застывшие в глубокой синеве. Полной грудью набрав пахнущий морозной хвоей воздух, он вздохнул.

– Вперед, не останавливаться! – врезался ему в спину резкий окрик.

Тот, который приказал, был не один.

За человеком в порванной шинели на расстоянии шли двое: главный – политрук, сжимал в руке маузер. Рядом, неуклюже переваливаясь в снегу, шел красноармеец, держа наперевес винтовку-трехлинейку.

– Клюев, шагай живей! – скомандовал политрук.

Если бы притаившаяся в дупле белка-летяга умела мыслить, картина внизу стала бы для нее понятной с первого взгляда: того, в порванной шинели, ведут расстреливать. Но белке, умей она даже думать, не было никакого дела до происходящего под соснами; ее беспокоило родное дупло и пара бельчат, ждущих, когда вернется мать. Она схватила кусок гриба в зубы и сиганула на соседнюю сосну, а там дальше и дальше – и вот уже нет ее.

Тот, кого назвали Клюевым, заметил, как на сосне мелькнул беличий хвост; комок снега с потревоженной ветки сорвался и у самой земли рассыпался, оставив в воздухе искристый след: красота какая! Вот так барахтался и не видел ничего вокруг. И лишь в периоды затишья между боями удавалось иногда на минуту отвести взгляд от привычных солдатских шинелей и гаубиц и посмотреть на то, ради чего воюешь; а сейчас, когда жить осталось малость, больно смотреть на красоту земную и знать, что вот-вот она исчезнет. Так пусть все закончится поскорее, нечего из него жилы тянуть! Клюев повернулся к конвоирам, распрямил плечи и посмотрел им в глаза.

– Ну, чего медлите? – презрительно усмехнулся он.

Красноармеец испуганно покосился на своего начальника. Уничтожать врагов – это дело привычное, а расстреливать нашего, пусть даже и предателя – такого выполнять еще не доводилось.

Политрук махнул маузером.

– Разговорчики, Клюев! Пошел вперед!

Троица зашагала в глубь леса.

Жить бы Клюеву и фашистов бить, но характер подвел. На войне приказы не обсуждают: ты, Клюев – старший лейтенант, приказали – жизнь положи, но выполни! А рассуждать и думать – на это есть штабное начальство, ему виднее; даже если творится черт знает что – молчи да на ус мотай.

Сын маслобойщика Иван Клюев, уроженец Саратовской губернии, записался в Красную армию добровольцем в одна тысяча девятьсот тридцатом году. С юношеских лет мечтал о военной форме, хотел родину от врагов защищать. Все ждал, когда призывной возраст подойдет. Как исполнился ему двадцать один год – так и мечта его сбылась. А могла и не сбыться, из-за раскулаченного отца: таких на службу не брали или шли они по особому распорядку. Но ему повезло. Наивным и дерзким был он в то время. Хотел рубить врагов направо и налево, чтобы землю родную беречь от буржуазной гидры и другой вражеской нечисти, которая, по убеждению Ивана, все плотнее сжимала границы его отечества.

Вот станет он красноармейцем, думалось ему, и отправят его на Восток. Давеча поговаривали, там с китайцами на железной колее неспокойно вышло. Правда, потом все как-то быстро поутихло; но черт их ведает, китайцев этих: сегодня успокоились – завтра снова на рожон полезут.

Однако отправили Ивана, с десятком таких же добровольцев, в другую сторону – к Ленинграду, и стал он артиллеристом. А вместо китайцев на слуху теперь были финны.

Вопросов не возникает, когда ты знаешь, кто твой враг. Здесь – родина, а вот тут рядом – граница, за ней – потенциальный противник, хитрый и опасный, его поддерживает капиталистическая Европа. Еще поговаривали, что Германия опять крепнет, а это вам не финны лесные, а враг посерьезнее.

Но, слава богу, шли годы, а хрупкий мир все-таки держался. Правда, время от времени постреливали, через границу шныряли одиночки-шпионы, а то и маленькие вооруженные отряды. Того и гляди – нашкодят. После разгрома белофиннов тревожные соседи так и не оставили мечту о Великой Финляндии. Иван думал так: оно все ничего, как говорится, на чужой каравай роток не разевай. Пусть бы они там, у себя, хоть в трижды Великой Финляндии, жили как хотели. Только к нам не лезь. А сунешь нос – тут уж не обижайся: бить будем насмерть.

Размышлениями этими Иван Клюев ни с кем из боевых товарищей не делился. Не такая это тема, чтобы говорить вслух, даже однополчанам. А вот в потайную книжечку мысли и сомнения заносил. Бывало, в свободные минуты или поздно ночью у палатки черкнет пару строк – и под шинель книжку положит, а утром – в карман или вещмешок. Как-то раз записал наболевшее: «Очень много перебежчиков от нас уходит за финскую границу, слишком часто приходится погранотрядам кричать им «Seis!¹», если по-русски не помогает; а если и по-фински не хотят понимать, то пуля всегда находит общий язык. Срываются с насиженного места недовольные советской властью. Почему?».

С годами опыта стало больше – вроде как ума прибавилось. Не все теперь таким простым и однозначным представлялось Ивану, как в первые годы службы. Но в одно он верил твердо: нужно быть честным перед собой и перед врагом. Не всегда Клюев находил справедливым то, что происходило в его отчизне и чему он сам был свидетелем. Однако и в ладной семье у хорошего отца сын бывает порот. Тут уж без этого никак.

С мыслями такими дослужился Иван до лейтенанта. Шел тысяча девятьсот тридцать девятый год. Ползли слухи, что война с Германией неизбежна. Но немцы были пока далеко, а финны – вот они, руку протяни. Совсем неспокойно стало на погранзаставах. Давно уже на Карельском перешейке и по всей границе севернее финны укрепляли оборону от советской страны, в спешном порядке проводили мобилизацию. Напряжение нарастало. В полках напевали неизвестно откуда появившуюся в начале осени песню:

«Мы приходим помочь вам расправиться,

расплатиться с лихвой за позор.

Принимай нас, Суоми – красавица,

в ожерелье прозрачных озёр!..».

Не хотелось Ивану в Финляндию, то бишь в Суоми, как называли свой край финны. Выпустить бы из страны всех не признающих советскую власть – и пускай чешут к едрене фене на четыре стороны! Вот была бы у Ивана такая сила чудесная, чтобы все народы помирить да расселить, кто куда хочет. Мир да благодать настали бы тогда.

Клюев тряс головой, избавляясь от ребячьих мыслей: не намечтался в детстве, что ли? Он не гимназистка сопливая, а лейтенант, боец Красной армии.

Незадолго до этого Ивана перевели в срочно сформированный артиллерийский полк в составе той же стрелковой дивизии. Он понимал: значит, отправимся-таки мы на помощь финским товарищам, рабочим и крестьянам. Так тому и быть! Только когда? Пусть бы до весны затишье продержалось. Хоть и развезет болота, но все же по теплу воевать сподручнее.

Двадцать шестое ноября Иван запомнил очень хорошо. И не только потому, что в этот день рухнули его представления о честности и порядочности. Да что уж там честность – мелочи какие! Случилась вещь посерьезнее. Иван усомнился в самом святом, что может быть для бойца Красной армии: в своих командирах, то есть в политическом руководстве советской страны.

Части их дивизии базировались на Карельском перешейке возле небольшой деревеньки Майнила, вплотную к границе. Хоть с провиантом дела обстояли терпимо, но тайком вечерами в деревеньку отправляли ходоков: за луком да картошкой. Изредка доставали молоко. На этом деле как-то чуть не вышел конфликт с ротой связи, уж больно ретивые оказались там субчики в плане поставок продуктов из деревни: за всю неделю артиллеристам достался лишь десяток картофелин. Деревенские все сторговали связистам.

Но эти невинные полковые передряги являлись лишь способом немного разрядить обстановку. Люди были на взводе. Пусть бы уже началось. Затянувшееся ожидание измотало окончательно. К Карельскому перешейку продолжали подтягиваться войска. Знали: если полыхнет – то сначала возле Майнильской заставы.

Из штаба новых приказов не поступало, но в ночь на двадцать шестое ноября в полку никто не спал, к кострам группами подходили замерзшие бойцы, грелись минуту – другую и возвращались к орудиям.

Иван сел у огня, свернул из куска вражеской газеты «Vapaus²» самокрутку. Присмолил от головешки. Глубоко затянулся, откинувшись на вещмешок. Сквозь тонкую пелену облаков проступали неясные звезды, над лесом тяжело нависла мутная луна. Ее вид нагонял дрему. Иван закрыл глаза. В пламени трещали поленья, вполголоса переговаривались товарищи, тихо лязгнул замок гаубицы ближнего расчета, где-то ухнула сова. Ивану на миг почудилось, что происходящее сейчас, каким бы грозным оно ни было, на самом деле не главное, а есть в жизни что-то такое, чего он никогда не видел, но всегда догадывался, что оно существует. Вот подняться бы, махнуть рукой – и чтобы все стало по-другому: ни финнов на границе, с их Великой Суоми, ни немцев в Польше, ни наших войск здесь…

– Товарищ лейтенант, дозвольте питання, вопрос? – услышал он рядом. Открыл глаза, приподнялся с вещмешка. Возле костра стоял Петро Галушка, сержант из третьего расчета.

– Садись, Петро, – кивнул Клюев, снова доставая кисет; похоже, покемарить ему не дадут. Петро присел рядом, сунул озябшие руки чуть ли не в пламя и широко поводил ими.

– Что, Петро, на Украине теплее? – пошутил Клюев.

– Ни, товарищ лейтенант, – широко улыбнулся хохол, – всяке буваэ. А начнешь по морозу дрова колоти – так рубаху знимешь от поту.

Галушка убрал руки от костра – и вовремя: иначе бы задымились рукава шинели.

– О чем ты хотел спросить, Петро? – Клюев закурил и отсыпал добрую щепоть табака из кисета Галушке.

– Дякую, товарищ лейтенант, – сержант протянул руку, принимая курево. – А спросить я хотив вот о чем: як, на вашу думку, долго еще нам чекати, ждать?

– Сам понимаешь, Петро. Как приказ получим – так и выступим. Финны вот-вот полезут. Чуешь, кто у них за спиной? – тихо сказал Клюев.

Петро вздохнул, кивая.

– Чую. Щоб у Гитлера очи луснули, як глечик в поганий день.

– Вот и соображай, что к чему, – Иван запахнул шинель плотнее и подвинулся к костру.

Галушка, задумавшись, раскуривал цигарку.

– Тильки чекати набридло, ух как надоело! – снова вздохнул он.

– А ты, пока будешь чекати, боевого духа не теряй. Его, Петро, нам ой сколько понадобится, – Клюев хлопнул Галушку по плечу.

Сержант бодро козырнул.

– Все зроблю, товарищ лейтенант. Дозвольте йти?

– Дозволяю, – улыбнулся Клюев.

Рано утром подул ледяной ветер и высыпал снег. Иван стоял на краю побелевшего поля. Вдалеке, на дороге, невооруженным глазом виделись наши танки.

Спустившись возле деревеньки к речушке, у заставы Иван увидел погранотряд. Два бойца в белых плащ-накидках смотрели в бинокли на финскую сторону. Но там было тихо, как и в предыдущие дни: финны словно вымерли. Отчего же так тревожно именно сегодня? Клюев вернулся во взвод.

Бойцы чистили орудия, проверяли обмундирование. Эти действия стали ритуалом, вроде утренней физзарядки. Иначе нельзя. Холод, если сидеть без движения, быстро деморализует, заползает под шинель и в сапоги. Перемерзнешь несколько дней – и никакая война не ум не пойдет. Как бы ты ни подбадривал себя боевыми мыслями, но в голове крутится лишь одна картина: щей горячих миска, от которой идет такой дух, что скулы сводит.

Вспоминалась небогатая отцовская маслобойня в родном Саратове. Еще до революции, шестилетним мальчишкой, Иван как-то объелся сливочным маслом. Его долго тошнило, и он, скрючившись, катался по полу и стонал. Мать отпаивала его горячим чаем и совала в рот соленые огурцы. С тех пор Клюева при виде сливочного масла с души воротило. А вот щей огненных он бы с удовольствием сейчас навернул большую миску, или лучше две!

Иван потер виски, устыдившись таких мелкобуржуазных мыслей. Сел на бревно за палаткой, достал из внутреннего кармана записную книжку и карандаш, сделал пометку: «Дата – 26 ноября, время – 14:00. На заставе тихо. На душе неспокойно». Положил книжечку в вещмешок.

Клюев заканчивал проверку последнего расчета, когда послышался глухой разрыв. Где-то недалеко, метров триста! Бойцы, как по команде, замерли и через секунду бросились к орудиям. Определить, откуда стреляют, было трудно. В полевых условиях установить источник звука несложно, а здесь сильно мешали деревья и ветер. Но вроде бы стреляли не у погранзаставы от финнов, а с противоположной стороны. Словно в подтверждение этому, с юго-востока снова бухнуло, и через несколько секунд рвануло еще ближе – метрах в двухстах. Клюев матюгнулся и побежал к орудийным расчетам.

– Разворачивай! – крикнул он.

Снова разорвался снаряд. Ивану показалось, что стреляют из миномета. Но какие, мать его в душу, финны на юго-востоке! Там же наши, наши! Или финская армия через границу обошла их полк с тыла? Бред!

Опять несколько взрывов. На этот раз ближе к пограничной полосе.

Вдоль расчетов несся командир.

– Отставить! Отставить!

Клюев помчался к нему.

– Товарищ командир батареи, докладываю: противник открыл огонь, предположительно из минометов! Но с юго-восточной стороны!

Капитан посмотрел на Ивана, как тому показалась, очень странно, не по уставу.

– Командир взвода! Лейтенант! Успокойтесь сами и успокойте бойцов. – Он заговорил тише, пристально глядя в глаза Клюеву:

– С юго-востока по определению обстрела быть не могло, там находятся части нашей дивизии. Вы ошиблись, – он сжал губы и нахмурился.

– Всем оставаться на своих местах! Позиции не менять! – Капитан побежал в сторону обстрела. По дороге туда же промчалась штабная машина.

Иван смотрел им вслед, а в голове крутилась единственная мысль: или он, Клюев, сошел с ума, или спятил командир батареи.

– Синицын! – скомандовал он.

К нему подскочил запыхавшийся наводчик из первого расчета. Несмотря на птичью фамилию, был он здоровенным детиной под два метра ростом.

– Здесь, товарищ лейтенант! – пробасил наводчик.

Клюев отошел от расчетов, Матвей Синицын – за ним.

– Матвей, ты же хороший слухач? – тихо спросил Иван.

Тот закивал.

– Так точно! Могу в лесу птицу по голосу обнаружить. А вот еще было однажды…

– Скажи, с какого направления стреляли? – прервал его Клюев.

Матвей, не задумываясь, ткнул пальцем.

– Направление юго-восток, примерно полтора километра, с поправкой на ветер.

Отпустив наводчика, Клюев уставился в ту сторону. Значит, не сошел он с ума. Вот и бойцы говорят, что стреляли не с финской границы. Тогда что? Ошибка минометчиков? Но с чего бы нашей артиллерии открывать огонь черт знает с какого расстояния по финнам? Что-то здесь не сходится.

К вечеру появились новости: минометным огнем накрыло не только части их дивизии, но и пограничников. Есть убитые. Все это Клюев поздно ночью записал в книжечку и поставил жирный знак вопроса.

В последующие дни полк был приведен в состояние боевой готовности. У Ивана из головы не выходил недавний артобстрел. Поползли нехорошие слухи, что стреляли не финны. Открыто об этом не говорилось, по понятным причинам, но тут и там украдкой все перешептывались. Боевого духа это не добавляло. Поначалу Ивану все это казалось чудовищной провокацией, устроенной каким-то неведомым врагом.

Но вот пришло подтверждение: огонь открыла финская артиллерия. В полку замелькали комиссары. Был зачитан свежий номер «Правды» с официальной нотой советского правительства к финскому руководству. Но финны стояли твердо, отрицая факт обстрела со своей стороны. Комиссар взвода, низенький и непомерно широкий в плечах, рубил рукой воздух, гортанно раскатывая слова: Кр-расная ар-рмия, р-родина, р-разбить вр-рага!

Тяжелые сомнения сильнее поглощали Ивана. Особенно стало не по себе, когда к нему подошел Матвей Синицын и, пряча глаза, заявил, что ошибся, определив на слух направление, откуда стреляли.

– Бывает, Матвей, и на старуху проруха, – кивнул Иван, ловя взгляд Синицына. – Ветер, деревья, усталость – мало ли чего послышится.

Он почувствовал, что Матвей понял его.

Иван с детства помнил школьный розыгрыш: сидящего за партой впереди товарища нужно было сильно шлепнуть линейкой, подкравшись сзади. Причем врезать так, чтобы тот подумал на другого, сидящего непосредственно за его спиной. При известной ловкости фокус удавался, и не повинный в нападении получал от жертвы незаслуженный удар. Возможно, нечто похожее происходило и сейчас. Только вместо линейки в ход пошли минометы.

Иван дал себе слово разобраться во всем, когда наступит мир. Он верил, вопреки всему, что это время придет.

Тридцатого ноября, утром, их полк получил приказ о наступлении.

Воспоминания недавних лет вихрем кружились в голове Ивана, пока его вели по лесу к тому месту, где должна была закончиться его жизнь, а вместе с ней и боевые будни, и сомнения старшего лейтенанта Клюева.

Нет, не старшего лейтенанта, а классового врага народа, хитро маскирующегося под своего! Политрук Воронов смотрел в затылок арестованному и чувствовал, как подступает к телу дрожь, означающая высшую степень ненависти вот к таким клюевым. А повидал он их на своем веку немало. Это был особый род врага – худший, по твердому мнению Воронова. Шпион и предатель работают скрытно, но отдают себе отчет, что являются пособниками вражеских сил. С ними все просто и ясно. А такие, как Клюев, этого не осознают, но постоянно во всем сомневаются. И никогда не знаешь, в какой момент из червоточины сомнения вылезет червяк. Политрук сплюнул и утерся рукавом: хоть бы он, сука, из благородных мразей происходил или из офицерья царского – было бы понятно. За тридцатые годы массу бывших белопогонников с поддельным документами вычистили из рядов армии. И он, Воронов, лично расстрелял не один десяток.

Впрочем, чего можно ожидать от сына кулака! Пока у папаши маслобойню не забрали, другие с голоду пухли, а этот щенок масло жрал и щи густые хлебал. С такого харча слезать-то неохота. А пришлось. Вон чего в книжонке своей написал: помирить бы все народы, чтобы войны не было! Иисусик какой! И мысли все детские, под стать юродивому.

Вспомнился Воронову один случай. Много их было на веку политрука, начиная с революции, но этот врезался в память особо.

Шел тридцать седьмой год. Еще куча всяческой швали гнездилась в полках. Работать приходилось не покладая рук, а точнее – маузера. Каждый день аресты и расстрелы. Отдохнуть не получалось. Стрелковый полк, куда направили комиссара Воронова, базировался в Пскове, отдельные его части расположились у ближайшей деревеньки.

Как-то вечером, вернувшись из штаба, Воронов увидел у крайней избы группу красноармейцев. Стояли они неплотным кольцом, а в центре дергался мужик в белой рубахе.

Воронов пересчитал собравшихся: шестнадцать бойцов. Разинув рты, они слушали мужика и не заметили комиссара.

– Это что за митинг?! – рявкнул он.

Бойцы бросились строиться. Из шеренги вышел сержант.

– Разрешите доложить, товарищ комиссар! Вот, юродивого обнаружили.

– Юродивый, говоришь? – прищурился Воронов.

– Так точно, юродивый! Сам не знает, чего болтает.

Комиссар повернулся к мужику. Тот блаженно улыбался, почесывая спину рукой. Левый глаз у него косил.

– Ну, что ты здесь говорил? – кивнул Воронов юродивому.

Подбежала баба. Запричитала, схватила мужика за рукав.

– Ой, горе ты наше! Да не слушайте его, товарищи военные, он умом повредился еще в детстве! Пойдем домой, Мишенька!

Комиссар оттеснил бабу.

– Пошла прочь!

Встав вплотную к юродивому, он повторил вопрос:

– Так что ты говорил красноармейцам?

Мужик открыл рот и почесал затылок.

– Так я ж вот того… товарищ комиссар… все думаю да размышляю про человека!

– Поясни, – сказал Воронов.

– Ну вот… я тут вот так разумею… бога ведь нет?

– Правильно, нет бога, – подтвердил Воронов, отметив, что для ненормального мужик слишком здраво рассуждает.

Тот оживился.

– Бога, значит, нет. А человек – он от обезьяны произошел?

Комиссар одернул портупею и развернулся к красноармейцам.

– Был такой английский ученый – товарищ Дарвин, жил в прошлом веке. С помощью науки Дарвин доказал, что бога нет, а человек произошел от обезьяны! – внушительно и громко сказал он.

Мужик осклабился и показал ряд крепких белых зубов. И почему-то эти зубы подействовали на Воронова особенно раздражающе.

– Чего скалишься?

Мужик замахал руками.

– Да и я о том же! Стало быть, товарищ комиссар, правда это? Бога нет, а человек произошел от обезьяны?

– Верно, – сказал Воронов, не понимая, куда клонит мужик.

– И все люди на земле, стало быть, произошли от обезьяны? – заглядывал комиссару в глаза юродивый.

– Сказано уже было! Да, все люди на земле произошли от обезьяны! – терял терпение Воронов. Похоже, у мужика это была любимая тема.

Юродивый повернулся к красноармейцам, широко развел руками и обескураживающе вытаращил глаза.

– А ежели все люди на земле произошли от обезьяны, стало быть, и товарищ Сталин произошел от обезьяны? А?

Комиссар покачнулся и закрыл глаза. Мужик продолжал:

– А ежели товарищ Сталин произошел от обезь…

Воронов выхватил маузер и выстрелил мужику в рот. Тот навзничь хлопнулся в траву и судорожно засучил ногами, изо рта плеснулась струйка крови. Юродивый затих.

Баба кинулась к нему.

– Мишенька! Миша-а-а! – захлебнулась она криком, прижимаясь к убитому.

Воронов грозно обвел маузером застывших бойцов.

– Ну?! Кто хочет шутки слушать про товарища Сталина?!

Вспомнив тот случай, Воронов заскрипел зубами, но усилием воли унял дрожь. Не хватало еще хлопнуться в падучей прямо в лесу, ведя арестованного на расстрел.

Ивана политрук отметил сразу, как только прибыл в полк. После боя у озера старший лейтенант Клюев сидел возле дальнего костра и напряженно думал. Воронову не нужно было спрашивать, о чем тот размышляет, он и так знал: похожее выражение он видел слишком часто на лицах тех, кому потом приводил в исполнение приговоры.

Как-то вечером политрук стоял за гаубицей и наблюдал, как Клюев что-то записывает в книжонку. Воронов быстрым шагом направился к нему, делая, однако, вид, что идет к палатке. Клюев захлопнул написанное и вскочил с бревна.

– Сидите, сидите, товарищ старший лейтенант, – махнул рукой Воронов. – Письмо домой пишите?

– Так точно, товарищ комиссар полка, – отчеканил Клюев. – Вот, пока есть свободная минута, решил пару строк черкнуть родным.

– Правильно делаете, Клюев, – кивнул Воронов. – Матери, жены и невесты должны знать, что боец жив – здоров! Продолжайте.

Про себя он отметил эту книжонку.

Уходила осень. С ней шел к концу тысяча девятьсот сорок второй год. Финская авиация бомбила аэродромы. Со стороны Сегежи ползли глухие разрывы. Пара бомбардировщиков прошлась над полком. В их взводе осколками повредило гаубицу и ранило наводчика. По вражеским самолетам вдогонку открыли огонь. Клюев смотрел, как падает за дальней поляной, оставляя в воздухе темный след, финский «Бленхейм». Опустил голову и встретился взглядом с политруком.

В декабре их дивизия переместилась в район Ругозера – для прикрытия дорог. Клюев надеялся, что к концу месяца они начнут теснить финнов, зажав их с двух сторон. Но случилось то, чего меньше всего ожидал Иван.

Двадцать третьего декабря, после обеда, к расчетам подкатил закрытый брезентом артиллерийский «газик-тягач», шофер выпрыгнул из машины и подбежал к Клюеву.

– Товарищ старший лейтенант, вам приказано срочно явиться в штаб полка!

Пока Клюева везли к штабному начальству, он размышлял, что бы это значило. Наказывать – вроде не за что, награждать – тоже, если только за сбитый «Бленхейм». Но, войдя в низкие штабные двери землянки и отрапортовав, он все понял.

За столом сидел командир полка и начальник штаба подполковник Кожин. Рядом – Воронов. Сбоку примостился писарь. За спиной Ивана встали с винтовками два сержанта из штабного взвода. Но не это было главным. Из-под ладоней политрука выглядывала записная книжка Клюева! Узнал он ее сразу по характерно загнутому и потрепанному уголку. Как же она оказалась у них? Клюев поднял взгляд на политрука. Воронов! Не даром он в последнее время все чаще появлялся во взводе. Когда же он успел вытащить ее из вещмешка?

Комполка Кожин повернулся к Воронову. Тот откинулся на спинку стула и постучал пальцами по книжке.

– Товарищ старший лейтенант, ваша вещица?

Отпираться было бессмысленно, и Клюев ответил просто и коротко:

– Так точно, моя.

Кожин встал, оперся руками на стол и внимательно посмотрел на Ивана.

– Клюев, объясни, что означают эти записи?

Политрук взглянул на Кожина, и в его взгляде промелькнуло торжество.

– Товарищ командир полка, это лишнее! – сказал он. – Мы об этом уже говорили. Я понимаю: факт вам неприятен, потому что свидетельствует о недостаточной политической бдительности. Вот для этого здесь я. Иван Клюев находится во вверенных вам частях уже на протяжении нескольких лет. И все эти годы он старательно скрывал от товарищей и руководства свое истинное лицо. Вот это, – Воронов потряс книжкой – и вдруг с силой хлопнул ею о стол.

– Говори, сука! Сомневаешься?! – подскочил он к Ивану. Клюев решил промолчать. Все, что бы он сейчас ни сказал, только сильнее разозлило бы Воронова.

Политрук сжал кулаки, но сдержался. Хоть его полномочия и позволяли в отдельных случаях отдавать приказы даже командиру полка, выходить из себя не стоило. Он знал, как поступит с Клюевым. С подобными типами разговор был короткий, никакие дознания не требовались. Это шпиону и предателю можно развязать язык: пароли, явки, связь и прочее. А с классовыми врагами говорить было не о чем.

– Завтра, Клюев, я лично вас расстреляю, без трибунала, без следствия! – прохрипел он, уставившись на Ивана налитыми кровью глазами. Приказал:

– Арестовать!

Пройдя лесом, троица поднялась на пригорок и оказалась возле обширных кустов можжевельника. Дальше было болотце, превратившееся под снегом в небольшую поляну с редкими бугорками. За болотцем, у огромного валуна, стояла непохожая на своих величественных сестер корявая сосенка, устало опустившая куцые ветви.

Посмотрев на сосенку, Клюев обернулся к конвоирам и понял: вот он, конец.

Политрук остановился, расставил ноги и вскинул маузер.

– Вперед! – заревел он, багровея.

Клюев, спиной вперед, сделал шаг.

Красноармеец без слов понял, что сейчас произойдет, и поднял винтовку, ожидая приказа. Но Воронов не спешил. Он растягивал удовольствие. Секунды перед выстрелом были самыми дорогими, именно в них заключался великий смысл его работы: все то, во что он верил и ради чего жил. Воронов положил палец на курок. Прицелился.

Клюев отходил дальше, не отрывая взгляда от маузера. Дрянное чувство – вот так заглядывать в ствол. Говорили, что перед смертью в последние мгновения проносится в голове вся жизнь. Врут люди. Кто этого не пережил – знать не может, а кто испытал – уже ничего никому не расскажет.

– Ну и гад ты, Воронов! – усмехнулся Иван. – Я фашистов в боях уничтожал, а ты своих в тылу расстреливал.

Он отошел уже метров на семь. Остановился. За спиной была сосенка. Рвануть бы сейчас туда – и за валун! Но не успеет, тем более по снегу. Нет, он не доставит такого удовольствия этому издерганному психической болезнью человеку – дать застрелить себя в спину, как труса и предателя.

Все произошло одновременно и быстро. Что-то с глухим свистом вспороло воздух, Воронов выстрелил, сверкнуло, грохнуло – и оглушенного Ивана швырнуло к сосенке. Он ударился о ствол и потерял сознание.

Отключился Клюев всего на несколько минут. Придя в себя, он с усилием разлепил веки. В глазах двоилось, и сквозь мутную пелену Иван разглядел горящую землю у болотца и белесый дым. Несло странной гарью.

Он приподнялся, прислонился к дереву. Что это было? Авиабомба? Попытался встать в полный рост, охнул и ухватился руками за сосенку. Кружилась голова, и тело болело так, словно по нему шваркнули дубовой доской.

«Только бы не контузило», – крутилась мысль.

Жгло правую ключицу. На шинели виднелась дырка. Клюев сунул руку под одежду и нащупал рану. К счастью, пуля прошла вскользь.

Немного оклемавшись, он оторвался от дерева и заковылял к месту падения бомбы. Здесь взрывной волной разметало снег. В центре образовалась широкая продолговатая воронка глубиной с метр, в ней догорали язычки огня и сильно дымило. По краям воронки шипела вода.

– Если это бомба, то очень диковинная, – пробормотал Иван.

Он огляделся. Верхушки сосен с одной стороны болотца были поломаны и подпалены. Наверняка это сделало то, что сюда бухнулось. Нет, бомба так не падает. Тогда что? И где конвой?

Иван осмотрелся. Из смятых кустов можжевельника виднелась опаленная голова политрука. Тот лежал навзничь. Подойдя ближе, Иван с отвращением обнаружил, что нижней половины туловища у Воронова нет. Запекшиеся кишки и горелые кусты, перепутавшись, стали одним целым, словно тело вырастало прямо из можжевельника. Иван отступил и наткнулся за кустами на красноармейца. Тому начисто снесло голову.

Или от такого зрелища, или от удара, но Клюева стошнило. Он зацепил горсть снега и вытер лицо. В стороне валялся маузер. Иван поднял оружие и сунул в карман.

Клюев слышал об огромном метеорите, упавшем в сибирской тайге за год до его рождения. Рассказывали, что там на десятки километров все разнесло. Может быть, и сюда бухнулся кусок такого камня?

Он подошел к воронке. Огонь прогорел, и дым рассеялся. На дне ямы было пусто, если не считать грязевой каши. Копаться в ней у Клюева не возникло никакого желания. Следовало подумать, что делать дальше. Наверняка в полку слышали взрыв. Вот-вот здесь могли показаться наши.

Наши! Клюев с горечью понял, что отныне для него нет наших. Теперь он – враг народа, и любой боец обязан застрелить его на месте. Но не к финнам же податься!

Иван направился вдоль узкого края болотца. Главное сейчас – уйти подальше, а там придумается что-нибудь. Миновав валун и сосенку, он углубился в лес, досадуя, что нет метели. Морозная тихая погода, которой любовался Иван в последние, как ему представлялось, минуты жизни, обернулась сейчас против него: на снегу оставался отчетливый след. Найти беглеца труда не составит.

Он шел в тыл, на северо-восток, подальше от мест сражений, туда, где, по его расчетам, было меньше вероятности наткнуться на кого-нибудь.

Клюев прислонился к дереву передохнуть, поднял порванный воротник шинели. Зря он побрезговал шапкой помполита. Мороз хватал за уши. До вечера требовалось найти убежище, иначе к утру можно замерзнуть до смерти.

Он пошел дальше.

Сосны вскоре расступились, Иван спустился к речушке. Пройдя по обледенелым камням на другую сторону, он поднялся на пригорок и снова углубился в лес. Прибавил шагу и через некоторое время вышел к озерцу. Опасаясь идти берегом, свернул к деревьям в обход.

Словно прочитав его мысли, погода начала портиться. Дунул ветер – предвестник близкой метели. Иван подумал, что при небольшом везении следы заметет раньше, чем до него доберутся.

Миновав склон, Клюев вышел на поляну и почти дошел до ее середины. Сделав очередной шаг, почувствовал, как проваливается правая нога. Попытался выдернуть сапог – и понял, что застрял. Под снегом нельзя было разглядеть, что его держит. На капкан не похоже. Сапог по щиколотку будто ушел в какую-то щель. Клюев матюгнулся. Судьба явно играла с ним. Сначала чудесное спасение, теперь нелепая задержка.

Можно было вытащить ногу из сапога, но тогда он лишился бы обувки, а сейчас не лето. Глухо дернулась земля. Иван замер. Неужели землетрясение? Почва снова поползла под ним. Ногу сильно сдавило. Он вскрикнул от боли и с ужасом почувствовал, как затягивает и второй сапог. Гул из-под земли нарастал. Снежный покров вокруг ушел вниз, и Клюев мгновенно провалился по пояс. Стал лихорадочно грести руками, в отчаянии хватая снег. Совсем не так представлял Иван свою кончину. Видимо, судьба спасла его от комиссарской пули для такой вот дурной смерти. Происходящее было нелепым, словно кошмарный сон в перерывах между боями. Может, это ему снится? Но во сне боли не бывает. И ледяного снега, забившегося под одежду, тоже нет.

– Господи, помоги мне! – успел крикнуть Иван и ухнул в тартарары, увлекая за собой снежный поток и камни. Его сильно ударило по голове, и он отключился. На этот раз надолго.

Придя в себя, Клюев застонал. Лежал с закрытыми глазами, не решаясь пошевелиться. Пытался сообразить, что произошло. Вспомнив, немного успокоился. С головой, кажется, все было в порядке. А вот с телом? Оно болело гораздо сильнее, чем когда его хряпнуло о сосну.

Однажды осколком авиабомбы покалечило сержанта из их полка. Раненый упал на спину, вытаращил глаза. Левую ногу оторвало по колено. Хлестала кровь. Клюев сорвал с себя ремень и перетянул культю. Но самым страшным было не это, а взгляд сержанта, еще не увидевшего, но уже понявшего, что случилась непоправимая и ужасная беда.

Вспомнив о том, Клюев стиснул зубы и пошевелился. В ребрах сильно кололо, но руки и ноги послушно двигались. Он провел ладонью по голове, стирая липкую кровь. Стряхнул с себя мелкие камни. Все-таки судьба и в этот раз сберегла его, а могло быть и хуже.

Иван открыл глаза – и ничего не увидел. Кромешная тьма. Неужели он ослеп?

– Спокойно, без паники, – пробормотал Клюев, попытался привстать и охнул. Кое-как оперся на локте, приподнялся и стукнулся макушкой. Нащупал сверху шершавые камни. Пошарил везде, куда смог дотянуться: тоже камни. Выходит, его завалило. Плохо дело.

Но в другой стороне было как будто не так темно. Вытянув руку, он пополз туда и вскоре уперся в стену. Поднял голову и увидел вверху маленькое пятнышко тусклого света – да так высоко, словно сидел он на дне глубокого колодца. Неужели он грохнулся с такой высоты? Неудивительно, что все ребра перемял.

Иван встал на колени, вытер рукавом шинели лицо, проверил в кармане маузер. Стены этой дыры были корявыми, всюду выступали камни, и подняться наверх труда не составило бы. Морщась от боли, он ухватился за нижний выступ, охнул и опустился на землю.

Сколько прошло времени, пока он лежал без сознания? Если его следы не замело – наверху есть вероятность столкнуться с преследователями. А если поднимется вьюга, куда ему ночью деваться? Да и оклематься после падения нужно. Не лучше ли отсидеться здесь до утра? Даже если его след и приведет кого-то к этой яме, никто сюда сунуться не посмеет.

Клюев почувствовал легкий ветерок. Теплый воздух шел от того места, где он очнулся. На четвереньках осторожно, то и дело переводя дух, Иван пополз в темноту, навстречу теплу. Вскоре его руки нащупали низкий и узкий проем: веяло оттуда. Клюев лег на спину – так ползти было легче и ребра меньше болели – и, отталкиваясь ногами, залез в проем, не забывая нащупывать перед собой землю: не хватало снова ухнуть в пропасть.

По его ощущениям, прополз он метров десять. Стало теплее и сырее, и мрак уже не был таким густым. Лаз поворачивал направо и уходил немного вниз. Иван завернул за угол. Метра через три нора стала выше, и Клюев смог встать на колени. Впереди явно угадывался свет.

Он немного передохнул и пополз на четвереньках.

Внезапно потолок ушел вверх, и Клюев поднялся с колен. Проход стал шире и снова повернул – на этот раз влево. Иван шагнул туда и остановился, забыв о боли и не веря глазам.

Он оказался у входа в большую пещеру. Ее противоположная стена была испещрена синеватыми светящимися пятнами, словно там горели яркие диковинные фонарики. Сильно веяло теплом. Ручейки воды стекали отовсюду, и на полу блестели лужицы. С потолка свисали красно-желтые каменные гроздья, облепленные крохотными частицами синего света. Клюев завороженно разглядывал эту красоту. У дальней стены он заметил невысокую каменную площадку, ребристую по торцу и похожую на сложенные одно на другое колеса «газика».

– Что это такое? – тихо спросил себя Иван и сам же ответил:

– Не знаю!

Синий свет чуть заметно мерцал, словно живой. Несомненно, это было какое-то диковинное явление, как кладбищенские голубоватые огоньки, которыми деревенская ребятня пугает друг дружку. Но, в отличие от могильных огней, это синее свечение не было страшным. От него шло умиротворение и спокойствие.

Иван прислушался: тишина; лишь едва слышно журчит и капает вода. Он достал из кармана маузер и осторожно пошел к каменному постаменту, обходя лужицы. Слева, возле боковой стены, плоские камни образовывали прямоугольное ложе. У стены напротив был маленький водоем, из него поднимался пар.

Дойдя до постамента, Клюев обнаружил в нем сверху выемку, а то, что он принял за ребристость по торцу, оказалось высеченными рисунками. Здесь были похоже на человеческие фигурки непонятные засечки, волнистые линии и еще знаки странные: как закрученные противотанковые ежи или лабиринты.

Иван заглянул внутрь постамента. Там, в глубокой выемке, лежал белесый камень, похожий на гусиное яйцо, немного неправильной формы. Клюев протянул к нему руку – и каменное яйцо тускло засветилось. Иван испугался, отпрянул и вскинул маузер. Камень потух. Он снова потянулся к диковинке. Камень послушно загорелся. Иван тихонько подцепил его пальцами и вытащил из выемки. Покрутил перед глазами. По весу – обычный булыжник, а на вид и по ощущениям – приятный: с крапинками, гладкий и немного теплый.

Клюев задумался. День сегодня явно чудной, кому расскажи – не поверит; и теперь еще эта находка; может, финские штучки какие – вроде передатчика? Или гитлеровское секретное оружие? Да нет, вздор! Какое оружие, тем более по нашу сторону границы! Здесь явно что-то древнее.

Он шагнул к стене, осторожно провел по ней рукой: тепло, скользко, но не противно. Оставшиеся на коже прозрачно-синие водянистые комочки продолжали светиться. Иван вытер пальцы о шинель. Будь он темным и необразованным, подумал бы об адском огне и антихристе. Но божественные силы Клюев не очень-то признавал. Лишь в крайние случаи, когда сильно припекало, срывалось с языка: «Господи, помоги! Господи, пронеси!». Вот и вся религия. А если исключить бога, сатану и фашистов, то остается одно объяснение: научный феномен.

А рисунки? Кто их сделал? Люди? Кто-то же постамент соорудил и камень туда положил…

Говорят, много веков назад наши предки верили совсем в других богов и жили по иным законам. Еще до войны ему попалась на глаза брошюрка на эту тему. А услышал он впервые про язычников, когда был маленьким.

Ивану вспомнились рассказы старух у церкви, куда по воскресениям до революции хаживали родители. Его брали с собой. Пока прихожане слушали попа, он тихонько выбирался к выходу. На паперти сидели нищенки. Иван доставал из карманов цветные леденцы и совал им в руки. От бабок этих он и услышал страшный рассказ, что до Господа Христа нашего жили люди как звери: по деревьям скакали, камням поклонялись и человеческую плоть ели. Одна из нищенок повернулась к маленькому Ивану и прошипела, погрозив скрюченным пальцем:

– И на тебе грех будет, коль от бога отступишься! Иди! – она указала на церковь. Иван в ужасе бросился по ступеням, протиснулся сквозь толпу прихожан и прижался к матери…

Вспомнив про язычников, Клюев снова принялся разглядывать находку. Или камень так сделал, или организм у Ивана был сильный – пока он держал в руках этот странный предмет, боль в теле пошла на убыль. И голова прояснилась. Словно не хряпало его о сосенку и не падал он с высоты в яму. Иван для проверки несколько раз присел: как новенький! Даже легкость приятная появилась, будто после баньки хорошей. Ай да камень! Это что же получается: как в сказке, нашел он диво дивное, чудо чудное?

Чудеса чудесами, но спать все же хотелось. Клюев снял шинель, постелил у боковой стены на ложе, попутно заметив, что и здесь все испещрено непонятными рисунками. Лег на одну полу, а другой прикрылся. Камень засунул под рубаху. Маузер положил под ладонь. Подумал и скинул сапоги. Закрыл глаза и вздохнул. Тепло, тихо, уютно – век бы так лежать! Недавние события казались призрачными. И его полк, и гаубицы, и война с немцами и финнами были далеко-далеко, будто все это случилось много веков назад и к настоящему дню не имело никакого отношения.

Что-то необычное пригрезилось ему. Деревянный низенький город у реки. Иван стоял возле него на лугу, и вокруг были какие-то люди: мужчины с крепкими телами, непоседливая детвора и женщины, изящные и тонкие, с цветными лентами в волосах. Все чистые, светлые, веселые, в ярких свободных одеждах, похожих на те, что еще можно увидеть в деревнях. Прыгали они через костры, а потом держались за руки и водили хороводы вокруг искусно вырезанных из дерева диковинных статуй, увешанных гирляндами васильков. И еще девица пышноволосая была там, такая белая и красивая, что у Клюева во сне дыхание захватило. Застыла она посреди луга и все смотрела вперед, словно сквозь Ивана. И камень этот странный сиял у нее в ладонях. А потом он понял, что девица смотрит на небо, тоже повернулся и увидел вдалеке, на юго-востоке, большую темную тучу, грозно ползущую на луг и закрывающую солнце. И чем ближе подходила туча, тем ярче и жарче горел камень в руках девицы. Вот она крикнула что-то – Иван не разобрал, – и камень вспыхнул, словно молния, ударили из него в тучу лучи света, разгоняя мрак. И снова солнышко засветило.

Клюев открыл глаза. В пещере все было по-прежнему. Он слез с каменной постели, зачерпнул ладонью воды из маленькой лужицы. Принюхался: кажись, нормальная. Осторожно сделал глоток: вкусная, словно родниковая, только теплая очень.

А в водоемчике водица оказалась и того теплее. Не раздумывая, Иван скинул одежду и погрузился в него, постанывая от удовольствия. Мог ли он предположить, мечась по лесу в глубоком снегу, словно преследуемый зверь, что вскоре будет принимать теплую ванну! Нет, есть все-таки бог! Иначе как объяснить все то, что случилось с ним?

Понежившись как следует, Клюев стал думать о будущем. Как бы ни казалось хорошо в пещере, но долго здесь не усидишь. Хотя бы потому, что захочется есть. И самое главное: судя по всему, из пещеры выход только один – вверху, откуда он и свалился. Счастье, если выкарабкаться получится, а чтобы назад спуститься потом – об этом нет и речи. Так что устраивать тут жилье нельзя.

Не без сожаления он вылез из воды, растер тело руками. Рана от пули на ключице затянулась, и Клюев с благодарностью посмотрел на чудесный камень. Оделся и положил его во внутренний карман шинели. Повернулся к светящейся стене и поклонился.

– Не знаю, кто хозяин здесь и есть ли таковой. Но спасибо тебе за помощь да за помывку. Пора, как говорится, и честь знать.

Он полез к выходу. В этот раз путь показался ему короче. Дополз до места, где упал. Задрал голову. Увидел ясное синее небо.

– Наверх! – скомандовал себе Иван.

Осторожно двигаясь, он переставлял ноги на выступах, подтягивался руками. Дополз до середины и чуть не сорвался, когда узкий выступ вдруг обломился под пальцами. Отдышавшись, полез дальше. У самого верха все начало крошиться, и куски каменной породы летели вниз, едва Клюев хватался за них. Он сменил тактику: оперся спиной и ногами в стены и так, рывок за рывком, дополз до края. Перевалился на грудь и откатился от дыры.

Светило яркое солнце, морозец бодрил, и на душе у Ивана стало тепло и весело. Он поднялся, отряхнул одежду, обернулся к дыре – и замер. Его следов в снегу не было, их замело недавней метелью. Но от провала к ближайшему плотному ельнику тянулся свежий путь. Похоже, топтались туда-сюда не один раз.

Клюев нащупал в кармане маузер, но не успел достать, как раздался выстрел, и о камни щелкнула пуля. Из-за ельника показались двое красноармейцев с винтовками.

– Руки вверх! – скомандовал один из них.

Клюев подчинился. Удача снова повернулась к нему задом.

Бойцы, держа его на мушке, подходили ближе. Иван прищурился от бьющего в глаза солнца, пытаясь их разглядеть. Один показался знакомым.

– Сидоркин, дружище, это ты? – спросил он.

Боец насупился.

– Я тебе не дружище! Повернуться спиной, руки не опускать!

Второй солдат поглядывал на своего напарника. Видимо, Сидоркин в их маленьком отряде был главным.

Иван лихорадочно соображал: Алексей Сидоркин, из разведроты, хороший парень, личной неприязни быть не должно. Другого бойца он видел впервые.

Иван сделал шаг, намереваясь встать за провал.

– Слушай, Сидоркин, я знаю: тебе приказано взять меня. Живым или мертвым, но взять. Только ошибка вышла, я ни в чем не виноват. Ты же знаешь меня, Сидоркин!

Клюев встретился с Алексеем взглядом и понял: тот сомневается. Но второй солдат тоже почувствовал это.

– Ты чего, ты чего, Сидоркин! – угрожающе проговорил красноармеец, видя, что Алексей готов опустить винтовку. – Вместе с этим под трибунал захотел?

Сидоркин, очнувшись, крепко сжал оружие.

– Сдавайся, Клюев. Идти тебе некуда. Побежишь – открою огонь, – тихо произнес он.

Нет, не верил Иван, что Алексей сможет его застрелить! Вот если бы не второй боец, можно было договориться по-хорошему. Если бы только этот напарник послушался Сидоркина!

Клюев почувствовал тепло в груди. Возникло странное ощущение, словно часть Ивана отделилась от него самого, стоящего в снегу с поднятыми руками, и заскользила к напарнику Алексея, заползла ему в голову. Иван отчетливо ощущал злость и решимость Григория – а бойца этого, без сомнения, звали Григорием – пристрелить Клюева на месте.

«Нет, ты не выстрелишь, ты не хочешь убивать меня, ты знаешь, что я прав» – каким-то непостижимым способом Иван сделал хитрое умственное усилие и втиснул эту мысль в сознание Григория.

Боец воткнул оружие в сугроб и ошарашено поглядел на беглеца.

«Неужели?!» – пронеслось в голове у Клюева. Он сунул руку в карман и вытащил разогревшийся камень. На солнце легкое свечение не было заметно. Но Иван не сомневался, что к происходящему сейчас камень имеет самое прямое отношение.

– Эй, ребята, вы чего? Вы это бросьте! – Сидоркин оторопело перевел взгляд с напарника на Клюева и вскинул винтовку. – Потапов! Потапов! Гришка, мать твою, ты чего творишь! – он ткнул прикладом в бок Григория. Тот ошалело крутил головой, не приходя в себя.

Клюев сделал шаг назад.

– Сидоркин, Сидоркин, уходите, от греха подальше! Скажешь: не нашли никого, – скороговоркой уговаривал Иван, держа камень в вытянутой руке. Алексей уставился на камень, потом на Клюева.

– Ты эти фокусы оставь! Я выстрелю, клянусь тебе, выстрелю! – крикнул он и вдруг обессиленно опустился на колени.

Возле провала глухо стукнуло, и дернулась земля.

– Стоять! – послышалось за спиной. Клюев оглянулся: из леса, метрах в тридцати, к ним бежал третий солдат, на ходу вскидывая оружие. Краем глаза Иван заметил, как Потапов, сбросив наваждение, вытащил из сугроба винтовку. Гул нарастал. Края провала начали обваливаться. Повернувшись к бежавшему бойцу, Иван собрался проделать еще одно внушение, но не успел. Солдат выстрелил. Пуля больно ударила по пальцам, камень вырвало из руки, и он скакнул к провалу, стукнулся о края, еще и еще раз – и нырнул вниз. Иван выхватил маузер и, почти не целясь, пальнул. Солдат упал. Повернувшись к Потапову, Клюев опередил того на секунду – и пуля вошла Григорию точно в грудь. Сильно тряхнуло, Сидоркина потащило к дыре.

– Помоги! – завопил он. Иван бросился туда, но ни Алексея, ни тела Григория уже не было. Земля воронкой уходила вниз. Клюева сбило с ног. В слепом инстинкте выживания он цеплялся за трещины в земле, обнажившиеся коряги – и выбрался-таки. Отполз на четвереньках к соснам и оглянулся, прижимая к телу окровавленную руку. Там, где раньше чернел узкий провал, образовался котлован, неглубокий, но широкий, словно пересохший пруд. В его центре лежали валуны.

Клюев закричал и рухнул лицом в снег. Чудесный камень был потерян навсегда.

Глава вторая

На отдых

Он стоял возле бронированного панорамного окна, полуприкрытого плотными шторами из темного китайского шелка. Это сегодня слово «китайский» произносится как всепобеждающее проклятие. А в его молодость «сшито в Китае» звучало почти так же магически, как «производство Югославии» и «сделано в Чехословакии».

Впрочем, и теперь в Поднебесной продолжают кое-где творить настоящие вещи. И шторы на окне были сотканы в тихом местечке, недалеко от границы с Японией; там не одно столетие разводили тутового шелкопряда, поставляя изысканную ткань к императорскому дворцу.

Хмурился ненастный день, ветер бросал в стекло потоки дождя, и по окну ползла прозрачная пелена, искажая знакомый московский пейзаж до сюрреалистической картины: набережная извивалась змеей, Кремль походил на оплавляющийся торт, Спасская башня корчила рожи курантами, напомнившими ему сейчас прилипчивую мазню Сальвадора Дали. Его картины он видел прошлым летом в Лондоне, где встречался с партнерами по бизнесу. Ему очень не понравилось это художество, но он его запомнил: в жизни все может пригодиться.

Он разглядел время на башне: двенадцать двадцать. Находясь в рабочих апартаментах, он принципиально не смотрел на другие часы и всегда подходил к окну, взглянуть на куранты. У него даже была любимая шутка для тех, кто входил сюда. Когда по ходу беседы требовалось уточнить время, он шел к окну со словами: «Ну-ка, глянем, сколько там на моих» – и, взглянув на куранты, поворачивался к собеседнику.

– Четверть первого. Специально для вас процент будет низким – всего двадцать пять миллионов евро.

Или так:

– Уже без двадцати три. Ваш тропический островок в качестве залога недвижимости мне совсем не нужен, а замок на Луаре подойдет.

Или даже так:

– Четыре часа, не отстают, и бой хороший. Передайте мое почтение высочайшему шефу и сообщите, что и я лично, и мое скромное хозяйство всегда готовы помочь нашему государству. Свои люди – сочтемся.

Но сегодня шутки о курантах в голову не шли, и не потому, что он находился в кабинете один. Все было слишком серьезным. Вернее, все стало таким два месяца назад, когда он получил первые доказательства. И теперь факты или окончательно подтвердятся, или… Если нет – то придется начинать сначала. Ему и в голову не приходила мысль бросить давно начатое. Такая перспектива его не устраивала.

Он прошел к бару и достал из-за шеренги бутылок графин с отменным, сделанным домашним поваром самогоном, который приходилось пить исключительно в одиночестве, – высокие партнеры и клиенты не поняли бы этого пристрастия, – и плеснул в бокал. Выпив, подцепил пальцами из хрустальной вазы с рассолом простейший соленый огурчик – кислый, но в меру, – а съесть не успел. В кабинет постучали.

Кинув огурчик в вазу, он захлопнул бар, выудил из кармана платочек, вытер пальцы и собственноручно открыл двери.

На пороге стояла молодая женщина. Брюнетка в сером брючном костюме. Худощавая, но мускулистая. Тонкая серебристая лента перехватывала тугой хвостик волос.

Он вцепился в визитершу взглядом. Она молча прошла к столу. Повернулась, посмотрела ему в глаза и тихо сказала:

– Александр Иванович, все подтвердилось. Они нашли. Ваш человек позвонил мне. Сказал, что забрал его и сейчас проверяет, позже свяжется с вами, – голос у нее был бархатный, с приятной хрипотцой, какой заставляет мужчин поворачивать головы в сторону его обладательницы.

Хозяин кабинета и одного из крупнейших банков России с несколько двусмысленным названием «К-Банк» Александр Иванович Клюев тяжело задышал. Подошел к окну, прижался лбом, положил руки на стекло. Брюнетка ждала.

– Десятилетия работы, нервы, поиски, надежды, ошибки, – хрипло произнес банкир. – Сотни перелопаченных книг, куча мифов, фольклоров. Деньги. Много денег. И вот…

Он повернулся к ней.

– Зинаида, ты понимаешь всю важность?

– Александр Иванович, грядет новая эпоха, – чуть улыбнулась она.

Банкир щелкнул пальцами, шагнул к помощнице. Оскалившись, прищурился.

– Да! Эпоха! Хорошо сказала. Конечно, если все пойдет правильно. Только не расслабляться. Это еще не победа, мы пока лишь нашли к ней ключ. А потерять его легко!

Зинаида кивнула.

– Это так. Прикажете доставить его сюда?

Александр Иванович с минуту подумал.

– Нет. Это рискованно. Мы поступим по-другому. Ты пока иди. К семнадцати ноль-ноль жду тебя. Нужно кое-что подготовить.

– Поняла, – четко сказала Зина и вышла.

Зазвонил спутниковый телефон. Клюев посмотрел на входящий номер, сделал глубокий вдох, размашисто перекрестился и решительно поднес трубку к уху.

– Слушаю.

– Александр Иванович, это я! – произнес взволнованный голос.

– Говори! Ну! – Клюев сжал телефон так, что тот затрещал.

– Я все проверил. Он действует. Как вы и предсказывали. Что мне делать?

– Спрячь и жди! Я перезвоню.

Он зашагал по кабинету, пытаясь справиться с лихорадкой.

Успокоившись, Клюев достал из кармана ключ, подошел к картине в нише и сунул палец за увесистую раму. После щелчка рама поднялась, открывая доступ к сейфу. Банкир набрал шифр, приложил к сканеру палец, повернул ключ и вытащил из сейфа старую фотографию и пожелтелый лист бумаги, закатанные в жесткий прозрачный пластик. Положил их на стол, налил еще самогона и тяжело опустился в кресло. Взял фотографию. С карточки глядел пожилой мужчина в штатском, с изможденным грустным лицом.

– Я нашел его. Ты был прав, отец. Царствие тебе небесное! – банкир провел пальцами по фотографии и залпом выпил. Взял другой листок. На нем от руки была зарисована карта местности, с деревьями, речкой и водоемами. Возле склона и ельника стоял выцветший бледно-красный крестик.

Клюев потянулся к мобильнику.

– Глеб, ты мне нужен. Приезжай немедленно, – приказал он. – Нет. Позже нельзя. Я сказал немедленно! Занят – так освободись. Да. Все. Жду тебя, сын.

Банкир взглянул в окно. Дождь стихал. Кремль уже не колыхался в пелене воды и выглядел реально. Клюев смотрел туда и ясно чувствовал, что теперь возможно все.

Возле ворот большого ангара стоял молодой человек в одежде защитного цвета, без знаков отличия, на ногах – высокие армейские ботинки; неподалеку лежал кожаный пятнистый рюкзак с золотыми пряжками.

Человек стоял неподвижно, расставив ноги и заложив руки за спину, вглядывался в предвечернее, но еще яркое небо, где вдалеке шел на посадку военно-транспортный самолет.

Его внимание переключилось на вертолет поодаль, выделяющийся на серо-зеленом фоне аэродрома строгими, хоть совсем не в военном стиле, синими и красными линиями, сходящимися на корпусе в знакомый с детства логотип: «К-Банк». Возле вертолетной площадки возился персонал.

– Группа, ко мне! – негромко, но твердо приказал человек в форме и сделал зверское лицо, выпятив квадратный подбородок. К нему из ангара вышли двое: высокая блондинка с рюкзаком розового цвета, не гламурно-розового, вид которого у нормального человека вызывает мысль о перемятой вперемешку со слюной жвачке, а вполне такого сносного – с серым оттенком; за девушкой виднелся длинноволосый брюнет с серьгой в ухе. В руке он держал гитару.

– Полноте выпендриваться, Глеб Александрович! – укоризненно покачала головой девушка. Тот пропустил ее слова мимо ушей, продолжая корчить зверскую рожу.

Девушка бросила на землю рюкзак, достала заколки, сняла бейсболку и стала собирать волосы в две задорные косички.

– Тебя все равно никто не видит, так что расслабься, – улыбнулась она.

– А тебе идет, окей! – оценивающе сложил пальцы кольцом длинноволосый. – Настоящий коммандос!

– Пошутил я, пошутил. Уже и пошутить нельзя! – поднял в знак примирения руки Глеб. – Инга, Вэл, смотрите, какой красавец! – он кивнул на вертолет.

– Первым делом, первым делом вертоле-е-ты-ы!.. – хорошо поставленным баритоном пропел Вэл и взял пару аккордов. Инга рассмеялась, перевела взгляд вглубь ангара и чуть заметно показала туда взглядом гитаристу. Тот вздохнул и направился к длинным зеленым ящикам, на которых сидела, надувшись, миниатюрная шатенка в бесформенном цветастом балахоне. Она нервно теребила пеструю фенечку непонятного назначения.

– Ну, Ленусь, чего ты! – Вэл присел рядом и обнял подругу. – Хомячок все еще грустит? Весело же будет. Смотри, какая компания хорошая собралась, – принялся уговаривать он.

Девушка пожала плечами.

– Нет, Вэл, ну ты представь! Я предлагала Баргузинский заповедник. По храмам бы походили, там поселок есть, знаешь, какая там культура! Как в Тибете! Это вообще другая страна! – оживилась она. – А братцу обязательно нужно в Карелию, да еще так внезапно. А я уже была там, ну, не там, а в Финляндии, а это одно и то же! – с негодованием кивнула Лена в сторону Глеба.

– Этим летом обязательно побываем в Забайкалье, никуда и заповедник не денется, только ты и я, – успокоил ее Вэл. – А в Тибете, говорят, небезопасно. Там китайцы злые лам гоняют. Так что давай скажем спасибо Глебу. Организовал такой эксклюзивный расслабончик! – он достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, отвинтил крышку.

– Хочешь?

Лена махнула рукой.

– А, черт с ним! Пусть Карелия! Будем смотреть на жизнь проще и выбирать посередине, как завещал великий Будда! – она отодвинулась поглубже в тень и сделала порядочный глоток. Вэл выдернул фляжку и тоже хлебнул.

– Не рановато для аперитива? – услышали они за спиной ядовито-вкрадчивый голос.

Вэл оглянулся на чернявую девушку в темных брючках и блузке, хорошо скрывающих легкую полноту.

– Юлька, ты всегда так подкрадываешься или только когда выпить хочешь?

Юля проигнорировала вопрос и присела рядом. Кивнула на двери ангара.

– Хорош!

Лена фыркнула.

– Это ты о моем братце?

– Я о вертолете, Леночка! – сделала обиженный вид Юля. – Мне есть кому комплименты говорить, – кокетливо помахала она рукой парню возле стены. Тот сосредоточенно проверял рюкзак, что-то поправлял в нем. Однако жест Юли он заметил и послал ей в ответ воздушный поцелуй.

– Игнатик, идем к нам! – крикнула Юля.

Игнат закивал, показывая, что сейчас закончит и подойдет.

– Молодец Игнат, – сказал Вэл, одобрительно наблюдая за ним, – подготовился! Как на Северный Полюс. Наверное, даже спутниковый маяк захватил на случай катастрофы.

Лена пихнула его в бок.

– Какая катастрофа, балда! Тебе, конечно, все, кроме музыки, пофиг. Вот нападут на нас инопланетяне! Или какая-нибудь гадость мезозойская из пещеры вылезет – посмотрим, что ты делать будешь.

Игнат уже подходил к ним и последние слова Лены хорошо расслышал.

– Э-э-э, да вы курнули, что ли? – удивился он и чмокнул в щечку Юльку.

Лена искоса смотрела на них. Ну и мезальянс! Где он ее нашел! В метро на эскалаторе познакомились! Оно и видно. Правду говорят, что в метро ездить вредно. Жаль Игната: такой чувственный парень, очень умный, но характером мягковатый. А Юлька – настоящая волчица, своего не упустит. Тем более провинциалка. У нее на лице написано: хочу хорошо устроиться в жизни. Только ни внешности, ни интеллекта боги не дали, ведет себя как дура. Учится на психолога. Какой из нее психолог! Хотя рвения Юльке не занимать. Родители Игната – люди серьезные, и квартиру сыну обеспечили приличную. Вот Юлька и появилась на горизонте. Всех уже достала своим ехидством. Даже брата с Ингой.

Лена посмотрела на Ингу и Глеба. Они о чем-то говорили в сторонке, но вид у подруги был отстраненный. В последнее время не ладилось у них. Глеб всегда был лидером, но в отношениях с Ингой старался смягчать жесткие патриархальные взгляды на жизнь. А ей не нравилось слепое подчинение. Она и на съемочной площадке могла сорваться и послать куда подальше всю группу во главе с режиссером, если на нее начинали кричать и давить. Но когда ты по-настоящему талантлив, ты можешь позволить себе быть собой. Жаль, что Глеб не хочет этого понимать.

– Ты, братец, настоящий альфа-самец, – сказала однажды Лена, когда Глеб зашел к ней в магазинчик показать заколку с желтым турмалином. Он купил ее по случаю именин Инги. Ювелирный салон был по соседству с магазинчиком Лены.

– Да, сестренка, и это факт! – подтвердил Глеб. – Но в твоих устах это звучит как ругательство, – он расхохотался.

Лена критически осмотрела заколку.

– Мог бы и покрупнее камень выбрать, – язвительно заметила она. Но Глеба смутить было нельзя.

– Много ты понимаешь! Крупней не бывает, этот самый-самый, – пряча коробочку в карман, усмехнулся он.

Сестра укоризненно покачала головой. Зажгла благовония, взяла курящуюся палочку сандала и перекрестила ею Глеба.

– Изыди отсюда, бес лукавый! – стараясь не рассмеяться, проговорила она.

Глеб предупредительно поднял руку.

– Ты определись с религиозной ориентацией, сестренка, а то у тебя микс какой-то получается, – он обвел пальцем магазинчик, где мирно соседствовали предметы, которые в обычной жизни увидеть вместе нельзя: бронзовые и серебряные жабы, другие фигурки животных, призванные своим присутствием гарантированно обеспечить человеку счастье во всех его вариантах; денежные деревца всевозможных размеров, деревянные и металлические колокольчики, ароматные пачки благовоний, свечи любых форм и расцветок, христианские кресты, старинные Библии, наборы для ритуалов Вуду, древнеславянские обереги из бересты и драгоценных металлов, плетеные фенечки, таинственные сборы трав в пакетах, тонкие серебряные стилеты и осиновые колья. И это только часть полок. А талисманом магазинчика являлось огромное чучело оборотня в углу. Зверь стоял на задних лапах, готовый к прыжку. Если не знать, что чудовище искусно собрали из медвежьих, волчьих и обезьяньих костей и шкур, можно было усомниться в привычном порядке мироздания. Оборотня Лене сделали на заказ в Бухаресте.

– Иди уже, не отпугивай клиентов банковской физиономией, а то напущу на тебя Тузика, – кивнула Лена в сторону оборотня. Глеб, посмеиваясь, вышел.

Лена смотрела ему вслед. Какие же они разные! Он пошел в отца: такой же прагматичный и жесткий. Только, в отличие от папы, прячет цинизм за юмором. Отец идет к цели без улыбки, словно бультерьер на жертву. Но, может быть, так и надо? В мире крупного бизнеса и огромных денег все по-другому. Этого Лена понять никогда не могла. Потому и стала белой вороной, не оправдавшей надежд отца.

Она подошла к большому зеркалу из латуни, обрамленному старинной кельтской вязью, и осмотрела себя: вполне симпатичная такая ворона, с каштановыми волосами и зелеными глазами, натуральная ведьмочка на самообеспечении. Лена достала из ящика стола маленькую бутылочку, сделала глоток, взяла из коробочки орех в шоколаде, положила за щечку и довольно зажмурилась.

Не то чтобы отец любил ее меньше Глеба, нет. Но относился к ней немного снисходительно, как к чудачке, или слегка больному на голову человеку. В принципе, она и есть больная чудачка. Разве может нормальный человек добровольно уйти со второго курса факультета журналистики МГУ и заняться тем, что делает она? Но аморальные погони за сенсацией или продажная аналитика – это не для нее. И ей все равно, что об этом думают другие. В мире все относительно. Попади папа в Тибет, выглядел бы он со своим мировоззрением перед тамошними обитателями не менее экзотично, чем она в его глазах.

Узнав о затее Лены открыть собственный магазинчик, отец стиснул зубы, но пообещал помочь. Магазин оккультных и религиозных товаров – это какая-никакая, но все-таки финансовая деятельность. А все, что касалось денег, для папы было серьезным. Он потребовал от нее подробный бизнес-план. Спасибо маме, с ее опытом открытия сети бутиков коллекционной одежды. Она со своим директором помогла Лене определить денежные схемы, составить сметы, ассигновки и подобрать помещение.

Отец купил магазинчик на Старом Арбате и оформил недвижимость на Лену. Дал стартовый капитал для приобретения товаров. Она понимала, что расплатиться с папой от доходов магазина так, чтобы при этом себе оставалось, для нее в этой жизни практически невозможно. Но отец и не требовал возвращения вложенных денег, для него самым важным было наличие у членов его семьи финансовой жизненной цели. Для этого и средств не жалко.

Закрывая вместе с помощницей Варей вечером «Ведьмину нору» – она так назвала магазинчик – и возвращаясь домой, Лена чувствовала себя счастливой.

Отец и Глеб были в ее квартире всего один раз – на новоселье, а мама заезжала иногда, и они с Леной любили устраивать чайную церемонию, тихо включив из музыки что-нибудь медитативное. Болтали обо всем, забравшись с ногами на широкий пестрый диван.

Этим летом они с Вэлом планировали побывать в Забайкалье и в Баргузинском заповеднике. В европейских странах, конечно, интересно, но если говорить о потребностях души, то лично для нее Индия, Тибет и Япония – лучше. Два года назад, после трехмесячного путешествия по любимым местам, она все же решила пожить некоторое время в одном из их заграничных домов – в Стокгольме, задавшись внезапно вспыхнувшей идеей выучить шведский. Попытки быстро надоели, и она стала просто бродить по старым улочкам с фотоаппаратом, а потом опять улетела в Индию.

А еще ей очень хотелось объездить свою страну. Здесь с отцом они были солидарны. Папа всегда подчеркивал, что нечего воспевать Запад, когда в России есть места не хуже, а даже лучше и краше.

– Пускать голодные слюни и слепо восторгаться Европой и Америкой – удел тех, кто слаще морковки в жизни ничего не ел, – любил повторять он. – Нужно учиться в своей стране. В России еще достаточно умнейших людей, а высшее образование пока не разрушили до конца идиотскими реформами. Оксфорд и Кембридж с Сорбонной хороши, да только если ты не соображаешь в реальной жизни – можешь подтереть теми дипломами жопу.

– Саша! – укоризненно восклицала жена. – Ну что за выражения в кругу семьи!

– А кто придумал этот долбаный Евросоюз? – спрашивал Клюев уже спокойнее. – Умники с европейскими дипломами! Хотели Америке нос утереть. Шиш! Теперь Европа летит в пропасть, а высоколобые интеллектуалы делают вид, что все хорошо. Знаете, сколько я перевидал их! – наступал он на Глеба и Лену. Вопросы были риторическими, и разговоры такие возникали регулярно. Отвечать ничего не требовалось, но слушать следовало внимательно.

– Я самоучка. У меня нет ученых степеней, но я хозяин одного из самых крупных в стране банков, – продолжал, довольно улыбаясь, Клюев. – На меня работают люди с высочайшим образованием. Чуете разницу? У них за плечами Оксфорд – а у меня восемь классов, у них Кембридж – а у меня улица, у них МГУ – а у вашего отца ПТУ. Но они работают на меня. На меня! Потом, конечно, мне пришлось подучить английский, купить пару дипломов, чтобы, как говорится, соответствовать, но это неважно. В советское время евреи на газировке делали капиталы – и никакого образования! Была б моя воля, я бы не диплом у специалиста смотрел, а давал ему газировочный аппарат: ну-ка, проверим твои финансовые способности.

– Так это уже примитивная торговля и махинация с недовложением получается, – не удержавшись, парировал Глеб. – Здесь водички поменьше, там сиропчик жиденький. Вот и вся хитрость.

– Это в голове у тебя недовложение и водичка, – махнул рукой Александр Иванович. – Ладно, что с вами разговаривать. Я поехал, а то мой обоз по пути с президентским кортежем встретится. – Он чмокнул жену. – Буду через несколько дней. Возможно. Дел много. Еще в Женеву и Нью-Йорк лететь.

Банкир повернулся к детям.

– Вас подвезти?

– Я своим ходом, вот Ленку, может быть, – кивнул Глеб на сестру, щелкнув при этом себя пальцем по горлу и состроив ехидную рожу.

– Да пошел ты! – надулась Лена.

– Дети, не ссорьтесь, давайте пить чай. Верочка испекла изумительные булочки с имбирем и корицей, – Галина поцеловала мужа, взяла дочь и сына под руки и повела к столу.

Их компания прилетела из Москвы на военную авиабазу рано, и пришлось ждать, когда подготовят вертолет, но там что-то не ладилось. Глеба эта задержка нисколько не волновала: было время снова подумать обо всем. Он предложил остаться пока в самолете, чтобы не мозолить глаза персоналу базы. Хоть у отца и большие связи, но не стоило лишний раз маячить у всех на виду: меньше вопросов – меньше подозрений. Однако, несмотря на шикарный интерьер «Хоукера», – самолет принадлежал банку, как и вертолет, – друзьям быстро наскучило сидеть там. Лишь Генка Головешкин, который, утонув в глубоком кресле из белой кожи, весь полет со бокалом мартини в руке рассматривал невиданную роскошь, запротестовал и остался в салоне.

– Да-а, это не наши авиалинии, – восторженно протянул он. – Как там? Вам рыбу или мясо? – Головешкин фыркнул и замахал руками. – Идите, я здесь посижу. Все равно делать нечего.

Он плеснул в бокал коньяка, выпил и подцепил маленькой серебряной вилочкой тонкий кружок лимона.

– Смотри, не оприходуй весь бар, знаешь, сколько это стоит! – ехидно сказала Юлька, поднимая рюкзак.

– Все нормально, Ген, напитки включены в стоимость, – пошутил Глеб, похлопав смутившегося Генку по плечу. – Только сильно не набирайся, нам еще на вертушке лететь.

– Да я нормально, не беспокойтесь, – пробормотал Головешкин, злым взглядом сверля Юлькину спину. Он пересел к иллюминатору, налил в стопку абсента, махом глотнул и кинул в рот канапе с красной икрой, пожевал и довольно зажмурился.

Остальные спустились по трапу и разбрелись по пустому ангару. Генка наблюдал в иллюминатор за Ингой.

Глеб попросил положить рюкзаки возле зеленых ящиков, свой оставил чуть поодаль, сходил к вертолету и уточнил время вылета. Вернулся к своим.

– Все в порядке, но нужно немного подождать, – сказал он.

Глеб с Ингой стояли возле ангара.

– Устала, дорогая моя? – Клюев обнял ее, провел пальцами по щеке.

Инга почувствовала легкое раздражение.

– С чего мне уставать? – улыбнулась она, тряхнув косичками и немного отстраняясь. – На последних съемках, когда ты хотел меня куда-то пригласить, я сутки с лишним не спала, больше двух смен, а здесь короткий перелет. – Она замолчала, давая Глебу время ощутить укол. Но тот был непроницаем.

– Скажи, ты уверен, что надо было лететь именно в таком составе? – Инга кивнула в сторону компании. Клюев сразу понял, кого она имеет в виду.

– Ты же знаешь, я говорил: Генка с детства был довеском, моя мама до сих пор помогает им. А Игнат без Юльки не полетел бы. Не с моими же приятелями по работе такие вояжи устраивать, – усмехнулся Глеб. – А на этих двоих просто не обращай внимания, считай, это у них роль такая – в качестве статистов.

«А ты – режиссер» – подумала Инга. Ей показалось, что Клюев-младший чего-то недоговаривает. Она хорошо знала его манеру выстраивать обстоятельства под себя. Ну ладно, Юлька – это досадное приложение к Игнату. А Генка? Он всю дорогу тайком бросал на Ингу похотливые взгляды. Особой любви и Глеб к нему не испытывал, оттачивая на этом глуповатом и завистливом пареньке свое остроумие. Не мама же навязала его взять в эту поездку. Да если бы Глеб захотел, Генка никогда бы и не узнал, что они куда-то летали на отдых.

У Инги было чувство, будто Клюев-младший снова пытается ею манипулировать, как это бывало уже много раз, когда ради его интересов нужно было поступиться своими; пытается управлять не только ею, но и всеми приглашенными в эту увеселительную поездку. В чем именно это выражалось – она сказать пока не могла. Хотя было подозрительно уже то, что сорвались они в Карелию ни с того ни с сего. Впрочем, полет не такой уж и праздный, если верить Глебу. Перед отъездом он признался ей по секрету, что отец попросил его доставить из Карелии образцы грунта. Компания Клюева-старшего искала там редкие минералы.

Но не только эти мелочи беспокоили Ингу. Если быть честной перед собой, то перспектива идти по жизни с Глебом ее озадачивала. Впереди была золотая клетка. И ее сильно тревожила убежденность Глеба, что это нормально. Хорошо, когда твой парень уверен в себе, но думать вместо нее она не позволит. Хватит того, что с детства за нее все пытались решать родители. И даже когда она выросла, они по-прежнему видели в ней маленькую дитятку. Особенно отец. Психологи утверждают, что девочки, вырастая, подсознательно ищут на роль мужа похожего на своего отца мужчину. Но вот чего ей точно не надо – так это такого супруга. А Глеб, что касается упрямства и косности взглядов, – усиленная копия ее отца. Почему же именно он? Может быть, правы психологи?

– Я сейчас, – Инга вынырнула из-под его руки и подняла рюкзак. Направилась к самолету.

– Проверь там Генку, – попросил Клюев.

– Непременно, – бросила она.

Глеб смотрел Инге вслед. Когда невеста поднялась в самолет, он пошел вдоль длиннющей стены ангара, завернул за угол. Здесь были врыты в землю большие зеленые баки, стоял наполовину закрытый брезентом «Урал», а рылом к нему – пятнистый «Хаммер», возле которого, прислонившись к капоту, расположилась низенькая, крепко сбитая дама в звании майора, с сигаретой в зубах. Она оценивающе посмотрела на Клюева. Он отошел от машин подальше и достал спутниковый телефон.

– Мы на базе, скоро вылетаем, – доложил Глеб отцу.

– Почему не сразу? – спросил Клюев-старший.

– Вертолет еще не готов, а мы рано прилетели, там что-то заправляют и подкручивают, – объяснил Глеб.

– Везде бардак! – рявкнуло в трубке. – Ладно, не торопи там никого. Прибудешь на место – сразу позвони.

Клюев-младший увидел за «Уралом» небольшую скамеечку, сваренную из квадратных металлических труб. Присел и задумался. Сколько еще продлится это безумие? Настоящее сумасшествие.

Все началось к обеду во вторник, когда он выходил из университета. Позади были годы учебы, а впереди – все та же работа в отцовском банке, но никак не магистратура. Глеб решил, что с него хватит. В чем-то отец был прав, рассуждая о дипломах.

Попрощавшись со всеми на кафедре и в деканате, он быстро прошел по коридорам и лестницам, отвечая на приветствия и с шутливой снисходительностью позволяя знакомым девчонкам чмокать себя. Вышел из дверей, спустился по ступеням, обернулся и вскинул голову на знаменитое здание, дразнящий вид которого известен каждому студенту страны. Кому-то мечта, а он сюда больше ни ногой. Теперь другие заботы. Сейчас нужно было ехать на киностудию, чтобы забрать Ингу. Она, конечно, устала после бессонной ночи и еще дня на съемочной площадке, но ему очень хотелось посидеть с ней в тихом месте и немного выпить, а заодно обсудить, где отдохнуть этим летом. Следовало выбрать такой закоулок Земли, где нет наших чугунных морд. На Южный Полюс лететь, что ли…

Он достал мобильник, но не успел набрать номер Инги, как позвонил отец. Голос у Клюева-старшего был странный. Похоже, папаша сильно волновался. Он требовал приехать немедленно.

Пока Глеб ехал к банку, позвонил Инге и сказал, чтобы не ждала, что позже приедет к ней домой. Поднимаясь в персональном лифте на их закрытый этаж, он с иронией гадал, к чему эта спешка. Строил разные версии, начиная от финансового краха до захвата одного из филиалов банка в Лондоне террористами. Но к тому, что рассказал отец, он не был готов совершенно.

Глеб с ошарашенным видом сидел на диване. Больше всего поразил, и даже испугал, его не сам рассказ, а то, что отец, как оказалось, тайком давно верит во все это. Наверное, так бывает, когда внезапно узнаешь, что близкий тебе человек попал в секту. Только здесь не секта, а черт знает что. Но его практичный умный родитель, смеющийся над эзотерической чепухой, был очень серьезен.

Клюев-старший приказал секретарше Кате принести кофе.

– Держи, – он подвинул чашку сыну и грузно опустился на диван рядом.

– Сынок, я знаю: это звучит как бред сумасшедшего, – медленно произнес он. – Когда мой отец, твой дед, рассказал мне впервые эту историю, я тоже сначала подумал, что у него не все дома. Но мне было легче поверить, я был очень юн, гораздо моложе тебя. А в таком возрасте романтики – полная жопа.

– А как ты сам объясняешь это? Ты же учил меня мыслить трезво и во всем искать рациональную причину, – тихо сказал Глеб.

Александр Иванович вздохнул.

– Я и сейчас подпишусь под всем, что говорил тебе. Но оснований не верить отцу у меня не находилось. Ты знаешь его историю. Единственное, о чем я умолчал – это о его находке. Он тогда перекантовался в тылу, выправил поддельные документы и остаток войны прошел рядовым, до самого Берлина. Он никогда не был шутником, и с головой у него все было в порядке, – банкир отпил кофе и помолчал.

– Камень этот я начал искать давно, – снова заговорил Клюев-старший. – Сперва, так сказать, теоретически. Пытался найти информацию в книгах. Перечитал кучу былин, узнал разные фольклоры, религии. Хотел выяснить, с чем имею дело. Магических камней в мифологиях народов до черта. В общем, на два гуманитарных образования начитался. И уж затем, когда позволили средства, я начал потихоньку копаться в том районе. Отец только после войны догадался нарисовать карту местности, по памяти. Ездил, он, конечно, в те места. Крутился там. А потом… Времени прошло, сам понимаешь, достаточно. И деревья новые выросли, и ландшафт мог сильно измениться. Да и трудно было возиться там, чтобы у недругов не возникали подозрения. Я еще теремок отстраивал. В двухтысячных стало проще. Большие деньги – большие возможности. Но легенду пришлось придумать крепкую: про редкоземельные минералы. Сам соображай, если бы кто-то узнал, что я ищу в действительности, были бы проблемы, много проблем. Это ведь даже не атомная бомба, это гораздо больше. У нас как: укради миллиард – постараются наказать, если не поделился, однако негласно признают за тобой право урвать кусок, потому что не видят в этом для себя угрозы. А вот камушек чудесный обнаружится – такое может начаться, что и деньги не помогут. Это как измена родине. Такое не прощают и не понимают.

Клюев-старший кивнул на окно, за которым высились кремлевские башни.

– Там уже интересовались, в шутку: мол, чем это таким Клюев в Карелии занимается, никак алмазы ищет или нефть? Пусть бы и дальше так думали. Пока там свои люди, – он снова кивнул на Кремль, – особо беспокоиться не о чем. Для всех – я ищу уникальные минералы, вроде как научное хобби такое.

– Почему ты раньше не говорил? Уж меня-то мог просветить, – Глеб наморщил лоб.

Александр Иванович, прищурившись, посмотрел на сына.

– А ты бы мне сказал, будь на моем месте?

Глеб покачал головой.

– Нет, пока не убедился бы на сто процентов.

– Ну так этих ста процентов и мне никогда не хватало!

Банкир взял со стола карту местности и положил перед сыном.

– Дед твой ошибся малость с координатами. А эта малость мне все время боком выходила. Или на ложные пустоты под землей натыкались, или вообще далеко от того места бурили. Это не яму в огороде для сральника выкопать – пробить и разгрести десятки метров крепкой толщи, – он ткнул пальцем в карту. – Но отец оставил заметку: там, когда лаз под землю обрушился, двух солдат завалило.

Александр Иванович замолчал, а потом довольно ухмыльнулся и посмотрел на сына.

– Два месяца назад мы нашли скелеты, и я понял, что попал в точку!

– Пиратский клад охраняют мертвые! – нервно фыркнул Глеб.

Клюев-старший похлопал его по плечу.

– Понимаю, поверить трудно. Пещеру, про которую отец говорил, засыпало практически полностью. Раскапывали долго. На стене действительно немного светящихся пятен. Там хрень какая-то, типа океанских микроорганизмов фосфоресцирующих. Синяя дрянь.

– Знаю, видел похожее возле берегов Мексики, – кивнул Глеб.

– Я сначала думал: через день – два докопаемся до камня этого, он рядом со скелетами должен лежать. А не тут-то было. Это как иголку в стоге сена искать. Но вот сегодня… – Александр Иванович одним глотком допил кофе и сжал чашку. Глаза его покраснели. Глеб никогда не видел отца в таком состоянии.

– Сегодня, рано утром, камень нашли! – торжественно сказал Клюев-старший.

«Фантастика!» – подумал Глеб. Он пытался сообразить, что последует дальше. Отец учил его всегда просчитывать ходы на опережение. И сейчас, похоже, у него на Глеба были планы, иначе папаша не рассказал бы о камне, пока не получил бы его в руки. Но что должен сделать он?

– В Карелии мой человек. Камень у него. Он лично проверил его свойства и возможности, – продолжал Клюев. – Этот человек свое дело сделал. Теперь очередь за тобой, сын.

Вот оно! Глеб понял, что не ошибся. Он поставил чашку на столик.

– Ты хочешь, чтобы я привез камень в Москву?

Банкир одобрительно улыбнулся.

– Хорошо соображаешь. Надеюсь, не надо объяснять, почему ты, а не я?

– Не хочешь привлекать внимание?

– Верно. Я был там месяц назад. Если я снова полечу, некоторые из любопытных, кому я порчу аппетит, могут сделать правильные выводы. Они не будут знать, что именно я нашел, но заключение сделают логичное. Если Клюев зачастил на раскопки – выходит, что-то обнаружил. А чужое внимание к этому делу очень опасно.

Александр Иванович легонько ткнул сына в бок кулаком.

– Ты же хотел развеяться после учебы? Чем тебя родная страна не устраивает? Возьми друзей и слетайте в Карелию. Остановитесь в теремке.

Клюев-младший смотрел на отца и понимал, что тот давно все продумал и согласие Глеба является простой формальностью. Но если отец прав и камень действительно обладает уникальными свойствами, тогда… Глеб даже боялся представить, что можно устроить, имея в арсенале такой фантастический артефакт.

– А почему твой человек не доставит камень сам?

Клюев-старший покачал головой и надул щеки.

– Нет, рисковать я не хочу. Находку скрыли, раскопки для отвода глаз продолжаются. Но мало ли что может случиться. Побудете в теремке, погуляете, отдохнете. Я расскажу тебе перед отлетом, как найти моего подручного, его зовут Никита. Он передаст тебе камень.

«Интересно, – подумал Глеб, – что это за Никита такой, почему отец доверяет ему так легко?».

– А вдруг Никита решит оставить камень себе? – насторожился он. – Если я правильно понял, с этой штукой в руках можно внушить любую мысль кому угодно. Вдруг при встрече с твоим партизаном я почувствую непреодолимое желание вспороть себе ножом живот?

– Никита обязан мне жизнью своей дочери. Когда-то ей потребовалась дорогостоящая операция на сердце, ее могли сделать только в Израиле. Я все оплатил, организовал перевозку девочки. Она выжила. Я как в воду глядел, – улыбнулся банкир.

А Глеб подумал, что такие бескорыстные широкие жесты не в духе отца, если только…

– Этот человек уже работал на тебя, когда ты вел раскопки? – спросил Глеб небрежным тоном. Но с Клюевым-старшим такие фокусы не проходили.

– Хочешь узнать, спас ли я девочку с расчетом? Мой ответ – да. Мне нужен был кто-то, на кого я мог полностью положиться там, в глухомани, когда найду камень. Считай, что я сделал долгосрочный вклад и не ошибся, – довольным голосом произнес он, поглаживая живот.

– Я все понял. Но кого мне взять с собой? – озадачился Глеб.

– Кого хочешь, главное, чтобы это были люди далекие от бизнеса и всего, что связано с банковской деятельностью. Попроще. Такие, кто не сует нос в чужие дела. Чем больше народа – тем лучше. Пусть это будет увеселительная поездка с шумными гулянками по случаю окончания университета. Никто не должен знать, зачем вы там в действительности. А Инге можешь сказать, что должен привезти образцы грунта. Ты же возьмешь ее?

Глебу не понравилось, что отец косвенно замешивает сюда Ингу.

– А мама знает? – ответил он вопросом на вопрос.

Банкир наклонился к сыну.

– Ни она, ни Лена ничего никогда не знали и узнать не должны. Это наше с тобой мужское дело.

«Он говорит так, словно мы с ним по девчонкам собрались» – подумал Глеб. С другой стороны, это действительно их дело. Если секрет знает женщина – его знают все. И отец прав насчет Инги. Это даже не обман, а тактический ход. Для ее же блага. Глеб не сомневался, что Инга согласится слетать на несколько дней в Карелию. В этом году, зимой и весной, они отдыхали на островах: Фиджи и Гавайях. Для контраста Карелия в самый раз. В конце концов, он может и надавить, если она закапризничает. Да нет, захочет. Съемки практически закончены, так что она и сама пожелает развеяться.

– Когда нужно вылетать? – спросил он, и Клюев-старший с удовольствием заметил, как у сына появилось такое выражение лица, какое бывает у него самого, когда он чует великую добычу.

– Вот соберешь всех – и полетишь. Кстати, возьми Лену, пусть подышит сосновым воздухом, а то у нее в магазине, говорят, вечно стоит запах восточного курева – хоть топор вешай. В общем, до Петрозаводска полетите самолетом, оттуда на место вас доставит вертолет.

– Транспорт наш? – спросил Глеб.

– Нет, блин, «Аэрофлот», в эконом-классе! Конечно, наш. Впрочем, если хочешь, я куплю вам билеты на общественное корыто, для экстрима! – банкир расхохотался, но тут же скривился и потер рукой бок.

– Чертовы почки! – проворчал он. – Не медли, всех обзвони, чем скорее, тем спокойнее, – Александр Иванович хлопнул сына по колену. – Скажу Зинаиде, пусть распорядится заранее подготовить самолет к вылету. Ну, иди!

«Интересно, отец трахает Зинку или у них сугубо деловые отношения?» – в который раз думал Глеб, спускаясь в лифте. Потом его мысли переключились на камень.

По дороге домой он был рассеян и попал в пробку. И пока стоял, пытался придумать, кого позвать в поездку. Если Лена согласится, то возьмет с собой Вэла. Он парень нормальный, в своем роде, конечно, под стать сестренке, но нелюбопытный. Хорошо бы захватить Игната Данилова. Вот уж кому-кому, а Игнату Глеб доверял почти полностью. Почти – потому что полностью он доверял только себе.

С Игнатом они были приятелями, можно сказать, друзьями, к тому же соседи по подъезду. Не в элитной новостройке, где Глеб проживал большую часть времени, а в доме на Кутузовском проспекте, в старой квартире.

Семиэтажка эта, как и многие другие дома здесь, в советское время была в ведении партийной элиты, населяли ее работники номенклатуры и артисты. Дед Игната возглавлял при Хрущеве и Брежневе экспериментальное конструкторское бюро самолетостроения, другими словами, входил в закрытые списки со всеми привилегиями и возможностями. Отец Игната семейную традицию нарушать не стал и возглавил КБ в период Перестройки. Буквально на своих плечах вытянул предприятие в начале девяностых, отстояв чуть ли не с оружием в руках, заработав попутно инфаркт. Но это окупилось сторицей. В двухтысячных переформированное конструкторское бюро стало полностью работать на оборонку, а из госбюджета пошли солидные дотации, которые были стабильны, несмотря на все кризисы. Родители подросшего Игната, после совещания за чаем на кухне, приобрели себе другую квартиру, оставив сыну шикарную недвижимость.

Игнат надежд отца не оправдал и поступил, вопреки уговорам, в гуманитарный вуз. Зато мать была рада: работая в команде министра образования, она и сыну прочила карьеру чиновника.

Игнату после аспирантуры предложили остаться на кафедре. Он согласился и стал читать студентам лекции по литературе. Глеб был уверен, что таких динозавров, как Игнат, сегодня днем с огнем не сыщешь. Был он идейный и честный до неприличия, что ли…

– Тебе бы жить в советское время в этом доме. Был бы умом, честью и совестью нашей эпохи, как Ленин, – пошутил однажды Глеб в гостях у Данилова, в который раз со снисходительным удивлением рассматривая разложенные в аккуратном порядке редкие вещи: ничего лишнего, эдакий минималистический хай-тек. Было это еще до Юльки, а домработниц Игнат терпеть не мог.

– Эх ты, невежа, – рассмеялся Игнат, разливая по стопкам коньяк. – Хоть бы для общего развития историю полистал. Слышал звон, да не знаешь, где он. Это о коммунистической партии так говорили.

Шутки шутками, но вот с Игнатом Глеб пошел бы в разведку, не раздумывая.

Тащась в пробке, Глеб продолжал размышлять: если Данилов согласится, то Юлька прицепится к нему. Вспомнив про Юлю Клименко, Глеб передернулся. Игнат не лох, как его угораздило познакомиться с этой дурой? Злой рок какой-то: проколол колесо, поставил запаску – и тут же проколол и ее, спустился в метро – и на тебе, вляпался в Юльку.

В первую же их встречу – они сидели всей компанией в клубе, принадлежавшем семье Клюевых, – Юлька внимательно смотрела на Глеба. Разговор зашел о дайвинге. Глеб вспоминал об отдыхе в южной Америке, как нырял возле побережья Бразилии, расписывал, как его чуть не съела акула. Привирал, конечно, но делал это увлекательно.

– Глеб, а правда, что в Турции море прозрачное до самого дна? – влезла Юлька в разговор. Повисла короткая пауза.

– Не знаю, не был, – вежливо улыбнулся Глеб и продолжил рассказ. Инга встретилась взглядом с Леной, та недоуменно пожала плечами и покосилась на Юльку.

– А я очень хочу побывать там, – мечтательно протянула Клименко.

Инга не выдержала.

– Игнат, ну устрой своей девушке подарок, свози ее в… куда ты мечтаешь слетать, Юленька, в Египет?

– В Турцию. А в Египте мы уже с Игнатом были, это я настояла, – улыбнулась она, прильнув к Данилову. – Тоже с аквалангами плавали и ныряли, нас даже на видео сняли. Там сервис есть такой: плаваешь под водой, а тебя оператор на камеру снимает. Настоящий фильм получается, как у Жана-Ива Кусто, – объяснила она.

– Жак, а не Жан, – поправила Лена.

– Обязательно слетаем, как-нибудь на выходные, – пообещал Игнат и чмокнул Юльку в лоб.

Лена после этой встречи мрачно изрекла: «Меняю письку на пропиську!». Глеб не сомневался, что так и есть. Инга тоже потом сказала, что любовью там и не пахнет.

– Ясно как дважды два, только Игнат этого не видит, – скривился Глеб.

– Нет, я об Игнате и говорю, – пояснила Инга. – Он к Юльке относится так, словно чем-то обязан ей, это чувствуется. Он не любит ее, но убеждает себя в обратном. Однако Юлька не такая глупая, как хочет казаться. По-моему, она играет в какие-то игры. У нее что-то на уме.

– Думаешь, она того, уже успела забеременеть? – удивился Глеб.

– Вряд ли. Он, видимо, с самого начала так к ней относился. Ты знаешь Игната лучше, чем я. Но я бы сказала, что это не любовь, но жалость. Так жалеют инвалидов, убогих, бездомных кошек и собак.

Клюев рассмеялся.

– Это ты в точку! Она и есть убогая провинциалка… – Глеб осекся и взглянул на Ингу. – По характеру и мировоззрению, конечно. Я не имею ввиду изначальное место жительства, – добавил он.

Инга хорошо поняла оговорку Глеба о месте рождения. Она тоже не родилась в богатой столичной семье. Когда-то она, как и тысячи других девчонок, в выходные утром садилась на электричку, чтобы ровно через сорок пять минут выйти в Москве, на Казанском вокзале, и нырнуть в метро, сливаясь с людскими потоками, сходить в кино, а иногда, если позволяли деньги, и на два фильма, немного потусить с друзьями на Горе³, издалека рассматривая умопомрачительные мотоциклы байкеров, а напоследок побродить в одиночестве по улицам, заглядываясь на манящие другой жизнью театры, огромные афиши, золотые витрины бутиков и шикарных ресторанов. Она мечтала о другой реальности.

Господи, кажется, это было с кем-то другим! А ведь прошло не так много лет – и безызвестная девочка Инга Березина превратилась в многообещающую актрису, успевшую прочно завоевать место не только в отечественном кинопространстве, но и сняться в двух голливудских блокбастерах. Но что было особенно для нее важно – она обратила на себя внимание мэтров независимого европейского кинематографа.

Она была права, когда в семь лет категорически воспротивилась попыткам родителей заставить ее ходить в музыкальную школу, через два года – на плаванье, и даже на баскетбол – в пятом классе. Она по собственной инициативе увлеклась иностранными языками и ко времени своих первых серьезных ролей довольно хорошо владела разговорным английским и французским.

В четырнадцать лет, разбив большую копилку, она тайком от родителей сделала несколько студийных фотографий и отправила их в актерские агентства. Высокая натуральная блондинка с утонченными, но волевыми чертами лица должна была привлечь внимание. Она думала, что ее заметят сразу, но шло время, а ответов от агентств не было.

Однако расчет оказался верным. Через пять месяцев ей позвонили и попросили пригласить к телефону родителей. Для мамы и отца было ударом, что Инга сделала такую ужасную вещь, да еще без их ведома. Их протесты были банальны и вызывали у Инги истерику: все актрисы – шалавы, нужно думать об учебе и настоящей профессии.

Ей тогда казалось, что родители не понимают ее потому, что у них технические специальности: папа трудился мастером в цеху на станкостроительном заводе, а мама работала наладчицей на хлебобулочном комбинате. И поэтому мир большого искусства для них был пугающим и далеким, как и все необычное в этой жизни, что выходило за пределы их понимания. Они даже имя при рождении хотели дать ей какое-то другое. Это бабушка настояла, чтобы ее назвали Ингой.

Позже она убедилась, что специальность не всегда вгоняет мировоззрение человека в узкие рамки и среди богемы – актеров и актрис, режиссеров, художников и музыкантов – полно бездарных профанов, по сравнению с которыми простой работяга понимает и чувствует ярче и точнее, а слово «богема» стало потом вызывать тошноту.

После звонка из агентства родители устроили ей взбучку. Отец даже попытался ее выпороть. Но Инга как взбесилась, поставив категорический ультиматум бросить школу, если они не согласятся, чтобы она снималась в кино.

– Коленька, да что же с ней творится такое! Ох, уж этот переходный возраст! – запричитала мать.

– Выдумали какой-то переходный возраст! Нет, Клава! Ремнем надо было чаще лечить с детства, а сейчас вымахала дылда, ни мать, ни отца не слушает. Кормишь ее, поишь – и вот она, благодарность! – отец стукнул кулаком по столу, едва не опрокинув тарелку с супом.

– Все интернет проклятый, насмотрятся всякой дряни, потом с ума сходят, – мать бросилась в комнату дочери. – Оторву этот провод к чертям собачим, а компьютер выброшу!

– Мама! – Инга взвизгнула и бросилась за ней. И вовремя. Схватила ноутбук и спрятала за спину.

– Только посмей! – зашипела она, словно кошка, прижатая к стенке. Мать опустилась на кровать, закрыла лицо руками и заплакала. Инга положила ноутбук в сумку, забрала из выдвижного ящика мелочь, оделась и ушла ночевать к Маше.

Подруга напоила ее горячим чаем с вареньем, они закрылись в комнате, и Инга рассказала о своем горе.

Вечером в комнату постучалась Машина мама, Ольга Семеновна.

– Ну, девочки, звонила тетя Клава. Можно узнать, что случилось?

Инга поведала ей грустную историю.

– Они совсем меня не понимают, я такая несчастная, теть Оль, – она зарыдала.

Тетя Оля присела на кровать, погладила Ингу по голове, прижала к себе.

– Не горюй! Знаешь, скольким великим актрисам пришлось пройти через препятствия! Если у тебя действительно есть призвание к актерскому мастерству – ты будешь играть в кино. Поверь мне, так и случится. А ссориться с родителями и уходить из дома – это по-детски, этим проблему не решишь. Хочешь, я побеседую с твоими родителями?

Инга всхлипнула и кивнула. Ольга Семеновна работала психологом в центре реабилитации, может быть, у нее получится…

Она не знала, о чем говорили тетя Оля и ее мама, но после этого разговора родители как будто смирились с решением Инги. Отец перезвонил по номеру, который им оставили из актерского агентства. Ингу пригласили на киностудию для предварительного отбора. Мама настояла, что поедет с ней, позвонила начальнику смены и отпросилась на завтрашний день.

В студии они узнали, что требуется характерная девушка на эпизод в историческом фильме о Московском княжестве. Светловолосая эффектная Инга и еще пять претенденток были выбраны среди многочисленных кандидаток. Инга искоса смотрела на девчонок, сравнивая себя с ними. Им раздали текст и попросили просто читать, а не пытаться играть. Она зашла в зал третьей.

Эпизод показался Инге простым, но волновалась она сильно. Ей чудилось, будто сейчас решается ее судьба на всю жизнь. Не дай бог, она провалится, и тогда родители с полным основанием смогут сказать, что были правы, отговаривая Ингу от бессмысленной затеи.

Она легко запомнила коротенький текст, пока ждала очереди; в нем было мало слов и много пауз. И когда Инга вышла на ярко освещенную невысокую площадку перед сидящими на стульях мужчиной и женщиной, которых она совсем не знала, ей почти не потребовалось заглядывать в листок.

На нее смотрели и ждали. И она вдруг почувствовала, как волнение… не исчезает, нет, но становится чем-то иным, отливает от рук и ног, перетекает в сердце и голову, словно густой поток кипящей смолы, которой когда-то поливали со стен крепостей в осажденных городах врагов земли русской. И горько-горько стало на душе, словно весь порушенный мир сейчас вместился в ее маленькое, но такое храброе сердце. И тот, кто шел ей навстречу, видел, как редкие слезы катятся из ее глаз.

– Что смотришь, княже? Полегла твоя дружина в поле! Кто ты без нее? Мыслишь, встанет грудью своей на защиту княжества народ? Целовал ты крест с названными братьями твоими, а после предал их… При всем честном народе клятву давал… и отрекся… Оглянись! Слышишь ты стоны и крики погубленных тобой отцов и братьев наших… Иди, княже, отныне ты один…

Закончив, она с надеждой взглянула на мужчину и женщину. Те молчали. Инга робко двинулась к краю площадки.

– Стоп! – поднял руку стоящий поодаль парень в очках и бейсболке. Инга остановилась, испуганно глядя на него.

– Пройдитесь немного.

Инга прошла вперед, назад. Мужчина на стуле, прищурившись, одобрительно смотрел на Ингу.

– Девушка, как вас… – он заглянул в листок, – Инга Березина, вы занимались раньше актерским мастерством?

– Нет, – покачала головой она. – Это в первый раз.

Мужчина что-то шепнул женщине. Она кивнула.

– Идеально, Игорь Петрович!

Тот, кого назвали Игорем Петровичем, поднялся со стула. Подошел к Инге.

– Мы нашли, кого искали, – улыбнулся он. – Завтра сможете приехать снова?

Инга почти не удивилась, что легко прошла пробы. Наверное, она сильно изумилась бы, провалив их. Все было так естественно: она чувствовала, как нужно говорить, какая требуется мимика, интонация, жесты, где сделать паузу, словно всю жизнь ждала на том поле князя.

– Конечно, я приеду! – обрадовалась она. – Уже съемки начнутся, да?

Все рассмеялись. Игорь Петрович помог ей сойти со сцены.

– Еще нет. Завтра следует посмотреть на вас в кадре, – не очень понятно объяснил он.

Инга испугалась. Она-то думала, что проверка закончена.

Наверное, все было написано на ее лице, потому что женщина ободряюще обняла ее за плечи и сказала:

– Не беспокойся, девочка. Я и без камеры вижу, что ты смотришься великолепно. Все будет хорошо. Давай-ка мы поговорим с твоей мамой.

– А других отпускать? – спросил парень.

– Нет, посмотрим, на всякий пожарный, – помахал рукой Игорь Петрович.

Ингу утвердили на эпизод.

Снимали под Москвой, возле Кошелево. На съемки она приехала с папой. Он подписал какие-то бумаги, где речь шла о родительском согласии и прочих скучных вещах. Инга в это не вникала. Она тоже поставила свою закорючку.

Инга была уверена, что Игорь Петрович и есть режиссер фильма, но ошиблась. Режиссером оказался высокий лысый дядька лет сорока, в джинсах и толстом сером джемпере, его звали Владимир Леонидович Мальцев. Это имя Инге ни о чем не говорило.

Актера Вадима Синельникова, который играл князя, она видела раньше в криминальном сериале, в роли следователя. Выражение лица у него было героическое, но простоватое. Инга подумала, что для такой серьезной исторической драмы следовало найти кого-нибудь получше. Жаль, что других актеров в этом эпизоде не значилось. Инге было интересно посмотреть на знаменитую Веронику Бурденко, которая играла главную героиню – княжну Елену.

Со своей коротенькой ролью она справилась почти без замечаний, как и в дополнительных дублях, где камера снимала с других ракурсов. Сосредоточиться помогли бутафорская обугленная хатка за спиной, низкий туман, густо напущенный пиротехниками, и пожженная ледяная земля, по которой Инга шла босыми ногами. Несмотря на холод, все вышло быстро и легко. Оператор потом сказал ей, что камера любит Ингу, что кино – это ее призвание. Парень в смешной кепке и с большим профессиональным фотоаппаратом скинул ей на мобильник пару снимков, сделанных в моменты съемок эпизода.

– Держи! – сказал парень, отдавая ей телефон. – После премьеры разместишь у себя на страничке в соцсети, только раньше не надо – эффект не тот, да и нельзя. Так что не подведи меня. Все подруги умрут от зависти, а парни толпой повалят, – улыбнулся он.

– Спасибо вам большое! – Инга с восторгом схватила мобильник и побежала в кабинку переодеваться.

Все оставшееся время, пока продолжались съемки, Инга и папа тихонько стояли позади группы, отхлебывая из чашек горячий чай. Она смотрела во все глаза, как Вадим Синельников, потрясая мечом, громко произносит длинный монолог, обращаясь куда-то в сторону Москвы. В перерыве он встретился с ней глазами и показал язык. Она скорчила в ответ рожицу.

Инга смотрела свой первый фильм в столичном кинотеатре. По такому знаменательному случаю они поехали в Москву всей семьей.

В фойе кинотеатра Инге казалось, что зрители каким-то образом догадываются, кто она, и обращают на нее внимание. Но это, конечно, разыгралось воображение. Зато после просмотра ее точно узнают! Следовало потом немного задержаться здесь.

Всю картину она ждала свой эпизод, а он, как на зло, был в конце. Смысл происходящего в фильме доходил до нее смутно. Но сюжет она и так знала. Искоса поглядывая на маму и папу, она волновалась. Вот сейчас они увидят свою дочь! Это вам не школьный утренник и новогодняя елка. Это настоящее кино!

Когда пошел эпизод, она уставилась на ту скорбящую девушку, пытаясь узнать в ней себя. Это было так необычно, что закружилась голова и заурчало в животе. Такого чувства не было даже на съемках. Инге казалось, что все на экране и в зале одинаково нереально. И лишь когда пошли другие кадры, она с опаской посмотрела на родителей. Мама сжала ей руку, а папа обнял за плечи. Они поняли!

На финальных титрах зрители начали вставать. Ей хотелось крикнуть: стойте, еще не все, там, в титрах, моя фамилия, это я – та девушка в поле!

Выйдя в фойе, она вглядывалась в лица. Но никто не обращал на нее внимания. Ей казалось, что после фильма ее сразу узнают, но люди равнодушно шли к выходу, уже окунаясь в повседневные заботы. Это было обидно и непонятно. Инга утешила себя тем, что сильно вжилась в образ, поэтому узнать ее было нельзя. Значит, она хорошая актриса.

Позже она выяснила, что зрители приняли фильм прохладно, а критики и вовсе разнесли его в пух и прах. Картина провалилась из-за псевдоисторического пафоса, неубедительной игры актеров, надуманной метафоричности и топорных спецэффектов.

В интернете она прочла разгромную рецензию. Но это было неважно, потому что среди прочего там присутствовал кадр с Ингой и его сопровождали строки:

«Единственное, из-за чего можно рекомендовать данный фильм к просмотру, – это эпизодическая игра Инги Березиной, проникновенно и ярко исполнившей роль девушки-сироты, являющейся метафорическим воплощением духа Руси. Начинающей актрисе Инге Березиной еще не исполнилось и пятнадцати лет, и это была ее первая пробная роль. Но можно без преувеличения сказать: будь Инга года на три постарше, она могла бы сыграть одну из главных ролей – что, возможно, спасло бы картину».

После выхода фильма Инга стала знаменитостью в школе. Девчонки завидовали: одни при встрече преувеличенно улыбались, другие кидали змеиные взгляды. У нее и раньше не было недостатка в мальчишеском внимании, а теперь предложений о дружбе стало еще больше. Она выложила фотографии со съемок на своем аккаунте, и в первый же день ей написали семьдесят четыре человека, многие были из других школ их городка, а некоторые даже из Москвы и Питера.

Ее стали приглашать на короткие роли. Через пару месяцев Инга сыграла эльфийку в молодежном фэнтези. Здесь эпизодов было больше, и она появлялась в кадре несколько раз. Затем были еще три фильма.

Первая крупная работа состоялась в российско-украинско-польской картине «Зеленый ангел» о Второй мировой войне, где она сыграла юную партизанку Настю Томилину. Съемки планировались на Западной Украине, и родители схватились за голову, представив, что будет со школой. К счастью, съемочный период охватывал преимущественно летнее время, так что учеба не должна была сильно пострадать.

Инга настояла, чтобы мама и папа остались дома: она уже не маленькая девочка, на следующий год ей исполнится шестнадцать, и присутствие родителей на таких серьезных съемках Ингу смущало бы очень сильно.

– Только никаких голых поп! – категорически заявила мама, помогая собирать в дорогу вещи.

– Мама, ну какие попы! Ты же читала договор. Ясно написано: в одном эпизоде я обнажена по пояс, только грудь, да и то в профиль, – нервно взвилась Инга. – Эпизод коротенький, никто даже не разглядит, – поспешно добавила она, видя, как мать закатывает глаза.

– Я поверить не могу, что мы на это согласились, – сказал отец, присаживаясь на кровать. – Добровольно разрешили дочери выставить сиськи напоказ, чтобы их лапал какой-то пацан!

– Может, передумаешь, доченька? – с надеждой спросила мама.

– Так, родители, перестаньте, пожалуйста! А то я сама повешусь, не дожидаясь, пока это сделают фашисты, – не выдержала Инга. – Я не в стриптизе выступаю. Это кино, понимаете? Настоящее искусство! И, между прочим, хорошие деньги. И это будет не моя грудь, а как бы грудь Насти Томилиной. И не пацан вовсе, а Гриня несчастный, он запал на мою Настю, а потом предал ее.

– Все-таки будь поосторожнее, – строго сказал отец. – Не забывай: ты несовершеннолетняя. Поаккуратнее там с парнями. Не успеешь оглянуться, как в постель затащат. Прибью тогда!

Клава заохала, хватаясь за сердце.

– Выдумываете себе страшилки, – буркнула смущенная Инга, схватила сумку и потащила в коридор.

Эти съемки явились для нее настоящей школой жизни, и к их финалу она почувствовала, что внутренне стала гораздо взрослее и серьезнее.

По сюжету, ее героиня Настя Томилина, находясь в оккупации, ежедневно рисковала жизнью, собирая информацию о передвижении фашистских отрядов для ослепшего радиста, который передавал сведения нашим войскам. Фрицы пеленговали сигнал, прочесывали дома и лес, но Настя после каждой передачи уводила радиста в другое место. Предал их влюбленный паренек Гриня, ревнующий ее к слепому бойцу. В обмен на гарантии, что Насте не причинят вреда, он рассказал эсэсовцам о местонахождении радиста. Того схватили и расстреляли, а Настю повесили на глазах односельчан.

Инга так вжилась в роль, что после смен грустила. А как отсняли финальный эпизод с казнью – она прорыдала весь вечер: до того ей было жаль и Настю, и слепого радиста, роль которого исполнил польский актер Януш Новак. До начала съемок она посмотрела несколько фильмов с его участием. Инга сразу почувствовала симпатию к этому светловолосому, чуть скуластому парню с синими глазами. Она могла бы влюбиться в него. Януш сносно говорил по-русски и знал английский, и недопонимания между ними не возникало.

Гриню играл наш актер, Сергей Воронин. Это был чернявый, похожий на цыганенка, худенький парень с настороженным взглядом. Инге он не понравился сразу, и не из-за своего отрицательного героя, а как человек. Она видела, что Воронин путает роль и личные отношения, пытаясь в перерывах и между сменами закадрить ее. Она молча игнорировала его навязчивое внимание, и он вскоре переключился на какую-то эпизодическую актрису.

Когда съемки закончились, после банкета к Инге подошел помощник режиссера Олег Мусин.

– Так нельзя, ты неправильно относишься к работе, – сказал он. – Будешь и дальше рыдать над своими героинями – быстро сгоришь, начнешь нюхать или сопьешься.

– С чего бы это? – удивилась Инга.

– Потому что талант нужно правильно распределять и грамотно им управлять, – назидательно сказал Олег. – Мой тебе совет на прощанье: иди учиться. Профессиональное образование, конечно, часто портит, но тебе, я думаю, это не грозит.

Она озадачилась. Ей казалось, что можно стать большой актрисой и без профессионального образования. Примеров в мировом кинематографе предостаточно. Взять хотя бы Элизабет Тейлор. Но Инга временами осознавала и сама, что, несмотря на способности, ей не хватает знаний. А хотелось глубже понимать суть того, что она делает в кадре.

После окончания школы она подала документы во ВГИК на актерский факультет. Родители к этому времени окончательно смирились с жизненным выбором дочери. Да и финансовая сторона вопроса, как подозревала Инга, сыграла роль. На деньги от съемок они сделали в квартире ремонт, поменяли мебель. Папа купил подержанную «Ауди». Инга хотела приобрести автомобиль и для себя, но с огорчением выяснила: водить машину можно только с восемнадцати лет.

Перед экзаменами она не сильно волновалась, как остальные поступающие. Ведь ее мечта сбылась: она стала актрисой. А образование никуда не денется. Не поступит сейчас – попробует на следующий год.

Абитуриенты ее узнавали, некоторые просили автограф. Другие пугали: мол, тех, кто уже играет в кино, принимают неохотно. Инга подумала, что будет тот еще номер, если она провалится на творческих турах или экзаменах.

Вопреки сомнениям, она прошла. Помогли талант и отсутствие страха, когда она стояла перед комиссией.

Найдя свою фамилию в списке, она все же заплакала от счастья. Поступившие собирались в фойе возле окон, поздравляли друг друга и угощали сигаретами. Зачисление уравняло всех, и на Ингу смотрели уже без особого восторга.

В то время ей приходилось соотносить съемки с учебой. Но это пошло на пользу, отучив ее от всеядности, с которой она раньше, не раздумывая, бралась за любую предложенную роль. Теперь она соглашалась на роли в картинах серьезных, предпочитая в основном авторское кино коммерческому.

Наши режиссеры предлагали ей массу ролей. К сожалению, большинство сценариев представляли собой криминальную чернуху, несмешные комедии или мелодрамы для домохозяек. Иногда приносили полную бредятину, гордо выдаваемую за артхаус.

– Что происходит с нашим кинематографом? Бал правят так называемые продюсеры, которые еще недавно фрукты на рынках продавали. В кадре случайные людишки: какие-то певички, бездарные дочки прокурорш, шоумены, никчемные дети и внуки артистов и торгашей. Безграмотные сценаристы пишут чушь для плохих режиссеров. Кто-то вчера делал клипы и рекламу – сегодня этим же методом ляпает фильмецы, а иконы советского кино пресмыкаются перед такими за праздничным столом, – жаловалась она в самолете Виталию Ромову – режиссеру, в картинах которого играла главные роли. Они возвращались из Берлина, с кинофестиваля. Фильмы Ромова завоевывали награды не только на родине. И в Европе у него был думающий зритель.

– У-у, да это крик отчаяния. Но когда ты успела заразиться рафинированным снобизмом? – рассмеялся Ромов. – Процент хороших картин во все времена и во всех странах более-менее постоянен. А вот процент дерьма – величина переменная. И сегодня эта переменная сильно скакнула вверх. Избушку развернули к Ивану задом и загнули посильнее, чтобы лучше видно было. Кино – оно что? Из балаганного зрелища вышло, в балаганное зрелище и вернется. Если не показать зрителю, как Пушкин на горшок ходит, – кому теперь нужно его «чудное мгновенье»! – усмехался Ромов. – А если серьезно – ничего экстраординарного. Подделка под искусство всегда в цене. Но пока будет существовать хотя бы одна стоящая картина, кино продолжит жить. Прости за патетику. Просто делай то, что хочешь и умеешь. Кстати, есть очень интересный сценарий. Посмотришь?

– Виталь, хорошо, только дай немного передохнуть. У меня ведь еще учеба. Позже поговорим, – Инга откинулась на спинку кресла, повернулась к иллюминатору и закрыла глаза.

Критики отзывались об Инге Березиной уважительно: ее нередко сравнивали с большими актрисами. Например, с Марлен Дитрих – по силе характера и сдержанной обаятельности. А после американо-французской драмы «Дождь будет завтра», где она сыграла роль офисной работницы большого политика, тайно влюбленного в нее, европейские киноведы провели параллель с Лорен Бэколл, рассуждая о внутреннем содержании образа и манере его раскрытия. Иногда в российской прессе ее патриотично называли русской актрисой с большой буквы: хоть и снимается Инга Березина преимущественно на Западе, но ведь наша она, наша!

Участие в двух голливудских фантастических блокбастерах, несмотря на солидные гонорары, только укрепило ее убеждение, что амплуа спасительницы планеты от космического зла не для нее. В таких фильмах она не могла по-настоящему показать свой талант. Да это и не требовалось, потому как этот жанр диктовал больше примитивных действий, лишенных глубины содержания и психологизма.

С Глебом они познакомились в Москве, на съемках фильма о первой любви подростка к своей воспитательнице. Глеб в тот день лично посетил киностудию, чтобы проконтролировать бухгалтерию, потому как деньги на картину дал Клюев-старший, пытаясь с помощью финансов увековечить свое имя и в искусстве.

У Инги тогда, несмотря на интересный и сильный сценарий, поначалу не было контакта с режиссером, пытающимся полностью лишить ее самостоятельности в кадре. В павильоне киностудии она была нервной и даже один раз круто сорвалась: досталось и режиссеру, и всей съемочной группе, и отечественному кинематографу в целом. Но, как ни странно, после этого все начало налаживаться и съемки пошли гладко.

В начале их знакомства Глеб пригласил ее поужинать. Она не ожидала, что это будет парижский «Максим». Во Францию их доставил личный самолет Клюевых. Инга сочла это шикарным, но слишком нарочитым жестом. Она не стала говорить, что уже бывала в «Максиме», когда снималась у французов. Невинная хитрость осталась незамеченной. Ей нравились царящая в этом легендарном месте камерная атмосфера, еще хранящая дух свободной мысли великих творцов искусства, расписанные залы, напоминающие своей обстановкой музеи, естественное поведение гарсонов, лишенных неискоренимого и замешанного на презрении лакейства отечественных официантов, совершенно волшебные блюда, один вид которых заставлял забыть об умеренности. Она искренне восхищалась «Максимом».

После съемок в Голливуде гонораров Инги хватило, чтобы купить родителям небольшой, но очень благоустроенный дом в ближнем Подмосковье, а самой перебраться из съемной квартиры в собственную. Глеб намекнул ей, что может добавить денег для покупки жилья внутри Садового кольца, но Инга категорически отказалась. Ей не хотелось быть обязанной никому, даже Глебу.

После непродолжительных поисков через риэлтерское агентство, принадлежащее Клюевым, ей подобрали то, что надо: уютная «трешка» на юго-западе столицы хоть и требовала значительных переделок, но располагалась в хорошем районе, в капитальном доме, образующим с соседними строениями жилой комплекс, закрытый забором, с охраной, гаражами и видеонаблюдением. Инга подошла к вопросу практично: она могла позволить себе и без помощи Глеба приобрести квартиру более солидную, но решила не тратить все деньги сразу. Со временем, конечно, она переселится к центру или купит дом. А сейчас ее все устраивало.

После ремонта Инга и Глеб справили новоселье, сидя на мягком пушистом ковре, под звуки Вагнера победоносно подняв бокалы с шампанским.

– Может, и нам пора перевести отношения на другой уровень? – спросил Глеб, пристально глядя на Ингу сквозь хрусталь бокала.

– М-м-м… Что ты имеешь ввиду? – хитро улыбнулась Инга. Конечно, она прекрасно поняла. Березина была не против замужества, но в отношениях с Глебом что-то неясное настораживало ее порой. Иногда он смотрел на Ингу черными непроницаемыми глазами так, что ей начинало казаться, будто в любовь Глеба примешивается расчет. Хотя с чего бы вдруг? Если уж на то пошло, то это ему нужно опасаться возможной меркантильности с стороны будущей жены, а с нее что взять – квартиру? Да если Глеб захочет, то купит десяток таких «трешек». Конечно, он не страстный мачо, который ежечасно рвет на себе рубашку, сгорая от желания, но Инга была достаточно благоразумной и трезво мыслящей женщиной, чтобы не рассчитывать всерьез на такое отношение со стороны мужчины, обладающего холодным и рациональным умом.

С этим было связано и еще кое-что: на светских раутах и банкетах с партнерами и клиентами Клюевых Инга ощущала себя эскорт-моделью, украшающей Клюева-младшего; и дело даже не в том, что на нее так смотрели другие – плевать ей на них! – но она чувствовала, что Глеб воспринимает спокойно такое отношение к ней. И это было очень обидно, как и его плохо скрываемое пренебрежение к ее работе в кино и к миру искусства в целом.

Однажды они заехали в галерею современной живописи. Но толком посмотреть художников не удалось. Глеб, не умолкая, иронизировал над полотнами. Березина, сославшись на плохое самочувствие, попросила отвезти ее домой.

У его родителей Инга бывала несколько раз. Александр Иванович в общении представлялся хоть и грубее, но гораздо проще сына. Как относится к ней Галина, мама Глеба, Инга понять толком не могла. Там была смесь учтивости, тонкой игры и доля ревности, что, впрочем, не мешало им спокойно беседовать. По-настоящему она подружилась только с Леной, но виделись они не очень часто, в основном перезванивались. Иногда Инга по-хорошему завидовала Лене, глядя на ее счастливое лицо.

– Это очень продуктивное качество – умение быть всем довольной и счастливой, – однажды заметила Березина.

– Продуктивное? – повторила, изумившись, Лена. – Я не обращала внимания на эту сторону счастья. Просто живу. А разве ты не счастлива? Ты любишь свою работу, как и я. К тому же у тебя есть сила воли и пробивные способности, не то, что у меня.

– Наверное, ты в чем-то права. Только я, в отличие от тебя, не могу быть благодарной за свою судьбу кому-то другому. Всего пришлось добиваться самой. Так что в провидение и бога я не верю так же, как и в карму, эгрегоров и Будду. Я верю только в собственные силы и возможности. Ты уж прости, – она обняла подругу.

– Да я и не обижаюсь. На Будду надейся, а сам не плошай, – улыбнулась Лена. – В самом деле, знаешь, сколько разных людей каждый день приходит ко мне в «Ведьмину нору»! Я вижу, большая их часть вообще ни во что не верит по-настоящему, а уж в себя они точно не верят. Слишком много дурацкой информации на них валится ежедневно. Плюс выключенные мозги. Чтобы хоть как-то жить, им нужна гарантия, что они не ошибаются в выборе. Гарантию они ищут и находят в чем угодно, только не в своих способностях и силах. Покупают кучу всего. Кто-то берет кукол Вуду – зомбировать недругов. Кому-то подавай большой серебряный крест, потому что бесы бизнес портят. Другие обвешивают стены магическими амулетами, пытаются призвать на помощь души умерших. О Фэншуй я вообще молчу! Особенно нарасхват денежные жабы. Представляешь, однажды ко мне залетела страшная кошмарина: тонна боевой штукатурки, силиконовые губы – половину фэйса закрывают, жуть! А кожа коричнево-синяя, наверное, тетка живет в солярии. На руках вот такие когти со стразами. И одета – это меня вообще убило – в «леопардика»! Я думала, такая крутая пошлятина давно в прошлом. Тетка скупила всех жаб, а их было двадцать пять штук. Спрашиваю ее так вежливо: а зачем вам столько? И знаешь, что она ответила? Говорит: «Мне личный гуру по Фэншуй посоветовал. Сказал: жаба деньги приносит, а ведь денег много не бывает!» – Лена скривилась.

– Формализм, наверное, всегда будет существовать, и в религиях, и в искусстве. Как и крайности. Одни ищут пресловутое счастье и ответы на вопросы в чем-то внешнем, другие – исключительно во внутреннем мире. – Инга усмехнулась. – Я считаю, жить на грани намного проще, чем соблюдать золотую середину. И крайности всегда лживы. Нельзя быть духовно гармоничным и при этом сознательно выбирать нищету. А все эти ритуалы и внешняя атрибутика гроша не стоят, если в душе и голове пустота. Банальности говорю, конечно. Сейчас все об этом твердят. Но как бы избито это ни звучало, приобретение земных богатств вовсе не должно приводить к потере души. Истина посередине, – Березина состроила пророческую гримасу и фыркнула.

– Ну, подруга, а говоришь, ни во что не веришь! – восторженно протянула Лена. – Ты же почти слово в слово повторила высказывание Господа Будды нашего – Сиддхартхи Гаутамы, который пришел к такому же выводу об истинности Серединного Пути. Правда, богом он не был, в традиционном понимании, да и в поисках правды он сам чуть ноги не протянул от голода, а ты вот так быстро и легко все сформулировала, – Лена сложила на груди ладони и склонила голову пред подругой, хитро взглянула на нее, сдерживая смех.

– Вера? Может быть. Но не религия, – подняла палец Инга. – Для меня это разные вещи. Если уж говорить о вере, то мне естественней принять что-то родное, что меня окружает. Вот силы природы, например. Да ладно, – махнула она рукой, заканчивая странный разговор.

После окончания ВГИКа они с Глебом, по совету Лены, махнули на две недели в Австралию.

– У меня кое-что есть для тебя, – сказал Глеб, когда они с Ингой плыли на яхте к островам Тиви, где им обещали хорошую рыбалку.

Большое желто-красное солнце спускалось к океану, но было еще светло. Глеб передал штурвал капитану-аборигену и повел Ингу на верхний мостик. Попросил закрыть глаза и протянул ей на ладони кольцо из платины с голубым бриллиантом. При покупке он сначала выбрал бриллиант в форме сердечка, но счел его слащавым и взял камень грушевидной формы.

Инга открыла глаза и восхищенно ахнула. Обнаженный по пояс Глеб на фоне бесконечного океана и мягко тлеющего солнечного марева, держащий в руке это голубое чудо, выглядел невероятно романтично.

– Самой прилежной выпускнице актерского факультета, гениальной актрисе и моей блистательной невесте, – он надел ей на палец кольцо, и оно удивительно точно подошло к ее светлым волосам и синим глазам. Инга обняла Глеба и поцеловала его, как он любил: чуть подрагивающими губами, сначала легко и нежно, а затем крепче, сжимая пальцами его влажные виски. Яхту качнуло. Глеб придержался рукой за радарную стойку. Инга сделала шаг вперед. Подняв голову, она вдохнула полной грудью вечерний воздух океана. Вытянула руку с кольцом, словно древняя богиня, указующая путь кораблям. Длинная тень легла на нее и потянулась по яхте. Инга оглянулась. Глеб стоял высоко на стойке, загораживая солнце и балансируя на двух тонких перекладинах.

– Спускайся, не стоит пробовать дотянуться до богов, – улыбнулась Инга.

– Только ради тебя, дорогая, я готов шагнуть на землю, – Глеб спрыгнул на мостик, обнял невесту, и они спустились в каюту.

Позже, смывая с себя в душе рыбный запах, которым она плотно пропиталась на Тиви, Инга пыталась понять свои чувства, прислушиваясь ко внутреннему голосу. А он коварно нашептывал, что все происходящее слишком нарочито и романтично, чтобы быть правдой. И чем больше романтики сейчас, тем сложнее потом, когда она станет женой. Если бы ей дали сценарий фильма с подобными сценами, как у них с Глебом, история сразу бы отправилась в мусорную корзину: очень много приторного сиропа. Но ведь в жизни она ведет себя именно так! Чего же она хочет? Ну и черт с ним. Пусть будет как будет. Она подставила лицо под прохладные струи воды, изгоняя из мыслей сомнения.

– Счастливая ты, – сказал Глеб по возвращении в Москву. – Отучилась. А мне еще год в универе париться.

– Глеб Александрович, от вас ли я слышу? – укоризненно покачала головой Инга. – Ты сейчас рассуждаешь как нерадивый студент.

– Если бы отец не командовал мной, я учился бы в Нью-Йорке, – поморщился Глеб. – Поработаю с папаней после окончания еще пару лет, а там свой бизнес с нуля начну. Может, махнем с тобой в Штаты.

– Если бы ты учился в Америке, то работал бы в филиале вашего банка, а так у тебя хорошая практика в головном офисе по руководством Александра Ивановича, – заметила Инга, игнорируя слова Глеба о переезде. – Никогда не стоит пренебрегать помощью близких и родных.

– Может, ты и права, – согласился он. – И у меня не было бы случая встретить тебя.

– Ну вот видишь! Случай определяет выбор, – философски изрекла Инга. – А как мы будем праздновать конец твоих мучений в универе? – она с хитринкой взглянула на Глеба. – Хочешь устроить что-нибудь необычное?

Глеб заулыбался.

– Ты и есть моя необычная, – он притянул к себе Ингу и чмокнул в нос. – Впереди еще год. Придумаем, как отпраздновать. Например, можем пожениться, ты не находишь?

– Может быть, через год подумаем, – игриво ответила Березина.

Разумом она понимала, что с Глебом они выглядят отличной парой. Но чувства нашептывали ей предостережения. Хорошо, что они отложили этот вопрос. Может быть, за это время она разберется в себе. А если Глеб решит, что она водит его за нос? Но из каких соображений? Не из-за подарков же. Когда они только начали встречаться, такая мысль могла прийти ему в голову, но теперь она вполне обеспечена. На следующее лето нужно что-то решить, иначе он сделает вывод, что она просто стерва, которой доставляет удовольствие издеваться над ним.

И этот год прошел.

Когда Клюев-младший сказал, что нужно поскорее слетать в Карелию, забрать для отца пробы грунта, а заодно отпраздновать окончание учебы, Инга насторожилась: Глеб и Карелия не сочетались в ее представлении. И почему грунт должен забрать именно он? Уточнять она не стала, потому что Клюев был какой-то задумчивый и нервный. Поразмыслив, Инга согласилась. В самом деле, можно и отдохнуть пару дней. Съемки уже закончились. Правда, впереди еще озвучание. Она поговорила с Ромовым.

– Успеешь. Подыши свежим воздухом, тебе пойдет на пользу. Только горло не простуди, – сказал режиссер.

А потом, когда вся компания летела в самолете и горланила под гитару песни, у нее появилось странное предчувствие, что неспроста Глеб собрал таких разных приятелей в эту поездку. Она решила поговорить при удобном случае с Леной. Может, она что-то знает. Хотя вряд ли. Леночка очень эмоциональная, у нее всё на лице написано, и по ней было видно, что ей ничего не известно. Уж с Ингой она обязательно поделилась бы.

Оставив Глеба возле ворот ангара, она с рюкзаком поднялась по трапу в самолет. Генка уставился на нее, рот его разъехался до ушей.

– О! Надоело там сидеть? – кивнул он. – Правильно, здесь лучше. Это… хочешь выпить? Давай, а? За кино!

Инга улыбнулась, подавляя в душе брезгливость.

– Нет, Гена, спасибо.

Она прошла через салон, чувствуя спиной тяжелый взгляд.

Когда Березина закрылась в туалете, Генка заглянул в бар, мучительно выбирая, чего бы глотнуть еще. Трогать запечатанные бутылки коллекционных вин он не стал: хоть Глеб и разрешил все брать, но кто их знает, какая у них цена, пойдут потом разговоры. В компенсацию он налил полный бокал какого-то темно-красного тягучего ликера, выпил, морщась от приторного вкуса. Нащупал в кармане куртки сигареты, но курить в салоне не решился. Поднявшись, он накинул на плечо ремень сумки и, слегка пошатываясь, спустился по трапу к остальной компании.

Глеб посмотрел на часы. Встал со скамейки. Наверное, компания уже потеряла его. Нужно вернуться в ангар. Вертолет скоро будет готов.

В ангаре были все, и Генка тоже. Они дружно сидели рядком и слушали Вэла. Он негромко играл на гитаре что-то испанское. Генка, зажав сигарету в зубах, хлопал по ящику ладонями в такт мелодии.

– Бить по ящику с динамитом и при этом курить – вершина храбрости, Гена, – громко сказал Глеб. – Мы не такие отважные, ты ребят пожалей!

Генка замер. Вскочил с ящика и уставился на него испуганным взглядом. Раздался хохот. Поняв, что над ним подшутили, он скривился, но быстро сделал вид, что подыграл.

– Что бы вы без нас с Глебом делали! – деловито сказал он. – Вот что значит подхватить шутку…

Но Глеб уже не слушал его. Он глядел на вертолет. От него к ангару бежал пилот. Клюев пошел навстречу. Летчик что-то сказал и вернулся к площадке. Глеб зашел в ангар.

– Подъем! Вертушка готова. Рюкзаки, телефоны и прочие вещи просьба не забывать.

Инга шагала по летному полю, ощущая беспокойство. Ей все отчетливей казалось, будто все они стали участниками какого-то реалити-шоу, смысл которого знает только Глеб.

Когда они подошли к вертолету, винт уже вовсю раскручивался.

– Ой, мамочки! – попятилась Юлька, рукой придерживая вздувшуюся на груди блузку.

– Ну, Юль, ты чего? Не бойся, – успокоил ее Игнат. Юлька пригнулась и быстро юркнула внутрь. За ней зашли остальные. Инга видела, что Глеб продолжает играть роль командира. Он немного постоял, внимательно высматривая что-то на поле, шагнул одной ногой в салон, оглянулся, окинув взглядом оставленный ими ангар.

– Все здесь? – спросил он, хотя это было очевидно. – Окей! – Клюев закрыл дверь, и шум двигателей сразу стих.

– Когда взлетаем? – спросила Юлька и посмотрела в иллюминатор. – Вау, да мы уже летим!

Никто из компании, за исключением Глеба и Березиной, не летал на вертолете. Даже Игнат. Глеб, понятное дело, сопровождал иногда отца в рабочих буднях, а Инга на съемках в Голливуде не только летала на военном вертолете, но и, настояв не использовать дублершу, висела под ним на тросе высоко над землей. Все притихли, прислушиваясь к новым ощущениям.

– Это тоже иномарка, как самолет? – спросил Вэл, одобрительно разглядывая салон, гораздо меньший, чем в «Хоукере», но не уступающий в роскошном дизайне.

Глеб кивнул на Игната.

– Вот он лучше разбирается, хоть и гуманитарий!

– Это «Ансат», – начал объяснять Данилов. – Отечественный. «Ансат» на татарском означает «Простой», они собираются в Татарстане. Пришли на смену «Ми-восемь». Очень практичная модель. И ест не много…

– Ничего себе, простой! – восхищенно перебила Юлька, тыча пальцем в золотистую кожаную обивку и поглаживая ручки маленького изящного кресла, в котором сидела. Подлокотники из оливы были вырезаны в виде растянувшихся львов: если облокотиться, то ладонь опускалась точно на голову царя зверей.

– А нам долго лететь? – спросила Инга, внимательно вглядываясь в Глеба.

– Наверное, меньше часа, не помню, – улыбнулся Клюев, нервно барабаня пальцами по столику. Он взял ее руки в ладони. – Ты так смотришь на меня… Не замерзла?

Не дожидаясь ответа, повернулся к остальным.

– А не выпить ли нам?

– Отчего ж, братец, не выпить, очень даже можно выпить, – подхватила Лена.

Только сейчас компания заметила, что с Генкой творится неладное. Он сидел молча, с закрытыми глазами, в углу маленького диванчика. На лице проступала пятнами краснота.

– Ген, тебе плохо? – участливо спросила Лена и потрогала его за плечо. Генка открыл глаза и попытался улыбнуться.

– Все в порядке, в желудке давит, выпил лишнее… Пройдет…

– Тошнит? – с тревогой спросила Юлька. – Глеб, а туалет здесь есть?

– Есть, – успокоил всех Глеб. – А я предупреждал тебя – не разгоняйся. Ничего, оклемаешься, – подбодрил он.

Игнат достал из клапана рюкзака две таблетки аспирина, бросил в бокал, плеснул минералки.

– Выпей, до земли дотянешь.

Генка пил шипучку маленькими глоткам. Глеб отвернулся, пряча гримасу презрения. Он уже пожалел, что взял этого болвана с собой. Перестарался с конспирацией. Хотел шумную и беззаботную компанию, чтобы никто из отцовских недоброжелателей не заподозрил истинную цель отдыха. И вот получил. Как-то так повелось с детства, что Генка иногда оказывался рядом. Мама до сих пор помогала Генкиной семье, по старой дружбе.

Юлька, чтобы сгладить неловкость ситуации, решила применить навыки психолога.

– Глеб, давно хотела тебя спросить: а почему ваш банк так называется – «К-Банк»? И полосочки красно-синие на белом фоне?

«Определенно этих двоих нужно было оставить в Москве» – подумал Глеб.

– Полосочки – это уже при ребрендинге сделали: триколор, как на государственном флаге. «К» – значит Клюев, ну а «Банк» собственно – это банк, – пожал плечами Глеб.

На самом деле вопрос этот был очень болезненный, и не все выходило так просто. Когда Глеб еще учился в школе, отец как-то в порыве откровения, выпив, рассказал ему историю с названием банка.

Александр Иванович в советское время успешно спекулировал валютой и проворачивал крупные дела с товарами из братских стран Восточной Европы. И очень не любил, когда кто-нибудь пытался его кинуть или сдать. Не любил и наказывал таких. В своих принципах был непреклонен и жесток, ломил к цели любой ценой. За это и получил в известных кругах прозвище Кабан. В девяностые такие качества характера помогли Кабану не просто удержаться на поверхности, но и оторвать свой кусок от раздираемой на части страны. Позже он ломал голову над названием нового банка: слово должно быть весомым и солидным, а также хорошо отражать характер Клюева. Он вспомнил о прозвище, и название сложилось само собой: «К-Банк». Произноситься будет, естественно – «Ка-Банк». Официально это будет означать «Клюев-Банк», а на самом деле это будет все тот же Кабан, с дополнительной буквой «К» в конце, которая должна как бы намекать на его сына, Клюева-младшего, ведь он, безусловно, продолжит дело отца. Вот такая тайная и сложная игра смыслов.

Лихое прошлое Клюева, по неписаному семейному закону, никогда не вспоминалось, и отец после того разговора больше не возвращался к давней истории.

А вот Глеб, попадая в немилость к отцу, поминал про себя Кабана недобрым словом. В самом деле, если его отец – Кабан, то кто тогда Глеб? Когда Клюев-младший, еще до Инги, встречался с дочкой отцовского партнера по бизнесу Викой, она как-то раз в постели игриво назвала его поросенком. Глеб залепил ей пощечину и потребовал больше никогда не называть его так. Вика ничего не поняла, а через некоторое время они расстались.

– Брателло, ты где? – услышал Глеб голос Лены.

Он очнулся и потер руки.

– Задумался, пардон. Лен, возьми что-нибудь из бара.

Лена достала непочатую бутылку текилы и маленькие хрустальные стаканчики.

– А лайма нет, и соли тоже, – пожала она плечами, копаясь в баре. – Зато есть авокадо – но кому это надо?

Все рассмеялись. Глеб авторитетно поднял руку.

– Спокойно! Весь этот кисло-соленый антураж употребляется исключительно ради выпендрежа и перед кинокамерой, правда, дорогая? – он посмотрел на Ингу.

– Будто сам не знаешь. По-разному бывает, – пожала плечами Березина. – На самом деле нет правильных и неправильных способов пить текилу; как я заметила, многие мексиканцы пьют ее залпом, как у нас водку, и ничем не закусывают, – сказала она, вспоминая проведенное в Калифорнии время.

– Насчет отсутствия соли вы не правы, – спокойно сказал Игнат. Он взял рюкзак, достал маленькую пеструю коробочку и поставил на столик.

– Пожалуйста, соль из туристического набора!

– Ну ты даешь! – восхитился Вэл. – Я же говорил: у Игната есть все. Вот с кем в поход идти надо. – Он быстро расчехлил гитару и заиграл марш.

– Генке не наливать, – прошептала Лена. Но тот, видимо, спал, уткнувшись головой в сумку, и ничего не слышал.

– Меня вы будете чествовать в теремке, а сейчас – за удачный отдых, и пусть сбудутся наши желания! – сказал Глеб.

– Ура! – хором подхватили все.

Юлька пригубила текилу, запила минералкой, подвинулась к Игнату и положила голову ему на плечо. Хорошо как! Игнатик просто душка, что согласился на эту поездку. Правда, пришлось приложить усилия. Когда Глеб пригласил его, он сначала отказался из-за работы.

– Миленький, ну давай сделаем перерыв, – закрутилась вокруг Данилова Юлька. – Твоя работа никуда не денется. А студенты ушли на каникулы. Неужели нельзя отпроситься на кафедре? Такого талантливого преподавателя обязательно отпустят. Всего несколько дней!

– У меня, если ты помнишь, кандидатская, и я собирался плотно сесть за стол. На кафедре взять отгулы можно, только кто будет за меня все делать? – вздохнул Игнат. – Может, в следующий раз? В августе отпуск.

Юлька надулась. Села в кресло и поджала ноги.

– Во-первых, кандидатская – это универсальная отговорка, ее пишут годами, – твердым голосом отчеканила она. – Во-вторых, когда говорят о следующем разе, то он никогда не наступает. А в-третьих, я же прошу о такой малости, это всего несколько дней, неужели нельзя сделать исключение?

Игнат присел рядом на подлокотник. Погладил Юльку по голове, прижал к себе.

– Очень хочешь в Карелию?

Она поняла, что победила. Но радость сдержала. Вздохнула и опустила плечи.

– Ну, если не можешь, тогда ладно – грустно протянула она.

– Ну хорошо, хорошо, – согласился Игнат. – Сейчас перезвоню Глебу и скажу, что мы летим.

– Ура! – закричала Юлька и бросилась целовать Игната. За два года, что они были вместе, очень редко ей не удавалось уговорить его. В конце концов, что здесь такого – слетать на отдых, да еще за счет Клюевых?

Познакомились они с Игнатом в метро. Юлька Клименко спускалась по эскалатору на станции «Площадь Революции», на ходу читая со смартфона конспект по социальной психологии. Тема интересная, но Юлькины мозги на ней как переклинило, а времени до сдачи оставалось в обрез. Она уже собиралась шагнуть с эскалаторной ленты, когда сзади на нее налетел какой-то парень. Юлька не удержалась и упала. Смартфон звучно хлопнулся об пол, скользнул в сторону и скрылся под ногами спешащих людей. И все это на глазах у Юльки.

Парень хотел помочь ей подняться. Она оттолкнула его и бросилась в людской поток. Смартфон, вернее, то, что от него осталось, обнаружилось возле колонны. Клименко собрала разбитые части, прижала к себе, прислонилась к колонне и заплакала. Жалко! Если бы это был старенький мобильник, то черт с ним, но она копила деньги несколько месяцев, ждала выход новой модели, и еще конспекты…

Кто-то коснулся ее плеча. Она открыла глаза. Рядом стоял тот парень.

– Девушка, ну простите, ради бога! Ну не специально я толкнул вас. Не плачьте. – Он взял разбитый смартфон, покрутил в руках.

– Легко вам говорить! – всхлипывала Юлька. – А если бы у вас такое случилось!

Парень с улыбкой смотрел на нее. Лицо у него было очень красивое.

– Знаете, что? Пойдемте! Здесь недалеко есть салон мобильной связи, я куплю вам точно такую же модель. Симку мы переставим и всю информацию вытащим, ничего не потеряется, обещаю. У меня есть знакомый, он с поломанной флэшки что хочешь восстановит!

– Да? А вы знаете, сколько он стоит! – укоризненно сказала Юлька. – Их только недавно выпустили!

Парень взял ее за плечи.

– Да какая разница. Пусть это вас не беспокоит.

Юлька с надеждой взглянула на него: может, шутит? Она недоверчиво улыбнулась.

– А вы не разыгрываете?

Тот втянул шею и воровато оглянулся.

– Как говорил мой кореш по тюремной камере, век воли не видать, зуб даю!

Юлька ойкнула, прижала к груди ладони и попятилась, не сводя с него глаз.

– Да пошутил я, ну что вы в самом деле! Пойдем за смартфоном! – он засмеялся и потянул Юльку к эскалатору. Она послушно засеменила рядом. Остановилась.

– Постойте, я мигом!

Подбежав к ближайшей скульптуре пограничника с собакой, она потерла начищенный до блеска миллионами рук бронзовый собачий нос – извечный ритуал московских студентов: на удачу.

– Вы верите в эту примету? – удивился парень, когда она вернулась.

– Всегда так делаю. Это приносит счастье даже тем, кто не верит, – сияла Юлька.

Они поднялись на поверхность, новый знакомый представился:

– Игнат.

– Юля, студентка, – ответила она и добавила, – учусь на психолога.

Игнат взял ее под руку, и они направились в салон мобильной связи. А потом завернули в кафе и просидели там три часа. Позже Игнат проводил новую знакомую до станции. Когда электричка тронулась, Юлька протиснулась к окну и помахала ему рукой.

Маме Игната Юлька не понравилась. Девушка сразу это почувствовала, как только Игнат представил ее родителям. Игорь Васильевич еще ничего, а вот Светлана Сергеевна все время, пока они сидели за столом, спрашивала, как бы вскользь, о разных вещах: где она живет, не тяжело ли ей каждый день на электричке ездить в Москву, как она поступила в университет и что собирается делать после окончания.

Юлька честно сказала, что семья у них простая, небогатая; рассказала, что поступила она собственными силами, учится на бюджете, после окончания университета планирует специализироваться дальше, а со временем хочет добиться частной практики.

– В нашей стране психолога с успехом заменяет бутылка водки, – философски изрек отец Игната, наполняя себе стопку. – Будешь? – спросил он сына.

– Я за рулем, – ответил Игнат и налил дамам и себе вина.

– Ты не прав, Игорек, – деловито сказала Светлана Сергеевна, нервно поправляя прическу и переставляя бокал. – Да, наше поколение к психологам не ходит, но молодые живут в другом социально-культурном пространстве, там другая парадигма ценностей, в процессе достижения которых легко впасть в депрессию или обозлиться на весь мир, цинично пойти по головам, заразиться подлостью и меркантильностью, не правда ли, Юленька? – вроде бы шутя спрашивала она.

Юлька вызов приняла.

– Вы правы, Светлана Сергеевна, у каждого поколения свои представления о ценностях. Извечный спор. Увы, над нами довлеют жизненные стереотипы и штампы, и мы всему пытаемся дать название и определение: не по причине особого цинизма, просто жизнь очень быстрая и требует мгновенного определения кто есть кто. Если ты не смог устроиться в жизни – ты лузер, если не похож на других – это значит фрик, кто слаб, но умен – тот ботан, а те, кто едет из глухомани в Москву, издавна характеризуются такими же переселившимися сюда ранее провинциалами общим выражением «понаехали тут», а если это особь женского пола, то, безусловно, она хищница и аферистка. Но ведь ваше поколение не такое, оно гораздо лучше, не правда ли? – Юлька поднесла бокал к губам, внимательно следя за реакцией Светланы Сергеевны. Та подняла брови, удивившись смелости этой неказистой на вид девушки.

– Светочка, ты не на заседании в министерстве, давай не будем, как говорит молодежь, грузить нашу гостью, – взял инициативу в руки Игорь Васильевич. – У меня есть тост…

– Игорек, много не пей, помни о своем инфаркте, – назидательно сказала жена.

– Это когда было? Сто лет в обед, – погрозил он шутливо пальцем супруге. – Юленька, у нас мама иногда путает работу и дом, вот кого нужно президентом сделать, – рассмеялся Игорь Васильевич.

– Кстати, о стереотипах и штампах, – заговорил Игнат. – Легко принять то, что не вызывает в тебе сопротивления по причине конформизма, а еще лучше грести под себя общепризнанные ценности, здесь точно не ошибешься в их истинности. Ведь право на собственное видение – это сегодня такая непозволительная роскошь…

– Ты о чем, Игнатик? Я не понимаю тебя, – покачала головой Светлана Сергеевна.

– Да так, мысли вслух, неважно. Давай, отец, говори тост!

Позже, везя Юльку домой, он долго молчал, крепко сжимая руль. Юлька смотрела на проезжающие автомобили и горящие окна домов своего городка и тоже о чем-то думала.

– Ты прости мою маму, – заговорил Игнат. – Типичная женская ревность, помноженная на страх.

– Я понимаю, – тихо сказала Юлька. – Никто ни в чем не виноват. Когда человек не может решить что-то за других, повлиять на их выбор, то он не хочет принять это и отпустить от себя. Наверное, если бы у каждого была врожденная способность менять желания и поступки окружающих его людей, мир сразу бы превратился в ад.

– Мы все такие, – усмехнулся Игнат. – Всегда знаем, что лучше для других.

Вертолет плавно накренился и пошел на посадку. Инга прильнула к иллюминатору, пытаясь угадать точку приземления. Всюду темная зелень, вон речушка кривая, а там дальше корявое озерцо, а вдалеке еще несколько – побольше. Дикие места. Вот где нужно снимать кино. Когда-нибудь она обязательно финансирует свой собственный фильм, сама напишет сценарий, поставит его и сыграет главную роль. Неужели не сможет? Вот Чарльз Чаплин так и делал. И это будет по-настоящему независимая и сильная картина. Художникам и писателям проще: их замысел полностью под контролем одного автора, а кино сегодня – почти всегда творчество коллективное, и даже если тебе кажется, что фильм держится исключительно на твоем таланте, есть еще сценаристы, режиссеры, монтажеры, операторы и чертовы продюсеры.

– Вроде приземляемся? – спросил Вэл.

– Наверное, – кивнул Глеб. – Я давно здесь не был. Посадочные площадки теремка на ремонте. Сядем рядом. – Он потянул сумку из рук Генки. – Будите его, пусть придет в себя, а то весь персонал распугает своим видом.

Игнат растормошил бедолагу. Тот поднял голову, обвел мутным взглядом окружающих.

– Что, уже прилетели?

Юлька сунула ему в руки холодную минералку.

– Пей, час избавления близок.

Шасси вертолета неощутимо коснулись земли.

– На месте! – сказал Глеб и открыл дверь. В салон пахнул прохладный ветер. И этот смолистый, чуть кисловатый хвойный запах взволновал Ингу, заставляя думать о чем-то неясном и далеком, первозданном и грандиозном.

Они вышли из вертолета, поеживаясь после тепла. Пилоты остались в кабине. Притихнув, компания разглядывала окружающие площадку высокие темные сосны, кустарники и большие, покрытые лишайниками и мхом глыбы, грядой уходящие куда-то вниз, где за спуском угадывалась речка.

– Это настоящий Авалон! – невольно переходя на шепот восхитилась Лена и протянула руки к низким облакам. – В Финляндии я такого не видела. Но там я в городах была. Стоило побывать здесь раньше!

– Ну вот, а Хомячок не хотел лететь. Классно. Только надень курточку, – Вэл повесил на одно плечо свой рюкзак, на другое – рюкзак Лены, взял в руку гитару и обернулся к остальным.

Юлька восторженно крутила головой. Игнат стоял у нее за спиной.

Глеб взял Ингу за руку, и они подошли к краю площадки, очерченной по периметру жирной красной полосой. За ней заканчивался бетон и начиналась усыпанная рыжей хвоей и мелкими веточками земля.

– Кто сделает первый шаг? – спросила Инга.

– Да что тут такого! – рассмеялся Глеб. – Думаешь, здесь нет цивилизации? Ты не видела теремок, – показал он рукой за сосны.

Инга разглядела сбоку от площадки едва заметную колею. Она ровной дорожкой уходила вглубь леса; видимо, землю выравнивали для этой дороги специально, но ездили редко.

Из-за сосен показался длинный зеленый внедорожник.

– А вот и наш транспорт, – громко сказал Глеб.

Машина подъехала к площадке. Инга почему-то ожидала увидеть за рулем военного, однако водителем оказался низенький полноватый мужчина с квадратным лицом, непропорционально большими глазами и крючковатым носом. Но впечатление он производил приятное. На нем были зеленый, под цвет машины, свитер, темные брюки и ботинки с высоким голенищем. Инга подумала, что он хорошо вписывается в окружающий мир и похож на прилежного лешего, у которого каждое деревце в лесу на учете.

Водитель подошел к ним и, широко улыбаясь, протянул руку.

– Доброго здравия, Глеб Александрович! Давненько вы к нам не приезжали. Милости просим!

– Дядь Леша, давайте без официоза, – Глеб шагнул ему навстречу, крепко пожал руку и хлопнул по плечу. – Александрович я на работе – для подчиненных. Вы ж меня вот с такого возраста знаете! – Он обернулся к друзьям.

– Знакомьтесь: вот дядя Леша. Лесничий от бога! Лес для него – собственный дом, с закрытыми глазами все деревья наперечет покажет.

Инга поразилась, как точно угадала профессию этого человека.

– Не перехвали, Глеб, – рассмеялся дядя Леша, подходя к Лене. Та опередила лесничего.

– Лена, и тоже без отчества, – поздоровалась она. Мужчина кивнул, пожимая ей руку и косясь на ее пестрый балахон.

– Александр Иванович рассказывал о вас. Хорошо, что приехали. Природа у нас – сами увидите. Только вы бы оделись потеплее, климат здесь капризный и обманчивый.

– Ничего, я закаленная, – сказала Лена.

Лесничий поздоровался с остальными, тактично делая вид, что не узнает Березину, а может быть, и действительно не знал. Жизнь в хвойных лесах, видимо, не тянула к просмотру фильмов. Однако Инге понравилась незамысловатая, но корректная манера общения дяди Леши.

Глеб уселся на переднее сиденье рядом с водителем. Инга села сразу позади него на среднем сиденье, вместе с Леной и Вэлом. Сзади разместились Юлька, Игнат и Генка.

Машина медленно покатила меж сосен и елей, кустарников и валунов, минуя небольшие склоны и подъемы. Они проехали равнинный участок и снова углубились в лес. Данилов внимательно смотрел по сторонам.

– Где-то здесь озерцо? Мы из вертолета видели, – обратился он к дяде Леше. Тот покрутил пальцем.

– Они везде. Это Карелия! На этом участке их сотни, – пояснил он. Внедорожник проехал еще немного и миновал поднятый шлагбаум. За соснами мелькнул высокий забор. Деревья расступились, и они подкатили к массивным бревенчатым воротам. Створка поползла в сторону, открывая вид на одноэтажное здание такого размера, что в нем свободно уместилось бы футбольное поле.

– Вот это теремок! – присвистнул Вэл. – Ни конца ни края!

– А когда я был маленький, он мне еще больше казался, – сказал Глеб.

– Хорошее бунгало, – уважительно кивнул Игнат.

– Здесь можно организовать целую киностудию, – наклонившись вперед, негромко сказала Инга Глебу.

Он что-то ответил, но Березина не разобрала.

Машина свернула влево, проехала по широкой, замощенной красным камнем дорожке, завернула за угол дома и остановилась возле многоярусного мраморного цветника с низенькими серебристыми растениями. От машины вдаль тянулась ровная полоса газона с миниатюрными фонтанами и беседками в классическом стиле. Далеко, за низеньким заборчиком, угадывались маленькие домики – видимо, подсобное хозяйство.

– Добро пожаловать! – сказал лесничий, заглушив мотор. К ним уже спешила от ближайшего крыльца низенькая, в темном костюме, невероятно полная женщина, при виде которой сразу становилось понятно: она – родственница дяди Леши.

– Глебушка! Ой, как ты вырос! Ну здравствуй, хороший мой, – без церемоний попыталась она обнять Глеба короткими пухлыми руками.

Женщину звали Мариной, она действительно оказалась младшей сестрой лесничего и была здесь управляющей. Расцеловавшись, Глеб сделал широкий жест, приглашая компанию следовать в дом.

– А что, Марина, ты замужем? – спросил он.

Женщина хохотнула.

– Была, Глеб, да муж сбежал! Не выдержал моего тяжелого нрава, – она остановилась и подбоченилась. Все рассмеялись.

– А помнишь, как мы с тобой здесь плюшки ели? – подмигнул ей Глеб.

– Помню, как не помнить, только у тебя плюшки в ум пошли, а у меня – сам видишь, куда, – снова насмешила Марина.

– Пойдемте, пойдемте, потом осмотритесь, – обернулся к компании Глеб, видя, что все то и дело останавливаются и крутят головами.

Подходя к длинному крыльцу, Игнат, обернувшись, заметил вдалеке, возле забора, стилизованную под домик вышку и внизу, возле нее, человека в униформе и с автоматом на плече.

Комнаты ждали их.

Первым делом Лена попросила Марину позаботиться о Генке.

Женщина вытащила из кармана пиджака маленькую рацию.

– Катя, в главную гостевую-люкс, живо! – скомандовала она. И, повернувшись к Лене, объяснила:

– Теремок большой, первое время обходились без раций. Пока работников разыщешь – уйма времени уходила.

В гостевую тихо и быстро вошла девушка в светлой кофточке и серых брюках. Лицо ее было сплошь в веснушках, словно их обладательница жила на юге под жарким солнцем, а не в карельской прохладе. Она улыбнулась и наклонила в знак приветствия голову.

– Племянница моя двоюродная, Катя, – сказала Марина Лене. – В основном родственников и знакомых берем на работу. Чужих набирать – пока их разглядишь. Своих-то уже знаешь, – доверительно пояснила она.

Генка к этому времени немного пришел в себя и с пришибленным видом разглядывал обстановку. Увидев Катю, он выпрямился и провел рукой по волосам.

– Отведи молодого человека в его апартаменты, – распорядилась Марина.

– Прошу вас, – сказала Катя, сдерживая улыбку. Генка поплелся за ней.

Комнаты для гостей походили на президентские номера в отелях. Но здесь было особенно уютно: дом, сложенный из цельных бревен, напоминал Березиной сказочную избушку в современном варианте. Правда, Бабы-Яги не хватало, но она непременно должна водиться в этих лесах, как и леший с русалками. Инга решила обязательно погулять по здешним местам.

Она открыла в спальне шкаф и разложила на полочки вещи из рюкзака, повесила курточку, нежно-голубой плотный свитер и шелковый халат японских расцветок, положила на трюмо сумочку. Хотела отнести в спальню и рюкзак Глеба, но передумала. Пройдя в гостиную, она опустилась в кресло и посмотрела на Клюева-младшего. Тот сидел с закрытыми глазами, погруженный в себя.

– Глеб, у тебя ничего не случилось? – Инга решилась спросить напрямую. В конце концов, она имеет право беспокоиться за него.

Глеб поднялся и торжественно посмотрел на Ингу. Присел возле нее на подлокотник. Обнял.

– Случилось, дорогая моя, – поцеловал он ее в губы. – Я закончил учебу и теперь абсолютно свободен. Впереди такие перспективы!

Инга прижалась к нему.

– Я тоже нервничала после института. Это пройдет. Говорят: школьные и студенческие годы вспоминаются как самые лучшие в жизни. Наверное, это мнение тех, кто от хорошего шел к плохому. Но ведь должно быть наоборот, правда?

– Все будет так, как ты даже представить не можешь, обещаю, – сказал, вставая, Глеб. Он прошел в середину комнаты и упер руки в бока, победоносно глядя на Ингу. – Тебе даже не придется потом играть в кино, будешь наслаждаться ничегонеделаньем. Дай только немного времени.

Глеб снова сильно ранил ее. Березина вскочила с кресла и схватила со стула маленькую подушку, давая себе время скрыть боль. Повернулась к жениху.

– Конечно, Глебушка, – весело сказала она, сильно сжав подушку.

– Мадемуазель не желает искупаться вместе? – спросил Глеб, расстегивая рубашку.

– Мерси, в следующий раз обязательно, – ответила Инга.

– Тогда ванная девочек вот с этой стороны, а ванная для мальчиков – вот здесь, – объяснил Глеб и направился в спальню разбирать рюкзак. Инга пошла за ним, взяла сумочку, достала из шкафа халат и скрылась за дверью.

Она хотела полежать в джакузи, но передумала, решив ограничиться теплым душем. В голову лезли мысли о Глебе. Сколько они здесь пробудут? Пару-тройку дней. В конце концов все должно проясниться, в том числе их взаимоотношения. Она не могла сказать, откуда у нее такая уверенность, но интуиция никогда не подводила ее.

Когда Инга ушла в ванную, Глеб вытащил из рюкзака спутниковый телефон, сел на кровать и набрал номер отца. Александр Иванович взял трубку быстро.

– Пап, мы в теремке. Только что прилетели, – сказал Глеб. – Да. Все в порядке. Я помню. Сейчас позвоню. Буду держать тебя в курсе. Конечно. Отбой.

Он снова набрал номер. На этот раз ждать пришлось долго. Когда на том конце ответили, Глеб понизил голос:

– Никита, здравствуйте. Это Глеб Клюев. Я здесь. Когда мы можем встретиться?

Поговорив, он откинулся на подушку и задумался. На его лице снова появилось то особенное выражение, которое давало Клюеву-старшему основание полагать, что сын полностью пошел в него.

Убрав телефон в рюкзак, Глеб разделся, прошел в свою ванную и тоже залез под душ.

Генка быстро прекратил попытки произвести впечатление на Катю. Сейчас он был не в том состоянии, чтобы заигрывать с девчонками. Закрыв за ней дверь, он бухнулся в кресло. Голова еще болела, и тошнота нет-нет да и подступала к горлу, а в желудке словно камней навалили. Не нужно было ему пить в самолете напоследок эту сладкую гадость.

– Тоже мне, олигархи! – пробормотал он. – Травят людей всякой дрянью.

Он нашел силы подняться и вывалил из сумки на постель вещи, опустился на кровать, исподлобья разглядывая обстановку. Апартаменты, конечно, шикарные: все в деревенском стиле, на стене огромный телевизор, дорогая мебель, зеркало в бронзе, толстые мягкие ковры на полу, на креслах пушистые шкуры. Но чего-то не хватало. Он подумал и пришел к выводу, что в каждом гостиничном номере должен быть мини-бар. Наверняка он и здесь имелся. Генка внимательно обследовал комнаты. Возле резного столика, у кровати, картина с летним пейзажем легко откинулась в сторону, оказавшись дверцей. За ней, в подсвеченном прохладном углублении, стояло несколько бутылок. Он выбрал виски, налил в бокал на два пальца. Довольно улыбнулся: это приведет его в порядок быстрее всякого аспирина.

Выпив, Головешкин действительно почувствовал себя лучше. Налил еще, взял бокал и отправился мыться. Открыв дверь в ванную, с удивлением присвистнул. Такие вещи он видел только в кино про жизнь богатых людей: огромная, необычной формы ванна с горящими прямо из воды цветными светильниками. На поверхность поднимались пузырьки. Он попытался вспомнить название этой штуки, однако в голове лишь настойчиво крутилось слово «биде», но, кажется, это было не то.

– Да какая разница, – сказал себе Генка и сунул руку в воду: теплая! а как пахнет! Головешкин поспешно разделся и окунулся с головой.

Отфыркавшись, он облокотился на мягкий валик у края и задумался.

Почему Глебу Клюеву по жизни в руки сыплется все, а Геннадию Головешкину – шиш с маслом? Конечно, Глеб образованнее, чем он, но кем бы стал Клюев-младший, если бы не его отец? Работал бы в лучшем случае менеджером на чужого дядю. А вот если бы у Генки был такой крутой предок, он стал бы министром! Или даже президентом! Но жизнь несправедлива, и сидит он, с плоскогубцами и мультиметром, в подвале банка папаши Клюева.

Глеб несколько лет назад устроил его в банк на должность младшего сотрудника технической службы обеспечения электрических коммуникаций, а по-простому – электромонтером.

Мама Генки, Антонина Головешкина, дружила с Галиной Клюевой, в девичестве Гусевой, еще со школы. Обе из обыкновенных семей, мечтали они о хорошей жизни и простом счастье. Только Клюева поступила в институт, а мама провалилась на экзаменах, и ей пришлось идти работать. Интересы их со временем разошлись, и подруги стали видеться реже, а потом и вовсе на много лет потеряли друг друга из виду.

После развала Союза швейное предприятие, где работала мама, быстро лопнуло. Антонина лишилась работы, отец бросил ее беременную Генкой, испугавшись трудностей. Потом прижало так, что пришлось обменять трехкомнатную квартиру на «двушку» с доплатой. Но и эти деньги быстро таяли.

А вот Клюевой очень подфартило. Ее муженек-бандит отхватил солидный куш и вовсю развернулся. Тогда-то бывшие подруги случайно и встретились. Галина Клюева сочла своим долгом помочь маме и дала ей немного денег, хоть та и отказывалась. Потом поспособствовала с хорошей больницей при родах. Потихоньку от мужа она подкидывала деньжат Антонине, пока та растила младенца. Эти суммы плюс отцовские алименты помогли пережить тяжелый период. В то время Галина сама забеременела двойней и часто приезжала к Антонине домой поболтать за чаем. Мама потом рассказывала подросшему Генке, что хоть подруга и вела себя так, словно они не расставались все эти годы, но все-таки Клюева играла роль наставницы и покровительницы. «Впрочем, – говорила мама, – я была не в том положении, чтобы обижаться».

Когда родились Глеб и Лена, мама несколько раз ездила домой к Клюевым. Те жили тогда еще в старом доме возле Ногинска.

Однажды, когда Генке исполнилось шесть лет, они поехали туда вместе. Он до сих пор помнил потрясающие ощущения. Ему казалось, что он находится в волшебном детском саду. В его памяти сохранилась картина: тетя Галя привела его за руку в большую игровую; он стоял на пороге и во все глаза глядел на невиданное богатство; Глеб и Лена сидели на ковре среди ярких игрушек: здесь были плюшевые звери – маленькие и огромные, конструкторы, машинки, пистолеты, самолеты, большая железная дорога, роботы, всякие куклы и другие девчоночьи штуки; посреди комнаты стояли два маленьких автомобиля, а в углу расположился высокий кукольный домик.

Глеб и Лена подошли к нему и внимательно осмотрели, словно решая, достоин ли этот мальчишка перешагнуть порог их владений. Видимо, на лице Генки было написано такое удивление, что они сразу же сочли гостя безобидным. Взяв нового знакомого за руки, брат с сестрой завели его в комнату и стали показывать игрушки. Больше всего шокировали его автомобили: там было зажигание, еще газ и тормоз, и на них можно было ездить как на настоящих!

Время за игрой пролетело мгновенно, и когда мама заглянула в комнату, чтобы забрать его, он почувствовал себя ужасно. Ему хотелось остаться здесь навсегда и спать на больших мягких собаках и медведях. С ним поступили нечестно: сначала показали сказочную страну, разрешили пожить в ней, почувствовать своей, а теперь жестоко вырывали из этого мира. Когда они с мамой сели в электричку, он уперся лбом в холодное стекло и заплакал. Ночью Генка плохо спал и был беспокойный. А к утру у него поднялась температура.

После этого случая мама не брала его в дом Клюевых, да и сама ездила туда редко.

Когда Генка учился во третьем классе, Галина как-то приехала к ним домой. С ней был Глеб. Пока их мамы болтали на кухне, Глеб ходил по залу, заложив руки за спину. Потом подошел к столу.

– А где твой компьютер? – спросил он.

Генка сглотнул слюну от волнения и буркнул:

– Сломался, отдали чинить.

На самом деле компьютера у них не было, но соврал он удачно, потому что Глеб кивнул и сказал:

– У Ленки тоже однажды монитор сгорел. Она целых два дня моим компьютером пользовалась. А потом папа купил ей большой такой монитор. Я сказал, что это нечестно, и мне тоже монитор поменяли.

Генка еле дождался, пока гости уедут. Мама позвала его на кухню пить чай. На столе были пирожные, их привезла тетя Галя. Он заметил, что мама очень веселая и тихонько напевает. Такое бывало нечасто.

– Тетя Галя предложила мне работу в магазине, – поделилась новостью мама. – У нее есть много магазинов, где продают очень дорогую одежду. И зарплата замечательная. В выходные съездим на рынок, купим тебе новые вещи, поизносился ты у меня. Может, телевизор и холодильник со временем поменяем.

– Нет, лучше компьютер! – сказал Генка. Мама ласково посмотрела на него и погладила по голове.

– И то верно. Я и забыла. Сейчас без компьютера никуда. А мы ведь не хуже других, правда, сынок?

– Угу, – кивнул Генка, пытаясь прожевать большой кусок эклера.

С Глебом и Леной до окончания школы он виделся лишь два раза, да и то случайно. А потом Генка провалился при поступлении в институт на инженерный факультет. Как он впоследствии горько шутил, повлияли мамины гены. Антонина принялась уговаривать его устроиться на платные курсы, после окончания которых он получил бы крепкую специальность – электромонтер.

– Не всем же быть с высшим образованием, Геночка, – успокаивала она сына, когда он, вернувшись из института, лежал дома на диване, закрыв лицо большой подушкой. – А в электричестве ты хорошо разбираешься. Сколько всего починил дома.

– Тоже мне, утешила! Получается, каждый сверчок знай свой шесток – ты же так всегда думаешь! – закричал он, вскакивая с дивана. – Чего ты делаешь из меня лузера! А тогда кто должен учиться в вузах, ездить на хороших тачках, отдыхать на курортах, тусоваться в клубах? Детишки всех этих козлиных выродков? Твои любимые Клюевы? Да пусть в сраку засунут свои подачки! Я бы всех их передавил, если бы мог! – он сжал кулаки, замахал руками, мечась по залу.

Антонина села на диван, вздохнула.

– Зря ты так, Геночка. Клюевы очень хорошие люди. Ты же знаешь, если бы не Галина, мы бы локти кусали в то время. А институт никуда не денется. Поступишь на следующий год.

Генка схватил подушку, швырнул в кресло и обхватил голову руками.

– А если не поступлю – то в армию? Пусть служат мажоры, а я не собираюсь.

На курсы он все-таки записался. Через несколько месяцев ему выдали соответствующий диплом. Правда, найти работу оказалось не так-то просто. Вернее, работа была, но условия, которые там предлагали, Генку не устраивали. Все же ему удалось позже подыскать более-менее приличное место в торговом комплексе не очень далеко от дома.

На следующий год Генка с удивлением обнаружил, что поступать в институт ему не хочется. Работа была несложной, платили маловато, но исправно. И время свободное оставалось. Учиться он успеет. Или поступит потом заочно. Вот только с армией требовалось что-то решить. Следовало подкопить денег и дать кому-то взятку, чтобы отстали раз и навсегда.

Но оказалось, мама опередила его. Она заранее поговорила на эту тему с Галиной Клюевой. А та попросила каких-то своих влиятельных друзей посодействовать. На восемнадцатый день рождения сына Антонина вручила ему стильный бежевый костюм и военный билет.

Генка проработал в торговом комплексе еще год. А потом поссорился с начальником смены, показал всем нехороший жест и уволился.

Галина однажды нагрянула в бутик, заметила, что Антонина ходит нервная. Узнав, что Генка давно уже сидит без работы, пообещала помочь.

Через несколько дней Головешкину позвонил Глеб: сказал, чтобы тот с документами ждал его назавтра в десять у метро «Кропоткинская».

На утро Генка, стиснув зубы, стоял в бежевом костюме напротив Храма Христа Спасителя, то и дело поглядывая на часы. Очень хотелось курить, но он решил проявить силу воли, чтобы не дышать на работодателей табаком: в больших солидных компаниях сейчас предпочитают некурящих сотрудников, черт бы побрал эту глупую заграничную моду!

Клюев-младший подъехал в три минуты одиннадцатого. Генка с завистью оглядел его широкий спортивный «Порше». Конечно! Разве Клюев-старший купит сыну на совершеннолетие какую-нибудь «Тойоту»! Он погрузился в глубокое мягкое кресло и аккуратно притянул дверцу. Получилось у него ловко, словно он всю жизнь садился в такие машины.

– Ну что, бедолага, поехали устраиваться в банк! – громко сказал Глеб, крепко пожимая ему руку. – Увидят сейчас, что сам Клюев тебя привез! Большим человеком будешь! – хохотал он, поглядывая на него. Генка улыбался в ответ, скрипя от злости зубами.

Приехав в банк, Клюев сдал Головешкина на руки представительному мужику с рацией, махнул на прощанье рукой и ушел. Генка, стараясь не сутулиться, бодро зашагал вслед за мужиком на новое место.

Работа оказалась куда серьезней, чем в торговом комплексе, и с дисциплиной было очень строго. Зато и зарплата намного выше. Ему выдали пропуск с уровнем доступа, и Генка почувствовал себя вполне солидно. Он долго мучился сомнениями: стоит ли позвонить Глебу и поблагодарить? Не сочтет ли Клюев это навязчивостью? Все же он решил, что его страхи унизительны, и набрал номер.

– Алло, Глеб! Спасибо тебе огромное. Работа – просто класс. Я не подведу. Кстати, по традиции, с меня ведь полагается. С первой зарплаты проставлюсь, – стараясь не волноваться, говорил он.

– Ладно, – ответил Глеб. – Как-нибудь посидим в тесном кругу.

Через месяц Генка набрался храбрости и позвонил Клюеву. Глеб и Лена повезли его в закрытый клуб, который принадлежал их семье. Сев за столик в вип-зоне, он познакомился с Игнатом. Инги и Юльки тогда еще на горизонте не было.

Головешкин во все глаза смотрел по сторонам. На маленькой сцене появился гитарист. Собрав волосы в косичку, он сел на высокий стул возле микрофона. Генка заметил, что многие посетители перестали разговаривать и внимательно смотрят на музыканта. Тот заиграл, или блюз, или джаз. Генка не разбирался в такой музыке и не любил ее. Однако парень, нужно признать, играл виртуозно. За столиками захлопали. Закончив, гитарист поклонился и, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, сошел со сцены и направился, к удивлению Генки, прямо к ним. Лена поднялась ему навстречу. Обняла и поцеловала.

– Знакомься, Гена, это Валентин Сочнев – начинающий музыкант, но уже лучший блюзмен нашего времени, – влюбленно смотрела на парня Лена. Тот приложил палец к Ленкиным губам, прервав таким образом похвалу, потом поцеловал ее и протянул Генке руку.

– Привет. Можно коротко – Вэл.

Они сидели за столиком и разговаривали, перескакивая с темы на тему. Генка старался меньше пить и говорить, а больше слушать и запоминать, чтобы не попасть впросак.

После того далекого вечера в клубе они с Глебом почти не виделись до поездки в Карелию. И предложение Клюева-младшего слетать на отдых стало для Головешкина очень приятным шоком.

– Глеб, а как же работа? Меня отпустят? – растерявшись, ляпнул Генка.

Клюев удивленно воззрился на него.

– Ты, дружище, малость перетрудился. В общем, готовься пока. Я позвоню.

Генка знал, что Глеб встречается с Ингой Березиной. В интернете он иногда натыкался на сплетни вокруг них. Но никаких скандальных провокаций они себе не позволяли, и это сильно раздражало папарацци.

Головешкин усмехнулся: вот бы рассказать потом журналистам о Карелии! Ведь наверняка Инга полетит тоже. Но за такое его вышвырнут с работы в банке, а может выйти и хуже. Не стоит ради одного момента славы подкладывать себе свинью.

Перспектива знакомства со знаменитой Березиной была сродни чуду. Генка мучительно гадал: попросить автограф или нет? Решил не унижаться. Пусть Инга знает, что он не тупой фанат, хоть и работает простым электромонтером. И не станет он глазеть на нее.

В самолете он украдкой посматривал-таки на Березину. Один раз она перехватила его взгляд, и он быстро отвел глаза, притворившись, будто разглядывает что-то за ее плечом. Первый восторг уже улегся у Генки в душе, и вместо него нарастало раздражение. Он смотрел на эту красивую и легкую жизнь: вот она – лишь руку протяни, и ему даже позволили немного прикоснуться к ней. Но это было как тогда, в детстве, в игровой комнате Клюевых: подразнили и указали на свое место. Или как с бутылкой хорошего коньяка: дали понюхать и подержать в руках, а потом убрали в бар и заперли на ключ. Только теперь он не будет отворачиваться к иллюминатору и плакать.

Сейчас, лежа в джакузи и вспоминая прошлое, Головешкин задался вопросом: а почему Клюев пригласил его на отдых? Генка чувствовал, что не следует обманываться приятельскими отношениями с Глебом. Может, его взяли в качестве клоуна? У мажоров есть такая фишка: они очень любят поиздеваться над теми, кто, по их мнению, не люди вовсе, а так – жалкий нищеброд из жизненной помойки.

Он решил держаться настороже.

Юлька обернула мокрые волосы полотенцем, села на массивный черный стул в стиле барокко, подвинулась к зеркалу и принялась наносить на лицо крем. В отражении ей было видно, как Игнат ковыряется в смартфоне.

– Здесь есть открытый вай-фай, – удивился он.

– Я заметила спутниковые антенны и передатчики на крыше, – ответила Юлька. – А еще охрана здесь серьезная.

– Да, я тоже мужика с автоматом разглядел, – кивнул Данилов.

– Ты никогда не пробовал что-нибудь делать перед зеркалом, но так, чтобы видеть только свое отражение? – задумчиво спросила она. – Когда перестаешь видеть себя, а наблюдаешь лишь двойника, то координация движений сразу нарушается.

– И как мне встретилась такая удивительная и непохожая на других девчонка, – нежно проговорил Игнат. Он подошел к Юльке, обнял за плечи, поцеловал в ушко. – Ты просто чудо.

– Заметь, это ты налетел на чудо в метро. Хоть все и думают, что это я тебя закадрила, – хитро улыбнулась Юлька.

Игнат сел на кровать, вздохнул.

– Кстати, тебе еще не надоела роль злюки? Сколько можно издеваться над ребятами? По-моему, ты их крепко достала, особенно Глеба. Хочешь, чтобы они тебя утопили в здешнем озере? Твои психологические эксперименты становятся опасны, – он шутливо погрозил ей пальцем.

– Ничего, потерпят, не так уж часто я с ними вижусь, – ровным голосом ответила Юлька. – Может, недолго терпеть осталось…

Игнат строго посмотрел на нее.

– Перестань, пожалуйста. Не все так плохо…

Послышались тихие звуки рояля.

Приведя себя в порядок и немного отдохнув, Лена и Вэл прошли в банкетный зал. На стенах, между стилизованных под средневековье фонарей, вперемешку с национальными флагами всех стран, висели головы медведей, оленей и волков. После оборотня Тузика они Лену не впечатлили.

Длиннющий массивный стол был уже сервирован, и хрусталь окрашивался отблесками огня из каминов; там, за прозрачными экранами, горели поленья, их приятный дух просачивался наружу и наполнял воздух уютом. В другом конце зала стоял темно-вишневый концертный рояль. Окна были плотно задернуты тяжелыми, под цвет инструмента, бархатными шторами.

– Красиво! – сказал Вэл, окидывая взглядом обстановку. – Ого! А вот это просто отлично! – он увидел рояль. Они подошли к нему. Вэл подвинул скамеечку, на секунду задумался и положил руки на клавиши. Лена встала у него за спиной.

– Давай «Хомяка в сансаре», – попросила она.

Вэл кивнул. Это была специально написанная для Лены музыка. Он заиграл. Мажорные и минорные созвучия причудливо переплетались между собой, сжимаясь в китайскую пентатонику, дробясь в индийские раги, чтобы потом неспешно разлиться в широких древнеславянских мотивах. Закрыв глаза, действительно можно было представить некое существо, даже хомяка, душа которого движется в этом неспокойном мире по пути перерождений.

Инга и Глеб заглянули в зал и тихонько прошли к роялю, бесшумно ступая по толстым коврам. Вслед за ними подошли Игнат и Юлька.

Вэл взял последний аккорд, и мелодия стихла. Раздались аплодисменты. Лена ойкнула и обернулась.

– Вы чего так подкрадываетесь! – воскликнула она.

– Прости, сестричка. Мы не хотели мешать. Это твоя вещица? – Глеб похлопал музыканта по плечу. – Сам сочинил?

– Да. Вот моя муза, – кивнул тот, обнимая Лену.

Компания направилась к столу.

– А сколько времени? – спросил Вэл. Он взглянул на часы и отодвинул штору. – Десятый час – и так светло!

– Период белых ночей! – сказал Глеб. – Говорят, если долго жить там, где длинные полярные дни и ночи, то можно сойти с ума. Но вряд ли это правда.

– Ты третьесортных ужастиков насмотрелся, – рассмеялась Инга. – Скажи еще, что можно превратиться в монстра!

– Или наткнуться на оборотня, если гулять в лесу, – подхватила Юлька.

– Или увидеть красного гномика, если оставить под табуреткой на ночь кусочек еды, – выдал Игнат.

– Или стать младшим сержантом полиции, если хлебнуть водки из копытца, – мрачно поставила точку Лена, и все покатились со смеху.

– Дамы и господа, просим вас к столу! – в дверях появилась Марина. Возле камина встали Катя и две молодые женщины в униформе. Видимо, внутренний персонал состоял здесь преимущественно из представительниц слабого пола.

Глеб, обходя стол, галантно поцеловал Марине руку.

– Ой, Мариночка! Кудесница ты наша, – подмигнул он ей. Марина охнула и засияла.

– Это вот наши девочки постарались, Лана и Света, – представила она помощниц. Те смущенно улыбались, с интересом поглядывая на Ингу.

– А на кухне у нас колдует Петро, наш шеф-повар, со своими подручными, – объясняла Марина. – Глеб, ты помнишь Петро? Если что не так, вы только скажите – мы его самого на жаркое пустим, – предупредила она.

Глеб удивленно посмотрел на Лену.

– А что, наш отец-кормилец всю свою поварскую команду из Петрозаводска вызвал?

Лена пожала плечами.

– Это ты меня спрашиваешь? – Она хитро прищурилась. – Моя тута первая раза, однако.

Марина кивнула.

– Все здесь. Зинаида сказала: ваш батюшка так распорядился. Мы ж не какого-то паршивого министра встречаем, а своих дорогих шефов, – она широко развела руками.

Глеб довольно улыбнулся.

– Ладно, ладно! Смотри, вон все уже засмущались. Мы здесь сами как-нибудь разберемся. Ты лучше налей шампанского девочкам и Петро за мое окончание учебы, и сами посидите, погуляйте. Мы вас дергать не будем. Стол накрыт, все в порядке. – Он выпятил живот, придав себе барственный вид, сдернул салфетку с тарелки и махнул ею.

– Ступай с богом, матушка!

Марина приняла шутку. Она отвесила низкий поклон и, отступая назад, протянула:

– Благодарствую, барин.

Прыснув от смеха, женщины скрылись за дверями.

Глеб окинул пиршество задумчивым взглядом, спохватился и снова заулыбался.

– Друзья, все мы очень проголодались. Приступим к нашей скромной трапезе, – сказал он, обводя рукой стол, заполненный блюдами из дикой птицы, оленины, рыбы и прочими деликатесами здешних мест. – Давайте без церемоний.

Он нацелился на большую жирную куропатку, утопающую в перьях.

– Царский ужин, – сказал Вэл. – Может, тебе все-таки положить мяса? Или рыбы? – он лукаво посмотрел на Лену и подвинул ближе глубокое блюдо с олениной в соусе, украшенное яркими, пахнущими медом цветами.

– Варвар! Смерти моей хочешь? – сделала большие глаза Лена. – Я лучше грибочки – капустку с артишочками.

Несколько минут все молча ели. Затем Инга отложила вилку и вопросительно посмотрела на Глеба. Тот кивнул.

– Друзья, немного утолив один из базовых инстинктов человека разумного, предлагаю насытить и другую потребность.

– Ты о сексе? – с серьезным видом спросила Лена.

Глеб строго посмотрел на нее.

– Шутки в сторону. Прошу не снижать торжественность момента. Я о вине. И первый тост предлагаю за нашу дружбу.

– Нет-нет, давай за твое окончание университета, – сказала Юлька.

– Это, Юленька, будет вторым тостом, – пояснил Глеб. – Итак, у всех полны бокалы? За то, что мы имеем возможность вот так встретиться хотя бы изредка и спокойно отдохнуть, забыть на время о всех насущных делах. За дружбу!

– Братец в кой-то веки дело говорит, за дружбу выпить стоит, – подняла бокал Лена.

Инга посмотрела на Глеба. Она редко видела его в роли гостеприимного хозяина. И у него это хорошо получалось. Впрочем, как и все в жизни, что делал Глеб.

– Учеба закончена, чем теперь планируешь заниматься? – спросила Юлька.

Клюев пожал плечами и откинулся на стуле.

– Мне всегда была одна дорога – в отцовский банк. Но со временем что-нибудь придумаю. Может, вот как твой Игнат, пойду учить уму-разуму студентов в университете, – засмеялся он.

– Не представляю тебя в роли преподавателя, – сказал Игнат, подкладывая Юльке семги.

– Если такое случится – ты его сразу бросай, я тебе найду хорошего парня, – подмигнула Лена Инге.

– А те, что преподают, плохие парни? – удивился Игнат. – Вот зря ты учебу оставила, иначе бы так не рассуждала. У нас, на кафедре, есть академик: семьдесят шесть лет, бодрячок, не женат, правда, разведен четырежды, в теннис по субботам играет и готовить умеет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стой! (фин.).

Вернуться

2

Свобода (фин.).

Вернуться

3

Воробьевы горы.

Вернуться