Алим Тыналин
Штык ярости. Южный поход. Том 1

Глава 1. Весьма удачный эксперимент

Я стоял перед юными шалопаями старшего класса гимназии и битых сорок минут рассказывал о Наполеоне, но не заметил и проблеска интереса в глазах молодежи. Вот если бы я подрыгался в пятисекундном танце под музыку из популярной соцсети, они бы наверняка оживились. Еще бы, это вам не какой-то там несвежий корсиканец двухвековой давности.

Впрочем, я несколько поторопился с выводами. Один из учеников, не совсем безнадежный в смысле наличия мозгов, поднял руку.

– Виктор Андреевич, а можно вопрос? – и не дожидаясь разрешения, продолжил: – На прошлых занятиях вы рассказывали про Суворова. А как вы считаете, смог бы он победить Наполеона?

Вопрос вызвал некоторое оживление в рядах слушателей. Они подняли головы и уставились на меня в ожидании ответа.

Кроме того, задние парты зашептались между собой. Их активность объяснялась предстоящим звонком на перемену. Урок истории последний в сегодняшнем расписании, школьники только и ждали сигнала, чтобы шумным стадом вырваться из осточертевшего класса.

Учитель более преклонного возраста на моем месте мог бы нахмуриться и выдать раздраженную цитату о нерадивых учениках, плохо усваивающих учебные материалы. Все, что я толковал им, пролетело мимо цели. По ушам текло, да в мозги не попало. Я мог бы разразиться сварливым панегириком, вроде:

– Белоусов, сколько раз я говорил, что история не ведает сослагательного наклонения?! Как можно задавать такие глупые вопросы?

Но, во-первых, мне до преклонного возраста еще тридцать с лишним лет, а во-вторых, педагог должен быть в десятки раз хладнокровнее робота и питона. Кроме того, интерес к предмету, даже и в такой популистской форме, следовало поощрять. Поэтому я лишь вздохнул, поглядел на лукавое лицо ученика и сказал:

– Белоусов, а вот этим вопросом ты как раз и займешься после уроков. К следующему занятию я жду тебя с подробным докладом.

Против ожидания, лицо любознательного школяра не скривилось в отчаянной гримасе, а наоборот, расплылось в улыбке.

– Я же не просто так спрашиваю, Виктор Андреевич. Дело в том, что мы поспорили с Масяней. Он говорит, что победит Наполеон, а я за Суворова.

– Вот-вот, как раз и предоставишь свои аргументы к следующему уроку, – ответил я и как раз забренчал звонок.

Ученики повскакивали и с радостными криками рванули к выходу, к глотку свежего воздуха, к долгожданной свободе после занятий.

У меня оставались кое-какие рутинные дела, с которыми я, тем не менее, разбирался до самого вечера. Хотя накануне рассчитывал раскидать все по-быстрому и смотать удочки пораньше.

У нас с Иришкой сегодня отмечался красный день календаря: год со дня знакомства. Я загодя отправил девушке сообщение в мессенджере: «Милая, ты как, предвкушаешь вечер? Заеду вечером в 7». Чуть погодя проверил, что она ответила. Странно, девушка проигнорировала мое сообщение, хотя недавно заходила в приложение. Ладно, наверное, вовсю готовится к празднику.

Позже я отправил еще одно сообщение, но тоже так и не получил на него ответа. В голову начали закрадываться неясные подозрения. Уже тогда у меня мелькнула мысль, что вечернее рандеву может не состояться.

Освободившись от дел и выйдя из школы, я сел в машину и позвонил Ирише. В Санкт-Петербурге царила ранняя осень. Весь день небо хмурилось, а теперь выглянуло солнце и позолотило лучами улицу, многоэтажки и прохожих. Перед машиной, крича и смеясь, прошли школьники. Только уже не мои подопечные, а младшеклассники. Я бездумно смотрел на них и слушал долгие гудки смартфона. План торжественного вечера рушился на глазах.

Наконец, когда я уже хотел дать отбой, Ириша ответила на вызов.

– Привет, милая, – сказал я с облегчением. – Ты куда пропала? Телефон забыла в салоне красоты?

– Слышь ты, сенсей херов, – ответил незнакомый мужской голос. – Ирка не может ответить. Она сейчас в душе моется.

Поначалу я подумал, что это розыгрыш. Есть у Ириши братишка, заядлый любитель приколов и первоапрельских шуток. У него даже свой канал в соцсетях есть, он пранки снимает и там выкладывает. Там уже собралась немаленькая аудитория, кстати. Он на рекламе неплохие деньги поднимает. Словом, и веселится, и зарабатывает одновременно. Хотя до этого в наши отношения не лез.

– Ну ты даешь, Дима, – ответил я. – Только сегодня не время и не место. Мы сегодня празднуем…

– Ты не понял, придурок, – повторил голос. – Ирка со мной тусуется. Ты ей на хер не сдался. Больше не звони сюда.

И бросил, скотина, трубку.

Если это розыгрыш, то он зашел слишком далеко. Я снова набрал Иришу, но безразличный женский голос сообщил, что аппарат находится вне зоны действия сети.

Я завел машину и сорвался с паркинга, чуть не задавив проходившую мимо старушку. Не обращая внимания на ее ругательства и гудки других автомобилей, я врубился в транспортный поток и помчался к дому девушки.

Ехать до пункта назначения надо было приличное расстояние, но я почти не обращал внимания на дорогу. Надо признаться, что в тот момент я чуточку обезумел. Светофоры, мигая красными глазами, летели навстречу. Мне казалось, что другие колымаги, как улитки, тащатся по улицам. Я лавировал между них, оставаясь на волосок от аварии и наплевав на протестующие клаксоны. Меньше всего в эти мгновения меня колебали правила дорожного движения. Я думал об Иришке и не верил, что сказанное незнакомым мужчиной – это правда.

– Неужели сегодня, в день нашей встречи? – спросил я себя.

Терзаемый этими ужасными подозрениями, я едва успел притормозить на «зебре», где дорогу чинно переходила женщина с коляской.

– Ошалел что ли, имбецил переделанный? – закричала пешеходка. – Не видишь, куда прешь?

Я изобразил на лице виноватую улыбку и помахал ей. Испепелив меня пламенным взглядом, женщина перешла дорогу и тут у меня снова зазвонил телефон. Схватив трясущимися руками аппарат, я увидел, что звонит Ириша.

– Ало, Витя? – спросила она встревоженно и услышав ее мягкий голос, я сразу понял, что это был розыгрыш. Я улыбнулся и заходящее вечернее солнце радостно украсило для меня кусочки неба над крышами домов. – Ты меня слышишь?

– Слышу, милая, – ответил я и потихоньку тронул машину с места. – Я тут немного задержался на работе, скоро приеду. Представляешь, я тебе звонил и надо мной так офигенно пошутили, что я…

– Не надо, Витя, – все также мягко сказала Ириша. – Не приезжай.

Как говорилось в старинных былинах, солнце для меня померкло и раскололось на тысячи крупинок, а небо будто бы рухнуло на землю.

– Как ты сказала? – осипшим голосом спросил я. – Почему это?

– Витя, нам надо расстаться, – сообщила девушка. – Я долго думала, перед тем, как звонить и не могла решиться, но Олег сказал, что…

– Это тот урод, с которым я разговаривал? – спросил я. – Вы сейчас у тебя дома? Я сейчас приеду.

– Нет, мы не дома, – виновато сказала Ириша и поправилась: – Не у меня дома. Мы в другом месте. Я не могу долго говорить. Извини, что так получилось, Витя. Пожалуйста, не надо мне звонить.

– Подожди, как так? – спросил я. – Ведь мы же договаривались встретиться сегодня. У нас ведь…

– Прости, но я и вправду не могу долго разговаривать, Витя. Прощай.

– Где ты сейчас? – заорал я в трубку, но Ириша уже отключилась.

Ай-яй-яй, оказывается здесь розыгрышем и не пахло. Здесь воняло огромным куском дерьма, в который я нырнул с головой благодаря моей девушке. Пробормотав: «Ах ты сучка!», я снова набрал номер Ириши. Сначала пошли гудки, но затем ее телефон отключился.

– Нет! – завопил я, отчаянно бросив свой ни в чем неповинный аппарат на соседнее сиденье. – Нет! Тварь ты эдакая!

Что же, с кем не случается. Не я первый парень, кого ради другого бросила возлюбленная девушка. Самка выбрала другого самца для спаривания и обзаведения потомством. Но тогда мне казалось, что во вселенной произошел новый Большой взрыв и наша планета мгновенно разлетелась в клочья. Хорошо, что я догадался припарковать автомобиль у обочины. В таком состоянии я мог устроить жутчайшее ДТП.

Что же, вспомнив, что я уже оплатил за столик в дорогом ресторане, я повел себя не самым достойным образом. Опустив голову на рулевое колесо, я вцепился в волосы и чуть не скальпировал себя голыми руками. Кажется, я орал, как сумасшедший, а водители проезжающих машин и пешеходы, глядя на меня, справедливо рассудили, что сегодня в психушке день открытых дверей.

От сердечных переживаний меня отвлекла новая трель мобильника. Схватив телефон, я закричал:

– Я тебя убью, тварь! Тебя и твоего гребаного хахаля.

После непродолжительного молчания едва знакомый мужской голос ответил:

– Хм, я вроде всегда был натуралом. Это точно ты, Витя?

Недоуменно поглядев на экран смартфона, я увидел, что мне звонит вовсе не вероломная подруга, а Кеша, приятель по университету, где мне в свое время довелось преподавать историю. Университет был многопрофильный, поэтому даже такой отчаянный гуманитарий, как я, вполне мог подружиться там с техническим гением вроде молодого профессора Иннокентия Тернова.

Он обладал поразительной памятью, сверхчеловеческой эрудицией и вдобавок, невероятно желчным характером. С Кешей могли уживаться только коты, коих он держал дома сразу по несколько штук и я, с моим безграничным терпением к его неистовым выпадам по поводу быстро погружающегося во мрак невежества населения земного шара. Эта его заносчивость вечно мешала карьерному продвижению молодого светила науки. Кешу терпели только из-за вполне четкой надежды, что однажды в обозримом будущем он превзойдет в квантовой физике Эйнштейна и Хокинга, вместе взятых.

Кроме того, для подтверждения своих гипотез Кеша вечно сооружал самые разнообразные хитроумные приборы и то и дело демонстрировал их научному сообществу. При этом многие коллеги считали его шарлатаном от науки. В качестве подопытного кролика для экспериментов он постоянно привлекал мою скромную персону. Я же еще с института питал слабость к такого рода мероприятиям, втайне надеясь, что однажды стану свидетелем грандиозного открытия.

– А, это ты, – сказал я, остывая, как чайник, снятый с плиты. – Это я не тебе.

– У тебя опять проблемы с подругой? – осведомился Кеша. – Когда ты избавишься от нее, наконец? Она делает из тебя оленя, понимаешь? Забыл, как в прошлый раз ты напился и весь вечер жаловался на нее? Если она тебя кинула, ты должен целовать ей руки.

Я же говорю, черствее этого человека не существует на свете. У него блистательно отсутствовала любая жалость к ближнему. Он всегда давил на самую болезненную мозоль и еще требовал, чтобы за это благодарили.

– Это не твое дело, Кеша, – пробормотал я обессиленно.

– Верно говоришь. Давай, заходи ко мне. Есть дело.

Ему опять понадобилась покорная овечка Долли для проверки нового прибора. У меня не было настроения выслушивать его многословные тирады и я ляпнул, не подумав:

– Я сейчас далеко от тебя, в другом конце Питера. Как-нибудь в другой раз.

Кеша зловеще рассмеялся.

– Ты забыл, что у меня рабочее мобильное приложение для определения местоположения абонента? Я вижу, что ты в Спасском переулке, всего в двух кварталах от меня. Давай, дуй ко мне быстрее. На этот раз я придумал настоящую бомбу, без преувеличения. Как раз отвлечешься от своих срачей с ненаглядной.

Ну что же, в чем-то он был прав. Мне и в самом деле не помешало бы разгрузить воспаленный мозг от переполнявших меня дурных мыслей. Я обреченно вздохнул и сказал:

– Ладно, я скоро буду, – и завел машину.

Как и заметил проницательный приятель, я и в самом деле находился в двух шагах от его обиталища. Поэтому через пару минут я въехал во двор приятеля, тихий и уютный, полный увядающей осенней грусти. Кеша жил в старой крепкой пятиэтажке, в трехкомнатной квартире, доставшейся в наследство от родителей.

Выглядел приятель, как и всегда, несколько помято: большая голова, круглые и широко расставленные красные глаза, всклокоченные волосы, толстый хлюпающий нос и губы, растянутые в легкой улыбке. В преддверии моего визита он не стал менять старые потертые спортивные штаны и кофту на нечто более официальное.

Поздоровавшись, Кеша заявил:

– Если и в самом деле надумаешь замочить подругу, я могу дать прибор с усиленным гамма-излучением. Стопроцентная гарантия. Через месяц она загнется в реанимации онкологии.

Я покачал головой и прошел в гостиную, давно уже превращенную в научный кабинет.

– С подругой я уж как-нибудь сам разберусь. У тебя есть кофе?

За роль бесплатной лабораторной крысы мне полагались различные льготы и преференции. В том числе кофе, чай, чипсы, кексы и слабоалкогольные напитки.

Кеша с готовностью протянул мне кружку свежесваренного черного кофе, отвечающего всем моим стандартам качества.

Прихлебывая горячий напиток, я уселся в большое скрипучее кресло.

– Ну, рассказывай, что у тебя за бомба такая?

Кеша облокотился о лабораторный стол и показал на прибор, стоявший на другом столе. К слову сказать, он заставил всю комнату столами с различными приборами, компами, лампами, колбами, ретортами и прочими научными реквизитами. Тяжелые старомодные портьеры свисали с потолка, затеняя помещение. Со шкафа с документами и приборами на меня смотрел рыжий кот. Еще двое, черный и белый с серыми пятнами, лежали на полу и молотили друг друга лапками.

– С помощью этого приспособления я могу читать мысли человека, – сказал Кеша. – Видишь, вот эту кнопку? Если я нажму ее, аппарат формирует сильное электромагнитное поле. Действует строго в ограниченном пространстве. Я назвал его Э-купол. Работает в нескольких спектрах. Вот здесь можно направлять поток фотонов. Они проходят сквозь поле и преображаются в так называемых квантовых норах. При этом возникает так называемый эффект…

Ну началось, он забрался в любимые дебри высокой науки. Если не остановить, может разглагольствовать часами.

– Заткнись, пожалуйста, – попросил я и допил кофе. – С чего ты взял, что эта штуковина читает мысли?

– Прибор не читает мысли, – уточнил Кеша, нахмурившись. – Ты меня слушаешь? Это я буду читать мысли. Преобразуя электромагнитное поле мозга объекта и расшифровывая получаемые сигналы. Причем на квантовом уровне.

Я зевнул и отставил кружку.

– Ты хочешь попробовать прочитать мои мысли? Ну давай, попробуй. Начнем шоу «Разоблачение шарлатана».

Кеша оживился.

– Нет, я твои мысли прочитать не смогу. Это ты сможешь прочитать мысли любого другого человека. Главное, представь его как можно ярче и детальнее.

– Хм, можно попробовать, – сказал я, сразу собираясь узнать, что в голове у Ириши. – А как это работает? Мне пересесть к столу?

– Легче легкого, – засуетился мой ученый товарищ. – Нет, сиди на месте. Тебе не надо ничего делать. Просто расслабься и представь человека, у кого хотел бы прочитать мысли. Для чистоты эксперимента мне бы желательно узнать, о чем думает объект на самом деле в конкретную минуту. Может, я позвоню ему?

– Нет, пожалуй, – сказал я, думая о том, что Ириша, наверное, сейчас забавляется с моим соперником. – Давай, потом я сам позвоню ему и спрошу, о чем он думал, хорошо?

Видимо, Кеша опасался, что я могу отказаться, поэтому он согласился с удивительной для него кротостью. Он схватил прибор, прямоугольный и толстый, с экранчиком в верхней части и уселся в кресло напротив.

– Хорошо, хорошо, как скажешь. Сейчас я помещу тебя в Э-купол. Там есть еще небольшая проблемка, если это произойдет, не пугайся.

– Чего еще? – насторожился я и поднявшись, забрал прибор для осмотра. Размером аппарат достигал где-то полметра. Экран светился желтым цветом и пестрил от цифр и английских букв. Я взвесил в руке, на ощупь прибор оказался довольно тяжелым. – А что это за цифры в верхнем углу экрана? 2000, 1900, 1800, 1700 и так далее, до 0? Уровни погружения?

Я нажал на экран, оказавшийся сенсорным и случайно надавил на цифру 1800. Надпись загорелась синим цветом.

– Это как раз то, о чем я и хотел сказать, – Кеша забрал прибор. – Дело в том, что в квантовом мире действуют совсем иные законы, чем в привычном нам измерении. Время и пространство искажается там самым необычным способом. Возможны квантовые скачки и аномалии. Я обнаружил, что на стыке столетий эти неровности сглаживаются и одновременно высвобождается огромное количество фотонной энергии. В то же время…

– Короче! – я поднял руку. – Квантовые скачки меня не пугают, можешь не беспокоиться. Давай, запускай эту свою бандурину. Вечер на дворе, надо домой уже ехать.

– Ну, тогда приступим, – обрадовано сказал Кеша. Он напоминал ребенка, которому не терпится поиграть с новой игрушкой. – Для начала небольшой пробный заплыв. Потом расскажешь о своих ощущениях.

Он направил прибор в мою сторону и нажал на экран. Вокруг меня мгновенно образовалось полупрозрачная голубая сфера. По стенкам, треща, пробегали электрические разряды.

Я слегка встревожился и поднял руку, намереваясь коснуться стенки сферы. Кеша торопливо нажал на экране другую кнопку и все вокруг провалилось в темноту.

Глава 2. Витя не в стране чудес

Как бы то ни было, но верное кресло отправилось в путешествие вместе со мной. Я вдруг обнаружил, что парю в черном ничто, продолжая разваливаться на своем скрипучем сиденье. При этом, несмотря на то, что вокруг ничего не было, я ощущал, что быстро лечу в пространстве, будто еду в скоростном поезде.

Оглядевшись по сторонам и так ничего и не обнаружив, я уселся на кресле поудобнее. Что же, видимо, я угодил в очень качественно сработанную галлюцинацию. Мое бренное тело на самом деле, надо полагать, так и продолжает без сознания лежать в квартире Кеши, окруженное Э-куполом. А вот мысленно я лечу в черном, как смола, вакууме. Это, видимо, один из тех скачков, о которых толковал мой приятель.

Поэтому я не особо беспокоился об окружающей среде. Больше меня тревожила мысль о том, что я вот-вот могу вынырнуть в сознании Ириши. Я молил квантовую вселенную о том, чтобы так и произошло. Уж тогда я постараюсь разобраться в ее истинных чувствах ко мне!

Хотя, если призадуматься, разве можно точно распознать настоящие мысли и эмоции женщины? В большинстве случаев они сами не могут разобраться в своих чувствах.

Кресло затряслось, словно я на всех парах мчался на машине по проселочной дороге. Это отвлекло меня от переживаний. Я вцепился в ручки, боясь вывалиться из транспортного средства.

Мой мысленный перевозчик рванулся вверх, потом также резко нырнул вниз, сохраняя, однако, сидячее положение в пространстве. Сердце ухнуло в пятки, под ложечкой засосало. Мысли об Ирише улетучились из головы.

Последующие минуты или часы, уж не знаю сколько, кресло то взлетало, то падало вниз, как на заправских американских горках. Ощущения, прямо скажем, не из приятных. Я опасался, что мой желудок не выдержит и меня вывернет наизнанку. Хорошо только, что это происходило в темноте. Если бы дело было на настоящих горках, я бы уже давно отключился.

А потом вокруг меня снова появилась та самая голубоватая сфера с электрическими разрядами. Наверное, утомительная поездка наконец-то должна закончиться.

Не успел я порадоваться этой мысли, как снова очутился в квартире Кеши. Сфера никуда не пропала, а все вокруг оставалось зыбким и дрожащим, как мираж в пустыне.

Кешу я не видел, а сама комната стала совсем другой, заполненной большим столом, стульями, сервантом и шкафами. Пару раз я видел людей, в которых с удивлением узнал умерших родителей Кеши. Кресло продолжало немилосердно трястись, а родители виднелись нечетко, будто я глядел на них через мутную линзу фотокамеры.

Свет вокруг моргнул и пропал, а потом я обнаружил, что дом исчез, а я сижу посреди призрачной улицы. По дорогам бесшумно ехали старые машины советского производства, настоящий раритет. Впереди я видел набережную Крюкова канала. Так-с, понятно, что квантовые скачки занесли меня в двадцатый век, в самую его середину.

Затем снова резкая смена кадра и я очутился среди зимнего Ленинграда. Всюду лежал снег. Вдали на путях застыл обледенелый трамвай. Прохожие, согнувшись, медленно тащили санки. У дома справа неподвижно лежали люди. Я насчитал пять человек.

Картина тоже задрожала, поблекла и сменилась еще более старинным городом, Петроградом. Стоял вечер, в фонарях трепетали тусклые огни. Мимо меня, не замечая, прошла толпа. Как историка, меня заворожили эти зарисовки. Многомудрый Э-купол, несомненно, извлекал их из глубин моего сознания.

Путешествие в глубь веков продолжалось и вскоре я увидел зыбкий сановный Санкт-Петербург времен империи. Машин не было и в помине, люди передвигались верхом на конях и пешком. По улицам катились кареты.

А потом вдруг с легким хлопком наваждение рассеялось и кресло вместе с моей скромной персоной свалилось на мостовую. Дрожание прекратилось, потрескивающая сфера исчезла, окружающая обстановка виднелась четко и ясно, как и полагается в обыденной жизни. Вот только это совсем не входило в мои планы!

Потому что очутился я в самом что ни на есть феодальном прошлом. Мужчины на улицах ходили в нарядных камзолах и париках, а дамы шествовали в пышных платьях с корсетами. Я сразу распознал слуги, они ходили с узлами и корзинами, в одеждах попроще.

Дома в большинстве своем стояли небольшие, двух и трехэтажные. На углу улицы – окрашенная в черно-белые полосы будка. Всюду скакали на лошадях и катались на каретах, отчего с улицы сразу пахнуло навозом, как в деревне. На меня как раз со страшным грохотом мчалась четверка лошадей, запряженных в черную карету.

Я ничего не успел сделать и лишь рефлекторно вжался в кресло, стараясь избежать опасности. Это меня вряд ли спасло, вот только бородатый кучер вовремя заметил странное препятствие на дороге и направил лошадей в сторону по обочине дороги. Подпрыгивая на камнях, карета объехала меня, в окошке мелькнуло любопытное женское личико.

– Чего расселся на путях, проваливай! – забранился кучер, махая кнутом и возвращая лошадей на середину улицы. Тогда я этого не заметил, но говорил он странно, на незнакомом диалекте, выворачивая буквы на конце.

Чтобы избежать нового дорожно-транспортного инцидента я вскочил и оттащил кресло к краю улицы. Прохожие с улыбкой смотрели на меня и шептались между собой. Они наверняка приняли меня за безумца.

Вот уж действительно оригинальная получилась галлюцинация! Видимо, прибор Кеши и в самом деле вытащил из моего мозга все знания об истории отечества и сунул меня в созданную таким образом виртуальную реальность. Я, конечно же, тем временем сижу сейчас в кресле в квартире Тернова с безвольно опущенной на грудь головой. Может, еще и струйка слюны свисает изо рта, как у идиота. Таким образом, как подумал я тогда, получается, что прибор моего друга не читает мысли других людей, а вытаскивает из твоего подсознания собственные и окунает в них с головой. О том, что это и в самом деле другое время, я тогда и помыслить не мог. Слишком уж фантастическими казались мне всегда байки о хроно путешествиях.

Так что я тогда не особо беспокоился и быстро пришел в себя. Раз уж я нахожусь в проекции моего подсознания, то почему бы не исследовать ее самым тщательным образом? Когда еще представится такая возможность?

Я по-прежнему находился в Санкт-Петербурге, поскольку видел впереди Крюков канал. Погода вот только стояла другая, не осенняя и хмурая, а теплая и весенняя. Солнце выглянуло из-за туч и осветило улицу, хотя пронизывающий ветер заставил поежиться. На мостовой, высунув язык, лежала коричневая дворняжка и доброжелательно посматривала на меня.

Что делать дальше, у меня не было ни малейшего понятия. Я совершенно не подготовился к такому повороту событий. Впрочем, поразмыслив, я чуток приободрился. В конце концов, я попал в высококачественную проекцию моего сознания. Все вокруг оказалось реальным, как в настоящей жизни. Мне, как историку и учителю, грех упускать такую замечательную возможность изучить прошлую эпоху, хоть и искаженную моим восприятием. Для начала надо выяснить, в какое время меня занесло.

Я поклонился важному господину, с любопытством глядевшему на меня и спросил:

– Не скажете, какой сегодня за день и год, уважаемый?

Господин презрительно скривился, пробормотал не совсем понятно: «Простой люд злонравен и скудоумен» и пошел дальше. Наверное, надо было величать его «милостью» или «сиятельством».

Я обратился к другим прохожим, но господа отворачивались, а дамы улыбались. Рабоче-крестьянского люда в этих местах почти не наблюдалось, все больше феодалы и торговцы. Один парень, кажется, купец, кинул мне монетку, сказав:

– Держи, малахольный, купи чего-нибудь радостного для живота своего.

Разговаривали все прохожие странно и неразборчиво, приходилось напрягать слух и мозги, чтобы понять их речи. Я так и не выяснил, в каком году находился.

А потом я почувствовал, как кто-то легонько постучал мне по спине. Я оглянулся и увидел перед собой городового. Видимо, он вышел из той полосатой будки на углу улицы.

Росту блюститель правопорядка был немалого, на целую голову выше меня. Лицо широкое, круглое, глазки маленькие, подозрительные.

– Давно за тобой наблюдаю, – сказал он. – Чего здесь околачиваешься? Что за наряд странный на тебе?

Меня, конечно же, переполняла уверенность в том, что городовой и все окружающее пространство – это просто мысленный эксперимент. Поэтому я не стал церемониться и весело ответил:

– Я спрыгнул с луны и разыскиваю здесь собратьев по разуму. Вы не видели их, они такие маленькие и зеленые?

Городовой удовлетворенно кивнул, словно подтвердились самые смелые его предположения.

– Так и есть, слабоумный сбежал из лечебницы. Ну-ка, пойдем со мной.

Он цепко схватил меня за рукав и прикрикнул:

– Пошли, быстро! Да не шали давай!

Ну что же, почему бы не начать знакомство с этой эпохой из полицейского участка или что у них там сейчас за учреждения? Надеюсь, не Тайных дел канцелярия, где подвесят на дыбу и будут хлестать смоченным в соли хлыстом? Вроде бы это не петровское время, а гораздо позже, когда официальные пытки при допросах уже отменили. Причем сделали это совсем недавно, в царствование просвещенной Екатерины Великой.

Таким образом, раздумывая о дальнейшем развитии событий, я шел, влекомый городовым и по ходу дела осматривал старинный Петербург. Полосатые будки стояли на каждом перекрестке. В них было круглое смотровое отверстие, откуда выглядывали бдительные лики городовых. Они одобрительно кивали коллеге, ведущему меня. Исходя из этого наблюдения, я наконец догадался, что очутился в эпохе Павла I.

Насколько я помнил, сей государь был приверженцем прусского образа жизни и восторгался Фридрихом Великим. Он ввел строжайшую дисциплину во всем. Если приглядеться внимательно, нынешний Петербург чем-то напоминал казарму. Помимо дам и господ, повсюду шагали военные патрули в мундирах и при оружии. Люди двигались скованно и поминутно оглядывались по сторонам. Если и смеялись, то приглушенно.

Мы повернули на перекрестке и пошли все дальше от канала. Прошли совсем немного. Я с удивлением поглядел на патруль, остановивший карету, запряженную шестью лошадьми.

– Ваше благородие, однакож нельзя вам шестерик запрягать, – внушительно говорил старший караула вельможе, сидевшему в карете. – Сами знаете, указ государя.

– Не может быть, – глухо отвечал господин. – Где это слыхано? Почему именно упряжка из шести лошадей? Почему не восемь?

– Сие мне неизвестно, вашлагородие, – говорил старший. – Извольте распрячь лишних лошадок.

– Ты погоди, – торопливо ответил барин. – Ты это, иди-ка сюда. Хочешь, покажу кой-чего?

И в его руках забренчали монеты. Чем закончилась эта история, я так и не узнал, потому как городовой слегка подтолкнул меня к двери в трехэтажном особняке. По обеим сторонам стояли часовые.

Внутри помещения не особо отличались от казенных учреждений нашего времени. Уж кому, как не мне, служителю сферы образования, знать, как выглядит бюджетная контора. Я сразу почуял запах бумаг, чернил, голых стен, бюрократии и уныния.

Городовой провел меня по узкому коридорчику и ввел в маленькую комнатку. За столом, сопя, развалился громадный и широкий квартальный комиссар и читал донесения. Казалось, он заполнил собой все помещение.

Рядом, уткнувшись носом в стол и сгорбившись, писарь корпел над бумагой. Он походил на гигантский наклоненный вниз вопросительный знак.

– Ты кого приволок, Паша? – спросил комиссар, оторвавшись от донесения и глянув на меня. – Что за птица нарядная такая?

На лбу у комиссара остался шрам от сабельного удара. Коротко стриженные волосы намокли от пота. Парик и шляпу он держал на столе.

– Сие есть не птица, а потерявший разум забулдыга, – ответил городовой, снова чуть подтолкнув меня перед светлые очи начальства. – С луны, говорит, свалился.

Под пристальным взглядом комиссара я почувствовал себя, словно набедокуривший ученик перед строгим взором директора.

– Да, нарядец у него презабавный, – заметил комиссар, бесцеремонно оглядывая меня. Даже писарь поднял голову и соизволил посмотреть на меня сонными глазами. – Эй, кликуша, откуда ты явился?

Я решил, что хватит изображать из себя полоумного и ответил:

– Я приехал из очень далеких мест.

– Из Сибири, что ли? – недоверчиво спросил комиссар. – Что-то говор у тебя не тамошний. У меня дядька оттуда. Давай, говори, откуда взялся и чего здесь вынюхиваешь?

– Я не из Сибири, а с Урала, – ответил я, надеясь, что у офицера нет родичей и оттуда. – Там есть большое озеро, так вот я вырос на его берегах.

– Вот почему у тебя говор такой нескладный, – заметил писарь и потерял ко мне интерес, обмакнув перо в чернильницу.

Комиссар, напротив, заинтересовался еще больше. Он встал, поправил мундир и подошел ближе. Ростом он оказался на голову выше меня. Что-то сегодня среди органов правопорядка мне попадались одни великаны, хотя, надо признаться, я и сам не маленький.

Я чуть отодвинулся, опасаясь, что меня начнут бить, может быть, даже ногами, и городовой положил сзади руку на плечо, пробормотав:

– Тихо, кобылка, не брыкайся.

Комиссар пощупал мою одежду, а одет я был в зауженные джинсы, клетчатую рубашку и куртку.

– Диковинные одежи, однако, на Урале, – сказал он. – Или ты сам пошил, малахольный?

Он глянул на осенние туфли и покачал головой.

– А обувка-то совсем тонкая, замерз, поди, без валенок?

Я благоразумно молчал, понимая, что любой ответ вызовет кучу других вопросов. Внутреннее чутье почему-то подавало слабые сигналы о том, что в этой виртуальной реальности творятся странные вещи. Все было слишком реалистично, чтобы оставаться простой симуляцией сознания. Впервые я начал задумываться о том, что попал вовсе не в собственные мысли, а в прошлое время. Впрочем, тряхнув головой, я постарался отогнать навязчивый бред.

– Успокойся, говорю тебе, – городовой сжал мои плечи крепкими ручищами, а комиссар тем временем заглянул в карманы.

Содержимое крайне заинтересовало его. Еще бы, не каждый день в заурядной квартальной кутузке из карманов обывателя доставали кожаный бумажник с монетами и бумажными деньгами незнакомого государства, пластиковыми карточками, фотографиями, смартфон, переносную зарядку к нему, расческу, перочинный ножик, носовой платок, удивительные ключи от дома и машины, обручальное кольцо и еще пачку презервативов.

– Ты смотри-ка! – просвистел комиссар, рассматривая рублевые купюры на свет. – Ты, Паша, совсем не кликушу привел. Ты привел заграничного осведомителя. Он наши секреты вынюхивать пришел. Смотри, как подготовился. Даже деньги какие-то у него незнакомые, поддельные. Вроде русские, а на самом деле и нет.

– Да уж, верно говоришь, – задумчиво ответил городовой, осматривая смартфон. – Оружие, вишь, изуверское некое таскает с собой. Неужели австрийский шпиён? Прибыл, видать, по душу отца нашего родимого, князя Италийского?

Негодуя, он случайно нажал кнопку разблокировки экрана и дисплей вспыхнул синим огнем. Испугавшись, городовой уронил смартфон на пол, а я мысленно выругался.

К счастью, пол был дощатый, а не каменный и телефон не разбился. Экран потух и городовой, перекрестившись, поднял его.

– Бесовские штучки, – проворчал он и погрозил мне пудовым кулаком. – Ишь, я тебя ушатаю за твои шалости.

Комиссар пощупал острое лезвие перочинного ножика, усмехнулся и отложил. Взял ключи, тоже улыбнулся.

– Все у него диковинное, заокеанское. Думал, что мы не разберемся, что к чему. Вот ключи от дома, а вот от тайника, сразу видно. Вот туда-то ты нас и отведешь, лазутчик, понял?

Городовой взял презервативы.

– А это что такое? Сдается мне, тоже для шпиёнства это.

Он понюхал, уловил аромат клубники и добавил:

– Хотя, может и семена какие. Видать, урожаи наши погубить решил, окаянный.

– Как же, семена, – не удержался я. – Для хранения семян, вот так вернее будет.

– Цыц, крыса! – шикнул комиссар. – Мы с тобой еще разберемся. Отведи его, Паша, под замок. Мы пока придумаем, как дальше быть.

Городовой отвел меня в зарешеченную комнату и запер дверь. В итоге, первые мои попытки разобраться в окружающем мире привели меня, можно сказать, в тюрьму.

Глава 3. Заморский соглядатай

Каморка, куда меня заперли, оказалась тесной, с небольшим оконцем, куда не пролез бы и ребенок. Я сел на старую скамейку у стены и призадумался о своей горькой участи.

Как я уже говорил, в душу мою закрались смутные подозрения, что все это не совсем видения моего воспаленного мозга. Ведь если бы это было так, я бы мог воздействовать на реальность силой мысли. Или получил бы хоть какие-нибудь подтверждения иллюзорности происходящего. Пока что фактом оставалось только то, что меня заперли в кутузку павловских времен и принимают то ли за психа, то ли за агента иностранной разведки.

Так и не придумав ничего в утешение, я решил ободриться мыслью, что изучение обустройства имперских тюрем и расследования преступлений само по себе дает богатый материал для открытий. Но сидеть на жесткой скамейке было неудобно, мое голодное брюхо недовольно урчало, а еще я обнаружил на стенах клопов. Все это служило слабым утешением для невольного исследователя российской истории.

Впрочем, когда за окном стемнело, солдат принес мне овощную похлебку с хлебом. Я поужинал, воспрял духом и позволил спросить у солдата:

– Что теперь со мной будет? Меня выпустят?

– Молчи уж, крыса иноземная, – пробурчал солдат и ушел, звеня ключами.

Из дальнего помещения я услышал знакомый ор комиссара. Делать было нечего, я вытянулся на узкой скамейке и постарался уснуть, несмотря на то, что твердые доски давили мне в спину.

Поначалу заснуть не удавалось. А потом я все-таки забылся и увидел странный сон.

Над равниной мерцало тусклое пятнышко багрового солнца. Внизу, в предрассветном тумане, две армии выстраивались в боевые порядки. Слабые лучи отражались от тысяч штыков и сабель.

Я глядел на армии сверху, будто летел над ними быстрым коршуном. Кроме того, думал я, если сейчас внизу завертится кровавая мясорубка, лучше места, чем небо, не найти.

Загрохотал гром, и только погодя, заметив облачка пороха внизу у пушек, я понял, что это заговорила артиллерия. Небо оказалось не таким уж и безопасным. Ядра со свистом пролетели мимо. Потоком воздуха меня сбило и завертело.

Внезапно я возник в том месте, где желал очутиться меньше всего – на земле, как раз когда началась грандиозная баталия. Вокруг визжали пули, как и на небе, летали ядра, грохотали барабаны и ревели трубы. Солдаты с разинутыми от криков ртами шли друг на друга в строю. Далеко в тумане один за другим мелькнули конники. В общем, мирная равнина в считанные мгновения превратилась в огненный ад.

Я обнаружил, что люди и летящие предметы с легкостью проходят сквозь меня, как через привидение. Впрочем, оно и верно, ведь я нахожусь в своем сне. Хотя при этом я подозревал, что это опять проделки Э-прибора и больше всего опасался очутиться в хаосе войны.

Но нет, я продолжал беспрепятственно скользить в полуметре над землей и смотрел, как разворачивается сражение. Солдаты одной из сторон, словно экоактивисты, носили неведомые мне светло-зеленые мундиры. Их враги облачились в ярко-желтые формы, тоже, впрочем, мне незнакомые. Я напрягал во сне память, но не мог вспомнить, кому принадлежало такое обмундирование.

Впрочем, это не имело большого значения. Мундиры солдат с обеих сторон вскоре окрасились кровью. Раненые лежали на земле, вопили и сжимали остатки оторванных конечностей. Мертвые неподвижно плавали в лужах крови. Обезумевшие кони скакали по полю.

А потом все неожиданно стихло. Звуки исчезли, сон покатился, как в немом кино. Сражение продолжалось, люди стреляли друг в друга, кололи и резали, но я ничего не слышал.

Затем я вдруг очутился верхом на гнедом жеребце. Я почти никогда не катался на лошадях и сейчас строить из себя жокея оказалось крайне проблематично. Вдобавок, конь как бешеный, мчался на шеренгу солдат с ружьями наизготовку. Они внезапно вынырнули из тумана, сосредоточенные и спокойные, как на параде. Офицер где-то сбоку беззвучно прокричал команду и они разом выстрелили в меня. Из стволов вырвался огонь, навстречу мне полетели пули и в тот же миг я проснулся.

Неподатливые доски скамьи все также давили мне в бока. Все тело онемело, я замерз, как суслик в Антарктике. Вдобавок, у меня зверски чесались шея и руки.

Сон я помнил урывками, больше всего в память врезались суровые лица солдат, палящих в меня из ружей.

В камере стоял полумрак, из окошка падал слабый свет фонаря. Я рассеянно почесал плечо и в этот миг в коридоре послышались шаркающие шаги. Дверь открылась, на пороге стоял давешний солдат.

– Пошли, залетный, – сказал он, зевнув. – Ждут тебя.

Я вскочил с лежбища, заинтригованный до невозможности. Кто бы мог меня ждать в этих неизведанных местах? На ум даже пришла сцена из фильмов, когда уплатив залог, героя вызволяют из тюрьмы неизвестные доброжелатели.

– А кто ждет? – спросил я у сонного солдата. – Не сказали?

В ответ он подтолкнул меня в спину и непонятно пробурчал:

– Вестимо кто, гость из экспедиции.

Из какой экспедиции, из геологической, что ли? У меня вроде нет таких знакомцев. Так и продолжая ломать голову, я прошел по темному коридорчику и вошел в комнатку, где меня вчера допрашивал офицер. Сейчас здесь, при колеблющемся огоньке светильника, сидели двое, оба в гражданской одежде, камзолах и париках. Один явный писарь, склонился над бумагами с пером в руке. Второй, со шпагой на боку, посмотрел на меня с тонкой усмешкой. Перед ним на столе лежали бумаги, очевидно, с моим допросом и горка моих вещей.

Глядя на них, я наконец догадался, что за экспедиторы прибыли по мою душу. По спине пробежал холодок. Ну конечно же, Тайная экспедиция при Сенате, разведывательное и контрразведывательное имперское учреждение. Неужели мои пустозвонные разговоры про Луну и далекие страны восприняли за чистую правду?

Попасть в лапы Тайной экспедиции – это участь, которую не пожелаешь самому лютому врагу. Несмотря на то, что Екатерина Великая запретила пытки, я все же помнил, что император Павел был очень мнительным человеком и подозревал заговор всюду и всегда за пять лет своего царствования. Шпионаж и доносы в эту эпоху расцвели пышной ядовитой растительностью. Из подозреваемых по старинке продолжали выбивать признания и окончательный запрет наложил только Александр I.

– Ну что, заморский соглядатай? – спросил тот, что был за офицера. – Рассказывай, откуда к нам прибыл.

Я не особо удивился, что допрос начался в такое время. Несмотря на раннее утро или позднюю ночь, кому как нравится, государевы ведомства уже приступили к работе. Сам я помнил из истории, что Павел начинал трудиться в поте лица уже с четырех-пяти утра. Волей-неволей все госслужащие вынуждены были последовать примеру царя. Ну, а уж Тайная экспедиция вкалывала без устали круглосуточно, все семь дней в неделю.

Гораздо больше раннего допроса меня поразил сам факт прибытия органов безопасности по мою душу. Я почувствовал, что игра с Э-прибором потихоньку заходит слишком далеко. Я все больше погружался в зыбкую трясину имперского розыскного делопроизводства и рисковал утонуть там с головой.

– Молчишь, значит, собака! – сказал мой грозный собеседник, подходя ближе. – Ну ничего, скоро ты у меня заговоришь, как миленький.

Он встал передо мной и я сумел разглядеть его получше. У него был большой красный нос и маленькие хитрые глаза. И вообще, весь он был большой и широкий, как бочка.

– Почему молчу? – спросил я удивленно. – Я все готов рассказать. Только с кем честь имею беседовать, поясните, пожалуйста.

Вежливая речь, надо признать, его чуточку обескуражила. Глаза прищурились, оценивая меня по-новому. Видимо, не зная, кто перед ним, он на всякий случай решил перестраховаться.

– Говор у тебя странный, ненашенский, – сказал он. – Но если настаиваешь, изволь, голубчик. Величают меня Яков Вестинин, я есть экспедитор Тайной экспедиции. Теперь ты представься да расскажи все о себе, коли обещал.

Микс из лжи и правды всегда убедительнее сплошного вранья. Поэтому я решил прекратить любые заигрывания с представителем власти и состряпать удобоваримую байку.

– Зовут меня Виктор Стоиков, – представился я, чуть поклонившись. – По профессии учитель, проживаю в Московской обл…, вернее, губернии. В столицу приехал по…

Я хотел сказать: «полюбоваться красотами», но вовремя сообразил, что в те времена туристические поездки еще не были в моде. Вряд ли простой учитель мог приехать в Санкт-Петербург из праздного любопытства. Поэтому я закончил объяснение настоящей неприкрытой ложью:

– В столицу приехал по личным делам.

– Как-то ты диковинно выражаешься, Виктор, – поморщился Вестинин, поняв, что перед ним птица невысокого полета и со мной можно не церемониться. – Не по-нашему, говорю же. Я же говорю, соглядатай заморский. А что за личные дела такие?

При этом он доверительно подмигнул, мол, давай, не стесняйся, выкладывай всё начистоту.

Я стыдливо замялся.

– Не могу сказать, ваше благородие. Тайные дела, амурные, так сказать. Честь дамы не смею замарать.

Вестинин понятливо кивнул.

– Это другое дело, Виктор. Это совсем другое дело. Только вот знаешь что?

Он положил мне руку на плечо и остро поглядел в глаза. Я понял, что вскоре получу самые исчерпывающие сведения о методах проведения допросов в павловские времена. И мне лично эти методы могут совсем не понравиться.

– Ты знаешь, что я единственный человек, которому ты можешь все рассказать о твоих кобелиных похождениях?! – заорал вдруг экспедитор, так что я вздрогнул от неожиданности. – И если ты этого сейчас не сделаешь, то вскоре вообще пожалеешь, что приперся в столицу!

Писарь ухмыльнулся и наклонил голову еще ниже к столу. Отсюда я заключил, что передо мной разыгрывается нешуточный розыскной моноспектакль.

Покачав головой, Вестинин скорбно опустил лицо вниз, так что его закрыли длинные пряди парика и продолжил уже тихим голосом:

– Ты можешь положиться на меня, Виктор. Я буду нем, как могила. Давай, поведай мне все без утайки, словно старинному другу.

– Эм-м, – смущенно ответил я. – Даже и не знаю, как быть…

Царев следователь резко поднял голову и ожег меня огненным взглядом. Его глаза вдруг стали большими и яростными и он снова завопил:

– А может, ты еще объяснишь мне, тупому ослу, каким образом в твоей липовой паспортной бумаге указан адрес проживания: «Санкт-Петербург, улица Ленина, 13»? Что это за улица такая неведомая?

От криков изо рта у него брызгала слюна.

– А это так, рисуночки всяческие, – беспомощно ответил я, не зная, что сказать. – Не обращайте внимания, это мой племянник баловался.

Вестинин снова доверительно кивнул и похлопал меня по плечу.

– Верю, Виктор, я тебе верю. Как самому себе. Ты человек добрый и открытый, не соврешь. Не то что эти сволочи, казнокрады и лихоимцы. А почему на паспорте герб империи, не пояснишь? Славные рисуночки твой племянник малюет. Может и мне как-нибудь наваяет?

– Он сейчас не может, – ответил я, покраснев. – Рука приболела.

– Вот эта? – участливо спросил Вестинин и указал на мою правую руку. – А что такое? Али хворь какая приключилась?

– Отморозил немного, – ответил я, опасаясь, что он сейчас сломает мою собственную конечность. – Но как только он выздоровеет, обязательно вам нарисует.

– Обещаешь? – с надеждой спросил Вестинин и я кивнул, загипнотизированный блеском его глаз. – Не обманешь ведь?

– Зуб даю, – ответил я и впрямь хотел показать свою челюсть, но Вестинин безнадежно отошел и уселся за стол. Да еще и лицо руками прикрыл, будто горе какое случилось. Писарь остановился строчить на бумаге и отложил перо в сторону.

– Ох, что же вы за люди такие? – спросил экспедитор сквозь пальцы. – Что же вы за сволочи, а? Что вы изворачиваетесь и пресмыкаетесь, как гадюки подколодные? Ведь знаешь же ты, собака, пес шелудивый, скотина, что это преступление тяжкое, измываться над государевыми знаками и изображать их без разрешения! Ан нет, полез туда же! Ты знаешь, что уже за одно это тебя можно уже сейчас в колодки обуть и отправить в Сибирь? Признайся уже в своих преступных умыслах, в том, что сделал по незнанию и, может быть, получишь снисхождение.

Поначалу он говорил тихо, но с каждой секундой приходил во все большее негодование и под конец снова сорвался на крик. Писарь снова принялся со скрипом водить пером по бумаге.

Вестинин взял смартфон и нажал кнопку. Экран ярко загорелся в полумраке комнаты.

– Это что за бесовский прибор? – спросил он, перекрестясь. – Ты, ко всему прочему, еще и колдун, оказывается? Что за буквы и цифры здесь такие? Заклинания богопротивные?

Ну вот, вроде бы конец восемнадцатого века, по Европе победно шагает просвещение, а чиновник толкует со мной о чародействе. Эх, много времени еще должно пройти, прежде чем служилые люди перестанут верить в магию и волшебство.

– Ты знаешь, что с тобой сделают, если узнают, что ты наводил порчу против царской особы? – снова тихо спросил он. – Сдерут шкуру и сварят в котле с кипящим маслом. Понимаешь ли ты это, дурень? Ведь по-хорошему тебя прошу, расскажи про себя все по порядку. Кстати, зачем на бумагах будущие годы написал? Пророка и мага из себя вылепил?

– Да я, собственно… – начал было я, но Вестинин махнул рукой.

– Эх, по глазам вижу, врешь, собака. Давай, Гриша, вызывай конвой. Пусть везут его в Секретный дом к Макарычу.

– Думаешь, он захочет на него глянуть? – с сомнением спросил писарь.

– Если времени хватит, обязательно глянет. Что ты, Макарыча не знаешь, что ли? – ответил Вестинин и зевнул. – Давай, отдай его, после поговорим, в казематах он быстро все расскажет. А нам в Сенат надо, поехали.

Сзади появился сонный солдат и вывел меня на улицу. Там уже стояла карета с кучером и двумя конвоирами на подмостках. Небо быстро светлело, предвещая скорый рассвет.

Солдат передал мои вещи одному из конвоиров. Меня усадили в карету, обращаясь, как с бессловесным бараном. Солдат снаружи спросил у конвоира:

– Ну как, трудяги, давно спали?

Сначала конвоиры молчали и я решил, что они не ответят, потом кто-то сказал:

– В прошлом году.

– О, так это совсем недавно, – заметил солдат. – Я уж совсем забыл, что это такое.

Снова помолчали, затем другой конвоир ответил:

– У тебя же на щеке полоса от подушки.

Солдат громко почесал щетину и сказал:

– Это меня блоха укусила.

Я почесал руку и понял, что ночью клопы тоже попили мою кровушку. А еще я заметил, что дверцы кареты открыты с обеих сторон.

– Долго он еще будет медлить? – спросил первый конвоир. – Притомился я ждать.

– Сейчас выйдет. Документы оформить – это тебе не в кабак сходить, – ответил второй.

Я понял, что они имеют ввиду писаря, который должен принести мои вещи и бумаги на арест. Мне совсем не хотелось посещать заведение под неприветливым названием «Секретный дом» и поэтому я потихоньку открыл дверцу и вылез наружу с противоположной стороны кареты.

Из дома как раз вышел Гришка и отдал конвоирам бумаги. Они отвлеклись, вдобавок мимо проехала еще одна карета и шум копыт лошадей заглушил мои шаги.

Я торопливо отошел к другой стороне улицы. Воровато оглянулся назад и увидел, что писарь все еще беседует с конвоирами, а солдат зевает. Кучер и вовсе дремал, свесив голову на грудь.

Я нырнул в ближайший переулок, но не успел пройти и десятка шагов, как позади послышались крики. Обнаружили, стало быть, мою пропажу. Я бросился бежать, стуча каблуками туфель по земле.

Свернул пару раз на махонькие улочки и неожиданно вынырнул к Крюкову каналу. Несмотря на ранний час, здесь уже мельтешили прохожие, а дворники убирали мусор. Вдали на перекрестке стояла полосатая будка. Где-то на другой улице слышались крики и свистки. Погоня, как говорится, следовала по пятам.

Я остановился, озираясь и чувствуя себя загнанной крысой. Куда теперь прятаться?

Стукнул ставень окна и шустрый старческий говорок вполголоса выкрикнул:

– Эй, страннолюдень! Слышишь, тебе говорю!

Я поднял голову и увидел выглядывающего из окна старичка. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

– Ведаешь ли ты искусством стихосложения, мил человек? – странно спросил старичок. – Знаешь ли поэтику?

В отчаянной надежде спастись от погони я кивнул и сказал:

– Я знаю самые замечательные стихи на свете, – и тут же начал декламировать первое, что пришло в голову: – Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле, меня презреньем наказать.

Лицо старичка удивленно исказилось, а затем он широко заулыбался. Он махнул мне рукой и повелел:

– Ну-ка, стремглав лети к нам. Я сейчас покажу Мите, что такое настоящая поэзия.

И скрылся в окне, будто и не было его.

Мои преследователи уже выбежали к каналу. Я открыл дверь и вошел в дом, благополучно уйдя от погони. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я ломал голову, гадая, где мог видеть этого удивительного старичка.

Глава 4. Явление героя

Дом, куда я попал, оказался большим и богатым. Не сравнить, конечно, с Таврическим дворцом Потемкина, где по приказу Павла, кстати, разместили казарму, но и не лачуга мелкого чиновника.

Лестница, по которой я поднялся, была широкой и покрытой роскошными коврами. На первом этаже я никого не встретил, зато на площадке второго в большом кресле храпел краснощекий и красноносый слуга. Я ощутил запах винных паров.

Окна прикрыли шторами. На площадке были две двери и некоторое время я постоял, пытаясь сориентироваться, в какую из них идти. Из-за двери слева послышался нетерпеливый крик:

– Ну где ж ты там, господин стихосложитель? Иди сюда, изнемогаю от нетерпения!

Я поспешил на зов, не смея и надеяться, что попал по адресу. Если это тот, о ком я думал, счастью моему не будет предела. Кроме того, я уже примерно разобрался, в какую эпоху попал. Это наверняка 1800 год, когда старичок, что позвал меня сюда, только вернулся из Швейцарии и сразу попал под опалу императора.

Краснолицый служитель продолжал безмятежно спать, клюя носом. Я открыл большую дверь и вошел в светлую просторную комнату. Окна распахнуты настежь, с улицы дул свежий ветер с примесью моря и до сих пор доносились свистки городовых.

У одного из окон стоял стул, а на нем сидел тот самый маленький старичок с морщинистым лицом и умными живыми глазами. Тонкие черты лица его чем-то напоминали большого проказливого ребенка. На нем был надет камзол на голое тело, на одной ноге – туфля, на другой – сапог.

– Помилуй бог, голубчик, да ты гений виршей и рифмы, – быстро сказал он и махнул, подзывая к себе. – Ну-ка, помоги встать, будем с тобой чай пить, а ты мне таинство стихосложения поведаешь.

Только теперь, подойдя ближе, я заметил, что ноги его сильно опухли. Старичок едва мог ходить. Я помог ему встать и он оперся о мое плечо. Любитель поэзии был настолько легок и невесом, что я невольно вздрогнул от его прикосновения, потому что помнил, что вскоре он должен умереть от болезни.

– Как тебя величать? – спросил старичок. – Позволь обращаться к тебе «Ваше величество», ибо поэты в моих глазах равны царям и античным богам.

– Александр Васильевич, меня зовут Виктор, – ответил я, так как встретился, конечно же, с великим полководцем Суворовым или русским Марсом, как его иногда называли. – Можно просто Витя.

Опираясь на меня, военачальник доковылял до огромной постели, стоявшей в углу комнаты. Я уложил его и Суворов, прикрыв глаза, попросил:

– Прочитай стихи свои, Витя.

Я смущенно кашлянул в кулак.

– Это не мои стихи. Это другой поэт написал, – я хотел добавить, что он родился только в прошлом году и сейчас еще лежал в колыбели, слушая песни Арины Родионовны, но вовремя опомнился. – Я помню только часть стихов.

– Ну так давай, не медли! – закричал Суворов, открыв глаза и неистово глянув на меня. – Эдак мы до зимы проваландаемся. Я от мадригалов и элегий Мити еще больше хвораю, чем от ран!

Вот уж не думал, что когда-нибудь я буду стоять перед ложем Суворова и читать ему стихи Пушкина. За окном поднималось солнце девятнадцатого века, по набережной канала на каретах катались важные господа и дамы, а я стоял и декламировал с поднятыми руками. как заправский отличник перед учителем. Впрочем, всего «Евгения Онегина» я не помнил, поэтому прочитал только «письмо Татьяны».

Закончив, я некоторое время стоял и глядел на Суворова, а тот лежал, вытянувшись на кровати и молчал. Я подумал, что ему стало худо и хотел позвать на помощь, но тут генералиссимус открыл глаза и сказал:

– Недурно, помилуй бог, недурно. Слышу разящую поступь гения. Кто этот поэт?

После некоторого колебания я ответил:

– Я забыл его фамилию.

Суворов испытующе поглядел на меня и неожиданно закричал басом:

– Прошка! Где ты шляешься, прохиндей! Давай чаю!

Поначалу ничего не происходило, а затем дверь отворилась и заглянул давешний лохматый слуга. Это был, конечно же, знаменитый на всю Россию камердинер Прохор, любитель увеселительных напитков и самый преданный Суворову человек. Суровые глаза прятались под густыми бровями, в пышных усах застряли крошки табака.

– Так ведь давно-ж хотов чай, ваш сиятельство, – с обидой ответил он. – Тока скажите, буду-ж подавать.

Насколько я помнил, за итальянский и швейцарский походы Суворову дали княжеский титул, но слуга по старинке продолжал величать барина графом.

– Ну так давай его, брюхо просит! – приказал полководец и снова поморщился от боли в ногах. Затем ухмыльнулся мне. – Брюхо злодей, старого добра не помнит!

Он указал на стул и добавил:

– А теперь расскажи, кто таков и чего разгуливал под моими окнами. Может, ты востроглаз и за мной подсматривал?

Я так понял, что востроглазами он называл шпионов Тайной экспедиции. Улыбнувшись, я покачал головой.

– Упаси бог, Александр Васильевич. Я и сам от них прячусь.

– А с чего бы это? – строго спросил полководец и я обратил внимание, как сильно осунулось у него лицо. Он, в свою очередь, осмотрел мою странную одежду. – Набедокурил, что ли? Что за наряд на тебе иноземный?

– Я прибыл издалека, – ответил я, раздумывая, чтобы выдать эдакое позаковыристей. Суворов очень начитанный и образованный, враз раскусит плохо состряпанную легенду. – Там у нас все носят такую одежду.

– То-то я вижу, что говор у тебя тоже ненашенский, – заметил военачальник и хотел добавить что-то еще, но дверь открылась и вошел Прохор с подносом в руках.

Кушаний было несколько видов, некоторые супы томились в горшочках, другие блюда насыпали в тарелки. Здесь же стояли маленький графин водки, стопки и закуски. Камердинер поставил поднос на стол и пододвинул к лежанке своего господина. Суворов, охая от боли, приподнялся на постели и пояснил мне:

– Хворь, проклятая, не дает ходить далеко, – а затем похлопал рядом с собой. – Давай, Витя, садись, у нас поэтов голодом не морят. Хоть ты и скользкий какой-то, с секретом посередине, но человек добронравный. Раздели со мной трапезу.

Я не заставил себя долго упрашивать. Не каждый день тебя кормит легендарный генералиссимус. Я уселся рядом и с удовольствием отведал, чего Бог послал на стол князя. Тем более, что из-за всех стрессов последнего дня я порядком проголодался.

Под конец завтрака, когда мы раздавили водку, я осторожно поинтересовался:

– Ваше сиятельство, что говорят доктора о вашем здоровье? Можно ли надеяться на скорое выздоровление?

Суворов сердито сверкнул глазами.

– Каркают, аки вороны, твои доктора. Горят мои ноги в «антоновом огне», а они умом разбежались, кто куда. Один одно талдычит, другое второе, третий вообще отрезать хочет. Это ж как я перед богатырями моими безногий-то появлюсь?

– Но «антонов огонь» и вправду опасная хворь, – возразил я. – Может, стоит…

Старичок бросил ложку в горшок, отпихнул поднос, чуть не опрокинув его. Кстати, несмотря на энтузиазм, я заметил, что ел он очень мало.

– Да ты совсем с ума слетел, Витя? Мои докторы – это баня, молитва, солнышко да свежий воздух! Никакие другие шарлатаны меня не поднимут на ноги. Царь обещался прислать лекаря, да что-то запамятовал.

Он сердито шевелил губами и хмурился, а я подумал, что гангрена или «антонов огонь», как ее тогда называли, и в наши дни требует особого ухода. Если затянуть лечение, дело плохо.

Только вот как обеспечить Суворову условия лечения двадцать первого века в начале девятнадцатого? Я не врач и против гангрены еще с деревни слышал народные средства лечения – ржаным хлебом или бараньей печенью. Может, попробовать их предложить, все равно ничего не теряем?

– Мне бы в чистое поле выехать на горячем коне, – с горечью сказал Суворов. – Подышать травкой, испить водицы. В Кобрино хочу, слышишь, Прохор?

– Дак я бы с радостью, – пробурчал камердинер. – Но царь-батюшка не изволит-ж разрешать.

– Это верно, опять ему камарилья в ухо влезла, – досадливо поморщился Суворов. – Запер меня в четырех стенах, как в гробу.

От этих слов повеяло безысходностью, будто бы в доме и в самом деле показался призрачный лик скорой смерти полководца. На миг наступило неловкое молчание, а затем внизу послышался шум и звуки громкого голоса.

– Вот и Митя вернулся, – тяжко вздохнул полководец. – Сейчас будет потчевать меня сонетами на закуску.

Он глянул на меня и спросил:

– Какие еще стихи знаешь, голубчик? Покажи Мите, пусть знает наших.

Я улыбнулся и кивнул, но в душе понимал, что в поэтическом батле, конечно же, потерплю позорное поражение. Ведь мне противостоял Дмитрий Хвостов, один из образованнейших людей эпохи. Впоследствии он будет знаком с тем же самым Пушкиным. Хоть современники и называли Хвостова типичнейшим образчиком графомана, на деле все обстояло не так просто. Один мой сокурсник по университету, эксперт по истории литературы, отзывался о Хвостове с уважением.

Мало того, что он трудился на поэтическом поприще, так еще и старался бескорыстно помочь коллегам по цеху. Его записки о литераторах первой половины 19 века и в наше время изучаются учеными и служат богатейшим источником информации. Короче говоря, даже с моими продвинутыми познаниями Пушкина и Лермонтова, мне пришлось бы сильно попотеть, чтобы превзойти Хвостова.

Вскоре дверь снова отворилась и громко сопя, в комнату вошел высокий, чуть тучный господин с тонкими чертами лица, длинным крючковатым носом и складками вокруг рта. В руке он держал листок бумаги, исписанный каракулями.

– Не могу ждать, ваше сиятельство! – провозгласил он. – Вы должны услышать это первым! Написал сегодня утром. Мои стихи, так сказать, с пылу с жару.

Суворов чуть слышно простонал, а Прохор стремглав бросился вон из комнаты. Я недоуменно смотрел на них, не понимая причины столь бурной реакции. Тем временем Хвостов поднял листок к лицу и с выражением прочитал:

– Две трапезы, – и добавил, поглядев на меня, но не обращая внимания на незнакомого человека. – Это название. Я долго ломал голову и оно пришло мне как раз во время обеда. Надо же, какая удача.

Он тряхнул согнутый лист, выпрямляя его в руке и начал декламировать:

– Кричит какой-то стиходей,

На праздник приглася премножество людей:

«Я две трапезы дам для милых мне гостей -

Сперва духовную, потом плотскую.»

Сказали гости все: «Мы будем на вторую!»

Он закончил, поглядел сначала на Суворова, потом на меня и победно улыбнулся. Я стоял, не в силах вымолвить и слова. Князь те времен прикрыл лицо руками и я заметил, что его плечи трясутся от хохота.

– Ну, каково вам? – спросил Хвостов. – Не правда ли, хочется слушать еще и еще? Вы погодите, я вам прочту другую мою вещицу, набросал совсем недавно…

Он перевернул лист, собираясь читать другое свое произведение, но Суворов поспешно воскликнул:

– Митя, ты превзошел самого себя. Но только повремени, не все же сразу! Ты вылил на бедного юношу целый ушат ледяной воды и даже не дав ему обтереться, хочешь окатить еще одним ведром?

– Но я полагал, что он захочет услышать еще, – сказал Хвостов, доставая из кармана еще кипу бумаг, отчего я и Суворов пришли в ужас. – Вот, смотрите, какая прелестная поэмка.

– Погоди, Митя, – прервал его генералиссимус. – Позволь представить тебе моего друга, Виктора. Он тоже знаком со многими поэтами и может рассказать такие прекрасные стихи, что тебе и не снилось. Давай послушаем его, прошу тебя.

Он махнул мне, приказывая читать любые стихи, не мешкая ни мгновения. Я чуток смешался и рассказал первое, что пришло в голову: «Письмо матери» Есенина. Когда я закончил, настала гробовая тишина. Суворов и Хвостов смотрели на меня круглыми от удивления глазами.

– Позвольте, молодой человек, – пробормотал Хвостов, комкая бумаги в руке. – Позвольте… Но ведь это прекрасные стихи. Кто их написал, разрешите узнать?

– «Пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет», – мечтательно повторил Суворов и глянул на родственника. – Эх, Митя, до чего же душа-то затрепетала! Я маменьку вспомнил сразу же. Вот что такое настоящая поэзия, Митенька!

– Эти стихи написал поэт Сергей Есенин, – сказал я, ничем не рискуя, потому что Хвостов скончается прежде, чем познакомится с певцами Серебряного века. – Он живет очень далеко от столицы, в другой стране.

– Прекрасно, просто прекрасно, – сказал Хвостов. – Если вы знакомы со столь талантливым сочинителем, сударь, не сочтите за труд познакомить его с моим другим стихом. Вот, пожалуйста, послушайте.

Суворов закатил глаза, а я не мог придумать ничего иного, кроме как покорно слушать хозяина дома.

– Называется «Собака без ушей», – провозгласил мучитель и продолжил тягуче читать с натянутой дрожью в голосе. —

О горесть! о беда! свирепы души

У датска кобеля отрезали вмиг уши.

Тоскует, плачет пес,

Пришло мне спрятаться в дремучий лес;

Как я таким уродом

Предстану пред народом?

На этом месте Хвостов вдруг вгляделся в листок и усиленно заморгал. Потом сконфуженно сказал, сбавив голос и покраснев щеками:

– Покорнейше прошу прощения, господа, но дальше еще не придумал. Обещаю доделать в самое ближайшее время и обязательно прочту вам.

– Скорее мне самому впору отрезать себе уши, – пробормотал Суворов вполголоса, а вслух воскликнул: – публика желает видеть твои творения, отточенные до высшей степени сияния. Так что умоляю, не спеши. Пусть пока наш гость прочтет что-нибудь еще от своих гениальных знакомых.

Я, как назло, не мог вспомнить ни одного стиха, хотя пытался изо всех сил. Так бывает именно тогда, когда пытаешься что-нибудь усиленно вспомнить. Вертится, зараза, на языке, а наружу вылетать не желает.

– Вы вспоминайте, а я пока прочту вам еще одно, – с радостной улыбкой сказал Хвостов, перебирая бумаги. Суворов погрозил мне кулаком, а я был готов провалиться под землю.

– А, вот, нашел! – выкрикнул Хвостов и тут же начал читать:

– Название «На самого себя»! А вот и сам стих:

Поэт, который век с Пегасом обходился

И в рифмах возглашал земель дальнейших весть,

Сорокалетний, он, желав на лошадь сесть,

Садясь, не совладал и – до смерти убился.

Я едва сдержался от смеха. Хвостов принялся дальше копаться в бумагах и чтобы удержать его от дальнейших декламаций, я был готов читать стихи Агнии Барто про бычка на досточке или игрушечного мишку со сломанной лапой. Но в это время внизу снова послышался шум и голоса нескольких людей.

– Нет, только не это, – скривился Суворов. – Снова эскулапы ни свет ни заря пришли терзать хромого льва. Иди, Митя, задержи их.

Хвостов вчитывался в свои стихи, не в силах от них оторваться, но внизу послышался повелительный женский голос:

– Митенька, где ты? – и служитель музы тут же встрепенулся.

Оглянулся, пробормотал: «Аграфена Ивановна изволили встать» и выскочил вон из комнаты. Стоило ему выйти, в комнату снова заглянул Прохор и заговорщицким шепотом сообщил:

– Идут, ваш сиятство, вот те крест. Целых трое-ж собралось, мучителей.

– Ох, нет мне покоя, – заворочался на кровати Суворов и я удивился, что его кто-то может напугать. – Витя, голубчик, сделай милость, замени меня.

– Это как, ваше сиятельство? – не понял я, но полководец уже сполз с лежанки.

– Прошка, забери меня и прикрой покрывалом, – приказал он. – Уложи Витю на мое место, пусть его асклепии мучают.

Камердинер и я помогли отнести старичка на диван у стены и заботливо укрыли одеялом. Я не смел возражать и согласился на участие в розыгрыше. Прохор показал на кровать и сказал:

– Ложитесь, ваше благородие, прямож сюда. Накройтесь тоже с головой и ноги-ж вытяните. Изредка постанывайте, а там виднож будет.

Я улегся на кровать и замаскировался шинелью. Вот уж никогда не думал, что буду вместе с Суворовым пранковать врачей. Под шинелью было темно и душно, я снова подумал, что это похоже на дивный сон, который может закончиться в любое время. В тоже время все происходящее было настолько реальным, что я сомневался, что это и в самом деле сон.

Пока я раздумывал над окружающей действительностью, дверь отворилась и в комнату вошли сразу несколько человек.

Глава 5. Скажи-ка дядя, ведь недаром

Голоса на лестнице становились все ближе. Я лежал под шинелью и думал о том, что только такой идиот, как я мог ввязаться в розыгрыш над светилами медицины. Приподняв шинель, я поглядел, что делает Суворов. Полководец тихо лежал на диване и молчал, со стороны похожий на груду тряпья. Еще рядом с кроватью я увидел Прохора. Камердинер подмигнул мне и ободряюще махнул рукой, мол, не тушуйся, все будет путем.

Еще я подумал о том, что фактически нахожусь в чужом доме и меня могут вышвырнуть отсюда в любой момент. Если бы не знакомство со знаменитым полководцем, я бы сам давно ушел отсюда.

Стукнула дверь, в комнату вошли несколько человек, судя по голосам, не меньше двоих. Это что же здесь, целый консилиум собрался? Лекари подошли к моей кровати, я слышал их осторожное дыхание.

– Как сегодня его здоровье? – спросил один из посетителей, судя по легкому акценту и одышке, человек пожилой и иноземный. – Он спит?

– Прикорнул маленько-ж, – пробасил Прохор. – Всю ночь не спали, маялись. Только-ж под утро задремали. Вы уж того, потише, господа хорошие. Устал батюшка наш.

– Давайте осмотрим его во сне? – предложил другой лекарь, чуть моложе по голосу, но тоже слышно, что не юнец. – Постараемся не разбудить.

Вот ведь энтузиаст каков! Готов потревожить спящего старика ради исполнения врачебного долга. Я замер, ожидая их решения.

– Почему бы и нет? – помедлив, ответил первый доктор. – Мы осторожно. Меня тревожат его гнойники, хочу проверить, как там воспаление.

– Вы бы не трогали его, господа, – попросил Прохор. – Человек он же чуткий, спросонья может шашкой рубануть.

– Шашкой? – переспросил тот, что моложе. – Полно вам сочинять, Прохор. Александр Васильевич никогда никого не обидит.

– Воля ваша-ж, мое дело предупредить, – сказал камердинер и наверное, пожал плечами, снимая с себя всю ответственность за дальнейшее.

Осторожные руки хотели стянуть шинель с моей головы, но я вцепился в нее и не отпускал. Тогда, после короткой заминки, доктора предприняли новую атаку, но уже снизу, открыв мои ноги. Затем они замолчали.

– Что это за одежда? – спросил старый после непродолжительной паузы. – Во что вы его нарядили? Разве император разрешил карнавал?

Видимо, мои джинсы и туфли привели их в состояние легкого ступора. Я продолжал лежать без движения.

– Послушайте, вы нам что, голову морочите? – громко спросил тот, что помоложе. – Это же не Александр Васильевич. У него не могут быть такие огромные ноги. Кто это такой, позвольте узнать?

Мое инкогнито раскрыли и я откинул шинель, явив разгневанным целителям свой божественный лик. Доктора и в двадцать первом веке не любят, когда с ними устраивают шутки, а уж в те времена и подавно не выносили пранков. Передо мной предстали двое нахмуренных господ с толстыми чемоданчиками в руках. На их лицах даже сквозь обильную пудру проступала покрасневшая от злости кожа.

Я встал и учтиво поклонился, отметив про себя, что стоило угодить в девятнадцатый век, как мои манеры сильно улучшились.

– Прошу прощения господа за небольшую забаву, – сказал я. – Это мы сделали, чтобы повеселить Александра Васильевича. Ему, как вы знаете, поднятие духа не помешало бы.

Тот, что постарше, едва заметно улыбнулся. Он был тучным, но не толстым, в пределах, так сказать, нормы. Росту немаленького, руки и ноги короткие и цепкие. Полосы длинные и курчавые, впрочем, приглядевшись, я не мог понять, парик это или нет. На лице тоже довольно-таки хватало мяса: толстые губы и нос, глаза маленькие, веки набрякшие от недосыпаний. Сразу видно работящего человека.

Зато второй пылал негодованием. Высокий, долговязый, как фонарный столб, длинные тонкие пальцы нетерпеливо подрагивали. Кожа белая-пребелая, видать, сильно злоупотреблял пудрой. Лицо вполне заурядное, нос картошкой, губы сжаты в злую линию.

– Оставьте увеселения для балагана, – крикнул он. – А здесь люди пришли не развлекаться, а лечить больного. Что за безответственное отношение?

Я надеялся, что он не вызовет меня на дуэль за невинную шутку и старался не расхохотаться. Чтобы разрядить обстановку и напомнить, для чего мы здесь собрались, я сказал:

– Мы не хотели никого обидеть, господа. Немного озорничали, чтобы потешить князя.

– С кем имею честь, кстати? – осведомился доктор постарше. Если я не ошибался, он уже давно лечил Суворова и успел привыкнуть к его выходкам.

Я снова учтиво поклонился.

– Меня зовут Виктор Стоиков, я знакомый Александра Васильевича.

– Вы, наверное, его боевой товарищ? – с улыбкой спросил врач. – Он, наверное, говорил обо мне? Я Мельхиор Адам Векард, лейб-медик императорского величества.

Ага, из немцев, я же говорил, сразу видно трудоголика. Я помнил из истории, что в свое время Екатерина Великая вызвала из Европы много образованных людей. Наверняка и этот эмигрант наверняка приехал еще в те давние годы.

– Я по части рифмоплетства, – сказал я доверительно, словно бы извиняясь, что занимаюсь такой ерундой. – Собираю, знаете ли, лучшие образчики искусства.

– Ну, конечно, за невозможностью сражаться на поле битвы, князь ринулся брать литературные крепости и бастионы, – сказал Векард.

Его коллега поджал губы еще больше и стараясь сдерживаться, сообщил:

– Армейский штаб-лекарь Николай Андреевич Гениш. Все же вынужден сообщить, что эта шутка несколько превосходит известные границы.

Ишь ты, мы же тебе не коровью лепешку в чемоданчик подсунули, чего так кипятиться?

– Где же Александр Васильевич? – спросил Векард, оглядываясь и задержал взгляд на груде покрывал на диване. – Я смотрю, наше лечение совсем ему опротивело, раз уж он нам здоровых парней вместо себя подсовывает.

Все посмотрели на диван и Суворов, почувствовав это, выглянул из-под покрывала. Голубые глаза весело блестели.

– Как прикажете, ваше сиятельство? – спросил Гениш. – Останетесь на диване или ляжете в постель? Мы должны осмотреть вас, уж не обессудьте.

– Ладно, мучайте прямо здесь, – соизволил согласиться полководец. – Очень уж удобно тут лежать.

Врачи подошли к больному и начали осматривать. Я деликатно отошел к окну и поглядел на церковь неподалеку. В воздухе, хлопая крыльями, летали белые и серые голуби. За спиной доктора вполголоса обменивались замечаниями по поводу состояния полководца.

– Небольшое кровопускание и клизма, – авторитетно сказал Векард. Видите, как уменьшилась опухоль после того, как я стал применять кровопускание, препараты для изгнания мочи, вызывающие потение и слабительные?

– Мне кажется, большее воздействие оказали целебные мази, которые я назначил, – осторожно возразил Гениш. – Сироп из апельсиновых корочек с добавлением мяты и солями винного камня производит прямо-таки чудодейственный эффект. Я поднимал с его помощью самых безнадежных больных.

– Юноша, лучше применять проверенные методы лечения, – мягко пожурил Мельхиор. – Клизма ставится при наличии «избыточной жидкости» или так называемого «humor» в теле. Еще со времен Античности установлено, что тело человека состоит из четырех типов жидкости – крови, желтой желчи, флегмы сиречь слизи и черной желчи. Избыток какой-либо из них и вызывает недуги.

– Это все верно, коллега, но медицина не стоит на месте и мы уже не можем лечить также, как и во времена Аристотеля, – стоял на своем Николай Андреевич. – Я бы рекомендовал обтираться розовой водой с очищенной серой и спиртовой настойкой лаванды.

– Спирт это-ж чтожешь, водка что ли? – заинтересовался Прохор, но медики, увлеченные спором, ему не ответили.

– Все так называемые новейшие разработки суть переработка старых, проверенных способов лечения, – слегка презрительно заметил Векард. – Многие просто берут старые рецепты, переписывают их по-своему и готово, выдают за новый продукт. Что касается целебных мазей, то ими пользовались еще египтяне.

– Господа, что в итоге делать мне? – спросил Суворов.

– Я думаю, нам с коллегой надо назначить консилиум и согласовать наши методы лечения, – сказал Гениш.

Обернувшись, я увидел, что врачи смотрят друг на друга с плохо скрываемой неприязнью.

– Господа, может быть, вы позволите попробовать лечение ржаным хлебом? – спросил я и все повернулись в мою сторону, только сейчас вспомнив о моем ничтожном существовании.

– Это как? – спросил Гениш.

– Что вы имеете ввиду, молодой человек? – поинтересовался Векард.

А Суворов ничего не сказал, просто блестел вопросительно голубыми глазами.

Я пожал плечами, будто говоря о чем-то обыкновенном. Впрочем, то, что я предлагал, действительно было самым обыденным способом исцеления.

– Нужно взять обычный, только что испеченный, ржаной хлеб, – сказал я. – Хорошенько его посолить и прожевать. Затем вместе с солью разложить толстым слоем на болячку и перевязать.

– И все? – спросил Гениш.

Я кивнул.

– И все. Можно еще использовать баранью или говяжью печень. Там немножко другой способ.

Прославленные светила медицины с минуту молчали, затем переглянулись и захохотали. Гениш буквально согнулся от смеха, а у Векарда тряслись щеки. Прохор тоже ухмыльнулся и погладил густые усы. Суворов жизнерадостно улыбнулся.

Посмеявшись от души, доктора вытерли слезы и обмахнулись платочками.

– Ох, давно я так не развлекался, – с придыханием сказал Мельхиор. – Весело у вас, ваше сиятельство, позвольте заглядывать к вам почаще, чтобы спасаться от хандры и меланхолии.

– Слушайте, ржаной хлеб и баранью печенку в пережеванном виде лучше отправлять в рот, а не на больное место, – заметил Николай Андреевич, все еще улыбаясь. – Вам не кажется, что это бездумная трата провизии?

Я смущенно ответил:

– Думаю, в нашей ситуации лучше использовать любую возможность выздоровления.

Доктора мгновенно перестали улыбаться и посерьезнели. Прохор встревоженно кашлянул и только Суворов продолжал глядеть на меня.

– Что такое вы несете? – злобно прошипел Гениш, а Векард подошел ближе, крепко схватил меня за локоть и потащил вон из комнаты.

Выйдя на лестницу, он отвел меня к окну, убедился, что вокруг никто не подслушивает и сурово спросил:

– Вы отдаете себе отчет, милостивый государь, в том, что вы только что сказали?

Это что же получается, они не знали о том, что их знаменитый пациент может умереть от болезни? Или, что еще хуже, знали, но намеренно скрывали? Во всяком случае, они тоже меня достали со своим профессиональным высокомерием и я не собирался с ними церемониться.

Я тоже оглянулся по сторонам и ответил:

– Я-то вполне понимаю, что говорю. А вот вы, именитые доктора, знаете о том, что Александр Васильевич умрет уже через месяц?

Векард чуть отодвинулся от меня и затаил дыхание. Я продолжал смотреть ему в глаза. Нет, они прекрасно понимали, что полководец медленно умирает в своей постели и молчали об этом, ломая перед ним трагикомедию бесполезного лечения.

– Мы не обсуждаем с посторонними методы лечения, – сухо сказал Векард. – И стараемся не давать никаких прогнозов на выздоровление. В каждом случае все происходит по-разному.

– В этом случае не будет никаких выздоровлений, – жестко сказал я. – Суворов умрет от гангрены и воспаления ран. И вы отлично об этом знаете.

– Это ваша точка зрения, милостивый государь, – ответил Векард. – Вы вольны рассуждать, как вам заблагорассудится. Мы же, лечащие врачи, не имеем права ни обнадеживать, ни печалить больного.

Хлопнула дверь, из комнаты Суворова вышел Гениш.

– Чего с ним церемониться? – спросил он, подходя к нам. – Вы понимаете, что вы там наговорили, сударь?

– Он прекрасно все понимает, – ответил Векард за меня. – И знает даже больше, чем мы, будто прибыл из будущего.

– Тогда пусть тащиться обратно и не мешает нам лечить пациента своими унылыми и дурацкими рассуждениями, – продолжал злиться Гениш, пристально глядя на меня. – Если на то пошло, самый тяжелый кризис в состоянии Александра Васильевича возник после того, как он снова попал в немилость у царя. Если вы такой всезнайка, идите к его императорскому величеству и попросите его простить князя. Может, тогда Александр Васильевич воспрянет духом и справится с болезнью?

– Я подумаю о вашем предложении, – ответил я.

Доктора холодно откланялись и зашли в комнату попрощаться с Суворовым. Затем вышли и уехали, так и не договорившись о методах лечения.

Хвостов уехал по делам, его супруга, племянница полководца, тоже отправилась нанести визит знакомым. Прохор сообщил, что Суворов заснул, но настоятельно просил меня остаться. Ему надо было о чем-то поговорить со мной.

Идти мне было некуда и я, естественно, остался. Спустился на первый этаж, пообедал и прилег отдохнуть на кушетке. Интересно, что случилось с моим креслом, так и стоит посреди улицы? Нет, скорее всего, уже приделали ноги и утащили.

Чем больше я находился в прошлом, тем больше убеждался, что все это не виртуальная симуляция, а настоящая реальность. По большому счету, я всегда верил в экстрасенсов, инопланетян и путешествия во времени, поэтому не исключал возможность попадания в прошлое. Правда, я полагал, что это происходит немного другим способом, вроде того, что ты заходишь в капсулу времени, набираешь дату, куда хочешь попасть и вокруг сверкают ослепительные вспышки. Потом я вспомнил, что случайно набрал дату «1800» на Э-приборе, когда передавал Кеше. Значит, догадался я, поэтому я и очутился в 1800-м году.

Я сидел и гадал, действительно ли Э-прибор перенес меня в прошлое, когда зашел Прохор и сообщил:

– Их сиятство зовут-ж. У вас есть время для беседы?

– У меня полно времени, еще целых два столетия, – рассеянно ответил я и последовал за камердинером.

Суворов лежал на своей постели и я снова поразился мертвенной бледности его лица и отметил, как обострились скулы. Полководец открыл глаза и указал мне на кресло возле кровати. Я сел и Суворов тихо попросил:

– Прочитай еще стихи, Витя. Единственная у меня осталась отрада для души, так это поэзия. Видишь, никто не заходит ко мне. Позабыли все старика, боятся гнева монаршего.

– Александр Васильевич, – сказал я, волнуясь. – Вы должны знать, что останетесь в веках и ваше имя будет почитаться потомками. В вашу честь учредят орден и будут выдавать его за боевые заслуги перед отечеством. Ваши славные победы будут вдохновлять будущие поколения на воинские подвиги.

Суворов чуть улыбнулся. Как и любому человеку, ему было приятно слышать, что он оставил свой след в истории.

– Что значит немилость императора, которому к тому же осталось немного жить, перед вашей грядущей славой в веках? – продолжил я, не заметив, что сболтнул лишнего.

Суворов нахмурился и перебил меня:

– Что значит: «осталось немного жить»? Ты о чем это?

– Это я так, к слову пришлось, – попытался я дать задний ход, но не тут-то было.

– Слушай, Витя, ты странный парень, – сказал Суворов. – Явился не вестимо откуда, в немыслимых одежах, делаешь подозрительные оговорки. Это не тебя Тайная экспедиция потеряла, весь день ищет?

Я опустил голову и подумал, что не будет ничего страшного, если я признаюсь князю о своей истинной натуре. Все равно, он через месяц покинет этот мир, ничего от моей откровенности не изменится.

– Ваше сиятельство, – сказал я. – Сейчас я вам расскажу стихи, которые написал очень талантливый поэт. Это стихи о том, что произойдет в недавнем будущем.

– Да, гениальные поэты всегда немножко пророки, – согласился Суворов. – Давай, читай.

Я с полминуты вспоминал слова и начал читать:

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром,

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Полководец с самых первых строк слушал меня, нахмурив брови. Лицо его становилось все угрюмей. Он не дослушал до конца и выпрямившись на постели, закричал:

– Помилуй бог, да ты бредишь, голубчик! Что значит: «Не будь на то господня воля, не отдали б Москвы»! Француз у наших ворот, как Аннибал у стен Рима? Да слыхано ли такое во всем белом свете?

– Александр Васильевич, извините, – ответил я. – Но эти стихи написаны в 1837 году поэтом Лермонтовым. Он родился в 1814 году, через два года после Отечественной войны с Наполеоном, вторгшимся в Россию и захватившим Москву.

– Да у тебя горячка, мой милый! – воскликнул Суворов, вглядываясь в мое лицо. – Я же говорю, ты бредишь. Вот уж где истинный больной.

Я покачал головой.

– Нет, Александр Васильевич. По странному стечению обстоятельств я прибыл сюда из будущего, из двадцать первого века. Я учитель истории и прекрасно знаю все, что произойдет после вашей смерти в мае этого года. Если хотите, могу рассказать.

Известие о своей смерти Суворов встретил мужественно. Впрочем, возможно, что он не поверил мне до конца и считал сумасшедшим.

– Моей смерти? – переспросил он. – Так скоро? Слушай, если ты все выдумываешь, то очень складно. Расскажи мне все свои сказки, я с удовольствием тебя послушаю. То, что Бонапарт когда-нибудь придет к нам, я и не сомневался, слишком уж силен мальчик. Но отдать ему Москву! Как можно допустить такое! А Петербург?

– Петербург он не тронет, – ответил я. – Ценой больших потерь и с божьей помощью мы в конце концов его победили. Против Наполеона назначали разных командующих, но основную схватку выдержал фельдмаршал Кутузов, он же привел нас к победе.

– Ох, помилуй Бог, Миша справится, – улыбнулся Суворов. – Если кто и смог бы, то только Михайло. Только я сомневаюсь, что он сразу на француза пошел. У него своя голова на плечах, он Бонапарта заманеврировал бы до устали, а потом только дрался.

– Так и было, Александр Васильевич, – подтвердил я.

– Как только наш царь Павлуша его утвердил? Он же немцев обожает, только их и ставит, – удивился полководец.

– К тому времени был уже другой император, – ответил я, поглядев на легендарного старца. – Александр I, его сын.

Суворов осекся и снова посуровел. Откинулся назад на подушки и сказал:

– Давай, рассказывай.

– Расскажу, ваше сиятельство, только разрешите повременить минутку, – сказал я и подозвал Прохора, дремавшего на лестнице. – Принеси мне ржаного хлеба и соли, пожалуйста. Много хлеба и соли.

Глава 6. Дорога в Гатчину

Карета быстро катила по мостовой. В дверном окошке виднелись широкие проспекты Петербурга, заполненные людьми.

Такие вылазки всегда напоминали мне поездки на заднем сиденье такси, хотя теперь вместо гудков машин ржали лошади. Кучеры, впрочем, обменивались любезностями почти с теми же интонациями, что и водители маршруток два столетия спустя. Вместо огромных рекламных экранов на стенах домов висели афиши. Продавцы газет с толстыми кипами товара в руках выкрикивали последние новости.

Признаться, за месяц я уже настолько свыкся с этой картиной, что моя прошлая жизнь в двадцать первом веке казалась дурманящим миражом. Иногда я думал, что и в самом деле родился в восемнадцатом столетии, а будущее время мне просто привиделось.

Погода сегодня выдалась отличная. Накануне два дня подряд моросил дождь. Соленый ветер приносил запахи моря. Нева вздыбилась и волновалась в своих берегах. А теперь ярко светило солнце и тени деревьев колыхались на дорогах.

Настроение у меня, тем временем, было отнюдь не под стать цветущей погоде. Я с унылой хандрой полагал, что виновен во всех бедствиях и катастрофах, происходящих ежедневно во всем мире. Например, не далее как вчера в газетах сообщили, что в Средиземном море произошла ужасная трагедия – во время шторма затонул французский фрегат «Свобода». Экипаж, свыше двух сотен человек, пошел ко дну. Я что-то не помнил, чтобы в хрониках 1800 года упоминалось о подобном трагическом происшествии. Это, конечно же, очередное подтверждение губительного влияния, оказанного мною на ход мировой истории. Ведь я невольно вмешался в ее бурное течение и повернул совсем в другое русло. Вот он, зримый результат этого влияния, сидит на лавке напротив и как ни в чем ни бывало, болтает ногами и весело насвистывает армейский марш.

– Чего нос повесил, Витя? – спросил Александр Васильевич, быстро глянув на меня. – Императора, поди, оробел? Ничего, не боись, он теперь у нас вот где. С твоими секретными знаниями о будущем нам сейчас никто не страшен.

И показал сжатый кулак, мол, взял императора за яйца и держит теперь в руке.

Я вздохнул еще тяжелее. Все мои знания о будущем теперь на самом деле не стоили и ломаного гроша, потому что после исцеления Суворова мы, как карета без кучера и с обезумевшими лошадьми, покатились куда-то в иное, неведомое мне время. Ибо да, мне чудом удалось вылечить князя и он остался жив после почти смертельного недуга. Я и сам не рассчитывал, что народные средства лечения окажутся так эффективны. Применяя их, я надеялся в лучшем случае облегчить страдания умирающего Суворова, а затем с изумлением наблюдал, как ему становится все лучше, опухоли спадают, воспаления благополучно исчезают и болезнь отступает навсегда. Впрочем, чего кривить душой, мои хлебные и печеночные повязки на самом деле оказали минимальное воздействие. Главным образом Суворов вылечился благодаря своей громадной силе воли, когда, пораженный трагической картиной ближайшего будущего, он понял, что нужен России и сделал все, чтобы остаться в живых. Он рассказывал, что когда-то, во время турецкой кампании, таким же чудовищным напряжением силы воли сумел вылечиться от лихорадки.

– Мне хотя бы еще годиков пять протянуть, – частенько говаривал князь, когда я сидел у его постели. – И скрестить шпагу с французами. Надо, надо унять Бонапарта. Он хоть и талантливый мальчик, а сильно зарывается.

Через месяц, в начале мая, когда по нашей традиционной истории Суворова должны были хоронить при огромном стечении народа, в этой реальности Александр Васильевич уже мог ходить и даже бегать вприпрыжку, по своему обыкновению. Частенько выбегая на улицу, он хватал прохожих за носы или дергал за волосы, в общем, превратился в прежнего потешного генерала. Я же, вместо того, чтобы радоваться, ломал голову, чем это изменение обернется теперь для истории.

К слову сказать, доктора Векард и Гениш ничуть не удивились чудесному выздоровлению безнадежного пациента. Они, само собой, посчитали это результатом своего лечения и быстро запамятовали, что уже списали Суворова со счетов.

О поразительном исцелении прознали и во дворце. Вскоре от императора приехал курьер с повелением прибыть на высочайшую аудиенцию.

Суворов был уверен, что встреча связана не только с желанием государя поздравить князя с выздоровлением.

– Мой меч ему снова пригодился, – сказал он Хвостову, накануне беседовавшим с Ростопчиным, главой царского МИДа. – Вот только против французов ли?

Международная обстановка тем временем снова постепенно накалялась. В начале мая французские генералы Лекурб и Моро в один день разбили австрийские войска у германских городов Штокках и Энген. Наполеон готовился выехать в Северную Италию, устроить австрийцам головомойку и уничтожить все плоды прошлогодней победоносной кампании Суворова. Впрочем, при дворе русского императора этому втихомолку радовались, надеясь, что теперь вероломные австрияки поймут, что для них на самом деле значил союз с Россией.

Именно поэтому, когда сейчас мы ехали во дворец к Павлу I, то справедливо полагали, что это связано не только с выздоровлением Суворова, но и грозовыми тучами, собравшимися на западе. Что интересно, меня тоже пригласили на встречу, видимо, прознав о моих недюжинных целительных способностях.

Карета тем временем выехала из города и лошади резво поскакали к Гатчине, где сейчас находился император. Дорога была в отличном состоянии, сразу видно, что ведет к царской резиденции. Изредка навстречу попадались одинокие всадники в военной форме или другие кареты. Пару раз мы обогнали отряды солдат, марширующих по обочине. Суворов поморщился, глядя на них.

– Напялил прусские мундиры и сидит, душа рада, – он подразумевал, конечно же, Павла I, обожающего Фридриха Великого и слепо копирующего все его воинские порядки.

Он сидел в парадном мундире с единственным только орденом Андрея Первозванного. Хвостов уговаривал его надеть и другие ордена, но Александр Васильевич заупрямился.

– Много чести при всех орденах перед ним блистать, – заявил он. – Пусть жрет то, что заслужил.

После того, как Павел незаслуженно отправил полководца в опалу по возвращении из Швейцарского похода, Суворов заметно охладел к императору. Он теперь часто говорил, что служит не столько царю, сколько Отчизне.

Вскоре вдали показались небольшие озера, а еще дальше на возвышенности вытянутое в длину здание дворца. А затем лошади сбавили бег, а затем и вовсе остановились. До Гатчины мы еще не доехали и высунули головы из кареты, чтобы узнать, почему остановились.

– Тп-п-пру, залетные! – закричал наш кучер. – Эгей, что стряслось?

Перед нами на обочине, чуть скособочившись, стояла карета. Кучер и двое слуг в парадных ливреях, измазавшись в грязи, меняли треснувшее колесо. Типичная картина для российской дороги. Легко представить, как и через двести лет точно также будут менять колеса уже железным безлошадным каретам мои горемычные современники.

А еще возле кареты обнаружился старик в парике и нарядном камзоле, напомаженный и расфуфыренный. Суворов снова поморщился, так как не любил щеголеватых кавалеров, но затем удивленно раскрыл глаза.

– Ба, дак это ж граф Симонов! – сказал он. – Далеконько же забрался от родовых гнезд. Мы с ним вместе, помилуй Бог, в Козлуджи турка на штык насаживали.

Он выскочил из кареты и помахал старику.

– Глебушка, милый, ты как здесь очутился? Неужто тоже к нашему деспоту неумолимому на поклон?

Старик имел большую яйцеобразную голову с высоким лбом. Завидев Суворова, он изумленно выпучил глаза и хлопнул себя по славнейшему лбу.

– Александр Васильевич, батюшка наш родной! Жив! А ведь подвывали при дворе псы злонравные, при смерти находится, не сегодня-завтра представится.

Он подскочил к Суворову и старики обнялись, хрустя суставами, все-таки преклонный возраст далеко не отрада.

– Ты тоже к императору на прием? – спросил полководец чуть погодя. – Чего так?

– Если повезет, то и к их величеству попаду, – ответил Симонов. – А так я с бумагами еду, купчии заверять, наследство оформлять, крючки собирать и подписи всякие. Мне уж помирать скоро, так дела надо привести в порядок. Некоторые бумаги без столичных сановников никак не проходят.

– Поедем с нами во дворец, – пригласил Суворов и показал на нашу карету, откуда я уже успел выбраться и скромно стоял у дверцы. – Ах да, позволь представить, мой помощник и доверенный юноша, Виктор Стоиков.

Я учтиво поклонился. Сейчас я был экипирован полностью по здешней моде, да еще и с париком на голове и с шляпой в руке, так что моя внешность не вызывала никаких подозрений. Генералиссимус через знакомых справил мне паспорт и теперь я числился виконтом аж из Санто-Доминго, чтобы у проверяющих ушло много времени на выяснение моей личности.

– Дворянин или из новых? – спросил Симонов, пристально всматриваясь в мое лицо.

– Он виконт, приехал из Нового Света, – поспешно добавил Суворов. – Его предки это испанские гранды, разбогатели на серебряных приисках, так что вполне достойный молодой человек, очень рекомендую. Вдобавок, превосходно смыслит в медицине.

– Право, Александр Васильевич, – только и мог сказать я. – Напрасно вы меня так хвалите.

– Ага, так он еще и благовоспитанный, – одобрительно заметил граф. – Не то, что нынешние разудалые молодцы, золотые детки всяких выскочек. Однако, позвольте, Александр Васильевич, поскорее воспользоваться вашим предложением. Мы уже и так опаздываем.

– Давай, Глебушка, вперед, как при Козлуджи, – подхватил Суворов. – И там, и здесь нас ждут враги. Только там явные, а здесь скрытые, таящие кинжал за любезною улыбкой.

– Одну минутку, ваше сиятельство, – притормозил Симонов, сложил руки рупором и несолидно закричал, обратясь в сторону ближайшего озера. – Оленька, душенька моя, идем скорее! Уезжаем!

– Иду, папенька! – ответил издалека девичий голос и я с некоторым удивлением увидел, как от ив, растущих на берегу, в нашу сторону скользнула стройная фигурка в белом платье.

– Дочка моя младшая, Ольга, приехала вместе со мной, – пояснил граф. – Прошла беззаботная юная пора, надобно и в свет выходить. Хватит прозябать в деревенской глуши.

Я неотрывно следил за изящной девушкой, быстро и грациозно парящей над свежей весенней травой с букетиком полевых растений в руке. Вскоре она поднялась на дорогу и приблизилась к нам, прикрыв чуть покрасневшее лицо цветами. Огромные зеленые глаза быстро глянули в мою сторону и я почувствовал, что сражен в самое сердце этим метким выстрелом.

– Оленька, ты, конечно же, помнишь князя Суворова Александра Васильевича, – сказал граф. – Герой России, наш щит и меч. Это моя дочь, ваше сиятельство, Ольга Симонова.

Ольга отняла наконец букет от лица и я поневоле залюбовался ее нежными чертами. На лоб падала прядь и девушка то и дело ее поправляла.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, ваше сиятельство, – сказала она ясным и чистым голосом. – Отец много рассказывал про турецкие войны и всегда восторженно отзывался о вас.

– Ох, дитя мое, ваш папенька так отважно дрался противу турок, что я опасался, как бы и самому не стать жертвой его гнева, – галантно ответил Суворов. – Симоновы большие храбрецы, это всему свету известно!

– А этот милый юноша спутник князя, – сказал граф, представляя меня. – Приездом из дальних стран, а зовут его…

– Виктор Стоиков, ваше сиятельство, – быстро сказал я и поклонился Ольге, не отрывая от нее глаз.

После обмена приветствиями Суворов пригласил старого знакомого в свою карету и мы поехали дальше. Слугам самого графа еще требовалось порядком повозиться с его собственным транспортным средством.

В карете, так уж вышло, случайно или намеренно, но старики сели друг против друга, а нас с Ольгой тоже усадили напротив. Девушка со смущенной улыбкой нюхала цветы, а князь с графом наперебой вспоминали славные денечки боевой славы. Я сначала молчал, не зная, что сказать. А затем решился и тихонько спросил:

– Вы впервые в столице?

Ольга снова взглянула на меня бездонными изумрудными глазищами и ответила:

– Нет, я уже бывала тут в детстве. Правда, тогда я была маленькой и смутно помню, что происходило. Хорошо запомнила, как меня оставили дома и не взяли на прием. Я тогда плакала весь день.

– Ох уж эти чудовища, оставили девочку одну, – сказал я и Ольга удивленно взглянула на меня, не заметив насмешки. – А теперь вы приехали наверстать упущенное?

– Можно сказать и так, – кивнула девушка. – У себя дома я почти не выезжаю из нашего поместья. Мои сестры, как амазонки, объездили все леса вокруг, в то время как я безвылазно сидела дома, как в темнице. Вот теперь они, наоборот, остались в Оренбурге, а я приехала в столицу.

– Я и сам приличный домосед, – сказал я. – Но давеча вот…

Тут наш разговор прервался, потому что мы приехали наконец к месту назначения. Путь преграждал черно-белый шлагбаум. Перед входом во дворец нас проверили часовые, потом, пока карета катила по широкой дорожке, остановили еще пару раз. Каждый раз это происходило возле будки, разукрашенной, как зебра, в черно-белые полосы. Я видел, что Суворов хмурится, но ничего не поделаешь, порядок установлен императором. На меня начальники караула смотрели подозрительно, но тот факт, что я был помощником легендарного военачальника, отметал любые вопросы.

Вскоре карета остановилась перед входом во дворец. Мы вышли из кареты, причем я помог выйти Ольге и с трепетом держал ее тонкие пальчики. Моя вероломная Ириша из двадцать первого столетия из глубины времен теперь казалась страшным сном, я о ней старался забыть как можно скорее. Неподалеку ржали кони из царских конюшен.

Поднявшись по ступенькам, мы вошли во дворец и расстались с Симоновыми, которые направлялись в совсем другую сторону. На прощание Ольга бросила на меня любопытный взгляд и коротко улыбнулась.

Я уже бывал во дворце еще тогда, двести двадцать лет спустя, поэтому более-менее знал расположение комнат. Но моей помощи не понадобилось, Суворов разбирался в дворцовых покоях не хуже меня. Кроме того, к нам приставили рослого гида в ослепительном наряде, чтобы провести к императору. Провожатый надменно поднял бровь, глядя, как Суворов вприпрыжку скачет по коридорам и напевает песенку. Повсюду у дверей и коридоров навытяжку стояли часовые.

Вскоре навстречу нам попался высокий худой господин в роскошном наряде, усыпанном жемчугом и драгоценностями. Перстень на его пальце с огромным бриллиантом в наше время можно было, наверное, обменять на приличную трехкомнатную квартиру в Москве.

– Александр Васильевич, отец вы наш родной, – сказал он, улыбаясь одними уголками рта. – Как ваше самочувствие? Говорят, выбрались чуть ли не с того света?

– Ты о чем, Ванюша? – спросил в ответ Суворов. – Зачем пустым сплетням веришь? Кто тебе сказал про тот свет? Ты видал, как мы в Италии прыгнули? Теперь еще во Франции сиганем, враги костей не соберут.

– Кости старые, до Франции не доберутся, – тощий посмотрел на меня особенным взглядом, стараясь разобраться, кто я такой и чего тут потерял.

– А пошли с нами, Ванюша, – предложил Суворов. – Мы там и на горках катались, и в речках купались. Пушечки, правда, над головой лают, ну да ничего, тебе же не привыкать. Вы тут в лабиринтах так друг на друга рычите, что любую пушку заглушите.

– Эх, ваше сиятельство, – вздохнул господин. – Я бы с радостью отправился бы с вами в поход, да боюсь, его императорское величество скоро вас навсегда в деревню отправит. Покой вам нужен, ваше сиятельство, куда уж прыгать-то?

Суворов разбежался, подбежал к золоченой стене, запрыгнул и оттолкнулся ногами. Обут он был, кстати, как обычно, одна нога в сапоге, другая, давным-давно раненая, в туфле. Подскочил высоко в воздухе и упал прямо на высокомерного господина. Тощий вельможа выдержал напор и Суворов, благодаря моей поддержке, благополучно опустился на пол. К счастью, никто не пострадал. Наш провожатый страдальчески вздохнул и едва заметно покачал головой.

– Мы еще не так прыгнем! – заявил полководец. – А ты Ванюша, здесь оставайся, да сопли с паркета не забудь подтирать.

Мы пошли дальше, оставив придворного позади. Вскоре мы подошли к огромным дверям и провожатый объявил:

– Его императорское величество Павел Первый.

Глава 7. Его императорское величество

Я ожидал увидеть дубовые столы и стулья, мраморный пол и золоченые портьеры, словом, поистине королевскую роскошь. При этом я совсем забыл, что Павел, последователь аскетичного Фридриха, старался избегать излишеств в быту. Поэтому в его рабочем кабинете поражали только размеры. При желании здесь запросто уместились бы с сотню посетителей. В остальном кабинет отличался крайне спартанской обстановкой. Громадные окна заливали кабинет солнечным светом, отсюда открывался прекрасный вид на озера, окружающие Гатчинский дворец.

В углу скромно примостился стол с письменными принадлежностями, рядом стулья. В другом углу за столом поменьше секретарь неслышно черкал на бумаге. Надо полагать, вел протокол. На стенах картины с пейзажами, но разглядывать их не было времени, потому что в кабинет стремительно вошел государь. Следом за ним – два помощника или адъютанта, это уж как хочется, на обоих военные мундиры с генеральскими эполетами, так что от большого количества военных я себя ощутил чуть ли не в казарме.

Я много раз видел Павла I на портретах, но вживую, конечно же, увидел впервые. Надо сказать, изображения не лгали и довольно точно передали внешность монарха. Росту среднего, круглые, будто бы вечно удивленные глаза, курносый, он поминутно как-то странно тянул шею вбок, словно ее сжимал слишком тугой воротничок. На императоре был надет военный мундир с орденами, в которых я, признаться, еще не очень хорошо разбирался. На ногах белые кюлоты и сапоги с длинными ботфортами по прусскому образцу.

– Ну, Александр Васильевич! – громко воскликнул он, оглядывая нас и задержав взгляд на Суворове. – Я вижу, что вы вполне исцелились от опасного недуга.

Мне показалось, что самодержец готов заключить полководца в объятия, поскольку он порывисто шагнул к Суворову, но затем в последний момент передумал.

Мы поклонились, стоя со шляпами в руках, а полководец еще и изысканно ножкой шаркнул, совсем как на балете.

– Мой недуг, как француз, ваше величество, – ответил он. – Боятся его много, но с божьей помощью можно одолеть.

Император улыбнулся и поглядел на меня.

– А это ваш чудотворец, правильно я понимаю? Гость из Нового Света, настоящий волшебник.

Император говорил отрывисто, будто торопился сказать все слова.

– Все верно, ваше величество, – подтвердил Суворов. – Блюда готовит, просто услада для желудка. Потчевал меня обычной крестьянской едой, печенкой с хлебом, а ведь поднял на ноги.

Император милостиво кивнул и сказал:

– Ай да молодец! Выражаю вам свое монаршее благоволение за лечение князя Александра Васильевича Италийского.

И несколько нервно протянул руку для поцелуя. Я поклонился и поцеловал монаршью длань. При этом мне почему-то подумалось, что сказали бы мои закадычные приятели по универу и со двора, если увидели меня сейчас? Наверное, со стороны вышло бы отличное фото, чтобы постить в соцсети. Пока я думал о недостижимом, рука царя слегка дернулась.

– Эй, что это такое? – спросил он вдруг и резко указал на мой воротник.

Я проследил за его жестом и увидел, что сей предмет туалета у меня почему-то оказался двухцветным: белым и серым, а местами и черным. Кто-то из слуг недоглядел, сшил разные. А ведь Павел I запретил разноцветные воротнички. Я онемел и не знал, как быть, но Суворов, конечно же, не растерялся.

Вообще, полководец, придя во дворец, несколько изменился. Взгляд стал жестким и непроницаемым, движения еще быстрее, чем обычно. Слова выскакивали из него бойко, одно за другим. Я так понимаю, он сейчас воображал себя дерущимся на кровавом сражении, поскольку дворец и толпы придворных для него всегда были врагами.

– Ваше величество, так это шлагбаум для вредных насекомых, – сказал он. – Такой же, как на въезде во дворец. Разноцветный. Дабы не пущать.

Император рассмеялся и буря прошла мимо.

– Ладно, Александр Васильевич, не время нам ссориться, – сказал он примирительно. – Обстановка в мире сложная. Не успели мы положить меч в ножны, как снова вынимать приходится.

Суворов согнулся, подался вперед и даже выставил правое ухо, приложив к нему руку.

– Так-так-так, я весь к вашим услугам, великий монарх. Помнится, нечто подобное вы говорили и перед недоброй памяти итальянским походом.

– Верно, и вы еще тогда предупреждали, что если Англия и Австрия будут действовать лишь к своей выгоде, позабыв о великой цели реставрации монархии во Франции, толку от этого будет мало и даром прольется русская кровь!

Забывшись, император говорил все громче и под конец выкрикнул слова.

– Совершенно верно, ваше императорское величество – подтвердил Суворов. – Жадность застила им взор. Загребли жар нашими руками, но угольки-то слишком горячие оказались. Сами не удержат. Не сегодня-завтра Бонапарт вышибет их из Италии.

– Ростопчина и Панина сюда, – громко приказал император и один из адъютантов стремглав бросился из кабинета. – Верно говорите, ваше сиятельство, и тогда вероломная Австрия сполна поплатится за свою гордыню, эгоизм и недальновидность. А хитрые английские лисы, любящие заварить кашу на континенте и издалека наблюдать за тем, как горит костер, тоже потеряют. Причем много больше, чем приобрели!

Последние слова он выкрикнул с ожесточением и видно было, как озлоблен царь против Англии.

– Истинно так, ваше величество, – заметил Суворов. – Угодно ли вам знать, как будут развиваться дальнейшие события?

Он хитро покосился на меня и я понадеялся, что он не увлечется чересчур пересказом истории и не сболтнет ненароком чего лишнего.

– Мне весьма интересно мнение такого всесторонне развитого специалиста в военном деле и политике, как вы, князь, – ответил император.

Суворов прошелся по кабинету взад-вперед, размышляя и почесывая подбородок. На самом деле, он при этом вспоминал ту информацию о будущем, которую мы обсуждали с ним долгими вечерами, когда он еще лежал в постели.

– Ну что же, – сказал Александр Васильевич. – Смотрите, государь. Сейчас мы фактически разорвали унию с Священной /Римской империей и Альбионом против санкюлотов. Сии глупые жабы будут раздуваться от гордости, пока Наполеонов башмак не вдавит их в грязь. Тогда побегут они к нам, вопя о помощи. И тут наша повозка должна выбрать, по какой ехать колее.

– Так-так, продолжайте, Александр Васильевич, – попросил император. – Все это не далее как вчера мы обсуждали с советниками Коллегии иностранных дел. Мне любопытно, к каким выводам придете вы, в конце концов.

– А дальше все просто, государь, – ответил Суворов. – Мы пришпориваем коней и мчимся по колее нового союза с цесарцами и островитянами против якобинцев. Не останавливаемся, пока победный стяг не взовьется в Париже. Надеюсь, в этот раз они образумятся и не будут нам ставить палки в колеса.

В это мгновение в кабинет с поклоном вошел Федор Васильевич Ростопчин, среднего роста и плотного телосложения. Широкое лицо его обращено было к императору, правильный, но короткий нос чуточку подергивался, пытаясь уловить, чем пахнет вызов императора. Голубые глаза быстро охватили собравшихся и заметив Суворова, Ростопчин немного успокоился. Двигался сановник быстро и, пожалуй, резковато.

– Это исключено, – тем временем твердо возразил Павел. – Знаете, что задумали англичане в отношении Мальты?

Ростопчин невольно дернул головой, указывая на меня, как на постороннего человека, но император уже не мог остановиться.

– Они решили захватить Мальту! – гневно заявил он. – Наши агенты готовы ручаться за эти вести! Мальту, находящуюся под нашим покровительством! Французский консул уже готов вернуть мне ее добровольно, а англичане тут же заберут ее! Хорош же защитник получается, то французы захватили, то англичане!

Вошел другой чиновник, надо полагать, Никита Петрович Панин. Молодой, высокий человек с холодным и надменным лицом. В глазах его сквозила самоуверенность, граничащая с высокомерием. Он поклонился императору и едва заметно – нам.

– Ради своих планов агрессии они уже успели потопить французский корабль «Свобода»! – продолжал негодовать царь. – В газетах написали, что это произошло по причине непогоды, но мы-то знаем истинную подоплеку этой гнусной истории!

– Тогда мы едем по другой колее, – сказал Суворов. – Навстречу союзу с республиканцами и безбожниками.

– Они хоть и рубят головы королям, но, во всяком случае, держат слово и не пытаются за наш счет захватить Италию! – тут же возразил Ростопчин, а император благодарно покивал ему несколько раз за поддержку.

– Ваше императорское величество, мы связаны с монархиями Австрии и Англии союзническим договором, – сразу напомнил Панин, сверкнув глазами на своего коллегу, поскольку оба они служили в Коллегии иностранных дел. – А французы доказали свою кровожадную сущность, казнив своего монарха и приверженность идеалам революции. Наш народ заволнуется, увидев, что мы водим дружбу с якобинцами.

– Австрийцы доказали не меньшее, если не большее вероломство, нарушив клятвы в Швейцарии и позволив врагу разбить армию Римского-Корсакова! – продолжал спорить Ростопчин.

– Возможно, эрцгерцог Карл неправильно понял распоряжения правительства, – пожав плечами, ответил Панин. – И произошла роковая ошибка.

– Ошибка! – воскликнул Суворов. – Вы называете ошибкой разгром русской армии в результате неприкрытого предательства! Я говорил, что Австрия ответит перед Богом за русскую кровь, пролитую под Цюрихом. Так вот, этот день уже близок!

– А Пруссия, ваше величество? – спросил Панин. – Если Пруссия выступит на защиту Австрии? Нам придется сражаться с двумя мощнейшими армиями мира одновременно. А Наполеон тем временем будет ждать, пока мы сделаем его работу и захватит все плоды нашей деятельности. Англия ему, сухопутному зверю, совсем не страшна. Он сделается властелином всего континента, пока мы будем сражаться с нашими естественными союзниками!

– Где это видано, чтобы Бонапарт отсиживался в сторонке, пока где-то идет драка? – насмешливо спросил Ростопчин. – Он, наоборот, лезет даже туда, куда его не просят. Уж поверьте, галльский петушок не упустит своего и захватит либо Вену, либо Берлин, если у Пруссии хватит глупости залезть в эту войну.

При слове «петушок» Суворов вытянул шею, захлопал руками и закукарекал. Ростопчин улыбнулся и тихо зааплодировал, а Панин брезгливо поморщился.

В это мгновение император поднял руку, словно арбитр, прекращающий бой на ринге. Все сразу умолкли и послушно посмотрели на правителя России.

– Союз с Англией и Австрией приказал долго жить! – закричал он, глядя на Панина. – Любые хищнические действия англичан против Мальты будут считаться объявлением войны! По данным наших агентов, в ближайшие месяцы, если не дни, это как раз произойдет, поэтому готовьте, Никита Петрович, островному правительству ноту протеста. Курс нашего корабля навсегда расходится с курсом лживого и вероломного английского корабля! Мы плывем в одну сторону, а они в другую. И вполне может статься, что вскоре наши корабли нападут друг друга, как римляне на карфагенян.

Он замолчал, глядя на дипломата, а тот тоже помедлил, не будет ли продолжения, но не дождался. У государя поддерживался рот и вращались глаза. Выждав, Панин ответил:

– Воля ваша, государь. Главное, чтобы мы не оказались Карфагеном. Тогда нас не спасет даже наш прославленный Ганнибал Баркидский, – и указал на Суворова.

– Я, Никитушка, с младых лет поставил себе примером не Аннибала, а Цезариуса, – тут же ответил полководец. – Так что дай мне только повод, устроим новые Фарсалы.

Император торжествующе рассмеялся и прокричал:

– Готовьте ноту, дружище, готовьте ноту! Мы покажем этим коварным островитянам, что с нами такие шутки не пройдут! А теперь идите, и возвращайтесь с обстоятельным докладом о положении наших торговых дел с Британией. Я хочу знать, какой ущерб мы понесем в случае разрыва отношений и закрытия портов.

Он похлопал Панина по плечу и сановник, снова поклонившись, вышел из кабинета. Все это время секретарь в углу продолжал бесшумно записывать все сказанные слова на бумагу. Я обратил внимание, что на листах и чернильницах красовался герб Российской империи. Император громко сказал:

– Оставьте нас наедине, – и секретарь и адъютанты вышли из кабинета. Император поглядел на меня, раздумывая, а потом милостиво промолвил: – Вы, как доверенное лицо Александра Васильевича, тоже можете присутствовать при нашей беседе.

Когда дверь плотно закрылась, он поглядел на нас и усмехаясь, сказал:

– А теперь мы можем переговорить с вами, господа. – И у меня есть для вас, Александр Васильевич, хороший подарок.

Царь прошелся по кабинету туда-сюда и возбужденно стукнул по столу кулаком.

– Если англичане отберут у меня Мальту, то я заберу их главную сокровищницу – Индию! Готовьтесь, ваше сиятельство, вы назначены главнокомандующим Южной армии! Где указ?

Он сунул руку в карман и извлек запечатанную бумагу. Внимательно осмотрел печать, затем сломал и развернул лист. Затем помахал бумагой в воздухе и торжествующе закричал:

– Вот, глядите! Указ о назначении и всемерном оказании содействия князю Италийскому, генералиссимусу российской армии, кавалеру многих орденов Суворову Александру Васильевичу!

Мы стояли, как говорится, словно громом пораженные. Ростопчин от удивления открыл рот.

– Я придумал этот прожект не на ровном месте! – вскричал император, поочередно глядя на нас круглыми глазами. – Мы обсудили этот поход с Наполеоном в секретной переписке. Франция в восторге от этого плана, господа! Еще со времен Египетской кампании консул хотел нанести удар англичанам и подорвать их финансовое могущество, отобрав у них Индию. Он тоже выделяет армию для похода, командующим уже назначен генерал Массена. Вы уже били его в Швейцарии, помните, ваше сиятельство?

– Помилуй Бог, план безумный, но я не могу от него отказаться! – ответил Суворов. – Индия, самая древняя сказка и мечта любого завоевателя! Вы предлагаете пройти мне тропою Александра Македонского, Тамерлана и Великих моголов! Да мы же нанесем жестокий удар в самое сердце логова Британского льва!

– Вот именно, Александр Васильевич! – закричал император. – Только такого ответа я и ожидал от такого прославленного воина, как вы! Признаться, я сомневался в успехе сего предприятия, но прослышав о вашем выздоровлении, сразу понял, что назначу вас командующим.

Я молчал, но мысли вертелись в моей голове с бешеной скоростью. Я помнил из истории об этом сумасшедшем проекте Павла I, он даже успел отправить отряд казаков на юг, но тогда все быстро завершилось после убийства царя. Но теперь, когда Суворов жив и наверняка откажется участвовать в заговоре против царя, поход вполне может состояться. При этом никто не мешает нам подготовиться основательно и убедить царя выделить на эту авантюру достаточные финансовые и человеческие ресурсы. А тогда, кто знает, с Суворовым во главе, это мероприятие вполне может увенчаться успехом.

– Ваше императорское величество, но ведь это крайне дерзновенный план, – сказал наконец Ростопчин. – У нас так мало сведений о Востоке, у нас нет карт, знающих людей, союзников в тех краях. Последний поход, отправленный в Хиву Петром Великим, увенчался ужасным разгромом.

– Ну, так найдите все необходимые сведения! – вскричал император. – Найдите людей, союзников, карты! Россия велика, тут везде есть люди, побывавшие хоть на краю света. Вот, поглядите, Александр Васильевич раздобыл себе помощника с Нового Света! Я повелеваю захватить Индию, господа. Завтра же, нет, даже сегодня я прикажу огласить указ о походе.

Он замолчал, а я осмелился устоять в разговор.

– Ваше величество, разрешите дать небольшой совет.

Все посмотрели на меня, а император сердито кивнул.

– Я бы просил вас оставить подготовку к походу в тайне, – сказал я. – Более того, было бы лучше, если бы по итогам сегодняшней встречи вы сделали вид, будто бы снова разгневались на Александра Васильевича и отправляете его в ссылку далеко на юг. Мы должны обеспечить как можно большую секретность сего мероприятия, чтобы о нем не прознали англичане и не начали нам противодействовать.

Император радостно улыбнулся и воскликнул:

– Вот это дельный совет и я с удовольствием им воспользуюсь. Господа, мы и вправду должны сохранить тайну. Александр Васильевич, поздравляю, с этого мгновения вы снова в опале! Вот вам указ, начинайте подготовку к походу.

– Когда выступать, государь? – спросил Суворов.

– Да хоть завтра, – ответил с улыбкой император.

Глава 8. Домашние заготовки для похода

Я ударил шпагой и еле успел отбить острие вражьего клинка, грозящее кольнуть меня прямо в сердце. Тогда противник чуть ступил в сторону, вывернул кисть и шпага вылетела из моей руки, со звоном упав на пол.

– Эх, виконт, холодное оружие – явно не ваш конек, – со вздохом сказал Иван Ефимович. – В Испании так много славных мастеров клинка, почему вы не учились у них с детства?

Вокруг звенели шпаги и яростно сражались другие ученики. Дело происходило в школе фехтования Ивана Ефимовича Сивербрика, учителя владения шпагой 1-го Кадетского корпуса, причем заведение свое он открыл на собственной квартире, в небольшой зале.

Решение о мало-мальском обучении оружием принял Суворов.

– Мы едем в опасную экспедицию, – сказал он мне на следующий день после аудиенции у государя. – Ты будешь моим помощником и иногда я буду возлагать на тебя рискованные миссии. Будет лучше, если ты немного научишься колоть и стрелять, чтобы не пропасть зря в сложной ситуации.

Сначала я подумал, что это будет лишней потерей времени, а потом согласился. Суворов развил бурную деятельность по подготовке к походу и на квартире Хвостова по двое-трое то и дело собирались таинственные личности в гражданских одеждах, но с явной военной выправкой. Меня должны были вскоре задействовать для обхода купцов, торгующих с югом и ученых, специалистов по Индии, но на несколько дней, пока Суворов согласовывал списки с штабистами, я остался предоставлен сам себе. Изнывая от безделья, я согласился взять несколько уроков фехтования и стрельбы из пистолета.

Первым делом по рекомендации Суворова меня сразу приняли в школу Сивербрика и я уже провел здесь все утро. Признаться, благородное искусство владения холодным оружием нисколько мне не понравилось. Пару раз учитель чуть не вывернул мне кисть руки, поцарапал в трех местах и вдобавок пребольно стукнул рукоятью по носу. Нет, фехтование мне решительно не понравилось.

– Эх, Иван Ефимович, я и в Испании-то почти не был, – ответил я. – Приехал, знаете ли, прямо из американских пампасов, а там шпаги почти не ведают, больше бананами и кокосами дерутся.

Учитель фехтования жалеючи улыбнулся и отошел к другим ученикам. Я решил, что с меня на сегодня хватит и пошел прочь из зала.

Пообедал я в ресторации недалеко от школы. Поскольку теперь я оказался человеком с документами, то меня официально ввели в состав Южной армии, причислив к отделению ученых и даже выдали небольшое жалование на обмундирование и ежедневные расходы. Подобно Наполеону в недавнем Египетском походе, царь решил отрядить вместе с экспедиционным корпусом и научных исследователей.

При этом я остался, конечно же, гражданским лицом. Зачислить меня адъютантом Суворова штабисты не могли при всем желании. Во-первых, я далеко не походил на военного и ничего не знал о военной службе, а во-вторых, у меня не было никаких подтверждающих бумаг о воинском прошлом. Более того, если бы военные кадровики основательно проверили меня, вся моя легенда о приезде из Бразилии накрылась бы медным тазом.

После сытного обеда, состоящего из супчика и жаркого, я отправился дальше грызть гранит науки. Теперь мне предстояло изучить в тире науку огнестрельного боя.

Извозчик доставил меня на стрельбище в офицерской школе. Вопреки распространенной поговорке на самом деле Суворов отнюдь не считал, что пуля совсем уж бестолковая дура. Он, наоборот, всегда ратовал за прицельную и точную стрельбу, требуя от солдат

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.