Ивлисс Хаусман
Неблагая

Детям вроде меня

и тем, кто помогает нам обрести свое место в неприветливом мире, –

да, Сэм, особенно тебе

UNSEELIE by Ivelisse Housman

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

Печатается с разрешения литературного агентства Nova Littera SIA.

Перевод с английского Дарьи Ивановской

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2024

Сopyright © 2023 by Ivelisse Housman

Map copyright © 2023 by Ivelisse Housman

Cover Design © Mona Finden

Art Direction: Erin Craig

Предисловие от переводчика

Это предисловие трудно начинать, потому что книга – необычна.

Аутизм – это то, о чем рядовой, нормотипичный читатель знает снаружи. Об аутизме можно почитать, составить представление по описаниям.

А можно прочесть книгу, написанную автором с аутизмом.

Ивлисс Хаусман начинает свою историю с этого понятия в эпиграфе и заканчивает им в послесловии, риторически спрашивая, как рассказать об аутизме, не используя слово «аутизм». Читателю же остается само повествование. И именно оно помогает что-то понять об аутичных людях изнутри.

Вы не найдете в этой книге живописных пейзажей, сложных диалогов, замысловатых пассажей. В ней есть хороший, прочный сюжет – и очень, очень много личного мировосприятия. В ней – с избытком телесных ощущений, того самого невербального, что так сложно изучить и так трудно, почти невозможно сымитировать. Именно это делает «Неблагую» уникальным произведением.

Мир фейри, волшебных существ – это уже сложившаяся традиция, как мифологическая, так и литературная. У нее есть свои законы и каноны, свои механика и тенденции. Когда берешь в руки толстую книгу и видишь в ней слово «фейри», ожидаешь увидеть плотное полотно приключений, сшитых прочной нитью магии и волшебства. Фейри – это не феи из детских книжек и мультфильмов, фейри не порхают с цветка на цветок крошечными эфемерными всплесками волшебной росы. Фейри – это чистый эгоизм, и разница между ними только в том, вредят ли они людям походя, между делом, когда возникнет повод, или делают это постоянно, целенаправленно и жестоко. И если проводить параллели с авторской задумкой, то аутизм подобен магии фейри: он может просто немного мешать, может значительно портить жизнь, но от него никуда не деться. Остается только адаптироваться.

Эта книга позволяет ненадолго оказаться внутри аутичного мировосприятия, которое мешает безоговорочно принимать характерные для большинства людей жесты, модели поведения, правила общей игры, однако во многом держится за телесные, чувственные, тактильно-эмоциональные конструкты. С непривычки может показаться, что автор уделяет слишком много внимания языку тела и невербальным составляющим происходящего – однако она именно так проживает саму себя, окружающий мир и придуманную ей историю. И детали – те самые физические ощущения, акценты на чужих гримасах, жестах, интонациях – только помогают лучше понять персонажей и главную героиню, особенную девушку, которая борется с собой, подстраиваясь под средние представления о правильном человеке, пока не поймет свою природу и не примет ее, а заодно и себя.

«Неблагая» показывает нам не мир магии и волшебства. Она дает понять, что те люди, которые кажутся нам странными, живут среди нас, и стоило бы сделать все возможное, чтобы они существовали не среди нас, а вместе с нами.

Д. Ивановская

Сказки рассказывают о том, как фейри крадут детей,

а вместо них оставляют двойников-нелюдей.

Говорят, что этих двойников выдавала странная манера говорить, а то и вовсе молчать. Они то беспричинно плакали, то вообще не выражали никаких чувств, изо всех сил пытаясь при этом породниться с чуждым им миром. Фольклористы считают, что такие сказки на самом деле посвящены детям с аутизмом – потому могут считаться ранними свидетельствами того, что аутисты давно среди нас.

Но прежде нас называли подменышами.

Часть 1

Глава 1

В ту ночь, когда волшебный мир смыкается с нашим, случиться может что угодно, а желания исполняются, – но прямо сейчас я желала бы находиться дома.

Изо всех сил пытаюсь не отставать от своей сестры-двойняшки, проталкиваясь сквозь толпу. Ревелнокс, Ночь Пиршеств, – последний акт на сцене лета, когда день и ночь в восхитительном равновесии замирают на границе мира. В маленьких деревнях, где люди ведут спокойную и предсказуемую трудовую жизнь (там, дома, думаю я, превозмогая боль под ребрами), это означает, что сегодня детям разрешат лечь спать попозже, что на главных площадях разведут огромные костры, а вокруг полей разложат специальные подношения, чтобы фейри не напроказили. По такому случаю готовят особые сладости, выпивка льется рекой – да только все это веселье больше похоже на хлипкий намордник, прикрывающий острые зубы реальности. Одному ходить никуда нельзя, а тем более нельзя ходить в лес.

Во всяком случае, если хочешь оттуда вернуться.

Но тут, в городе – в Аурморе, настоящей жемчужине в развилке между руслами реки Харроу, – все совсем иначе.

Чтобы не потерять сестру, я буквально пробиваюсь через скопление лиц и наречий, сливающихся в сплошной поток цвета и звука. Дети на улицах зовут друг друга гулять, хотя именно в эту ночь им как раз нежелательно выходить куда-то без присмотра. Правда, за ними не то чтобы не приглядывают: такое впечатление, что все горожане вышли на улицы, несмотря на поздний час. Никуда не деться от перебивающих друг друга голосов, которые сегодня звучат особенно громко – громче и громче, усиливаясь согласно массовому подъему духа (и количеству выпитого). Все это пронизано музыкой, искрящей и вьющейся в воздухе.

Ну, хотя бы костры ничем не отличаются, и точно так же их треск вливается в общий шум. В каждом квартале города горит свой, а здесь, на Рыночной площади, все сияет золотом и брызжет весельем, вокруг – танцоры и аромат ярмарочных сладостей. Здесь ждут прихода Сили, Благого Двора, волшебного царства добрых намерений, порядка и вежливости – или по меньшей мере нейтралитета. Мешочки с солью и травами, предназначенные для отпугивания злых духов, качаются под факелами, которые разгоняют тьму и заливают белую каменную кладку ярким янтарным сиянием.

Сомневаюсь, что фейри Неблагого Двора могут испугаться смеси, которая, по сути, годится лишь в приправы к мясу, но вообще идея забавная.

Мы протискиваемся мимо мужчины в самодельной маске козла с загнутыми чуть ли не к затылку рогами. Вот еще одна важная деталь Ревелнокса: все надевают маски, и никто не осмеливается назваться своим настоящим именем. Ведь именно в эту, только в эту ночь среди нас ходят фейри – и чем меньше они о тебе знают, тем безопаснее для тебя.

Фейри веселятся вовсю: обычно их визиты в Царство Смертных выглядят как одиночные встречи с отдельными людьми, чаще всего – в далеких лесных чащобах или на освещенных луной перекрестках. Для подменышей – которые и не люди, но и не фейри, а что-то среднее – бывать среди людей не в новинку. Мы-то растем с ними рядом, и нас ненавидят именно за то, что мы почти такие же, как они, – но только почти. Многие, взрослея, находят обратный путь в царство фейри, однако меня туда никогда не тянуло. И у меня, и у моей магии история, так сказать, сложная, поэтому если считать, что Ревелнокс – это возможность максимально приблизиться к царству фейри, то ее мне более чем достаточно.

И кстати – хотя, может быть, совершенно некстати, – моей сестре-двойняшке сегодня семнадцать.

Я не уверена, что мы с сестрой родились строго в один день, потому что у подменышей нет как такового дня рождения. Кажется, никто толком и не знает, откуда мы беремся. Я знаю лишь, что моя сущность не одно столетие просто парила где-то в облаках волшебной пыли.

А может быть, я вдруг соткалась прямо из воздуха ровно в тот момент, когда фейри вынула Исольду из колыбели, впиваясь в ее нежную медовую кожу тонкими острыми пальцами, чтоб подсунуть меня вместо нее.

Не знаю.

Зато я знаю, что с тех пор, как родители приняли меня, мы с Исольдой вместе праздновали каждый день рождения. Еще до того, как мы остались только вдвоем, были и подарки, и праздничный торт, а потом вечером мы сидели вместе на траве и считали звезды. На самом деле было не очень – как всегда в конце лета, когда все вокруг становится до тошноты слащавым, а потом рассыпается и крошится, – но какая разница?

Все равно я любила этот день больше остальных. А еще дата часто попадала на Ревелнокс.

Человек в козлиной маске перехватывает мой взгляд, на миг ослепляет меня белизной зубов и исчезает в толпе таких же закрытых лиц.

Я дрожу, вцепившись в руку сестры.

– Шумно, да? – бормочет Исольда, прижимаясь ко мне. Она неизменно вся в черном – от мысков потертых ботинок до кончиков блестящих волос.

Я киваю. Да, шум громкий, но каким-то образом этот переизбыток впечатлений даже успокаивает. Я твердо стою на брусчатке, и все тело ощущается более живым и цельным, чем прежде. Даже жар – от людей, от пылающего костра, от последних теплых выдохов лета – приносит мне непривычную легкость вместо липкого чувства ничтожности.

Нет. Пусть я напряжена, но это всё из-за гудящей в воздухе магии, и ее вибрацию я не столько слышу, сколько ощущаю – будто возле шеи вьется комар. Вряд ли Исольда ее чувствует.

Технически, магия – часть меня. Она у меня в жилах, в крови фейри – и только нынешней ночью не считается опасной и запретной. Именно сегодня я могу смело быть той, кем вынуждена быть ежедневно. Может, поэтому мне настолько страшно – я ведь своими глазами видела, на что способна магия.

Я резко торможу, дергаю Исольду за руку, потому что прямо передо мной вдруг выскакивает дама с небрежно висящим на плечах маленьким красным драконом; дама отвлеченно бренчит на чем-то струнном и напевает песню, которая заставила бы покраснеть даже прожженного солдафона.

Сестра с размаху в меня врезается; приходится остановиться, чтобы поправить маски. Они у нас самые дешевые – прикрывают только глаза и скулы, а на голове держатся с помощью хлипких ленточек. Зуб даю, что они сделаны из рябины – для защиты от фейри, – потому что лично у меня под ней все страшно чешется. Знакомое ощущение: на мгновение мне будто бы снова десять, и несколько таких же десятилеток держат меня, поочередно прижимая к моей коже амулеты из рябины и железа, а она вспухает волдырями.

Наваждение проходит, и я каким-то образом беру себя в руки, чтобы не сорвать маску.

Я поправляю ее, провожу по ней трясущимися пальцами и притягиваю к себе Исольду. Потом, несмотря на общий шум, в котором вряд ли кто-то способен меня расслышать, как можно тише спрашиваю:

– Ты уверена, что все будет хорошо?

– Это же Ревелнокс, – успокаивает меня Исольда. – В поместье пусто, а все обязательно так напьются, что нас даже не заметят. Пока они сообразят, что мы там были, нас уже и след простынет. Правда, Сили.

Тут я остановлюсь и скажу: да, я в курсе, что у меня максимально неподходящее имя для той… кем я являюсь. Жаль, что родители об этом не подумали, прежде чем годовалая Исольда начала коверкать слово «Исилия», да так оно и прилипло.

Я колеблюсь, но возражать сестре у меня никогда особо не получалось. Порыв ветра сдувает с меня весь пыл, я расправляю плечи, зажимаю в кулак мягкий потрепанный край подола любимого платья.

– Тогда давай по-быстрому.

– Быстрее молнии, – отвечает Исольда.

Я взволнованно вглядываюсь в чистое черное небо, на фоне которого в воздухе пляшут сверкающие оранжевые искры костра.

Мы прокладываем путь вверх по реке, а вокруг виньетками хаоса вспыхивает мир.

Друзья и знакомые, крепко сцепившись руками, живой цепью движутся сквозь толпу, их пение смешивается с громким звучанием музыкальных инструментов. Кто-то машет флагами, швыряет в воздух цветы. Маленькая собачка с залихватским тявканьем хватает за ноги каких-то ребят, которым на вид едва ли есть тринадцать. Обычно унылые здания сегодня украшены цветочными гирляндами всех цветов радуги и маленькими флажками.

И еще – здесь фейри.

Несмотря на то, что фейри – важные гости на сегодняшнем празднике, они гуляют среди смертных практически незамеченными. Но ведь и я не вполне человек, и потому непроизвольно слежу взглядом за витающими над толпой сгустками света, а то и ловлю луговые ароматы в дыхании кого-то, промелькнувшего рядом. Я случайно встречаюсь взглядом с женщиной, чье лицо от скул и до самой макушки укрыто маской из перьев, – и вдруг цепенею от осознания, что это не маска.

Она подмигивает, кроваво-красные губы изгибаются в усмешке. Потом оборачивается и посылает воздушный поцелуй парочке гуляк, сидящих возле пивной за шатким деревянным столиком. Они увлеченно беседуют, как старые друзья, обхватив ладонями кружки и держась на таком расстоянии, чтобы наверняка не столкнуться коленями. Дыхание фейри окутывает их, но тот, который как раз что-то говорит, ничего не замечает.

Зато его собеседница вдруг настораживается и застывает с каким-то странно голодным выражением лица.

Мое сердце замирает. Магия фейри опасна, и я не представляю…

Внезапно, в ту же секунду, слушательница резко встает и целует говорящего прямо в губы.

Вздрагиваю. Что ж, это хотя бы не смертельно.

Но все равно опасно.

Тот, которого поцеловали, замирает, его рот открыт в недосказанном слове, прерванном прикосновением спутницы. Потом они оба блаженно закрывают глаза и сливаются в еще одном поцелуе.

Я отвожу взгляд и так горячо краснею, что маска, кажется, вот-вот вспыхнет на моем лице. Наверняка эти двое завтра пожалеют о случившемся. Думаю, если я вмешаюсь, то сделаю только хуже.

Покрытая перьями женщина все еще в упор смотрит на меня огромными совиными глазами. Когда она отворачивается, в зрачках перекатываются красные блики – как у кошек в темноте. Если до этого момента я и сомневалась, что она фейри, то теперь уверилась окончательно. Эти сумрачные сполохи – то, что неподвластно контролю фейри.

Они же и выдают настоящую суть подменышей.

Мы покидаем место действия, и холодок мурашками проносится по моей коже.

Исольда отпускает мою руку и движется дальше с преувеличенно пьяной развязностью. Она врезается в человека с покрытыми сусальным золотом скулами и губами, бормочет извинения, похлопывает его по плечу.

Потом она догоняет меня, и мне ничего не остается, кроме как закатить глаза.

– Ты можешь обойтись без этого, пока мы не доберемся до места? – ворчу я, едва шевеля губами.

Исольда вынимает руку из кармана, держа в ней маленькое серебряное зеркальце, которого пару секунд назад у нее точно не было.

– Тогда в чем фокус?

– Это не ради фокуса. Твоя задача – попасть в дом, набрать там всего и побольше и уйти, причем в идеале – не в наручниках. – Я сама понимаю, что мой голос звучит слишком жестко, но поделать с этим ничего не могу, так что просто начинаю пихать ее локтем в бок.

Исольда косо на меня зыркает, будто только сейчас вспомнив о серьезности нашей затеи, потом с укоризненным вздохом сует свою добычу обратно в карман.

Я не карманник.

Не в том смысле, что я морально выше этого, вовсе нет – просто даже если бы я и захотела быть карманником, у меня к этому никаких способностей. В отличие от Исольды.

Исольда ворует, жульничает, подрезает кошельки и закладывает украденное. А я слежу за тем, чтобы мы были сыты. Богатство нам не нужно. Нам нужно всего лишь выжить, дотянуть до того момента, когда мы наскребем достаточно, чтобы вместе начать новую жизнь там, где никто меня не знает.

Шум фестиваля затихает, пока я тянусь пальцами к флакончику, висящему на кожаном шнуре у меня на шее.

Взять наших родителей: Мами – повитуху, жесткую и вспыльчивую женщину, готовящую домашние снадобья для лечения всего на свете – от простуды до назойливых прыщей; Папу – нежного сильного мужчину, который вечно возвращается из мастерской с глиной под ногтями. Они бы не хотели для нас такой жизни. Они хорошие люди. Честные.

Но пока я рядом, им грозит опасность.

Поэтому мы три года назад убежали из дома: скитались по городам, воровали, жульничали, врали, выживали правдами и неправдами, кое-как все это оправдывая для себя самих. Дескать, игра стоит свеч – и однажды у нас будет достаточно денег, чтобы построить для нашей семьи новый дом. Чтобы я могла ходить по улице, не вздрагивая каждый раз, когда кто-то слишком долго задержит на мне взгляд – вдруг этот человек видел мое лицо на плакате с надписью «Разыскивается».

А сейчас мы подходим к мосту, выбивая ботинками неровный ритм по булыжнику, и толпа вокруг нас редеет. На улицах слишком много народу, чтобы по ним могли протиснуться лошади и повозки, и широкий мост непривычно пуст. Кислые запахи пива и прижатых друг к другу тел отдаляются с каждым нашим шагом.

Эта сторона моста ровно и плавно ведет к каменной арке над сонной водой. Вдоль грязных берегов и из-под цементной кладки торчит трава. На другой стороне сверкают латунные фонари, увитые цветочными гирляндами из золотистой бумаги, а волшебный светящийся шар каждые несколько секунд меняет цвет.

– Последний шанс передумать, – бормочу я, заметив, что идущая навстречу женщина в небесно-голубых одеждах смотрит на нас на секунду дольше привычного.

– Слишком ты беспокойная. – Исольда перехватывает взгляд дамы и отвечает ей сияющей улыбкой.

Я немного ускоряю шаг, пытаюсь выглядеть непринужденно, и вдруг моему взору открывается ослепительный вид на Гилт Роу, Золотые Ряды.

Правда, Гилт Роу – это не столько ряды, сколько спутанный клубок улиц, утопающих в роскоши и богатстве столь избыточном, что никто не знает, как его применить. Как и в остальных частях города, дома здесь тесно прижаты друг к другу, только тут они сложены из белого камня или выкрашенного в пастельные тона кирпича, перед домами разбиты садики, а фасады изящно увиты изумрудным плющом.

Дома в целых восемь этажей, и каждый – на одну семью. Трудно представить, какое убранство у них внутри, а ведь я горжусь своим богатым воображением. И над всеми ними возвышается поместье Уайлдлайн, занимающее втрое большую территорию, чем остальные дома, окруженное идеально подстриженным газоном и железной оградой. Оно такое огромное, внушительное и – поскольку весь Гилт Роу сегодня веселится за счет Лейры Уайлдфол – совершенно безлюдное. Считай, на стене нарисована огромная светящаяся мишень.

Я нечасто бывала в этой части города. На этих образцовых улицах, по которым дефилируют со вкусом одетые почтенные граждане, мы с Исольдой в наших обносках выглядим как колючки чертополоха в букете экзотических цветов. Таким, как мы, нельзя спокойно ходить здесь, надеясь, что никто из богатеньких местных не заподозрит нас в чем-то неладном и не позовет стражу.

По правде говоря, нас почти всегда можно подозревать в неладном, но им-то об этом знать не обязательно.

Сегодня – совсем другое дело. Сам воздух сообщает об этом, подсказывает запахами, пробивающимися через ароматы дыма, сахара и дорогих парфюмов. Сегодня под каждой маской может прятаться фейри, и потому все и ко всем относятся с равным уважением.

Ну, может, за исключением пары-тройки криво зыркающих прохожих – думают, я не замечаю.

Тем не менее толпа, в которую мы вливаемся на другой стороне моста, по-прежнему почти полностью состоит из людей в ослепительных одеждах из лилового шифона, мандаринового бархата, шелка цвета индиго, чистого белого льна – всех вообразимых и даже невообразимых цветов. Золото сверкает на шеях, запястьях и пальцах, в вышивке на юбках и манжетах. Каждая маска эффектнее предыдущей, каждая сделана на заказ и совершенно уникальна. Слуги, наряженные чуть проще, но все равно в традиционный роскошный полуночно-синий бархат поместья Уайлдлайн, снуют вокруг, разнося закуски и напитки.

Более неуместной, чем здесь, я себя еще не чувствовала – в этой своей простецкой маске, таком же простецком голубеньком платье и пыльных коричневых ботах. Таким, как я, нет смысла тратить деньги на платье, которое будет надето всего раз, пусть даже самое очаровательное.

Моя сестра выглядит еще более странно среди окружающих нас людей, но это никак не мешает ей излучать уверенность, даже когда под ее маской проступают крошечные бисеринки пота. Исольда потеет сильнее – но не из-за природной потливости, а просто потому, что в любую погоду и в любой день носит многослойную черную одежду.

Мы с ней абсолютно одинаковые, но я не припоминаю, чтобы нас хоть раз перепутали. Даже смешно, что фейри решили, будто я могу идеально ее заменить. Да, у нас одинаковая оливковая кожа и карие глаза, но она обрезает свои волнистые волосы, не давая им дорасти даже до плеч, а я заплетаю свои в толстую косу до самой поясницы. Да, у нас одинаковые густые и тяжелые брови, но у нее они дерзко изогнуты, а у меня озабоченно сведены.

Прямо сейчас я чувствую, как они снова сходятся в напряженную линию:

– Ты хоть знаешь, куда идти?

Я, как всегда, нервно тереблю в пальцах край фартука. Мы несколько недель всё планировали, но до криминальных гениев нам далеко. Не представляю, что́ мы будем делать, когда Исольда проберется через вход для слуг, – внятного плана у нас нет, кроме как хватать всё, что блестит.

– Расслабься, – отвечает она и между делом берет цветок у девушки в нежно-розовом наряде, которая раздает прохожим букетики. – Просто будь начеку и попробуй хоть немного развлечься. Такие праздники не каждый день бывают.

Она крутит цветок в пальцах, потом роняет на землю; вскоре его затопчут чужие ноги.

Мы следуем за потоком прохожих к центру квартала, туда, где горит костер. Уже поздно, большинство детей отправилось по своим кроваткам.

А значит, празднество начинается по-настоящему.

– Тэээээк, кому… кому тут ж-желаньице исп-п-полнить? – вопит какая-то фейри, настолько упившаяся угощениями Лейры Уайлдфол, что уже даже не прячет сияющие крылышки на своей спине. Этот визг прорезает толпу вокруг, за ним следует вспышка жемчужного сияния, а когда свет рассеивается, фейри уже нет. На том месте, где она стояла, остается кучка золотых монет; не знаю, эта фейри исчезла по своей воле или же ее выдернул в родные края какой-то особый закон Благого Двора, касающийся исполнения желаний смертных направо и налево в состоянии свинского опьянения.

Люди бросаются лихорадочно собирать монеты, я наклоняюсь к сестре и шепчу ей прямо в ухо:

– А ведь монетки-то заколдованы, скажи?

– О, еще как заколдованы. Не сомневайся. – Она хихикает и сжимает мою руку. – В общем, ты знаешь, что делать, да?

Я стону. Предполагалось, что моя задача – следить за служебным выходом и отвлекать внимание бдительной охраны – будет легкой.

– Как я вообще могу их отвлечь? Что тут происходит? Эти богачи какие-то странные, Сол. На другом конце города праздник на этом бы и закончился.

Ну, не на другом конце, а за мостом. Я слышала, что как раз на другом конце, в Сумеречном квартале, этот праздник сопровождает куда более сомнительная магия, так что несколько заколдованных монет – наименьшая из возможных неприятностей.

– Что-нибудь придумаешь, – скалится в улыбке Исольда и отпускает меня. – Встретимся через час.

Она удаляется, изображая пьяную походку с убедительностью выдающегося актера, и растворяется в толпе, уже примеряясь своими ловкими ручонками к шитым золотом чужим карманам.

Глава 2

Попробуй хоть немного развлечься, издевательски повторяю я в уме. Исольда носится сквозь толпу, как тень, мне же это скопление людей кажется сплошной стеной бушующего цвета.

Попробуй развлечься.

Я поправляю маску и иду в другую сторону – к костру. Мы должны в итоге встретиться у одной двери, но если разделимся, то есть шанс остаться незамеченными. Если мы правильно рассчитали время, то, когда Исольда проскользнет в дом, я как раз окажусь у выхода и встану на стреме.

Однако расчеты могут быть и неправильными: в конце концов, мы еще никогда не брались за такие дела. Мы карманники, а не домушники. Вломиться в чужой дом, нагрести там добра посерьезнее пары монет и украшений… это уже что-то очень личное. Наверное, меня бы даже грызла совесть, если бы речь шла не о несметных богатствах поместья Уайлдлайн.

Все слышали о роде Уайлд.

В давние времена, о которых даже фейри уже мало помнят, Царство Смертных было единым миром, которым правил один монарх. Однако королевство пало, превратившись в отдельные города, со своими землями и своими правителями. Сколько себя помнит Аурмор, им управляли женщины из рода Уайлд – последние из перевертышей-метаморфов, смертных чародеев, способных превращаться в любое (только не волшебное) существо. Этот дар передается от матери к ребенку, а с ней и префикс к фамилии: Уайлдсторм, Уайлдран, Уайлдкол. Все они наследуют род Уайлд; прямо сейчас поместьем правит Лейра Уайлдфол, и она точно не позволяет никому об этом забыть. Это ее праздник, ее квартал, ее город.

Чем ближе я подхожу к огню, тем сильнее меня обволакивает витающее в воздухе волшебство, взывающее к моей собственной внутренней магии. Погода теплая, но по затылку и рукам бегут мурашки.

Снова тянусь пальцами к флакону на шее – будто убедиться, что он на месте, или чтобы вспомнить, почему я не использую магию сама. Пальцы скользят по знакомым контурам, по гладкому и твердому стеклу, нагретому теплом тела.

Не надо было сегодня никуда идти.

– Не желаете выпить, мисс?

Я едва не падаю, пытаясь не столкнуться со слугой, невесть откуда появившимся передо мной, пока я витала в раздумьях. Он высок, широкоплеч и занимает собой все мое поле зрения; в руках у него поднос с крошечными узкими стаканчиками, в которых пузырится что-то розовое.

– Ой, э-э-э… – я смущенно мямлю, пытаясь срочно что-то выдумать.

Слуга не сходит с места.

– Сегодня бесплатно. Лейра Уайлдфол угощает, – даже по голосу слышно, как он ухмыляется.

Попробуй развлечься.

Я не любительница выпивки, в отличие от Исольды – причем она в курсе, что я вообще этого не одобряю.

Но у нас сегодня день рождения. И угощают бесплатно.

Я хватаю стакан, осушаю его одним глотком, наслаждаясь легкой сладостью резкого шипучего напитка. Небрежно вытерев рот рукавом, ставлю стакан обратно на поднос – возможно, чуть резче, чем следовало бы.

Пузырьки довольно быстро бьют в голову, я поднимаю глаза и теперь уже внятно вижу этого слугу – он так и стоит передо мной. Я моргаю, всматриваюсь и обнаруживаю, что это не взрослый мужчина, а мой ровесник, может, чуть старше.

Я сказала «мой ровесник, может, чуть старше» – и хочу кое-что прояснить.

Он не из тех парней, от чьих пронзительных зеленых глаз и кривоватой усмешки у меня слабеют ноги. Ничего такого.

Он просто… нависает надо мной, сверкая отражениями костра в полуприкрытых глазах. Примечательны только его огненно-рыжие волосы, беспорядочными лохматыми волнами ниспадающие на воротник.

Его лицо почти скрыто простой маской, но видны круглые щеки, и я бы сказала, что это детский жирок, если бы не впечатление, что даже во взрослом возрасте они останутся такими же. На нем блестящие и с виду довольно дорогие сапоги и при этом грязные и поношенные брюки. Пуговицы на униформе выглядят так, будто его наряд изо всех сил пытается удержаться на месте, но настроение парня от этого явно не портится. Он смотрит на меня поверх подноса и ухмыляется, словно знает то, чего не знаю я.

Во мне мгновенно вспыхивает ненависть и к нему, и к его дорогущим сапогам, и к его дурацкой ухмылке.

Ягодная сладость проглоченного напитка еще перекатывается у меня на языке. Впервые в жизни такое пью – очень вкусно, гораздо слаще и ярче того дешевого сидра или медовухи, которые мне по карману. Не дожидаясь приглашения, беру с подноса второй стакан.

Я надеюсь, что моя бесцеремонность заставит его уйти, пока я не опустошила весь поднос, но он вдруг одобрительно кивает. Потом обращается ко мне, но уже без этой услужливой вежливости:

– Нервничаешь?

Я проглатываю жгучую искристую резкую жидкость и кривлю рот.

– Нет.

– Просто пить хочется, да? – Он даже не вздрагивает, когда я с размаху возвращаю стакан на поднос, и заговорщически понижает голос. – Может быть, предложить тебе воды? Эта штука довольно крепкая…

– Ты вообще кто такой? – перебиваю я. Говорить громко не решаюсь, чтобы не привлекать внимания. Надо сохранять спокойствие и не делать лишних движений, иначе нас с Исольдой быстро вышвырнут отсюда за мост. А то и сдадут городской страже.

– Кто-то вроде тебя, – тихо и спокойно отвечает он, как будто сообщает тайну и не боится последствий. – Хотя мне интересно, что́ здесь делаешь ты.

У меня перехватывает дыхание, сердце замирает и начинает болеть. Я не вижу характерного отблеска в его глазах – не то освещение, – но откуда он знает? Я сжимаю кулаки, ладони пронзает боль.

– Подменыш? – шепчу я.

Парень отшатывается, стаканы с напитками неуверенно звякают.

– О боги, нет. Я в том смысле, что… Что мне тоже здесь не место. Ты разве не… – он умолкает на полуслове.

Я уже жалею, что выпила второй стакан, хотя и уверена, что настолько быстро меня не развезет. В голове гудит, а я пытаюсь понять, что тут происходит. Ну конечно! Жакет сидит плохо, брюки худые, показное веселье. Маскировка! Он тут тоже не местный.

Его удивление перерастает в смесь изумления и любопытства. Он снова наклоняется ко мне:

– А ты что, правда подменыш?

Как ни странно, в его голосе звучит не обвинение, а восхищение. Мной!

Я сглатываю слюну, сдерживая гнев и пытаясь взять себя в руки.

– Нет, я пещерный тролль, просто хорошо маскируюсь. Тебе-то что?

– Да ничего. – Такое впечатление, что если бы у него не было подноса в руках, то он бы уже поднял их для защиты от звучащего в моем голосе яда. – Просто интересно. Так что ты тут делаешь?

Скрещиваю руки на груди.

– А сам? Еще слугой переоделся.

Ухмылка возвращается на лицо парня, приподнимая его круглые румяные щечки, и тут я думаю, что, возможно, поспешила с оценкой его внешности.

– Создаю некоторые проблемы.

Повисает пауза; я думаю: может, просто уйти и сделать вид, что этого разговора не было, – но он таращится на меня так, будто ждет ответа на незаданный вопрос.

Наконец он сдается.

– Твоя очередь.

Я быстро озираюсь, но на нас никто не смотрит. Наверное, следовало бы отсюда убраться, но на меня напало легкое безрассудство.

– То же самое, – шепчу я, чувствуя, как мои губы сами расплываются в улыбке, а вдоль позвоночника бегут мурашки возбуждения.

– Тогда, наверное… пора за дело, – говорит он с видом человека, которому не особо хочется браться за какое бы то ни было дело. Он, скорее, похож на того, кто хочет меня запомнить, а еще – протянуть руку и распустить мою длинную косу.

– Чего уставился? – Я проверяю, на месте ли моя маска. Что-то ведь в моем облике насторожило его, подсказало, что я не местная, а значит, надо срочно это исправить.

Он по-прежнему рассматривает меня совершенно человеческим взглядом голубых глаз.

– Я никогда не встречал подменышей, – говорит он, и его дыхание мягче дуновения ветра.

Тут меня снова охватывает ярость.

– Да наверняка встречал, – говорю я, выныривая из морока. – Большинство людей не знают, что…

Его поднос снова дрожит, стекло позвякивает, стаканы елозят, капли стекают через край, но парень беспечно наклоняется ко мне.

– Я не это имел в виду, – мягко отвечает он, но от этого не легче.

Я смотрю на свои дрожащие руки. Что угодно, только бы не встретиться с ним взглядом. Я шепчу едва ли громче, чем дышу, и снующая вокруг нас толпа шумит так, что слов не разобрать, если не вслушиваться специально.

– И что же ты имел в виду?

– Что никогда не встречал таких красивых подменышей, – говорит он, и я бы отмахнулась от этих слов, как от пустой лести, но выражение его лица кажется таким искренним.

– Рейз!

Оклик на мгновение перекрывает праздничный гомон, парень резко оборачивается на голос, и я не успеваю найтись с ответом.

К нам направляется девушка, ростом выше него и в такой же плохо сидящей форме служанки. Отблески костра пляшут на ее смуглой коже, отчего кажется, что она светится изнутри, а простая кожаная маска не дает спутанным кудрям падать на лицо.

– Рейз! – повторяет она, полностью завладев его вниманием. – Ты что тут делаешь? Тебе некогда флиртовать! Нам надо быть… – Тут она бросает взгляд на меня и умолкает. – В общем, идем. Быстро.

Он глубоко вздыхает и сует мне в руки поднос, не давая опомниться. Потом придвигается вплотную.

– Боюсь, мы продолжим в другой раз, подменыш, – мурлычет он с ухмылкой, которую после некоторых колебаний я все же определяю как раздражающую, а не очаровательную.

– Не надейся, – слышу я свой собственный голос; глаз не поднимаю.

– Рейз! – снова одергивает его высокая девушка.

И они исчезают. Растворяются в толпе, словно их и не было, а я остаюсь на месте – с полуразлитыми напитками на подносе и с открытым ртом.

Глава 3

Я еще несколько секунд стою в оцепенении, пока мир вращается вокруг меня, а потом вспоминаю, что мне надо к служебному выходу. Поднос с каждой секундой становится тяжелее. Мимо проносятся люди, кружась в танце, разбрасывая цветы, хватая стаканы. Под ногами хрустит стекло вперемешку с лепестками – не все удосужились вернуть стаканы туда, где взяли.

Вдруг я слышу тревожный крик. На мгновение сердце подскакивает к самому горлу: я уверена, что Исольду поймали.

Я уже планирую наш с ней побег из тюрьмы, как вдруг понимаю, что это крик другого толка. Он перекатывается по толпе волнами благоговения и испуга. Музыка резко стихает, пальцы музыкантов замирают на инструментах, и самая бурная вечеринка года погружается в тишину.

Вместе с остальными я устремляюсь к источнику беспокойства. Я толкаюсь, пихаюсь, потом натыкаюсь на недоумевающего слугу и сую ему в руки поднос с пустыми стаканами.

Я в этой толпе ниже всех, и потому вижу только переливчатые шелковые туники, пепельно-лиловые рукава, темно-малиновые плащи и убранные цветами затылки. Люди теснятся, напирают, я едва могу дышать.

А потом я вдруг оказываюсь впереди – и наконец все вижу.

По центру улицы идет волк.

Ростом мне по плечо, сплошь мышцы под густым золотистым мехом, он спокойно движется вперед. Толпа почтительно расступается перед ним. На секунду пристальный взгляд волка встречается с моим, и в его желтых глазах я вижу недюжинный ум. У меня перехватывает дыхание.

Волк поворачивает голову. Ее контуры размываются, превращаясь в золотистое марево, а когда цвета вновь обретают плоть, я вижу рыжую кобылу.

Толпа аплодирует и захлебывается в восторге. Я спотыкаюсь, отступаю.

Перевертыш.

Лейра Уайлдфол.

Никогда не думала, что увижу ее. Однако это точно она – ну, разве что у нее есть тайная наследница, которую она прячет от посторонних глаз. Кобыла встряхивает гривой и переходит на бодрый галоп. Толпа расступается, и вот она уже скачет вокруг ошарашенных смертных и скучающих фейри.

Она еще раз вспыхивает, мерцает и на этот раз превращается в сияющего белого лебедя.

Все одновременно что-то говорят, дым костра рассеивается, оставляя слабый, непередаваемый аромат магии. Я заставляю себя развернуться и направиться к поместью, но поток людей движется вперед: перевертыш тянет всех за собой, как магнит. Лебедя уже обступили кольцом, только отставшие зеваки продолжают переговариваться и искать слуг, чтобы выпить еще.

Пробиваясь с помощью локтей против течения, я улавливаю какое-то мелькание между изысканными платьями и плащами. Лебедь распахивает пепельно-белые крылья и резко вскидывает голову перед последним своим превращением. Теперь перед нами человек. Я вроде как представляла себе внешность людей из рода Уайлд – они виделись мне задумчивыми и загадочными, с темными глазами и волосами цвета воронова крыла, остроносыми, подобно птицам с длинными клювами.

Вместо этого в центре толпы стоит женщина лет тридцати пяти, весьма ординарная, веснушчатая и с напряженным лицом, на котором написано, что она привыкла отдавать приказы. Светлые, чуть розоватые волосы собраны в замысловатую высокую прическу; на ней белоснежное, цвета лебединых перьев платье, расшитое от горла до края подола морозным узором серебряных нитей.

И самое примечательное: она без маски.

– Добрый вечер, – говорит она; видимо, голос усиливается с помощью магии, потому что я слышу ее с другого конца улицы, хотя говорит она довольно тихо.

Собравшиеся бурно аплодируют, по крайней мере смертные. Теперь фейри видны как на ладони. Они складывают на груди руки и закатывают глаза. Фейри, конечно, любят зрелища, но спектакль Лейры для них – это как если бы ребенок сделал кривенькую стойку на руках и орал: «Смотрите, как я могу!»

Лейра просит тишины, толпа успокаивается.

– Спасибо, что составили мне компанию этим вечером. Надеюсь, мое гостеприимство порадует вас.

Снова аплодисменты, и Лейра любезно принимает их с улыбкой.

После этого я забываю о ней. Она удерживает внимание толпы, жестикулирует, на кончиках ее пальцев изредка вспыхивают искорки, и люди ловят каждое ее слово.

Я подхожу к широко распахнутой боковой двери, через которую туда-обратно снуют слуги с подносами. Из дома льется золотистый свет, слышатся грохот кастрюль и крики людей. Я небрежно прислоняюсь к увитой плющом стене; никто не обращает на меня внимания – из-за той самой простой одежды, которая так выделяла меня среди прохожих.

Снаружи дома бродит служанка: она старательно делает вид, что работает, но на самом деле изо всех сил вытягивает шею, чтобы разглядеть происходящее в толпе. Когда она останавливается, я успеваю схватить с подноса несколько миниатюрных миндальных пирожных и сунуть их в карман фартука. Пока она не видит, я сгребаю еще горсть, а одно пирожное сую в рот.

Оно такое вкусное, нежное, сладкое, и, когда я откусываю, с него облачком взлетает сахарная пудра. Сахар в кармане – это, конечно, безобразие, но выстирать фартук я еще успею. Каждый кусочек тает во рту, оставляя на языке ореховое послевкусие. Я перебираю в уме ингредиенты, удивляясь, как удалось приготовить такое воздушное тесто без яиц. Я проводила много времени в кухне вместе с отцом – с тех пор как научилась держать ложку. Я точно умею на вкус отличать хорошую выпечку, и эта определенно…

– Быстро, – шипит мне в ухо Исольда. – Идем!

Я вздрагиваю, стукаясь локтями о каменную стену за спиной. Моя сестра возникла внезапно, из ниоткуда. Мы должны были встретиться примерно через полчаса. Но едва я успеваю придумать вопрос или как-то отреагировать на ее резкое указание, Исольда уже тащит меня прочь.

– Сол… – начинаю я, и мое горло в панике сжимается. Ее поймали? Что-то случилось? И тут я понимаю, что она тащит меня в дом, а не ведет к мосту. – А мы куда?

Она оглядывается через плечо и усмехается:

– Я кое-что нашла.

Вроде бы так и планировалось, думаю я, но позволяю тащить себя дальше, пригибаясь, чтобы не затеряться в хаосе оживленной кухни. Ароматы и звуки сталкиваются в воздухе, ничего невозможно разобрать, кроме того, что тут вкусно и громко. По крайней мере, все слуги так сосредоточены на своей работе, что даже не замечают двух прошмыгнувших внутрь девушек без униформы.

Исольда идет быстро и уверенно, будто сто раз здесь бывала. К кухне примыкают другие служебные помещения, а те соединяются извилистыми коридорами, которые ведут в дом. Мы замедляем шаг, я спотыкаюсь, падаю, Исольда поднимает меня. Я не виновата, просто мне не хватает воображения. Я никак не могу представить, что нахожусь в жилом доме. Он непрактичен: потолки втрое выше моего роста, каждый сантиметр стен украшен какой-то золотой завитушкой либо закрыт гобеленом или портретом кого-то из златовласых предков рода Уайлд. Коридор, кажется, тянется на несколько миль, искусно уложенный деревянный пол покрыт плюшевым ковром с вытканными на нем розами, а освещает его желтый сияющий световой шар, как на улице. Совершенно захватывающе.

И совершенно нелепо.

Мы идем мимо золоченых коридоров и лестниц, сливающихся в сплошное пятно. Не представляю, как Исольде удается запомнить дорогу, но уже через несколько мгновений мы оказываемся перед дверью, выглядящей гораздо внушительнее остальных.

Не успеваю я запомнить узор сверкающей золотой инкрустации и высоту арки, в которую она вписана, как Исольда снова меня дергает:

– Следи за коридором.

На двери красуется гигантский замóк, я таких никогда не видела. Исольда уже взламывала замки, и у нее от природы легкая рука, но я сомневаюсь, что ей хоть раз приходилось иметь дело с настолько сложным механизмом.

Грудь сдавливает, но я кое-как шепотом спрашиваю:

– Сол, зачем мы здесь?

Она смотрит на меня сверху вниз и скребет ногтем раму.

– Только не… – начинаю я, но она уже выковыривает золотую стружку из-под ногтя.

– Это золото, Сили. Настоящее.

Я вздыхаю.

– Ладно. А я тут для чего?

Не обращая внимания на мой вопрос, она поворачивает отмычки в блестящем латунном зеве замочной скважины.

– Потому что это единственный на моей памяти замок, который нужно взламывать в четыре руки. Или специальный ключ – но четырех рук вполне хватит. А значит… – намекает она, сосредоточенно продолжая возиться с замком.

– Там что-то особое, что никому не хотят показывать, – бормочу я, слегка наклоняясь и заглядывая за угол. Отсюда плохо виден другой конец коридора – то есть, если кто-то появится, времени для побега у нас будет минимум. Я пытаюсь дышать медленно. Считать секунды. Сохранять спокойствие, как моя сестра.

Руки трясутся от волнения. Мы совершенно беззащитны, и бежать некуда.

– А вдруг тут сторожевые драконы? – ворча, я озвучиваю самые страшные свои опасения.

– Вот еще, – говорит Исольда, зажимая в зубах отмычку. – Драконы – это милые домашние зверюшки с подпиленными зубами и подрезанными крыльями. Сторожевые драконы – выдумка богатых, чтобы беднякам неповадно было делать…

Щелк.

– …вот так, – триумфально заканчивает она. Детали замка встают на место, у меня от облегчения подкашиваются ноги… но дверь не открывается. – Держи! – поспешно произносит Исольда, неловко растопыривая локти, чтобы я перехватила отмычки. – Отлично. Молодец. Не шевелись!

Я смотрю на скважину, куда Исольда сует маленькие отмычки между тех растопыренных штук, которые я держу обеими руками, потом на свои ботинки, потом на блестящий пол. В глазах стоит легкий туман. Сердце стучит в ушах громче барабанов Ревелнокса. Такое ощущение, что на меня вот-вот кто-то набросится.

Но я не шевелюсь.

В желудке омерзительно бурлит, я уже жалею о тех двух выпитых стаканах, однако ужас от нахождения здесь помогает сохранять полную ясность ума. Ладони потеют, но выпустить отмычки я не имею права.

И вдруг я что-то слышу – щелк, щелк, щелк, – как будто шаги, но это не они. Что бы там ни щелкало, оно вот-вот покажется из-за угла.

– Что там, Сили? – шепчет Исольда, все еще сосредоточенно всматриваясь в замок.

Я должна была продолжать наблюдения? Мне же дали новое задание, но…

Тут звук эхом отбивается от угла стены, и к нам выходит дракон, размером чуть поменьше волка. У него пестрая зеленая чешуя, похожая на окислившуюся медь, небольшие крылья плотно прижаты к мускулистой холке. Слегка приоткрытая пасть являет сотни ухоженных белых зубов. Я знаю, что фаердрейки – гигантские огнедышащие драконы – давно вымерли, и тем не менее они всегда представлялись мне именно такими страшными, как этот.

– Сили? – повторяет Исольда, и холодок ледяного страха пробегает по моим рукам. Я стараюсь не выронить отмычки.

– Выдумка, – шепчу я, надеясь, что у него не очень хороший слух. Он нас пока не заметил – но только потому, что уперся носом в пол, озадаченный нашим незнакомым запахом.

Исольда на долю секунды поднимает взгляд и возвращается к замку, тихо чертыхаясь в попытках открыть его поскорее. Я очень стараюсь не завопить и не дать деру, бросив отмычки, но руки трясутся, так что толку от меня, видимо, немного.

Меньше чем за секунду до того, как я почти срываюсь с места, замок поддается и дверь распахивается, бесшумно поворачиваясь на смазанных петлях. Мы бросаемся внутрь, даже не подумав, что может поджидать нас в темноте комнаты.

Я старательно придерживаю дверь, не давая ей захлопнуться: очень рискованно остаться здесь взаперти. Что бы ни значило слово «здесь». Несколько секунд мы выжидаем, прислушиваясь сквозь шелест собственного дыхания, не приближается ли дракон. Он останавливается перед дверью, принюхивается, фыркая, и Исольда замирает, крепко сжимая мою руку.

Затем дракон уходит – щелк, щелк, щелк – и исчезает в глубине коридора. Наконец, выдержав еще одну долгую паузу, мы опускаемся на пол.

– И где это мы? – тем же тихим настороженным голосом спрашивает Исольда.

Я уже воображаю горы золота или какую-нибудь сокровищницу с магическими артефактами – неспроста же здесь такая дверь и такой замок, – как вдруг по комнате разливается мягкий желтый свет. Мы с Исольдой вскакиваем и, прижавшись друг к другу спинами, ждем нападения – но это всего лишь еще один светящийся шар, такой же, как в коридоре.

Волшебство срабатывает, когда кто-то начинает говорить. На самом деле здесь никого нет.

Я наконец осматриваюсь. Внутри помещения нет ни следа того величия, на которое намекала затейливо украшенная дверь. Поднимаясь сюда, мы прошли с десяток таких же кабинетов – небольших аккуратных комнат с письменными столами, мягкими коврами и книжными полками. Странновато выглядят только стеклянная витрина у письменного стола и испещренная каракулями карта.

Река Харроу пересекает карту кривым кинжальным разрезом. По одну сторону от нее лежат Западные горы – скалистая гряда, которая расположилась на другом конце континента от предгорий Восточного Хребта, где я провела всю свою жизнь.

Восточный Хребет упирается в море отвесной скалой. Я никогда не бывала в Западных горах, но знаю, что они разграничивают наши края и Драконьи земли – плато действующих вулканов, покрытое гладким обсидианом и испещренное невидимыми входами в царство Неблагого Двора – то есть, по сути, непригодное для жизни любого другого вида, кроме того, который дал название этой местности в ту пору, когда огнедышащих драконов еще не истребили подчистую.

Многие века любой жадный до власти полудурок рано или поздно вспыхивал блестящей идеей, что было бы неплохо иметь замок с видом на Драконьи земли; естественно, это всегда заканчивалось катастрофой и появлением на скалах Западных гор еще более причудливых и грандиозных руин, чем были прежде. Именно эта зона отмечена на карте Лейры концентрическими пересекающимися кругами, сосредоточенными вокруг точки, которую она как будто не может определить. Некоторые круги решительно зачеркнуты.

Я неуверенно замираю, но Исольда решительно шагает к витрине и заглядывает внутрь.

– Тут всего лишь компас, – говорит она.

Внезапно дверь распахивается, в комнату вваливается рыжеволосый мальчишка и падает на пол к моим ногам. Я отступаю и зажимаю руками рот, чтобы не вскрикнуть, а он глядит на меня снизу вверх.

– Ты!

– Ты!! – эхом откликаюсь я.

Исольда уже достала нож.

– Это кто?

– Видишь, Рейз, даже выбивать не пришлось. – Та самая девушка, что была с ним на улице, заходит в комнату, оставляя дверь приоткрытой. Парень встает, пытаясь держаться с достоинством, которого, по правде говоря, осталось не так уж много, и берется за рукоять собственного кинжала.

Мы вчетвером стоим и таращимся друг на друга.

Первой молчание нарушает девушка:

– И кто вы такие? Что вы тут забыли?

Исольда лениво поигрывает ножом:

– У меня к вам тот же вопрос.

– Ну ладно, мы все взломщики, – доброжелательно говорит Рейз, но в его улыбке сквозит что-то неприятное. – Но видишь ли, подменыш, мы первыми придумали сюда влезть.

При слове «подменыш» Исольда бросает на меня удивленный взгляд. Потом, уже со спокойным лицом, она обращается к мальчику:

– А мы первыми влезли.

Мне вроде бы нужно что-то сказать, и, будь я умнее, я бы нашлась с идеальным ответом, который заставил бы всех опустить ножи, но язык меня не слушается. Во всяком случае, не похоже, что эти двое нас сдадут.

Рейз окидывает взглядом комнату. Его улыбка меркнет, он опускает руку.

– Должен признать, я разочарован.

– Золотишко искали? – интересуется Исольда медовым голоском, будто насмехаясь над ним за то же самое, чем занимаемся и мы с ней. Не успевает он ответить, как она открывает крышку витрины и достает оттуда компас.

– Олани, давай!

Рейз и девушка бросаются вперед. Я почти уверена, что они сами не понимают, на что охотятся; она просто хотят, чтобы добыча не досталась нам. Пусть я безоружна, но могу хотя бы встать между ними и сестрой. Правда, если она хотела, чтобы я убежала, то у меня проблемы.

Рейз налетает на меня, второй раз падает на пол, но теперь уже вместе со мной. Мы приземляемся на мягкий ковер, Олани перепрыгивает через нас, чтобы схватить Исольду, но та ловко уворачивается.

– А это уже что-то новенькое.

Я не вижу говорящего, но это явно не кто-то из нас четверых. Голос ленивый, слегка удивленный и холодный, как лед на зимней воде.

Попались, панически думаю я. Попались, попались, попались. Я изо всех сил отпихиваю Рейза, не глядя, куда бью, – лишь бы распутать наши руки и ноги.

Однако он замер и не сопротивляется.

Я поднимаю глаза в направлении его взгляда и вижу стоящую в витрине фигуру… или даже стоящую в фигуре витрину. Это мужчина – высокий, призрачно-бледный, полупрозрачный, и сквозь его тело видно витринное стекло. Он слегка раздраженно оглядывает себя и делает шаг вперед, отодвигаясь от мебели, в которой торчит нижняя половина его туловища.

– Какая интересная компания, – говорит он. – Не припоминаю, чтобы видел вас раньше. Ой, это ограбление?

Мы с Исольдой переглядываемся. Не знаю, кто это, но он не человек. И на стража комнаты не похож, потому что разочарования нашим присутствием тоже не выказывает. Исольда переводит взгляд на компас в своей руке.

– Он сломан, – бормочет она. – Стрелка не двигается. – Потом смотрит на призрака. – Это ваше?

Он кривит губы:

– Можно и так сказать.

Олани выхватывает компас у Исольды. За то короткое мгновение, пока компас переходит из рук в руки, призрак мерцает, исчезает, а потом с треском возвращается в реальность.

– Я бы предпочел, чтобы его держал кто-то один, – рявкает он. – Очень напрягает такое болтание туда-сюда.

– Что вы такое? – тихо спрашивает Рейз, поднимаясь и всматриваясь в призрачный образ, пока они не встают почти нос к носу.

– Если это ограбление, – говорит призрак, игнорируя обращение Рейза и глядя на всех нас по очереди, – то вам лучше заняться делом. Я слишком давно принадлежу Лейре и даже представить не могу, чтобы она вас так просто отсюда выпустила, если вы не поторопитесь.

Наконец ко мне возвращается дар речи и я выжимаю из себя вопрос:

– Так вы… из компаса?

– Что-то вроде. – Он снова ухмыляется. – Но это не столько компас, сколько путеводитель.

– Путеводитель к чему? – спрашивает Рейз и тянется к компасу в руке девушки. Она спокойно его отдает. Призрак снова мерцает, но раздражение быстро сходит с его лица, уступая место неторопливой улыбке, когда он встречается глазами с Рейзом.

– К великому наследию рода Уайлд, разумеется.

В наступившей тишине вдруг отчетливо раздаются звуки шагов по коридору. Это человеческие шаги. Если с ними дракон, то цоканье его когтей гаснет в топоте нескольких пар сапог.

– А вот это уже люди Лейры, – тихонько говорит призрак. – Лучше не медлить.

Глава 4

Олани подпрыгивает и выглядывает за дверь.

– Пока чисто, – сообщает она. – Рейз, какой план?

– Не так быстро, – вмешивается Исольда и тянется к компасу. Рейз пытается убрать руку, но Исольда проворнее. – Мы первыми его добыли. Так что за наследие?

Мы все смотрим на призрака.

– Там те и то, что предки Лейры сочли опасными для этого мира. Кто-то скажет, что это тюрьма. Кто-то – что сокровищница. И все они спрятаны здесь, в одном весьма удобном месте.

– Здесь? – повторяю я.

Он пожимает плечами.

– Мне не повезло попасть в их список. Когда-то это место называлось Хранилищем Смертных. Отпустите меня и забирайте все остальное.

Лицо Рейза приобретает странное, непонятное мне выражение. Он полностью сосредоточен на прозрачной фигуре и, кажется, забыл, что компас все еще у Исольды.

– Почему Лейра вас не отпустила?

– Ты зря думаешь, что она не пыталась. Не так уж хороша тюрьма, если кто угодно может ее найти и отпереть, правда?

– Сол, – бормочу я. Где-то на краю сознания мельтешит неприятное предчувствие. Опасность. – Положи на место.

– Кто-то идет, – сообщает от двери Олани.

– Забирай его, – быстро произносит призрак. – Лейра не смогла понять, как заставить компас работать, но вы, кажется, смышленые ребята. Все это может стать вашим. Пожалуйста. – В его голосе слышится отчаяние.

Исольда смотрит то на меня, то на него.

– Сили, – говорит она. – Богатства.

Искушение в ее взгляде передается и мне, но чувство, что что-то не так, что призраку не стоит доверять, сильнее. Я качаю головой.

– Пожалуйста, – повторяет он. – Помогите мне.

– Я возьму. – Рейз тянется к компасу. Исольда быстро отводит руку широким жестом.

Он снова хватается за компас, отталкивает ее. У него руки длиннее, а она быстрее, и вот они уже дерутся. Ни один не достает нож, так что потасовка выглядит как сплошная каша из его машущих кулаков, ее протянутых рук и тычков локтями под ребра. Призрак то появляется, то исчезает, пока компас переходит от человека к человеку.

Вдруг через всю комнату пролетает что-то блестящее: это простое колечко, которое Исольда в схватке сбивает с руки Рейза. Его внимание мгновенно переключается, он покрепче вцепляется в компас и шарит глазами по ковру в поисках упавшего кольца.

– Кто-то идет, – повторяет Олани. – Надо сваливать.

– Олани! – Рейз корчится, задыхается, потому что Исольда крепко держит его за горло, но его, кажется, не слышат. Спутница Рейза слишком занята происходящим за дверью. Он старается удержать компас вне зоны досягаемости Исольды, а сам все высматривает на полу свою пропажу. Исольда тянется к добыче дрожащими от напряжения пальцами.

– А ну прекратите! – Я выхватываю компас у него из рук.

Едва мои пальцы смыкаются на металле корпуса, как призрак пропадает и больше не появляется; правда, могу поклясться, что на мгновение он задержал на мне взгляд, причем такой, будто видел меня насквозь. По руке пробегает холодок, проникает в сосуды, а сам компас вдруг… исчезает.

Точнее, исчезает его материальная оболочка, но не пронизывающий холод. По ладони лужицей растекается жидкий металл, прилипает к коже; я пытаюсь вытереть руку о фартук, но он не стирается. Я подношу ладонь к лицу: металл медленно впитывается в кожу, как брызги в кусок ткани.

– Куда он делся? – спрашивает Рейз, но его вопрос звучит как будто издалека. Он не важен – в отличие от того, что происходит с моей рукой.

По ней бегут серебристые нити, холодные как лед; они неспешно куда-то тянутся, будто у них есть цель. Инстинктивное желание вырвать их – при необходимости вместе с кожей – сдерживается только тем, что нити бегут не под ней, а поверх нее.

– Сол? – Из меня вырывается какой-то придушенный писк. Я не знаю, что делать. Не понимаю, что со мной.

Когда я понимаю глаза, Исольда и Рейз смотрят на меня в таком же недоумении и растерянности.

У двери тихо чертыхается Олани.

– Это Арис, – сообщает она. Коридор снаружи озаряется взрывной вспышкой света, и ситуация мгновенно разрешается сама.

– Бежим! – командует Рейз, хотя это и без него ясно.

Исольда хватает меня за другую руку, мы выскакиваем из комнаты, как кролики из норы. В той части коридора, откуда мы пришли, виднеются стражники и три рычащих дракона, так что туда нельзя. Ищем другой выход.

Еще одна вспышка, мимо нас проносится что-то вроде направленного луча, от которого на обоях остается обугленная дыра. Я несмело оборачиваюсь, ожидая увидеть Лейру или какого-то мрачного чародея в местной униформе. Но там совсем юная девушка, у нее смуглая кожа и темно-каштановые волосы такой длины, что едва собираются в хвостик. У нее острые и точеные черты, словно написанные тончайшей кистью. Но особенно поражают глаза – зеленые-зеленые, по-кошачьи прищуренные.

– Олани, предательница! – орет девушка. – Ну-ка вернись!

Исольда так сжимает мою руку, будто хочет перекрыть кровоток. Рейз и Олани все еще несутся впереди в развевающихся плащах. Возможно, они в курсе, где тут выход, но, кажется, та девушка их знает. А значит, если мы разделимся, то она, скорее всего, погонится за ними и у нас появится шанс удрать.

Мы мчимся все быстрее и быстрее, за нами несутся топот сапог и вспышки света, как от выстрелов. Кажется, других чародеев, кроме этой девушки, там нет. Наконец коридор разветвляется. Рейз и Олани в нескольких метрах впереди сворачивают направо, а я тащу Исольду влево.

– Не упустите их! – кричит бегущая позади девушка, но ее голос уже едва слышен, потому что она свернула не в нашу сторону. Несколько стражников следуют за ней, но большинство – вместе с драконами – идут по нашему следу. Это плохо, но нужно всего лишь попасть на улицу и затеряться в толпе. Вот и всё.

Я понятия не имею, где мы находимся. В этом огромном доме все коридоры одинаковые, и я просто поворачиваю наугад. Драконы уже почти наступают нам на пятки, и, хотя я точно знаю, что они не огнедышащие, в их дыхании отчетливо ощущается необычный химический запах. Странно, что это не мешает им нас чуять.

А вот кое-что другое вполне может помешать.

Мы приближаемся к длинной парадной лестнице, занимающей по меньшей мере два этажа. Я слегка поскальзываюсь на мраморе, но удерживаюсь на ногах. Мне сейчас не до смущения, так что я просто достаю из кармана фартука горсть смятых пирожных и швыряю их, попадая одному из драконов прямо в нос. Он резко останавливается, принюхивается, два других дракона врезаются в него, отчего все трое кучей падают на полированный пол.

Исольда хохочет над этим зрелищем, ее смех взлетает по лестнице, отражается от каменных стен, рассыпается по холлу. Я шагаю мимо ступеньки, она подхватывает меня, и я тоже хохочу.

Впереди две двери: одна похожа на парадный вход, куда я точно не хочу соваться, а вторая выглядит попроще: она меньше размером и расположена на боковой стене. Молясь об удаче, я соскакиваю с последней ступеньки и веду Исольду по скользкому каменному полу к боковой двери.

Она не заперта. И к счастью, за ней не кладовка. В помещение врывается теплый летний воздух с ароматом дыма, и мы с Исольдой ныряем в толпу.

Поток людей плотно охватывает нас, мы замедляемся и переводим дыхание. Совсем уж сливаться с толпой нет необходимости – главное, оказаться там, куда стражникам не пролезть. Там, где они нас не увидят.

– Откуда у тебя вообще пирожные в кармане? – смеется Исольда, протаскивая меня между двух прохожих. Я едва успеваю открыть рот для ответа, как вдруг…

– Вон они! Держите девчонок!

От окрика стражи люди расступаются, и мы оказываемся на виду. Мы снова бросаемся бежать, мои ботинки цепляются за неровности мостовой, Исольда петляет. Мы сцепляем руки, буквально впиваясь пальцами в ладони друг друга.

Нас преследуют окликнувшая нас стражница, две ее спутницы и еще несколько бдительных граждан, которым, похоже, заняться больше нечем в такой праздник.

Мы почти добрались до моста. Вот бы успеть перебежать на ту сторону…

Я трачу драгоценную секунду, чтобы обернуться. За нами еще бегут, но непонятно – догоняют или отстают.

А вот и мост. Я хватаюсь за все украшения, которые попадаются под руку, и разбрасываю их на пути наших преследователей. Брошенный фонарь разбивается, пламя выплескивается, и вдруг на карнизе одного из домов появляется фейри и начинает играть на флейте, отчего огонь пляшет и извивается. Не моя вина, но моя выгода. Одна из стражниц бросается тушить огонь, дав сигнал другим продолжать погоню.

Исольда оглядывается на этот хаос и улыбается во весь рот.

С каждым шагом нам вслед несутся гневные и возмущенные вопли. Каждый вдох пронзает болью ребра, а руки и ноги ноют. Но тормозить нельзя. Прислушиваться к ощущениям непозволительно.

– Держите девчонок!!! – кричит стражница. Мое сердце спотыкается, переходя от тяжелого биения к трепыханию, но мне не до этого. Мы уже бежим через Рыночную площадь; все вокруг так поглощены весельем, что никому нет дела до жалких воришек. Мы втискиваемся в самую гущу народа, замедляемся, я никак не могу отдышаться, но мы продолжаем пихаться и толкаться, продираясь дальше.

Перед нами встает стена людей. По эту сторону моста еще звучит громкая музыка, бьет по ушам. Я верчусь на месте, пытаюсь пробраться вперед.

– Попалась!

Меня внезапно хватают за воротник. Моя рука выскальзывает из ладони сестры, и, едва я успеваю понять, что случилось, Исольда исчезает в толпе. Я задыхаюсь: меня тащат за шиворот прямо в объятия городской стражи. Я безрезультатно брыкаюсь, вырываюсь, но хватка крепка. Стражник выше меня и минимум вдвое тяжелее; нечего и гадать, кто из нас сильнее.

Стражник в замешательстве склоняет голову, впервые заметив, что у меня лицо Исольды.

– Погоди-ка…

– ОТ-ВА-ЛИ!!! – захлебываюсь я, пытаясь пнуть его в колено. Голова идет кругом, я высматриваю Исольду в гуще людей. Она вернется. Она найдет меня. Мы выберемся.

Стражник тяжело вздыхает:

– Слушай, сегодня Ревелнокс. Мне что, по-твоему, делать больше нечего, кроме как…

Внезапно он замирает с удивленным и озадаченным видом. Я уже готова увидеть проступающую на его рубашке кровь, и лезвие ножа, и острый, сосредоточенный взгляд Исольды, но ее здесь нет. И ножа никакого нет. Вместо этого…

Все происходит молниеносно.

С его губ срывается страдальческий стон, зубы растут, десны увеличиваются с омерзительным влажным звуком. Хрящи носа трещат, изгибаются, череп деформируется, ужасающе вытягиваясь вокруг глаз с расширяющейся коричневой радужкой. Из пор, как весенние всходы, вырастают короткие серые волоски, покрывая все лицо в мгновение ока.

Ослиная морда.

Я дергаюсь, и на этот раз он меня отпускает. Стражник водит руками перед своим длинным серым носом. Его темные блестящие глаза распахиваются в ужасе. Он страшно напуган, но боль, похоже, испытывал только в момент превращения.

– Не волнуйся.

Из-за ослиной головы выглядывает незнакомое лицо – женское, покрытое перьями, с малиновыми глазами, которые вспыхивают в темноте, встречаясь с моими.

– Утром он вернется в нормальный облик. Платить не надо, подменыш. Ты уже с лихвой заплатила.

Фейри подмигивает – точно так же, как когда я впервые заметила ее в толпе, и на ее лице расцветает самодовольная ухмылка.

Фейри не делают подарков. Правила их поведения не позволяют дарить что-то просто так, без равного вознаграждения. Если я приму дар – чего мне это будет стоить? Я буду тысячу лет служить ей или разучусь видеть оранжевый цвет? Что ей ответить?

Хотя я все равно не могу ничего произнести. Мне едва хватает сил на тяжелое сердцебиение. У меня просто отпадает челюсть, а все известные слова застывают на кончике языка.

– Считай… по краю прошли, – задыхаясь, произносит Исольда. Наконец-то я ее вижу – черную кучу тряпья посреди улицы, похожую на выброшенную куклу. Кажется, ее сбили с ног, но у нее уже просто не осталось сил подняться. Однако на дерзкую улыбочку их вполне хватает. Я протягиваю ей руку и помогаю неуверенно встать на ноги.

Когда я оглядываюсь, фейри уже нет. Человек-осел все еще жалобно поскуливает – видимо, раздумывая, должен ли он вернуться и доработать до конца смены.

Глава 5

Мы с Исольдой, прижавшись друг к другу, ввинчиваемся в толпу, но остальные стражники, похоже, уже ушли. Некоторое время мы идем молча, придавленные усталостью и пережитым испугом, погруженные в водоворот мыслей. Мимо фоном плывут здания, огни, люди, фейри. Возвращение домой должно успокаивать, но по спине все равно бежит неприятный холодок. Если по сравнению с Гилт Роу Рыночная площадь кажется просто скучной, то этот квартал – вообще помойка. Формально он относится к Рыночной площади, но по факту приткнулся на окраине, зажатый в угол между мирно текущей рекой Харроу и Сумеречным кварталом.

Здешние улицы тоже многолюдны, но это не те волны веселых гуляк, которые перекатываются по площади. Местные переговариваются шепотом, скрытно, водят друг друга за руку в безопасное место у костра, целуются в темных углах, где их никто не увидит, бросают друг на друга взгляды через плечо и сжимают тугие нервные кулаки. Оказавшись там, где нас никто не слышит, Исольда наконец подает голос:

– Сили, ты ведь… ты не просила ту фейри… о помощи?

Мое сердце замирает.

– Ты что, нет! Я понятия не имею, почему она нам помогла.

Неужели Исольда меня совсем дурочкой считает? Все же знают: сделки с волшебным народом – гиблое дело. Они всегда плохо кончаются, что бы тебе ни предлагали и каким бы надежным ни был договор. Это первый урок, который родители дают своим детям, жесткое правило, в большей степени факт, нежели закон. Какой бы отчаянной ни была ситуация, сделка с фейри только усугубит ее.

Однако обижаться некогда: Исольда продолжает путь.

– А компас?

Пока мы удирали, я успела забыть, отчего у меня немеет рука. Но серебристый металл никуда не делся, и, когда я смотрю на руку, у меня сводит живот. В кожу впечатаны переплетающиеся петли, похожие на цветочные лепестки, вписанные в тончайший круг. Четыре точки. И изящный замысловатый контур стрелки, пересекающей рисунок: он тянется от запястья до промежутка между средним и безымянным пальцами. Если сосредоточиться, то можно ощутить затаившуюся в серебристых чернилах магию, похожую на инфекцию.

Исольда пытается схватить меня за руку, но я не даю. В ее голосе сдавленно звучит тревога:

– Больно? Ты как вообще?

– Нормально, – отвечаю я. Глубокий вдох – успокоить сердце, собрать слова. – Я не… Можно не сейчас? Давай разбираться, когда вернемся домой. Сама-то в порядке?

– Я всегда в порядке.

– Исольда. – Я складываю руки на груди и смотрю на нее. Она упала посреди улицы. Я же видела, как она устала и вымоталась. Но сейчас вроде все нормально – если, конечно, она не скрывает, насколько ей худо.

– Сили, – обращается она ко мне тем же серьезным тоном. Наконец на ее лице появляется улыбка. – Да в порядке я. А что с тем проводником или кто он там? Он все еще…?

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю на свою ладонь, вспоминаю его голос, пустой и холодный взгляд. И те полсекунды, когда перед исчезновением его глаза встретились с моими – и в их невозмутимой белой глубине мелькнуло искреннее удивление.

Теперь я позволяю сестре взять меня за руку и провести пальцами по рисунку, как по настоящему компасу. Именно ее прикосновение пробудило его в первый раз. Но ничего не происходит.

– Его нет, – говорю я.

И это радует, потому что если бы я начала проецировать саркастического призрака всякий раз, когда кто-то меня касается, то пришлось бы уйти жить в лес, чтобы не попадаться никому на глаза.

– Ладно. – Исольда отпускает мою руку. – Ну, раз уж никто из нас не получил смертельных ранений, то в целом… вышло круто.

– Да уж, – фыркаю я, скрещивая руки и теребя манжету. – Главное, не раскисать и не надеяться, что теперь все наши проблемы будут решать волшебные фейри. И если честно, это был худший день рождения в мире.

Моя сестра мягко смеется, я немного расслабляюсь. Сегодня наперекосяк пошло всё что могло, но мы все равно уходим вместе, целые и невредимые. Где-то позади еще слышен праздничный гомон Ревелнокса, но он затихает, когда мы быстро удаляемся по пустым темным улицам, которые никто не удосужился хоть немного украсить. Исольда рассматривает маленькую фляжку – видимо, вытащенную из чужого кармана. Откручивает крышку, принюхивается, пожимает плечами и – не успеваю я остановить ее – подносит к губам и щедро отхлебывает.

Ко мне возвращаются чувства, и даже странный запах города приносит спокойствие. Я в порядке. Все хорошо.

Исольда с вопросительным взглядом протягивает мне уже порядком опустевшую флягу.

Я сперва отшатываюсь. Однако сейчас не та ситуация, чтобы цепляться за свои моральные принципы.

На вечеринке напитки были шипучими, розовыми и нежными – а это пойло жидким серебром обжигает горло. Я старательно откашливаюсь в попытках отделаться от ощущений и передаю обратно пустую флягу.

– Что нам теперь делать? – Кажется, это звучит как обвинение. Не уверена. Вряд ли подменыши должны испытывать столько же человеческих эмоций, как я. Не встречала никого, кто бы так же долго прожил среди людей, хотя я точно знаю, что такие есть.

– Исольда. – Я хватаю ее за руку. – Что сегодня произошло? Почему ты действовала не по плану?

Исольда вытирает рукой вспотевший лоб над маской. Она на меня не смотрит, но ее губы угрюмо сжимаются.

– А сама? Кто они, эти двое? Откуда они узнали, что…

– Тсс!

Я шикаю на нее, потому что мимо, визжа от смеха, проносятся трое прохожих в дешевых расписных масках черепах. Когда они проходят рядом, я смотрю на свои ботинки и прячусь в тень, чтобы отблеск глаз меня не выдал. Чтобы больше никто не понял, что я подменыш.

Я так устала.

Когда кажется, что опасность миновала, я подвигаюсь к Исольде поближе.

– Я в него врезалась на празднике. И просто… просто проболталась.

Черт. Надо было соврать. Могла бы сказать, что он все понял по моим глазам, – да что угодно, лишь бы не выглядеть такой дурой. Но на лице Исольды уже проступает удивление и что-то еще, похожее на гнев, но не совсем. Она открывает рот…

– Он не показался мне подозрительным, – вру я, не давая ей сказать. – А потом появилась эта девушка, утащила его куда-то, и… ну, тогда я уже подумала, что это подозрительно, да.

Маска сползает с лица Исольды. Она резко натягивает ее и вперивает в меня темный спокойный взгляд.

– Ты же в курсе, что нам надо убраться из города, – наконец говорит Исольда очень жестко и тихо. – Завтра утром. Сразу же. Не позже.

Она права. Если учесть Лейру Уайлдфол, ту девушку, пускающую лучи, и стражу, то придется какое-то время соблюдать осторожность. И даже когда мы покинем город – неизвестно, последуют ли они за нами туда, где мы окажемся.

– Знаю, – отвечаю я. – Надеюсь, ты не собираешься теперь все время привлекать меня к взлому замков? Вряд ли наши родители… – я замолкаю, заметив, как вздрогнула Исольда.

Не к такой жизни они нас готовили, но мы все равно пришли к ней. Причем легко. Будто она изначально была нам предназначена.

Исольда выглядит обиженной:

– Конечно нет. Я просто… была уверена, что там внутри что-то значительное.

Есть определенная вероятность, что после того, как фейри похитили мою сестру, у нее осталось некое магическое мировосприятие. Не такое, как моя способность к волшебству, скорее похожая на сверхъестественное везение, умение владеть иллюзиями. Ее пальцы легче осеннего ветерка. Люди стараются избегать ее, и я не знаю – потому ли, что рядом с ней всегда ее странный двойник-подменыш, или же оттого, что в ней самой есть что-то потустороннее.

Но мы это не обсуждаем.

Я велю себе сделать еще один глубокий вдох. Не хочу ссориться с сестрой.

Наконец мы выходим за пределы Рыночной площади, на пешеходную дорожку вдоль реки, запруженной темными баржами, которые с утра повезут грузы из города и в город, пока мир возвращается к повседневной рутине. Мы почти дома.

Я сжимаю кулаки и пытаюсь не обращать внимания на легкое покалывание в ладонях, отдающееся где-то в подсознании.

По широкой тропе на окраине города, вдоль реки, почти никто не ходит. Нам светит только луна, омывающая серебром воды и неровные силуэты распадающихся руин за городской чертой. Аурмор стоит на костях более древней цивилизации, и здесь не принято с уважением относиться к той катастрофе, которая уничтожила первоначальное поселение много веков назад. Я выжимаю из себя улыбку и пытаюсь шутить:

– На следующий наш день рождения я хочу только один подарок: чтобы нам ничего не угрожало.

Наш день рождения. Я заставляю себя произнести это вслух, утвердить факт. Это моя жизнь не меньше, чем ее, а обстоятельства моего рождения не означают, что мы не вполне сестры. Сомнения мечутся на темных задворках моего сознания, нашептывая, что я просто себя обманываю. Но я отворачиваюсь, прогоняю их голоса. В точности как учила Мами.

Волосы Исольды сияют в лунном свете, вычерчивают линию плеч, и она одаривает меня ясной, чистой улыбкой:

– Не могу обещать.

Наш дом ждет нас в уединенном месте на берегу реки, за мостом, отделяющим Аурмор от прилежащих деревень. На берегах можно найти и другие волшебные вагончики, и обычные, запряженные лошадьми, но Судьба (разумеется, на мой предвзятый взгляд) – самая красивая из всех.

Эта внушительная деревянная конструкция является нашим домом вот уже три года, и у меня каждый раз теплеет на сердце, когда я вижу ее веселенькие расписные бока – изумрудно-зеленые с мятными узорами – даже в синеве ночной тьмы. Ее размер – приблизительно два на четыре метра, колеса резные, деревянные, а крыша круглая, с маленькой медной трубой. На боковых стенках вагончика расположены круглые окошечки, а на передней – прямоугольное окно, обычно занавешенное изнутри: через него удобно смотреть на дорогу и при этом не страдать от разнообразных проявлений стихий в непогоду. К двери с маленьким крыльцом ведут две складные ступеньки: именно это крылечко прошлый владелец использовал в качестве трибуны.

На полированных стенках Судьбы пляшут отблески костра из другого лагеря; вокруг огня еще полно людей в масках, всех возрастов и сословий; они разговаривают, смеются, и эхо их голосов гудит в далеких горах.

– Как думаешь, успеем съесть по пирожному перед дорогой?

Я прислоняюсь к гладкому дереву и жду, пока Исольда взломает замок. Конечно, за три года мы уж могли бы купить новый – или хотя бы сделать ключ. Мы все время обещаем себе этим заняться, когда руки дойдут.

Руки не дойдут, похоже, никогда.

Наконец ее напряженная гримаса превращается в улыбку:

– По пирожному – это обязательно.

Вот что у нас общего, так это чудовищная любовь к сладкому.

Замок щелкает, и дверь распахивается, словно вагончик любезно приветствует нас.

Я тянусь к ближайшему светильнику, кручу колесико, зажигаю крошечное пламя на фитильке. Я бы давно сошла с ума от клаустрофобии, если бы не обилие света, проникающего в светлое время суток через окна. У нас яблоку негде упасть. У стены приткнулась двухъярусная койка, частично закрытая книжными полками. С одной стороны – крохотная дровяная печурка и жалкое подобие кухоньки, с другой – тяжелый деревянный сундук, где мы храним свои пожитки, он же служит скамейкой.

Дом.

Я вздыхаю, судорожно пытаясь развязать ленточки на маске. Исольда потягивается, стряхивая с себя старательно созданную личину, словно колючее пальто. Она скидывает ботинки, срывает маску и опускается на пол возле скамейки, скрестив ноги. Я ловлю ее взгляд: она смотрит на мою руку, так что я прячу кисть в складках юбки, чтоб не глазела. Но она больше не поднимает эту тему. Она знает, что, пока я не готова, разговаривать со мной бесполезно. А я не… Я не могу…

Так, сосредоточиться. Все по порядку.

Как же приятно снять маску. Я почти привыкла к зуду под ней, но внезапное прикосновение свежего воздуха к верхней половине лица приносит настоящее облегчение. Надеюсь, высыпаний не будет. Бросаю дешевую уродливую поделку в угол, к маске Исольды.

Унылую обстановку вдруг нарушает огорченное мяуканье, затем слышится шорох шагов.

Кота у нас, разумеется, нет.

Однажды холодной ночью, через несколько месяцев после появления у нас этого вагончика, я нашла маленького раненого котенка цвета туманной полуночи. Мы взялись его выхаживать, а позже обнаружили, что на самом деле он никакой не котенок. И никогда им не был.

– Бирч, не начинай, – возмущаюсь я. – Мы все уберем.

Я быстро берусь за дело. Встаю на цыпочки, чтобы достать старые выщербленные жестяные тарелки. Для экономии пространства полки упираются в самый потолок, и я подозреваю, что Бирч нарочно поставил тарелки повыше – ради собственной забавы.

Домовой появился у нас под видом котенка, но большую часть времени он невидим. Мы впустили его в дом, но убедить его уйти оказалось задачей неподъемной, несмотря на наши объяснения, что Судьба – это не совсем дом.

Можно было прогнать его с помощью чар или соли, но родители нас не так воспитали. Пусть домовые и прочие волшебные сущности не так могущественны, как сами фейри, шутить с ними все равно не стоит; кроме того, многие из них уже достаточно давно живут в Царстве Смертных, чтобы считать его своим домом. Так что мы всегда оставляем у печурки какие-то остатки еды, а домовой за это помогает нам мыть посуду и регулярно ругается, если мы не кладем вещи на место. Он очень любит мою выпечку, особенно если там есть лимон. Что ж, пора выгрести из кармана оставшиеся крошки; при этом мне удается откопать два почти целых пирожных, чудом сохранившихся, пока мы бегали, и еще один кусочек, поменьше – его я кладу у печки. Конечно, это совсем не те сложные домашние торты, которые мы с Папой пекли на дни рождения, но мне все равно нравится мой привычный ритуал. Я всегда любила и процесс выпечки, и конечный результат, выкраивала момент для тоненького ломтика радости и делила эту радость с кем-нибудь, пусть даже совсем ненадолго. Каждую порцию я посыпаю корицей и поливаю капелькой меда, что не особо скрывает нанесенные пирожным повреждения.

Исольда сидит и сосредоточенно раскладывает ночную добычу на беспорядочные кучки, сортируя предметы по назначению, материалу или еще какому-то непонятному признаку. Я смотрю на нее, и меня захлестывает волна чувств. Она обо мне заботилась, она шла со мной на любую битву с самого детства. Я просто хочу отплатить ей тем же.

– Идем, – мягко говорю я. – Посидим на улице. Как в старые добрые времена.

Глава 6

Когда я говорила, что Судьба – вагончик скромный, я не шутила. Можно свесить ноги с крыльца и, привалившись к стенке, задрав голову, смотреть в чернильно-синее небо.

Здесь прохладно – нет ни костра, ни плотной скученности человеческих тел, и душная влажность последних дней лета немного спадает. Со стороны деревни веет ветерок, смывая с нас городские запахи. Мы жуем пирожные, и нам подмигивают далекие бриллиантовые звезды. Выпечка даже вкуснее, чем была до того, как помялась, – нежная, сладкая, чуть пряная.

Но это все равно не тот дом – не настоящий дом.

– Слушай, Силс…

Мне не нравится взгляд Исольды – почти черный, как намоченная дождем земля. Она откладывает вилку.

– Все в порядке?

Я и не заметила, что она за мной наблюдает. Кажется, моя маскировка сползла, обнажив трещины, сквозь которые просачиваются все слабости, когда я думаю о доме и обо всем, что мы потеряли. Я снова трогаю флакончик на кожаном шнуре и вытаскиваю его из-под воротника.

Делаю глубокий вдох, стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Мне даже удается насмешливо-строгий взгляд.

– Нельзя сокращать уже сокращенную форму имени. Бессовестная.

Она расплывается в коварной улыбке.

– Но тебе же нравится. – Веселье сразу же сходит с ее лица, но глаз она не отводит. – Правда, что случилось? Я же вижу, что дело не только в сегодняшнем бардаке, так что не пытайся отмазаться.

Я скучаю по дому. Это не выразить словами. Я молча смотрю ей в глаза, взгляд которых нежнее, чем любых других во всем мире. Слова не нужны – моя сестра смотрит на меня и знает, о чем я думаю.

Да, я скучаю по дому. Скучаю так, как будто у меня живьем вырвали кусок сердца. Мы покидаем этот город, приютивший нас на большую часть весны и лето, но вернуться домой все еще не можем. Мне так не хватает знакомого размеренного ритма жизни с родителями. И еще я знаю, что они не будут – не смогут – скучать по мне так же.

Я сжимаю флакон так сильно, что пальцы белеют. Это из-за меня мы брошены на произвол судьбы. Из-за моей бесконтрольной, разрушительной, опасной магии, сделавшей меня преступницей еще до того, как Исольда впервые взглянула на отмычки.

Каждый день я отчаянно тоскую по дому. А в такие дни, как сегодняшний, – особенно.

Я почти непроизвольно приваливаюсь к плечу Исольды. Она покровительственно склоняет ко мне голову, кончики ее темных волос щекочут мне нос.

– Хочешь, расскажу тебе историю, как Мами и Папа тебя удочерили?

Еще одна традиция – каждый день рождения рассказывать об этом. В ее голосе слышится улыбка. Настоящая или вымученная?

– Ты все равно не свидетель тех событий. – Я разжевываю еще кусок пирожного. – В смысле, ну что ты можешь помнить? Тебе был от силы месяц.

– Откуда тебе знать?

– И сколько же тебе было?

– Столько, что уже и не вспомнить.

Я прыскаю.

– Ладно, рассказывай.

Пока она жует, повисает пауза.

– Так вот, – начинает она с набитым ртом, – если честно, то я, конечно, не помню. Но, как мне рассказывали, уже с самого начала, еще в младенчестве, было ясно, что ты подменыш. Мами, в конце концов, насмотрелась на младенцев. И не вздумай сказать, что у новорожденных еще не сформирована личность, потому что если так, то одной из нас здесь бы не было.

Я десятки раз помогала нашей матери, городской повитухе, принимать роды, пока люди не узнали, что я подменыш, и зареклись подпускать меня к детям ближе, чем на пушечный выстрел. До этого момента я уже успела стать в некотором роде экспертом.

– Даже не собиралась, – встреваю я.

Исольда хмыкает:

– Ну разумеется. – Она откладывает вилку и руками сует в рот пирожное. – Мами беспокоилась, что станет с ее второй дочерью, и потому решила самостоятельно меня найти. На поиски она отправилась ночью – зная, что иначе Папа постарается ее остановить. Она три дня шла по лесу, примотав тебя к своей груди.

Чертоги фейри вплетены в наш мир, они лежат слоями полотна, на которых гобеленовыми нитями переплетаются жизни. В определенных точках эти нити прошивают несколько миров сразу. Некоторые полотна изъедены дырами, позволяющими легко проскальзывать между мирами. Мами отправилась в лес, расположенный вдоль южной границы нашего города. В целом – довольно безопасный, если не сходить с тропы. Поговаривали, что в чаще леса можно было внезапно провалиться из мира человеческого в мир фейри, даже не заметив этого, пока не станет слишком поздно.

Каждый год мама рассказывала нам эту историю.

И каждый год она отказывалась признаваться, что именно увидела в том лесу.

– И три ночи, – добавляю я.

– Я как раз собиралась об этом упомянуть. Может, сама будешь рассказывать?

Я лениво болтаю ногами в воздухе. Ветерок доносит со стоянки запах горящего костра и отзвуки смеха. Я вроде бы успокаиваюсь.

– Нет, давай лучше ты.

– Она, наверное, шла с таким видом – ну, ты знаешь, какое лицо она умеет делать. – Лицо Исольды вытягивается в почти утрированной маминой гримасе «Ты сама отлично знаешь, что натворила».

Я смеюсь:

– Знаю, я же попадалась из-за твоих шалостей.

Исольда игнорирует мою ремарку.

– Значит, оказалось, что это одинаково действует и на пятилеток, и на двор фейри.

Улыбка медленно сползает с моего лица.

Технически, мир фейри делится на две части: одной правит Благой Двор, в этом мире царят радость, порядок и галантность, вечное лето и зелень дубрав; другая же подчинена Неблагому Двору, погрязшему в хаосе и борьбе за власть. Они – не добро и не зло, потому что все фейри сосредоточены в первую очередь на себе самих. Но те смертные, которым удалось выжить при Благом Дворе, хотя бы потом слагают о нем песни и стихи.

Как наша мама. Она никогда не говорила, куда именно попала, но похоже, что именно в Благой Двор. В конце концов, она не просто оттуда вернулась – она вернулась именно с тем, за чем туда пришла.

– Она проявила такую поразительную настойчивость, что это растрогало фейри, так что они пошли на небольшую уступку и предложили ей… – Исольда дошла до самой главной части рассказа. – …«Выбирай одного ребенка. Один – твой, один – от фейри. Ты уйдешь отсюда с тем, которого выберешь сама. Так что будь внимательна».

Я закрываю глаза, воображаю происходящее. Мами стоит перед толпой фейри, ее глаза горят праведным гневом, а они ждут ее решения.

И наша мама, ни секунды не колеблясь, достала нас обеих из сплетенных фейри колыбелек и нежно прижала к себе своих новорожденных дочерей.

– А потом она спокойно и тихо сказала: «Я пришла забрать у вас свою дочь. Но я не соглашалась отдать вам ту, которую удочерила». Отличное пирожное, Сили.

Исольда делает паузу, чтобы откусить еще кусочек. Я слегка ее бодаю.

– Да, да. Рассказывай дальше!

– Не командуй, – ворчит она, но продолжает: – Она не смотрела в их сияющие глаза, не ждала позволения. Она просто развернулась и пошла прочь, понимая, что лучше не оборачиваться. И принесла нас домой.

Я улыбаюсь.

– А Папа уже места себе не находил. Он настолько обрадовался, что она вернулась, что чуть не задушил нас всех в объятиях. – Голос Исольды смягчается. – Потом он подхватил тебя на руки, прижал к себе. Они осмотрели нас обеих и решили, что мы – идеал.

Я представила нас в младенчестве. Представила, что я – идеал. Нас двоих – со складочками, с пухлыми щечками, с папиными темными вихрами, на руках у родителей, рядом, вместе, в своем родном месте.

– Папа до этого момента не осознавал – потому что нехватка сна его измучила, – но, взяв тебя на руки, он понял, что нашей семье чего-то не хватало. И именно ты закрыла эту брешь.

У меня в горле собирается комок, мешает дышать, никак не проглатывается. В уголках глаз скапливаются слезы. Я разворачиваюсь и заглядываю сестре прямо в глаза.

– С днем рождения, Исольда.

Она смотрит на меня и отвечает:

– С днем рождения, Сили.

По моему лицу бежит слезинка. Я смущенно стираю ее.

– Прости, я…

Я просто так сильно по ним скучаю.

Слова снова застревают в горле.

– Знаю, – шепчет Исольда и обнимает меня. – Я тоже.

У меня ручьем выплескиваются слезы и течет из носа. Я всхлипываю.

– О! – Ее лицо расплывается в дурацкой ухмылке, как будто она придумала, чем высушить этот водопад – не знаю, образно или буквально. – На, вытри.

Она вытаскивает из кармана шелковый платочек, которого я у нее прежде не видела.

– Когда я его стащила, он точно был чистый.

Смеясь сквозь слезы, я принимаю платок и вытираю лицо.

– Исольда?

Она только что запихнула в рот последний кусок пирожного, отставила тарелку и теперь слизывает мед с пальцев.

– М‑м-м?

– Думаешь, у нас получится? Начать все сначала… семьей.

Исольда мгновенно преображается – сама собранность, решительность, строгость статуи, взгляд куда-то мимо меня.

– Да, – тихо говорит она и на этот раз не смотрит мне в глаза, потом тянет ко мне руку. – Дай посмотреть.

Я показываю ей ладонь. Стрелка компаса колышется в такт движению кисти. Исольда пробегает пальцами по рисунку, хмурит брови.

– Мы же все его трогали, – бормочет она. – Почему именно тебе досталось?

Я постукиваю ногой по ступеньке и молчу. Я знаю, что через мгновение до нее дойдет, чем я отличаюсь от остальных присутствовавших.

– Ах да. – Пауза. – С тобой точно все нормально?

– Да, – вру я. Мне не больно, мне просто очень неприятно, что во мне поселилось нечто постороннее. Я трясу головой, не доверяя словам, которые вот-вот сорвутся с моих губ. – Нет. То есть нет, мне не больно. Да, я в порядке. Все нормально. Мне не больно. Э… это волшебный компас, Исольда, – заикаюсь я. – Может, его притянула моя магия, но я не хотела. Я бы ни за что, ты же знаешь.

– Сили, – она почти смеется, – мы же пришли что-нибудь оттуда взять.

Я понимаю, что ною как ребенок, но это не нарочно. Не у нее же под кожей ползает магия. Я не просила.

– Я хотела положить его на место.

– Ты слышала, что сказал тот человек, та… сущность? Хранилище Смертных. Сокровища. А вдруг это оно, Сили? Вдруг это наш долгожданный шанс? Думаешь, я поверю, что ты хотела вернуть его на место?

– Да, потому что я знала, что ты начнешь вот это все.

– Вот это все? – повторяет она и как бы даже злится, но на самом деле нет, потому что она Исольда, и ей гораздо интереснее разобрать по ниточкам все мои аргументы, чем просто обидеться. Она отпускает мою руку, и я прислоняюсь к стенке вагончика. Она вдруг приподнимает брови и улыбается уголком рта.

О нет.

Я знаю этот взгляд. Я видела его сто раз – обычно сразу за ним следует очередная блестящая идея, которая всегда ввергает нас в неприятности: например, такой идеей было перебраться через мост на Гилт Роу. Или вот: в ночь побега из дома мы не просто исчезли – мы позаимствовали вагончик и поехали по проселочной дороге.

Я закатываю глаза.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Вечно как начнешь придумывать…

Она теребит прядь волос, будто ей некуда девать руки.

– Стрелка указывает на север?

Я впиваюсь ногтями в свою ладонь.

– На запад, – выдыхаю я. – Там на карте были отмечены Западные горы. Наверное, до этого Лейра и сама додумалась.

И тут, подобно стрелке, влекущей меня к западу, мое воображение, которое я изо всех сил старалась сдерживать, внезапно устремляется вперед, заполняя все образами несметных богатств, не идущих ни в какое сравнение с той жалкой мелочью, которую мы по-тихому подворовываем.

Снова встречаясь взглядом с Исольдой, я понимаю, что она думает ровно о том же. Мне так хочется услышать от нее, что нас, возможно, ждет проклятие и что безопаснее будет не выяснять, что мы получим в конце пути.

Но она такого не скажет – а значит, скажу я.

– Н‑нет… – я запинаюсь, отступаю, борюсь с тем, чего я на самом деле хочу. – Ты же сама слышала, Сол. То, что там хранится, заперто не просто так. Мы понятия не имеем, что еще…

– Сили. – Ее лицо на секунду становится озабоченным. Она берет мою руку, разворачивает ее ладонью вверх. Очень мягко. Ласково. – Ты что, не поняла? Хранилище Смертных может стать билетом домой. Ты будешь так богата, что купишь Мами и Папе большой красивый дом в таком месте, где нас никто не знает. Ты будешь так богата, что сможешь сама откупиться от любой проблемы. И все закончится.

Ее слова искрятся мечтой. Искушают. Я только этого и хочу: купить себе выход из нынешней жизни, воссоединиться с семьей, не боясь того, что последствия моих действий падут на головы любимых людей, продолжить с того момента, где мы прервались.

Я предпринимаю последнюю жалкую попытку.

– Мы не знаем… – шепчу я.

– Может, стоит рискнуть? – Исольда сжимает мою руку. – Сили, мы должны или пойти туда, куда ведет эта штука, или найти способ избавиться от нее. Я, может, и не чародей, но в целом даже не представляю, куда обращаться за помощью в избавлении от волшебных татуировок, въевшихся в кожу. И кем бы ни были те люди, они наверняка хотели себе эту вещь. И наверняка ищут нас.

– Ох.

Я и сама знаю, но, когда она произнесла это прямым текстом, меня будто ударили.

– Мы должны попытаться.

Я хмурюсь. Мы ничего никому не должны, разве что выжить. То, где мы сейчас, – это не дом. Даже приблизительно. Но это максимально похоже на него в сложившихся обстоятельствах. Я всегда старалась жить в знакомой и понятной среде, цепляясь за нее, как за спасательный плот во время шторма. Может, часть меня (та часть, которую я стараюсь держать взаперти) все еще считает, что мое место – в бесконечном неизменном летнем мире фейри.

Исольда заставляет меня отпустить флакон на шее. Ничем теперь не прикрытые, в нем мерцают нежно-голубым светом крохотные незабудки. Сестра прикасается к флакону, приподнимает его, сосредоточенно морщит лоб, наверняка вспоминая первый – и последний – раз, когда я воспользовалась своей магией.

Последний раз, когда мы видели своих родителей.

У меня не было другого выбора, кроме как уйти, и Исольда, разумеется, уходила вместе со мной. Лишь так я могла уберечь родителей от боли, которая пришла в нашу семью только из-за их любви ко мне. Мы также знали, что, если исчезнем, они ни перед чем не остановятся, лишь бы отыскать нас. И наша мама будет упорствовать в том, что их задача – быть с нами, чего бы это ни стоило.

Так что я дождалась глубокой ночи и призвала свою магию, чтобы украсть у них память о дочерях – все те эмоциональные ниточки, которые связывали нас, – и вынуть эту память из их спящих сердец. Она клубилась прямо передо мной голубоватым туманом, я схватила один из маминых флаконов, которых было не счесть по всему дому, и запечатала ее внутри.

Меня тогда одолела такая головная боль, что потемнело в глазах. Я то теряла сознание, то приходила в себя, а Исольда продолжала тащить меня к нашему транспортному средству. Я ничего не помню – только как проснулась следующим утром с такой слабостью, что едва держалась на ногах. Я украла воспоминания родителей и спрятала их в бутылочке для надежности. Не знаю, вернутся ли они к Мами и Папе, если вылетят оттуда, или же попросту исчезнут. Туман во флаконе, который я все еще сжимала в кулаке, принял форму маленьких незабудок.

У магии жестокое чувство юмора.

По моей спине пробегает холодок.

Исольда прикасается кончиком своего мизинца к моему – скрепляет обещание. Я не сопротивляюсь, несмотря на то, что подушечки моих пальцев неприятно леденеют.

– Ладно, – огрызаюсь я, пока еще могу сдерживаться. – С утра выдвигаемся на запад.

Возможно, это иллюзия, но магия под кожей будто бы удовлетворенно вибрирует. Я покрепче сжимаю кулак, чтобы ногти впечатались в серебристые линии, словно это может остановить их ток по венам.

Глава 7

Исольда взволнованно подпрыгивает и спешит готовиться к поездке, а я еще долго наблюдаю за размытым золотым абрисом горящих вдалеке костров. Знаю, что нужно шевелиться, но придавило тяжелыми мыслями. Вожу пальцами по рисунку-компасу бессмысленными, бесконечными кругами.

Смотрю на остатки лагеря на берегу – там люди тушат костер, собирают разбросанное барахло и ползут по домам поспать хоть пару часов перед началом нового дня. Под конец вечеринки фейри обычно настолько устают или напиваются, что им становится лень принимать человеческий облик, и они перемещаются по улицам в виде бледных прыгучих сгустков света.

Говорят, что границы между мирами размывались не только в Ревелнокс. Фейри жили среди людей, заключали с ними сделки, влюблялись в них. Они впускали людей в свои чертоги – как равных, как творцов, как друзей. Но это было в давние времена; теперь же между смертными и фейри пролегла глубокая, полная недоверия трещина. Фейри стараются бывать в нашем мире как можно реже, а смертные видят края Благого и Неблагого Двора только через порталы, которые открывают сами фейри.

И так даже лучше.

Только не для тех из нас, кто живет между этими мирами, но не принадлежит ни одному из них.

Наконец я заставляю себя взяться за дело. Нужно немного поспать и сразу же отправляться в путь, так что следует подготовить Судьбу к поездке.

Узкое пространство между примятой травой и днищем вагончика как будто обнимает меня, когда я проползаю между колесами в ночной тиши. Ни зги не видно, потому что костры уже потушены, а темноту освещает только луна.

К счастью, я делала это столько раз, что могу повторить вслепую. Руки двигаются автоматически, открывая ящик за задней осью Судьбы. Крышка мягко откидывается на смазанных маслом петлях, я откатываюсь влево. Сколько раз возня с этим ящиком заканчивалась синяками под глазами и кровавой пеной на губах, но заправка – это та работа, которую Исольда за меня сделать не может.

Я глубоко вдыхаю, прижимаясь ребрами к земле, и направляю ток магии к кончикам пальцев.

Я не очень понимаю, как тут все устроено, каким образом механизм хранит собранную магию, но мне не особо и важно. Главное – не забывать примерно раз в неделю заправлять ящик магией, в зависимости от длительности пути и скорости, и тогда вагончик едет. Каждый смертный чародей может единовременно призвать лишь определенное количество магии, но я достигла этого предела всего раз, в ночь нашего побега из дома. Мне кажется, что достигла. Возможно, я бы смогла и больше, если бы не вырубилась от боли.

Чтобы дозаправить Судьбу, много не нужно, ведь мы очень долго стояли на месте. По-моему, за последние полгода вагончик если и двигался, то только если ему становилось скучно и он выползал на более солнечный пятачок либо немного разворачивался под таким углом, чтобы лучше было видно, как красиво он окрашен. Единственный недостаток волшебного вагончика в том, что магия некоторым образом наделяет его личностью, от чего он становится очаровательно непредсказуемым.

После всех сегодняшних событий мне бы хотелось освободиться от обязанностей магического заправщика, но мало ли что. Однако, когда я убираю пальцы с холодного металла и закрываю крышку, то почти чувствую себя отдохнувшей.

Нет. Нет, нельзя этим наслаждаться. С младых ногтей я делала все возможное, чтобы отстраниться от магии. Я прятала свои способности, чтобы влиться в окружение. Нельзя, чтобы меня сейчас затянуло. Я просто хочу нормальной жизни, я хочу вернуться туда, откуда мы сорвались, бросив все нажитое.

Волшебники – не такая уж и редкость, но моя волшебная часть – это глубокая пещера, исследования которой я всеми силами намерена избежать.

Я перепрыгиваю маленький тайничок с золотом, оставленным Исольдой для бродячих фейри, пружинисто взбегаю по ступенькам, промахиваюсь мимо крыльца и хватаюсь за борт вагончика, чтобы удержаться на ногах.

Что-то холодное покалывает шею. Я оглядываюсь.

Меня овевает прохладный ветерок, пахнущий теплой летней травой, костром и грядущим дождем. Вонь людей и алкоголя, смешанная с усиленным магией ароматом цветов, осталась далеко за рекой, там, где еще светятся огни праздника. Я знаю, что Рейз и Олани будут нас искать, но поскольку они ничего не знают о Судьбе, берег реки – последнее место, куда они направятся. На несколько часов мы в безопасности.

Я глубоко вдыхаю, захожу внутрь и запираю дверь.

Во сне Исольда кажется совсем ребенком; она лежит на верхней койке в беспорядочном гнезде из одеял, в которых запутываются ее руки и ноги, когда она ворочается во сне. Она не погасила светильник, и он заливает комнату мягким янтарным светом; но что уж ей теперь скажешь. К тому же у Исольды дар засыпать в любое время и в любом месте. Какой-то… магический.

Так же отрешенно, как и каждый вечер, я расплетаю косу, стягиваю через голову платье и бросаю его вместе с фартуком на изножье кровати. Потом устраиваюсь на своей аккуратно заправленной койке и прислоняюсь спиной к стене.

У противоположной стенки, на печке, рядом с пустой тарелкой спит Бирч, вытянувшись всем своим кошачьим тельцем. Он такой маленький, такой милый, и я почти забываю, что он не кот, особенно если посмотреть на обращенные ко мне серебристо-розовые подушечки лап, которые так и хочется потискать.

Наконец я опускаюсь на подушку и плотно заворачиваюсь в одеяло. Я только сейчас осознала, насколько замерзла – просто заледенела. Воздух теплый и неподвижный, но холод будто бы идет изнутри.

Я знаю, что устала, но почему-то бодра как никогда. Слишком много случилось сегодня, слишком много случится завтра, и я не могу поверить, что согласилась на эту безрассудную, маловероятную затею.

Но если я таким образом вернусь домой…

Я снова непроизвольно соединяю руки и вслепую вожу пальцами по рисунку. Повторяющиеся движения успокаивают, занимая мое внимание и замедляя лихорадочное сердцебиение. Я так медленно и мягко погружаюсь в сон, что сама не замечаю, как полностью проваливаюсь в черноту. Вокруг темно, тепло, тесно, одеяла туго укутывают меня.

Нужен был подменыш, не так ли?

Знакомый голос пронзил болью в позвоночнике. Сердце замирает, я пытаюсь открыть глаза, но что-то как будто давит мне на грудь, удерживая во сне.

Тихо, тихо, расслабься. Не обращай на меня внимания. Я просто сопровождающий.

Я знаю этот голос. Я слышала его сегодня, в той комнате, в поместье – то отстраненный и скучающий, то полный отчаяния. И как только компас превратился из металлического предмета в нечто волшебное, ощущение чьего-то присутствия стало голосом, который я не столько слышу, сколько чувствую его вибрацию в глубине моего сознания. Он так близок, что его не коснуться, и холоден, как зимний ветер.

Где твоя магия? Только не говори, что ты единственный в мире подменыш без магии.

Горло как будто сжимается. Я хочу проснуться, закричать, но не могу шевельнуться. Даже дышать не получается. У меня есть магия, мысленно отвечаю я голосу. Может быть, если его умилостивить, он от меня отстанет. Просто я ее не использую.

На меня веет холодной снисходительностью.

Но наверняка пользовалась раньше. Давай-ка покажи.

Я хочу воспротивиться, но уже ускользаю сама от себя, пытаюсь поймать недосягаемые слова, отчаянно скребусь на краю собственного сознания.

Воспоминания окутывают, как тяжелые одеяла, которыми меня накрывают с головой незнакомые руки, и поверх плывет мягкий, леденящий душу голос.

Глава 8

Когда я увидела Судьбу впервые, она была выкрашена в небесно-синий и охру.

Мне снилось это снова и снова, каждый раз как в первый: колеса Судьбы грохочут по пыльной дороге. Я и раньше видела волшебные вагончики, но этот намертво зацепил меня сразу по двум причинам.

Первая – искусное исполнение. Еще до того как я увидела его изнутри, было ясно, что сделан он великолепно.

Второй причиной была огромная золотая надпись на боку, актуальная по сей день: «ПЕРВОСОРТНЫЕ ЦЕЛЕБНЫЕ СНАДОБЬЯ РЕДБРУКА И ЗАЩИТА ОТ ФЕЙРИ».

Когда вагончик вкатился в наш маленький сонный городок, к нему потянулись люди. Рурава, расположенная между лесом фейри и рекой Харроу, не пользовалась популярностью у путешественников. Изредка здесь появлялись бродячие торговцы или искатели приключений, направляющиеся в более интересные места, но даже самый заурядный визитер становился поводом для волнений и домыслов.

А эта повозка вовсе не была заурядной.

Она миновала фруктовые сады, пасеку, кузницу и остановилась под древним дубом в центре главной площади, совершенно не обращая внимания на текущую вокруг городскую жизнь. Высокая золотистая трава трепетала под ее колесами, а на блестящих боках играло солнце.

– Идем посмотрим, – умоляла Исольда и тащила меня за руку. Нам было по четырнадцать, и мы думали, что знаем все на свете.

Только мы встали сбоку от толпы, чтобы не попасть в давку, как на маленький помост из повозки вышел человек, с такой силой распахнув дверь, будто вышиб ее. Выглядел он примерно ровесником наших родителей, носил русые волосы до плеч и прямой пробор, а выражение глаз не поддавалось осмыслению.

– Добрый день, друзья! Я – Кассиус Редбрук, и я привез вам решение всех ваших проблем! Если, конечно, это не любовные проблемы – тут уж вы как-то сами.

Он разогревал толпу, предваряя любые вопросы. Несколько человек тихо хихикнули. Исольда закатила глаза, как умеют только четырнадцатилетние девчонки.

А потом он начал молниеносно продавать разную шарлатанскую чушь – от выпадения волос, для удаления волос, от кашля, от головной боли…

– Все что пожелаете!

Он ослеплял толпу белоснежной улыбкой, раздавал бесплатные образцы и обещания, а потом перешел к тому, что принесло ему особую славу: средствам защиты и оберегам от фейри.

Какая ерунда. Коварство фейри – просто часть реальности. Любой здравомыслящий человек понимает это и сам старается спокойно сосуществовать с фейри, подкупая их то молоком, то блестящими безделушками.

Однако здравомыслие – редкость.

У всех есть знакомый знакомых, которому не повезло повстречаться с фейри и наутро оказаться в своей постели мертвым… в лучшем случае.

У кого-то под кожей прорастали цветы, обвивая лианами мышцы, делая каждое движение страшно болезненным, и человек умирал от удушья, когда листва заполняла его легкие. Кто-то терял чувство вкуса, память, лучшие свои умения. Рассказывали о тех, кто начинал плакать кристаллической солью, отчего их лица и невидящие глаза покрывались тысячами мелких царапин. Я даже слышала о людях, которые начинали так мерзнуть, что никакие слои одежды их не спасали и они сжигали себя заживо, лишь бы согреться.

Большинство этих историй были, конечно, враньем – но зачем рисковать?

Так называемые средства Редбрука для защиты от фейри были еще большей ерундой, чем прочие снадобья: специальные соли против домовых, зелья, которые нужно пить, чтобы пройти ночью по лесу невредимым, порошок, который надо бросать в приближающихся фейри. Дальше – больше.

Сразу надо было уходить.

Исольда сжала мою руку в немом вопросе: ты в порядке?

Я скрестила руки на груди и уставилась прямо перед собой. Мне не хотелось знать, что́ у нее в голове.

Редбрук явил толпе маленький железный браслет с подвесками, который якобы должен защитить младенца от вороватых рук фейри. Потом – порошок для разведения в воде и определения, не подменыш ли твой ребенок. И, наконец, самое гадкое:

– Дамы и господа, я представляю вам уникальный эликсир для обращения подменышей! – Это восклицание сопровождалось взмахом плаща и появлением зеленой бутылки будто бы из воздуха. Он поднял ее над головой, и толпа затихла. – Уверен, вы никогда не видели ничего подобного. Для тех родителей, которые уже столкнулись с подменой…

У меня внутри все закипало.

– …это – решение! Один глоток эликсира ежедневно, и ваше человеческое дитя снова станет собой!

– Что в нем?

Я оглянулась в поисках того, кто задал вопрос, а потом поняла, что это была моя реплика.

– Э‑э-э… в каком смысле, мисс?

Я что, вышла вперед? Видимо да, потому что люди зашептались и расступились.

– Я спросила, что́ в составе, – повторила я, глядя продавцу в лицо и впервые в жизни надеясь, что блики в моих глазах будут заметны.

– Дело в том, мисс, что я вынужден держать свои рецепты в секрете…

– Это не опасно?

Мужчина сперва вспыхнул, потом побледнел.

– Для подменыша – абсолютно не опасно, – осторожно ответил он.

– Так может, сами отхлебнете? – Что я говорю? Что я творю? Как будто это не я – и в то же время гораздо в большей степени я, чем когда бы то ни было.

Он сжал губы – то ли опасаясь сказать что-то лишнее, то ли побаиваясь собственно продаваемого эликсира.

– Там яд, не правда ли? – спросила я. – Подменыши – такие же дети, если вы вдруг не знали. Мы…

Моя тайна была всем известна уже года четыре, и я видела, к чему это привело. Гончарная мастерская отца едва держалась на плаву, а Мами не принимала роды уже который месяц. Нас морили голодом, с тихим упорством пытаясь выжить семью, которой хватило глупости полюбить ребенка-подменыша. Я продолжила:

– Мы не выбирали быть такими.

Я чуть не споткнулась – и вдруг поняла, что меня бьет дрожь. То ли от страха, то ли от злости – то ли от того и другого.

Исольда так и застыла, потрясенная, как и все остальные, моей внезапной вспышкой. Я стояла перед помостом, сцепив кулаки, и нападала на продавца. Руки жгло, словно мое волнение выползло изнутри на кожу.

– Вы продаете людям яд, выдавая его за надежду! – выкрикнула я. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. – А знаете, в чем проблема?

Редбрук был так удивлен, что не ответил. Он открывал и закрывал рот, пока я пыталась докричаться до его зрителей.

– Если вы не можете любить ребенка, который не вписывается в рамки ваших ожиданий, если вы способны причинить ему вред, лишь бы он стал таким, как вам хочется, тогда вообще не стоит становиться родителем!

Я сто раз слышала эти слова от своей мамы.

– Подменышей не исцелить, так что не позволяйте этому шарлатану убедить вас в обратном! Мы имеем право жить такими, какие есть!

Кто-то крепко схватил меня за руку. Я обернулась и увидела, что Редбрук уже спрыгнул с помоста и стоит рядом, намертво вцепившись в меня.

– Ну все, хватит, – тихо прорычал он. Потом обернулся к толпе. – Я бы сказал, что это заблудшее существо только подтверждает мои слова. Подменышам не место в нашем мире, и эликсир – гарантированное решение проблемы!

Я свирепо извивалась, пытаясь вырваться, но я была маленькой и хилой, а он – взрослым, и потому держал меня очень крепко.

И люди – те самые люди, которых я знала всю жизнь, которые когда-то считали меня милой и безобидной, – не помешали ему.

Исольда протестующе завопила, проталкиваясь в мою сторону. Но у нее еще не было бандитского опыта драк с людьми крупнее ее. И ножа у нее не было. И она вообще ни с кем никогда не билась, кроме других детей, задиравших меня. Она понятия не имела, что делать дальше.

– Итак… – ласково сказал продавец, обращаясь со мной просто как с реквизитом, – …как насчет бесплатного образца?

Хорошая попытка, но произнести «бесплатный образец» пугающим тоном практически невозможно. Я бы даже рассмеялась, если бы он не махал перед моим носом бутылкой, едкий и пьянящий запах из которой мгновенно вызвал у меня головокружение.

– Нет!

Я брыкалась изо всех сил, а он пытался прижать бутылку к моим губам. Мне удалось лишь оттащить его в сторону, к дубу, подальше от повозки, хотя он старался удержать меня.

– Ну-ка затихни, ты…

Страх и гнев вскипели у меня под кожей, превратившись в странное покалывание. Оно тянуло меня за собой, как смерч, выдувающий все, кроме конечной цели, опустошающий разум. Яростно двинув его локтем в живот, я вырвалась. Мои пылающие руки взметнулись в широком жесте.

И выдали поток огня.

Жар омыл кожу, испугал меня, но не обжег. Пламя с такой силой ударило в дуб, что корни затрещали, а ствол раскололся. Дерево мгновенно вспыхнуло трескучим сверкающим золотом, злым и голодным.

Кто-то пронзительно закричал, но еще громче был резкий треск древесины.

Я прижала руки к груди, пальцы скрючились. Я не хотела так поступать. И никогда раньше не стреляла огнем. Я не хотела причинять боль. Во рту пересохло, и меня снова начала бить дрожь, сводя на нет кратковременный прилив храбрости.

Исольда вдруг выдернула меня из секундной невесомости, схватив и повалив на землю, толкнув всей своей массой. Я тяжело грохнулась в пыль на четвереньки. Что-то хрустнуло, я взвыла от боли. Честная плата за магию.

Дерево застонало, затрещало, а потом горящая ветка больше моего роста вдруг рухнула вниз, точно на то место, где стоял Кассиус Редбрук. Я одна стояла достаточно близко, чтобы услышать короткий вскрик боли, превратившийся в гортанный стон, а потом в тишину.

Все зашумели, засуетились, не обращая внимания на нас с Исольдой: побежали за водой, чтобы потушить огонь, попытались затоптать пламя вокруг дерева и оттащить ветку от Кассиуса.

Поздно. Он был уже мертв.

Подниматься с земли не хотелось. Хотелось только свернуться, сжаться и лежать, пока мои кости не рассыплются в прах. Все эти годы, даже когда люди узнали мою тайну, меня оберегало только одно: я была относительно безобидна.

Теперь никто не посмотрит на меня и мою семью так, как раньше.

Но Исольда почему-то не бросила меня. Она заставила меня встать и потащила сквозь толпу, мимо еще горящего дуба, по пыльной дороге к нашему дому на окраине города. Примыкающая к нему лавка отца была открыта, но по обыкновению пуста.

Потом, пока мама вправляла мне вывихнутое запястье, пришлось рассказать, что произошло. Лица родителей застыли от страха. Мы с Исольдой отправились в постель и, притворившись спящими, подслушивали, как родители тихо рассуждали, что пора собирать вещи и уезжать из нашего единственного дома.

Это моя вина.

Моя, слишком большая для четырнадцатилетнего подростка, вина.

Люди меня никогда особо не любили – даже до того, как узнали, что я подменыш. Если честно, даже странно, что целых десять лет люди не понимали, кто я. Мой взгляд всегда был слишком пристальным, слишком напряженным для ребенка. Я пугающе быстро запоминала новые слова, опережая сестру. Мои руки постоянно двигались – теребили юбку, ловили волосы Исольды, шарили по воздуху в поисках прикосновений. Я плакала, и никто не понимал причины. Я бродила по полям среди цветов выше моего роста.

Но даже несмотря на богатый словарный запас, я до десяти лет не могла разговаривать ни с кем за пределами семьи. Как я ни старалась, слова застревали в горле, словно залитые клеем. Как будто все вокруг владели непонятным мне шифром и ненавидели меня за то, что я не могу его освоить.

А может, меня ненавидели за то, что всегда в глубине души чувствовали, что какая-то часть меня – фейри.

Следующим утром, пока я лежала клубочком в постели, в нашу дверь ломились люди с серьезными лицами. Слов было не разобрать, но интонации говорили сами за себя: отдай нам подменыша. Нужно отвечать за содеянное.

Я слышала, как родители с ними спорили. Мой худощавый отец загораживал проход, чтобы никто не вошел в дом. Я ребенок. Это был несчастный случай. Они не имеют права.

Люди ушли, но мы знали, что они вернутся.

Мы с Исольдой забрались на наше любимое дерево, я несколько часов проплакала у нее на плече, а потом она велела мне взять себя в руки.

– Как мы можем все исправить? – спросила она шепотом, тихим, как ветер в листве.

– Мы – никак, – пролепетала я. – Я все испортила. Тот человек… я…

Это невозможно произнести вслух.

Я убила его.

– Нет! – яростно ответила она и убрала волосы с моего лица, чтобы я посмотрела на нее. – Это несчастный случай. Папа прав. Ты просто защищалась.

Я вытерла нос рукавом.

– Надо было уйти. Лучше бы меня вообще никогда не существовало.

Исольда как будто обиделась.

– Сили, ты же знаешь, что это не так. Я бы сама уже давно убилась, занимаясь какой-то очередной ерундой, если бы не ты.

Мне даже удалось кисло улыбнуться. Сестра улыбнулась в ответ, а потом посерьезнела:

– Ты нужна мне.

Я только покачала головой и отвела взгляд.

– Так нечестно, – прошептала я. – Я не имею права ломать жизнь Мами и Папе. У них должен быть дом и покой. А вот мне как раз стоит уйти.

Внезапно я увидела решение, и меня окутало странное спокойствие.

– Я ухожу, Сол. Сегодня же. Я убегу туда, где меня никто не найдет, а ты с Мами и Папой будешь жить нормально, без подменыша, от которого одни беды. Ничего не говори, я уже все решила.

Она долго молчала. Наверное, поняла, что невозможно убедить меня остаться и позволить родителям разрушить ради меня свою жизнь. Наконец она произнесла:

– Ладно. Но я уйду с тобой. Ты от меня так просто не избавишься, Силс.

– Не называй меня так.

Той ночью я украла воспоминания родителей. Я поместила их в флакончик, и связь между нами лопнула. Наверное, соседи вспомнят, что где-то была какая-то девочка, подменыш, но точно не дочка повитухи и вроде даже не из их общины. Наверное, все – и родители в том числе – решат, что находились под каким-то заклятием, но… это еще в будущем. Борясь с болевым туманом после использования волшебства, мы завели вагончик Редбрука, собрав остатки магии, чтобы взломать его механизм и удрать во тьму.

На следующий день, когда я пришла в себя, мы соскребли роспись со стен вагончика и перекрасили их в зеленый впервые украденной Исольдой краской. И выбросили все пожитки Кассиуса Редбрука в реку. А потом переименовали вагончик, посмеиваясь, что, куда бы мы ни добрались на этой повозке, можно будет сказать, что нас привела туда сама Судьба.

Запястье все еще болит, но глубокая колющая боль теперь превратилась в жжение, рвущее кожу в клочья. И болит уже не только запястье.

Ладонь буквально оледенела до боли, словно промерзла от кожи до тонких косточек.

Это неправильно. Воспоминания не должны так ощущаться. Холод ползает вверх и вниз, зарывается глубже, впиваясь тысячами маленьких зубов в мои мышцы.

Вот теперь хорошо, вот теперь всё на месте. Что, не понравилось?

Кажется, я открываю рот, чтобы закричать, но последний проблеск сознания гаснет, и я проваливаюсь в спасительное ничто.

На этот раз – по-настоящему.

Глава 9

Меня будит вспышка.

Я резко сажусь, не успев толком проснуться, и ругаю себя за то, что провалилась в сон. Меня переполняет энергия, я почти стукаюсь головой о койку Исольды.

Ночное небо дрожит от гулкого раската грома, и я окончательно прихожу в себя. Левая рука прижата к груди, но ледяное покалывание магии ушло. Дождь дробью тарахтит по крыше Судьбы. Все указывало на приближение этой подлой летней грозы – и вот она.

Я поспала всего пару часов, но уже вполне взбодрилась. Невнятно вспоминается то, что было перед сном.

Холод.

Голос.

Что-то душит меня, давит на грудь.

Я потягиваюсь, пытаюсь расправить сведенные шею и плечи. За окном вагончика – непроглядная тьма, как, впрочем, и внутри. До рассвета не меньше часа. Правда, смотреть там особо не на что. Я и так знаю каждый сантиметр дороги.

Из-за печки доносится какая-то возня, будто птица бьется в силках: это в приступе внезапного смущения прячется Бирч.

Я открываю наш импровизированный умывальник и плещу водой в лицо, чтобы освежиться. Провожу пальцами по коже вслед за каплями воды.

Лицо Исольды. Ворованное, подогнанное под меня.

Рановато так рассуждать, ругаю я себя, пробираясь босиком в переднюю часть вагончика. Или поздновато. Не важно.

Во всяком случае, можно зажечь светильник и не беспокоиться, что разбужу Исольду. Моя сестра может лесной пожар проспать.

Отблеск огонька лижет мою вытянутую руку. Она дрожит в такт мерцающим теням.

Под кожей вибрируют серебристые чернила. Ищут. Пытаются течь в восточном направлении.

Я сажусь в водительское кресло, откидываюсь, покачиваюсь. Стрелка компаса на ладони колеблется, потом возвращается в прежнее положение.

Система управления Судьбой больше похожа на корабельную: вращающееся кожаное кресло прикручено к полу перед штурвалом, скорость и направление движения регулируются рычагами и переключателями на передней панели, а сбоку от кресла встроен небольшой столик. Для чего он нужен, мы пока не поняли, потому ставим на него еду.

Управлять Судьбой, мягко говоря, задача непростая, и нам пришлось основательно попотеть, когда мы впервые ее завели. К счастью, вагончик оказался достаточно прочным и выдержал ежедневные столкновения с деревьями, которые попадались на нашем пути.

Теперь я вожу как дышу. Уверенно ставлю ноги на пол. Золотистые бархатные шторы на переднем окне – один из немногих элементов декора, которые мы не стали менять. Я трогаю тяжелую богатую ткань с удовольствием почти таким же сильным, каким было отвращение к человеку, который их здесь повесил.

Молния. Еще один раскат грома.

Приходится немного поманеврировать, но я все же вывожу нас с берега на главную дорогу, объезжая уродливые руины крепости, на месте которой теперь стоит мост. Увидел одни руины – считай, увидел их все, хотя те катастрофы, которые когда-то разрывали мир на части, несколько различались. Здесь, похоже, постаралось наводнение: быстрый поток попросту сломал стены и снес город подчистую.

Надеюсь, нас не ждет ничего страшнее этого предосеннего ливня, который уже превратил дорогу в непролазную грязь. Еще темно, только дождевые капли сверкают на лобовом стекле.

Мы уже в пути. Назад дороги нет.

Вспоминается леденящий душу голос в подсознании: нужен был подменыш, не так ли?

Я уже бывала нужна. О подменышах много чего говорят – и что мы недолюди, и что у нас магических способностей сверх меры, и что мы не чувствуем ни радости, ни горя, ни боли. Люди пытаются подогнать нас под желаемый образ, а иногда впадают в отчаяние от самого факта нашего существования. Но еще говорят, что мы можем исполнить желание, вернуть младенца-подменыша обратно в мир фейри, решить любое алхимическое уравнение или выполнить любую другую абсурдную просьбу, на которые мне много лет приходилось отвечать отказом.

Быть нежеланным – неудобство. Быть нужным – проклятие.

Сестра просыпается через несколько часов после восхода солнца. Вагончик залит серо-розовым светом, а по крыше все еще негромко барабанит дождь. Из кастрюльки на плите доносится аромат свежего кофе, а я сижу с чашкой в водительском кресле, подобрав под себя ноги.

Исольда вопит и дрыгается. Я оглядываюсь. Она мечется и чуть не падает с койки.

– Доброе утро! – радостно здороваюсь я.

Ее волосы торчат во все стороны, на лице смятение.

– Сили! Что… где…? – Она растерянно озирается по сторонам. – Мы едем!

– Нужно было выехать как можно раньше.

Я смотрю на свою ладонь, которую изучала на самых скучных участках пути, и понимаю, что выгляжу несколько безумно.

Исольда моргает.

– Надо было меня разбудить! Ты давно проснулась? Где мы сейчас?

– Тебе нужно было отдохнуть. – Те, кто считает меня чудовищем, просто не видели мою сестру уставшей. – Мы едем с тех пор, как я встала. То есть сейчас мы примерно между центром и окраиной чертовых куличек.

Исольда стонет, прячет лицо в ладонях.

– Ты вообще спишь хоть иногда?

Вместо ответа я мычу что-то невнятное.

– Надо было меня разбудить, – повторяет она и потягивается, касаясь мысками гладкого пола.

– Пока все идет хорошо. – Откидываю с лица длинную прядь. Я заплела волосы еще на рассвете, и теперь они уже выбиваются из косы. – Мне вроде как не впервой срываться с места в ночи. Опыт есть.

Исольда фыркает, наливает себе кофе в щербатую кружку и вдыхает сладковатый пар.

– Так держать.

Она стоит рядом, опираясь на мое кресло, и смотрит в окно.

В такую погоду и в такой час дорога почти пуста. Идеально. Можно ехать как угодно быстро и не бояться врезаться в телегу какого-нибудь бедного фермера, уничтожив весь его урожай капусты.

Правда, такого ни разу не бывало, но все же.

Дорога вьется через луга, на которых местами растут деревья, но сейчас посадки тянутся мимо однообразной серой полосой. Судьба уже не впервые несет нас по этому пути, но в этот раз мы не сворачиваем на перекрестке, который ведет нас в недружелюбный приморский город Фейпорт или обнесенный стеной Кроухолд. В любом случае нам нельзя ни туда, ни туда – с учетом двух случаев, связанных с карманными кражами и несколькими десятками носков.

Не знаю, сколько прошло времени, как вдруг внезапный холодок заставляет меня вздрогнуть. На какое-то время мне удалось отключить сознание, не думать ни о чем, кроме дождевых капель и ощущения штурвала под пальцами. Штурвал дергается вместе со мной, но я быстро сосредоточиваюсь и сворачиваю на дорогу.

Надеюсь, Исольда не заметила.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Хочешь, я поведу?

Ясно, заметила.

Я снова вздрагиваю, оборачиваюсь к ней. Исольда сидит на полу, небрежно крутит в руке один из своих ножей и делает вид, что изучает карту. Я невольно съеживаюсь.

– Может, уберешь его? У нас тут маловато места для упражнений в метании ножей.

– Тебе так только кажется.

Она слегка подбрасывает нож. Он кувыркается в воздухе, Исольда ловит его за рукоять, легко вращает и вставляет обратно в ножны.

– Хватит выпендриваться!

– Сили… – Она хватается за водительское кресло и поворачивает его. Я вжимаюсь в спинку, поднимаю на нее взгляд.

– Я же за рулем!

– Впереди несколько миль по прямой. Надо поговорить.

Я проглатываю слабые попытки протестовать.

– Я плохо спала. – Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу. – Уже все в порядке.

Исольда хмурится. Между бровями собирается складка.

– Это из-за…? Ну, ты поняла.

Я беспомощно поднимаю руки.

– Не знаю. С тех пор как… с тех пор… с тех пор как я… – Я понимаю, что хочу сказать, но не могу. Дыхание перехватывает.

– С тех пор как поймала заклятие? – мягко спрашивает она.

Я киваю. Наконец голос возвращается.

– Я как будто ощущаю эту магию. И свою. И она такая… громкая.

Исольда понимает, что я чувствую. Она знает: я на что угодно готова, чтобы быть обычной. Чтобы все было просто.

Поэтому меня так поражают ее слова:

– Может, это не так уж плохо.

До чего же обидно.

– Как у тебя язык повернулся?

Исольда складывает руки на груди и нетерпеливо на меня смотрит.

– Сили, я знаю, что тебе это не нравится, но… магия – часть твоей природы. И может, пора уже перестать делать вид, что это не так?

С моих губ срывается сдавленный рык:

– Но она – не часть меня! – Я сама слышу, как мой голос становится выше и громче, но сдержаться не могу.

– Ты подменыш, Сили. Все подменыши – волшебники. – Исольда кажется расстроенной, но быстро берет себя в руки. – И это нормально!

Час от часу не легче.

– Я не хочу быть подменышем! – вою я. – Я просто хочу быть твоей сестрой!

Я не зарыдаю. Я не зарыдаю.

– Ты и есть моя сестра. – Она беспокоится, щурит темные глаза. – Но ты также…

– Нет!!!

В воздухе внезапно разливается запах озона.

У меня в груди сворачивается тугой горячий комок ярости. Я чувствую, как внутри бушуют молнии, ищут выхода. Пытаюсь их задавить.

– Ты не понимаешь, Сол. Я просто не могу.

– Прошу тебя… – Исольда вдруг резко замолкает. Смотрит куда-то через мое плечо. У нее падает челюсть, и мое сердце замирает.

Что на этот раз? Я разворачиваю кресло и вижу двух всадников в плащах, стоящих строго посреди дороги. Это однозначно лобовое столкновение, и нам конец. Я прямо слышу, как ломаются мои кости.

Я слышу крик, но толком не понимаю – то ли это я, то ли Исольда, то ли мы обе. Бирч тоже вопит, он ни одну передрягу не пропустит. Я хватаю висящую над головой цепь тормоза и изо всех сил дергаю.

Все, что не прикручено – я, Исольда и большинство нашего имущества, – летит вперед.

– Сили! – визжит Исольда, а вместе с ней дико визжит Бирч, тоже недовольный моим стилем вождения.

Надо было просто объехать этих всадников, но уже поздно. Колеса буксуют в скользкой грязи, мы уходим в круговой занос. Все грохочет, падает, катается по полу.

Это мельтешение и шум обостряют мое внимание. Мир сужается до мельчайших деталей: стука дождя по крыше, зажатого в побелевших пальцах штурвала, упавших на лицо волос. Понимания, что я больше ничего не могу сделать, только наблюдать.

К счастью, все целы.

Судьба неуклюже замедляется и, когда инерция наконец перестает толкать ее вперед, резко останавливается в сантиметре от неподвижных фигур на лошадях.

Не успеваю я осмыслить происшедшее, как Исольда выскакивает из вагончика. Я тоже высовываю голову под дождь.

– Вы нормальные вообще? – орет моя сестра. Что-то тут не так.

Я осторожно спускаюсь на одну ступеньку и предупреждающе зову:

– Исольда…

– Эй! – Исольда разбрызгивает ботинками грязь, решительно направляясь к всадникам и игнорируя меня. – Я с вами разговариваю! Мы из-за вас чуть не погибли!

Всадники спешиваются; их силуэты посреди длинной дороги резко выделяются на фоне далеких деревьев и гор. Лошади тут же рысью сбегают с холма и исчезают из виду, но всадникам, похоже, нет дела: они полностью сосредоточены на нас.

Я быстро перебираю в голове, кого мы успели разозлить за последние сутки: чародеи поместья Уайлдлайн, городская стража Аурмора, сама Лейра Уайлдфол.

Но это не они.

– Привет, подменыш. Вот так встреча! – Я сразу узнаю голос Рейза.

Спина Исольды напрягается. Я знаю, что мы сейчас думаем об одном и том же. Как они нашли нас? Как смогли обогнать нас на лошадях?

– Отдавайте компас.

Высокая фигура делает шаг к Исольде, каждое движение исполнено силы и грации мускулистой львицы. Смотрит на нее сверху вниз. В руках у Олани – ладный квотерстафф, боевой посох.

Исольда молчит. Она стоит ко мне спиной, но я прямо чувствую, как на ее лице появляется наглая улыбка.

– Какой компас?

Я неосознанно впиваюсь ногтями в ладонь и прячу руку в складках юбки.

– У нас нет времени на эту ерунду! – рявкает Олани, обращаясь скорее к своему спутнику, а не к нам.

Он легонько ей кивает, продолжая разглядывать нас из тени своего капюшона.

– Сколько бы он в вашем представлении ни стоил, я заплачу больше. Только отдайте.

Исольда смотрит на меня. Я качаю головой, пытаясь успокоить дрожащие пальцы прикосновением к знакомой текстуре ткани. Предложение хорошее, но мы в прямом смысле не можем его принять. Я не могу избавиться от заклятия, как бы ни желала.

Но эти двое, похоже, не в курсе. Кажется, они не видели, как металл превратился в серебристые чернила, влился мне под кожу и стал линиями на ней. Они думают, мы прячем компас где-то в карманах.

Не представляю, что они сделают, когда узнают, что это не так.

Глава 10

– Боюсь, передача компаса более не представляется возможной, – сообщает Исольда. – Пропустите нас.

Я пытаюсь вести себя так, будто все улажено, и отступаю на полшага к повозке. Я бы и Исольду потащила, но она уже подобралась, приготовилась к битве.

– Исключено, – почти извиняясь, отвечает Рейз. И я знаю, что это серьезно. Они вдвоем уверенно стоят на месте, и, даже если мы спокойно вернемся в Судьбу, они попросту снова нас догонят.

И тут происходит неизбежное.

На секунду все перестают дышать и воздух резко сгущается.

А потом Исольда внезапно бросается вперед.

Путь ей преграждает угрожающе крутящийся боевой посох. Исольда делает обманный маневр и чуть не пропускает удар.

Как они нас нашли?

Олани слегка меняет позу, машет квотерстаффом, целясь Исольде под ребра…

При всем желании, как я могу отдать то, что вбито в мою кожу?

…но опять мажет, а Исольда подбирается к ней все ближе, пригибаясь и петляя. Если подойдет вплотную – посох не поможет.

Олани вроде бы это понимает. Она отклоняется назад, не отрывая подошв от земли. Ее лицо напрягается, пока они с Исольдой оценивают друг друга взглядом.

Мы с сестрой одного телосложения – две маленьких куколки, – и потому никто не ожидает от Исольды, что она способна постоять за себя. Может, она не вышла ростом и мышцами, но у нее есть кое-что получше: удивительная, почти сверхъестественная способность оказываться не там, где ее ожидает противник.

Во всяком случае, обычно. Теперь она определенно столкнулась с опытным и талантливым бойцом.

Исольда уклоняется от ударов, выбивая девушку из равновесия – грациозно, словно танцуя. Кошачий бросок, мелькают клинки. Посох встречает ее ударом, который хоть и не попадает в грудь, но достаточно сильно бьет по запястью, отчего один из ножей падает.

– Ай! – короткий возглас. Исольда приземляется, группируется, готовится снова прыгнуть.

Мне хочется закричать, остановить их, но я едва дышу, так что нет смысла превращать себя в мишень, не имея плана. Надо что-то делать, причем до того, как Рейз сообразит, что и ему нужно вмешаться, а не стоять разинув рот.

И в ту же секунду Рейз тянется к ножу на поясе, хотя, похоже, и не знает, что с ним делать. Слишком быстро движутся Олани и Исольда, чтобы он успел вклиниться между ними, не поранив обеих.

Я бросаюсь вперед, но Рейз на удивление быстро для своих габаритов опережает меня. Он действует так внезапно, что не успеваю я придумать новый план, как на меня уже направлено серебристое острие.

– Слушай, подменыш, я не хочу тебе навредить, – говорит он, и это как-то странно для человека, который целится мне ножом в крупную артерию.

На миг я почти верю ему. В его глазах блеснуло что-то вроде искренности, и мне хочется думать, что он не причинит мне боли. Ему вроде бы даже на секунду показалось, что я сейчас сдамся без боя.

Широко раскрытые глаза Исольды встречаются с моими, и я вижу, что она готова броситься на мою защиту. Позади нее Олани вытаскивает из-за голенища небольшой кинжал и замахивается.

– Исольда, берегись!

Но секундной утраты бдительности достаточно. Исольда едва успевает уклониться, и нож вонзается ей не в спину, а в бицепс. Она вскрикивает, падает, хватается за рану.

Естественно, крик сестры с силой отзывается во мне.

И – неожиданно – во мне вздымается магия.

Сила течет сквозь меня, смешиваясь с гневом и страхом в ритме биения сердца. Она тянет, бьется в подсознании, будоража кровь, наполняя и переполняя меня.

И в этот раз я ее выпускаю. Дождь усиливается, мы вчетвером промокаем до костей, ветер крепчает. Я резко опускаю руки, вбирая в себя то, что до сих пор не удосужилась прочувствовать. Я так давно не пользовалась магией, что практически не знаю, что делать. Сила кажется неуправляемой, и во мне нарастает паника.

А затем – вспышка. Мне не нужно думать, я должна позволить инстинктам взять верх. Я – грозовая туча, и все, что я делаю, так же естественно, как дышать. Руки поднимаются сами собой. Я понятия не имею, что совершу дальше, да это и не важно.

С долгим выдохом я выпускаю молнию. Она щекотно перекатывается по мне, не вызывая ни боли, ни жжения – ничего. Олани вскидывает руку, но уже поздно что-то предпринимать. Их с Рейзом отбрасывает назад, и они тяжело падают в грязь в нескольких метрах от меня.

Я не жду, что будет дальше, и, пока меня не догнали побочные эффекты магии, бросаюсь к сестре.

Не понимаю, насколько сильно у нее идет кровь. Проклятая черная одежда.

– Ты как? – Я, дрожа, обхватываю ее спину и здоровую руку.

Она со стоном вытаскивает из плеча лезвие. С облегчением отмечаю, что оно вошло не настолько глубоко, чтобы порвать мышцу, но достаточно, чтобы причинять дикую боль.

С губ Исольды срывается гадкое шипение.

– Поцарапали слегка, – цедит она сквозь зубы.

– Слегка, – повторяю я, убирая мокрые волосы с ее лица. Она вроде бы не в шоке, не слабеет. Ладно, позже подлатаю. Тащу ее, а она сопротивляется. Мы все еще можем убежать от этой битвы. Главное – добраться до Судьбы, пока Рейз и Олани не напали снова.

Позади раздается грохот и стук захлопывающейся двери.

Механизм Судьбы ревет и заводится. Вагончик быстро набирает скорость, разбрызгивая грязь, и, съехав с того места, где нас развернуло, уносится прочь по дороге.

Без нас.

Мы с Исольдой вскрикиваем. Она срывается, бежит за вагончиком, пока он не уезжает так далеко, что она сдается и останавливается. Наш дом попросту исчезает за серой линией горизонта.

Судьба удирает уже не в первый раз. Она питается моей магией, которая наделена собственным сознанием, и, когда ей угрожают опасность или путы, она решает сбежать. А мы с сестрой, потные и запыхавшиеся, целый день потом гоняемся за нашим домом по холмам, пока вагончик не соизволит быть пойманным.

Правда, этого не случалось в настолько неподходящие моменты.

И тут я понимаю, что совершила огромную ошибку. Возмездие настигает меня сильным хлопком по плечу, грубые пальцы крепко впиваются в руку. Меня с головой накрывает запахом шалфея, пота и кожи, когда Рейз стискивает меня с такой силой, что чуть не лопаются ребра.

Я бьюсь изо всех сил, дергаю его за плащ и волосы, царапаюсь и вырываюсь. Укусила бы даже, если бы он не держал меня со спины. Я обращаюсь к своей магии, но в ту же секунду она ускользает из рук, буквально подвесив меня над бездной.

– Было больно! – рычит Рейз мне в ухо. Потом он вздыхает и совершенно меняет тон, хотя звучит ничуть не приятнее. – Просто выслушай нас, и никто не пострадает. Нам нужно…

Я плюю, и, пусть почти не попадаю в него, моя мысль ясна. Краем глаза я вижу, как Исольда хромает в мою сторону, но Олани – быстрее. Она замахивается на шею Исольды, сестра отпрыгивает, но Олани снова атакует и бьет, а Исольда даже не успела встать на ноги.

Нет, нет, нет, этого не может быть. Исольда спотыкается и со стоном падает в грязь, всем своим весом прямо на раненое плечо.

Олани нависает над ней, с напряженными бицепсами, с занесенным для удара посохом.

– Выслушайте нас, – говорит она, и между вдохами в ее голосе слышится разве что раздражение. – У нас… предложение… к подменышу.

Исольда замирает, переводя дыхание, и смотрит на девушку в упор.

Потом одно движение – внезапное как молния, неотвратимое как волна, – и она резко вскакивает, удивляя саму себя такой прытью. Быстро, не успев моргнуть, оказывается на ногах, бьет Олани по руке и отступает.

Олани теряет эту секунду и взмахивает посохом. Исольда нападает, изящно толкая Олани в ту сторону, куда она двигалась, роняет девушку на колени и выкручивает руку ей за спину.

Олани крупнее и сильнее, но ей не хватает скорости – и вот уже нож Исольды прижат к ее горлу. Попалась.

Рейз и Исольда стоят лицом к лицу, прижимая ножи к шеям своих заложников.

Со стороны это выглядит почти комично.

Рейз картинно вздыхает.

– Отпусти ее, пожалуйста, – тихо говорит он. И тут я впервые слышу, что он колеблется. Металл жжет кожу, вызывая холодный зуд в точке касания. Железо. На следующей реплике его голос неуловимо дрожит. – Успокойся. Мы просто хотим договориться. Мне не особо хочется перерезать глотку… твоей сестре, но я это сделаю, если у меня не будет выбора. – Он подчеркивает слово «сестре», и оно повисает в воздухе вопросом.

Он не посмеет.

Посмеет?

У меня перехватывает горло, каждый вдох дается труднее предыдущего.

Лицо Исольды вспыхивает паникой. Большинство людей, глядя на ее оленьи глаза и нежные округлые щечки, решили бы, что она абсолютно спокойна. Однако я слишком хорошо ее знаю. Ее голос не выдает ни тени эмоций.

– Ой, уймись. Я тоже не собиралась никому из вас вредить.

Она смотрит на Олани, которая пытается дотянуться до своего посоха, и с силой наступает ей на пальцы. Олани охает от боли, но молчит.

– Как минимум, не сильно, – добавляет Исольда.

– Какая любезность, – фыркает Рейз. – Я бы скорее тебе поверил, если бы ты опустила нож.

Его собственное лезвие в этот момент сильнее прижимается к моей шее.

Исольда ослепительно улыбается:

– Только после вас.

Я снова обращаюсь к своей магии. Моя сестра явно слабеет, причем быстро, и за мокрой пеленой волос я вижу туман боли в ее глазах. Она держит лицо, но надолго ее не хватит. А с железом у горла я не могу нормально соображать. Магия, которая всегда лежала на поверхности, ускользает от меня.

– А теперь, – продолжает Исольда, – встречное предложение. Ты отпускаешь мою сестру прямо сейчас, и я отпущу вас с целыми пальцами.

От ледяного голоса сестры по мне бегут мурашки. Рейз ни на секунду не ослабляет нажим. Холодное стекло спрятанного под платьем флакона вжимается в грудную клетку под его хваткой.

– Тогда как тебе другая идея? – Его голос звучит жестче, но привычных любезных ноток не теряет. – Ты отпускаешь Олани – или я забираю твою сестру с собой, присваиваю себе все, что найду в Хранилище Смертных, а потом убиваю ее.

Исольда колеблется, ее взгляд перебегает с его лица на мое. Она не понимает, блефует он или нет.

Мне кажется, что он слегка ослабил хватку, но я не уверена. Однако укол холодного железа напоминает мне: наш легкий флирт на празднике Лейры Уайлдфол ничего для него не значит. Моя жизнь – ерунда. Я всего лишь подменыш

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.