Александр Николаевич Пыпин
Русское масонство. Символы, принципы и ритуалы тайного общества в эпоху Екатерины II и Александра I

© ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие
Русское масонство в XVIII веке

В духовном развитии русского общества за XVIII и XIX вв. далеко не все черты ясны и отчетливы. Из огромного запаса, накопленного былой жизнью, – памятников литературы, источников, рисующих общественные настроения, политическую борьбу и прочее, – многое уже изучено или подготовлено к изучению; стали возможными и попытки охватить «историю русской интеллигенции» или «историю русской общественной мысли». Тем не менее остается сделать еще не мало. Необходимо и подвести итоги всей уже исполненной работе, чтобы вполне была осознана основа изучения духовной жизни прошлого.

Исследования А.Н. Пыпина представляют собой именно такую основу. Извлечь разыскания Александра Николаевича из старых журналов, где они погребены, собрать их в одно целое – прямая обязанность тех, кто понимает огромное значение его научных трудов.

Областью нашей духовной культуры, в пределах которой особенно много работал Александр Николаевич, было начало XIX в., Александровская эпоха. Корни ее, уходящие вглубь веков, не остались также вне круга наблюдений ученого.

Заметное явление русской жизни первой четверти XIX в. – масонские организации. Масонство давало значительной части общества готовые рамки для религиозных и философских взглядов, литературных вкусов, политических симпатий.

Исследуя времена Екатерины II или общественное движение при Александре I, Александр Николаевич не мог оставить масонство за пределами своего кругозора. Не склонный к мистике и ее проявлениям, он направил, однако, на них свое внимание. Чуждые ему алхимические рукописи он изучал так же настойчиво, как и образцы политической литературы.

Основанные на этом изучении и на трудах С.В. Ешевского, М.Н. Лонгинова, П.П. Пекарского, Н.С. Тихонравова, очерки А.Н. Пыпина дают последовательную картину развития русского масонства; очерки эти сохраняют притом всецело свое значение и теперь, через много лет после того, как были написаны.

Новейшие работы по истории русского масонства XVIII в. (Я.Л. Барскова, А.В. Семеки, Т.О. Соколовской, Е.И. Тарасова, В.Н. Тукалевского и др.) составляют ценные дополнения к трудам Александра Николаевича, но не заменяют их, да и не ставят себе такой цели. Для первой четверти XIX в. новые материалы позволили исследователям (В.И. Семевскому, Т.О. Соколовской и др.) пойти дальше вперед, но и для этого времени отправная точка дана «Материалами» А.Н. Пыпина.

Александр Николаевич готовил переиздание своих очерков. Текст первых его статей (Русское масонство в XVIII веке // Вестник Европы. 1867. Кн. II, III, IV, и Русское масонство до Новикова // Там же. 1868. Июнь и июль) был им переработан еще в 1870 г. и получил единый, законченный вид – истории русского масонства в XVIII в. Книга не была издана, так как автор отвлечен был дальнейшими исследованиями в той же области (Материалы для истории масонских лож // Вестник Европы. 1872. Январь, февраль, июль, и Хронологический указатель русских лож. 1873). Позднее Александр Николаевич предполагал свести в одно целое уже все названные работы, и это задержало переиздание очерков, потребность в котором между тем давно назрела.

Текст очерков печатается теперь в том виде, какой ему был придан Александром Николаевичем. В качестве приложений помещены «Материалы», «Указатель лож» и позднейшая статья «Homunculus» (1896 г.). Приложения составляют, по внутреннему своему содержанию, одно целое с основным текстом.

Много усилий потрачено редактором на переработку «Указателя лож»; иные сведения пришлось выбросить как неверные, некоторые свести воедино, многое добавить; вместо прежних 142 лож отмечено теперь 187. Конечно, и в таком виде «Указатель лож» не может считаться законченным и по-прежнему сохраняет характер издания «для дополнений и поправок».

В остальных частях книги редактор старался сохранять в неприкосновенности текст Александра Николаевича, предпочитая выносить поправки в «Примечания» после текста[1]. То, что тем не менее пришлось вставить в текст, отмечено прямыми скобками. Изменения или перестановки оговорены в «Примечаниях».

Г. Вернадский

Введение

«Имя Новикова, – так начинает свою книгу его биограф[2], – стало пользоваться громкой известностью в России более восьмидесяти лет тому назад, и в течение целого десятилетия общее внимание образованных людей было обращено на деятельность этого необыкновенного человека и его друзей. Несчастие, постигшее Новикова, положило конец не только этой деятельности, но и толкам и рассуждениям о ней. Предмет такого рода не мог подлежать, по весьма понятным причинам, ведению печати в течение длинного периода времени. Последователи Новикова, так называемые мартинисты и масоны, ограничивали также очень долго свои беседы и воспоминания о нем тесным кружком немногих избранных. Причины тому были преимущественно следующие. Люди эти не хотели выступать перед публикой с рассказами о прошедшем и подвергать заветные свои убеждения презрительным насмешкам несведущих и легкомысленных людей, которых ободряло осуждение, поразившее официально Новикова и его действия. Притом же после гонения, испытанного Новиковым, рассказы о нем могли возбуждать подозрения в сочувствии к делу его, ославленному как опасное, и к людям, провозглашенным зловредными. Таким образом, молчание об обстоятельствах, касавшихся Новикова, происходившее из скромности и из опасений, обратилось надолго в некую привычку. Даже в то время, когда масонские учения, близкие по духу к новиковскому, опять взяли силу и стали (около 1810 г.) проповедоваться в довольно значительном числе книг, оригинальных и переводных, выходивших не только в столицах, но и в провинциях, – молчание о лицах, составлявших новиковский круг и участвовавших в его деятельности, все-таки почти не нарушалось. Разве изредка прерывалось оно в печати полунамеками и загадочными иносказаниями…»

Эти замечания достаточно объясняют, каким образом могло случиться, что личность, подобная Новикову, личность, имевшая в свое время чрезвычайно обширное влияние, несмотря на то, могла на долгое время почти совершенно изгладиться из памяти общества, так что теперь историк не без особенного труда восстановляет факты жизни и деятельности этого человека, будучи почти лишен прямых преданий (Новиков умер в 1818 г.) и вынужденный ограничиваться почти одними официальными документами, изображающими последнюю насильственную катастрофу этой деятельности. Вместе с личностью Новикова оставалось недоступно для истории и целое общественное движение, в котором он играл господствующую роль. Таков фатум, не один раз падавший на наших общественных деятелей.

К сожалению, такая неизвестность лежит в большей или меньшей степени на всей внутренней истории нашего общества. Мы знаем военные деяния и внешнюю официальную историю государства, но внутренняя история общества, представляющая наиболее глубокий нравственный интерес, до сих пор остается для нас покрыта или полным туманом, или теми же полунамеками и загадочными иносказаниями. Ревнивые патриоты очень нередко упрекали общество за его равнодушие к прошедшему и к его славным деятелям; но эти упреки, конечно, были справедливы, когда общество, вместо истории, находило в существовавшем запасе одни послужные списки, восхваляющие реляции, или один сырой материал, без связи и без освещения, или когда оно чувствовало, что предлагаемая ему история обходит много самых существенных событий, умалчивает о его собственной внутренней жизни. Та часть общества, которую сколько-нибудь можно назвать образованной, всегда интересовалась теми книгами, где она могла находить нечто похожее на настоящую историю, особенно новейшую.

Таким образом, общество можно было бы винить за равнодушие разве к той только истории, какая ему обыкновенно предлагалась. А предлагались, почти всегда, вещи, едва ли заслуживающие названия истории. Мы не будем входить здесь в мудреное перечисление причин, которые делали невозможным появление настоящей вполне правдивой истории. Они довольно понятны из всего характера нашей общественной жизни и положения литературы. Еще очень недалеко время, когда из литературного изложения были положительно исключаемы целые исторические эпохи и изложение исторических событий затруднялось разнообразными ограничениями, которые, в конце концов, часто делали это изложение совершенно невозможным. История есть публичность и критика в прошедшем, и в прошедшем она может быть только тогда, когда получает какое-нибудь право в настоящем, потому что настоящее и прошедшее тесно связаны между собою. Поэтому история растет с публичностью и общественным мнением; наше время в этом отношении несколько выгоднее прежнего, а вместе с тем и история стала несколько возможнее прежнего. Пожелаем, чтобы она еще больше имела успеха в этом направлении, – это не может принести ничего иного, кроме пользы, и пользы глубокой и существенной.

В самом деле, изучение истории своего отечества есть один из самых верных путей к достижению общественного самосознания, без которого невозможна никакая разумная общественная жизнь, никакая деятельность, желающая руководиться истинными интересами общества и истинными нравственными началами. О необходимости этого самопонимания говорилось в последнее время очень много (хотя большинство не уразумевало, в чем именно оно должно состоять), так или иначе, все чувствовали его недостаток. Но одно из лучших и действительнейших средств к этому само-пониманию и дает именно историческое изучение. Польза истории, конечно, не такова, как понимали ее в старину; ее уроки не похожи на мораль басни: будь послушен, будь прилежен и т. д.; потому что прямо и непосредственно история, к сожалению, дает слишком много примеров успеха зла и несправедливости, гибели добра и правды. Ее уроки шире и глубже: объясняя великие внутренние движения общества, определяя условия, содействующие или мешающие его развитию, она учит понимать основную идею фактов и явлений, отличать то, что бывает в них живым требованием времени и здорового развития и что составляет только тупую инерцию отживающей старины, дошедшей до конца своей роли; объясняя брожение и борьбу элементов человеческого общества, она указывает его истинные цели, истинные причины его процветания и вместе наилучшие средства достижения этих целей. Поэтому и в настоящем история может указывать в явлениях жизни, что является в ней новым элементом, справедливо требующим себе места, и рано или поздно долженствующим достичь его, и что бывает только упрямой неподвижностью старых преданий, упорство которых только усиливает напряжение борьбы и делает ее только более тяжким трудом и испытанием для общества. Такая наука не дает правил ходячей морали, но она может определять всю деятельность мыслящего человека, указать ему светлый идеал, которому должен отдаться человек, уважающий свое достоинство и желающий служить своему обществу, и может помочь ему извлечь из этого идеала твердое понятие о своем человеческом и гражданском долге. В здоровой и сильной нации, идущей с действительным сознанием путями цивилизации, историческое движение может быть только прогрессом, постоянным совершенствованием, – иначе надо было бы считать бесплодными все усилия гениальных людей, все успехи наук и искусств, все громадные труды наций. Движение это прерывалось и нарушалось, в исторических переворотах гибли нередко богатые памятники науки и искусства, – но в результате историческое движение шло вперед. Судьба отдельных исторических деятелей, гениальных умов или друзей человечества часто бывала печальна, но их труд редко пропадал, и, если потомство наконец оценивает их, эта оценка есть нравственное и умственное завоевание, которое сделано обществом с тех пор, и сделано во имя стремлений и при помощи этих самых людей. А если таково значение исторического развития, то изучение истории может быть одним из самых благотворных изучений, указывая смысл идей, составляющих предмет общественной борьбы, и укрепляя часто упадающее перед трудностями мужество тех, кто стоит за дело истины и действительной пользы общества.

Назидательность этого рода имеет всякая история или всякая историческая книга, которая рассказывает не одну внешнюю смену фактов, но затрагивает внутреннюю жизнь человеческого общества. В самом деле, как ни бесконечно разнообразие исторических явлений, как ни различна бывает обстановка исторического процесса, которую производят раса или нация, географическая местность, климат, предания, религия, правление, формы общественной жизни, нравы и т. д., но самый внутренний процесс до замечательной степени единообразен и прост по своей сущности, потому что он весь построен на физических и нравственных потребностях человеческой природы, а эта природа везде одна и та же. Для тех, кто способен понимать уроки истории, может быть чрезвычайно поучительна и история Англии, Германии или Франции, и даже Турции или Бухары. Но естественно, что история отечественная, изложенная в упомянутом смысле, имеет для нас высокую степень этого интереса и назидательности, потому что передает судьбу народа, личностей и идей, совершавшуюся если не при совершенно тех же, то при значительной доле тех же самых условий, в каких совершается наша судьба и судьба наших идей. Не говорим уже о том, что естественная привязанность к своему сообщает нам несравненно большую степень восприимчивости и участия к историческим событиям, идеям и личностям нашего народа.

Такой исторический интерес и поучительность представляет и масонское движение XVIII столетия, в котором наиболее заметно выдвигается личность Новикова.

Общий исторический смысл этого движения состоит в том, что оно было одним из первых проявлений общественной инициативы, или самодеятельности, и вместе одним из многих фактов европейского влияния, начавшего сильно действовать на русскую жизнь, в особенности с Петра Великого. Эта общественная инициатива была совершенно последовательным результатом реформы; это было доказательство, что реформа действительно возбудила умственную жизнь в самом обществе, которое стало искать себе деятельности в силу тех новых понятий, какие были принесены преобразованием. Общество начало выходить из того патриархального периода, где оно совершенно подчинялось государству, где безраздельное господство последнего держалось средневековой патриархальностью понятий, общих и самой власти, и всем классам нации. Новая улучшенная жизнь, начавшаяся с реформой, естественно возбуждала новый разряд понятий, которые по необходимости расходились с патриархальными преданиями, новые нравственные представления, которые не были знакомы старой жизни. В обществе являются признаки самосознания; оно перестает видеть за собой одно только служебное назначение, начинает чувствовать потребность и обязанность самостоятельной деятельности. Это новое возбуждение выразилось главным образом возникновением новой литературы и масонским движением. И то и другое были собственным делом общества, где оно само отыскивало себе цели и образцы, употребляло свой труд материальный и нравственный, стремилось к национальному благу своими путями. Впоследствии оказалось и у нас, что стремления общества не совпадали с данной формой государства, – последнее вообще упорно поддерживало старые традиции власти, но на первое время общество не доходило и не могло дойти до этого сознания: его собственные труды только что начинались, оно ставило первые элементарные вопросы общественной нравственности и не думало нисколько противиться существующим порядкам. Такой смысл имело первое масонство, которое даже в своих европейских источниках в числе первых своих принципов ставило полное повиновение предержащим властям, воле их оно подчиняло даже собственное существование. Но сама власть уже в это время заявила, впрочем, некоторую подозрительность. Тем не менее ложи, слишком невинные в этом отношении, продолжали существовать, и первые слабые признаки политической мысли можно уследить в них разве только за последние годы их существования в XVIII столетии.

Естественно было, что и самую форму новой деятельности общество заимствовало из Западной Европы; там взяло оно образцы для своей новой литературы; оттуда переняло масонские ложи. И в XVIII столетии, и теперь много говорили в осуждение этой подражательности; но эти осуждении совершенно забывают об истории. Невозможно было требовать, чтобы люди, только что покидавшие патриархальную грубость, в состоянии были производить оригинальные создания в умственной и нравственной области, чтобы они надолго не подчинились высшему развитию других народов. К сожалению, мы и до сих пор должны слишком часто убеждаться в том, что если не недостаток самостоятельных дарований, то недостаток простора общественных условий до сих пор держит русскую мысль и русскую литературу в состоянии бессилия, которое неизбежно продолжает ее подчиненность и незначительность в сравнении с независимыми литературами Европы. Признак развития и возникающей силы заключался, в первой половине XVIII столетия, уже в самом порыве к новому содержанию, а это содержание, по исторической неизбежности, не могло быть иное, как европейское.

Заимствование, выразившееся в масонстве, было не вполне удачно отчасти потому же, почему было неудачно и многое в заимствованиях литературы, хотя эта последняя и была ограничена внешними стеснениями, но всего больше ее недостатки происходили от ее собственного младенчества: ей не были под силу лучшие и смелейшие создания европейской мысли, вследствие низкого уровня образования. В масонском движении тот же недостаток образования дозволил войти многим худшим формам масонства и не давал возможности проникнуть и утвердиться лучшим, возбуждая против них подозрения и ненависть. Так пришло к нам строгое наблюдение, мартинизм, розенкрейцерство, но не имели места иллюминатство и другие более рациональные ветви масонства, развившиеся под влиянием «просвещения»[3]. Дело в том, что эти последние требовали большого умственного развития, больше духа критики относительно настоящего, более высокого развития нравственных идеалов.

Как ни было скромно русское масонское движение, оно вызвало в массе, по-видимому, сильную вражду. Франкмасон, в понятиях грубейшей массы общества, казался врагом религии и врагом общества; «фармазонство» стало синонимом какой-то злонамеренности, которую, впрочем, не умели ясно определить его противники. Эта ненависть была одним из многих проявлений того застоявшегося невежества, которое враждебно относилось ко всяким нововведениям; масонство в особенности своими странными формами возбуждало благочестивый страх людей, которые в его обрядах увидели не что иное, как служение Антихристу. Другого рода вражду испытывало масонское движение со стороны правительства. Так же как масса, правительство не могло вынести этого необычного движения в обществе, за которым не признавалось никаких прав на какую-либо самостоятельность. Оно смотрело сначала сквозь пальцы на заведение лож, на масонские собрания, потому что видело в этом только моду и забаву; но, как только оно стало подозревать в этом движении нечто серьезное и независимое, не могло простить ему этого и начало преследование, исполненное крайней нетерпимости. Его собственные опасения приписали деятельности Новикова политическую важность, которой она никогда не имела, и Новиков без всякого суда был заключен в крепость, все учреждения московского кружка были уничтожены…

Но дело Новикова не осталось бесплодно. Мы крайне далеки вообще от понятий Новикова; многое из них для нас совершенно антипатично, потому что вело не к просвещению, а к обскурантизму, – но, несмотря на то, за ним остается заслуга для русского образования. Как вообще в масонском движении, так и в деятельности Новикова было много ложного и ограниченного, но важно в них было именно пробуждение общественного сознания, возникновение нравственных требований, которых еще не знало прежнее общество, важны были первые опыты самостоятельной мысли, которые могли быть неудовлетворительны, но давали начало для дальнейшего развития. Это был действительно первый пример общественной инициативы, в развитии которой заключалась вся будущность общества. Энергия, которую Новиков обнаружил в своих образовательно-масонских трудах, дружное содействие его сотрудников, значительное влияние на общество свидетельствовали о глубоком убеждении, которое руководило этими людьми, и вместе о силе той общественной потребности, которая обнаруживалась в этом движении.

Масонское движение вообще и деятельность московского кружка окончились преследованием, в котором следует, конечно, видеть не случайное обстоятельство, вызванное одними личными условиями и соображениями, а естественное столкновение общественной инициативы с властью, которая в то время видела в ней нарушение своего авторитета. По старым нравам власть оберегала неприкосновенность этого авторитета столь сурово, что малейшее движение общества, выходившее из рамок ее собственных предписаний, казалось ей непокорством, требующим строгой казни. В наше время уже нет спора о том, на чьей стороне была правда в этом столкновении. Никому не приходит в голову обвинять Новикова, напротив, ему, несомненно, принадлежат все сочувствия, и сами панегиристы императрицы Екатерины ищут только объяснений руководивших ею мотивов, а не оправдания ее решений. Несмотря на преследование, историческая жизнь взяла свое. Преследование не убило сущности его стремлений; напротив, общественная самодеятельность с тех пор развивается все шире; самое учение Новикова не погибло под ударами, потому что несколько лет спустя его школа снова выставила свое знамя, – к сожалению, даже в такое время, когда можно было оставить это учение, – и старое поколение мистиков нашло в преследовании только новую опору для своего позднейшего влияния. Таким образом, еще раз была доказана бесплодность преследования там, где шло дело об исторической потребности; оно действовало в слишком тесно понятом интересе власти, не принесло ей никакой победы и причинило положительный вред обществу, потому что много отдельных личных сил было подорвано, многих оно, несомненно, запугало; к самой себе власть внушила лишнее недоверие.

Глава I
Начало общества свободных каменщиков в Англии. Распространение его в Европе

Старинные масоны твердо верили в глубокую древность своего общества. Они возводили его основание до самых отдаленных веков, какие знает история: одни считали его основателем самого Адама, который вынес из рая наследие божественной мудрости, которая потом верно сохранилась в преданиях их общества; другие видели его начало в эпохе строения Соломонова храма, легенда о котором составляет основную часть масонского ритуала, и строители храма считались вообще первыми «свободными каменщиками», в искусстве которых преобразовалось высокое нравственное учение. Предание о строении Соломонова храма было вообще самой распространенной версией сказаний о начале масонства. Но кроме того, историки общества и члены его связывали его основание с множеством других исторических событий, в особенности с различными древними мистериями, таинственными сектами и философскими обществами. Так, с историей масонского братства связывали египетских царей-пастырей, таинства египетских жрецов, еврейскую секту ессеев, элевсинские мистерии, таинства пифагорийской школы, учение Талмуда, древнюю магию, средневековую алхимию и т. д. и т. д. Было бы длинно и бесполезно исчислять эти и подобные генеалогии, на которых упорно стояли ортодоксальные масоны старого века; довольно сказать, что ордену приписывалась вообще глубокая древность, учение его считалось высоким откровением, которое хранилось в тайне избранными людьми и переходило, по преданию, от поколения к поколению… С конца XVIII столетия между масонами (преимущественно немецкими) нашлось достаточно ученых людей, которые подвергли эти предания исторической критике и мало-помалу разъяснили действительную историю масонского братства. Но и до сих пор между «братьями» остается много людей, которые все еще верят старому баснословию. Мы приводим в примечании образчики подобных мнений, какие нам встретились даже в последнее время[4].

На самом деле для объяснения исторического значения масонства вовсе не нужно идти до Адама. То масонство, о котором мы говорим, начинается не дальше полутораста лет тому назад. Все толки самих масонов о строении Соломонова храма, об элевсинских таинствах, об ессеях и пифагорейцах, даже о происхождении свободных каменщиков от заговора приверженцев Карла I, хотевших отомстить за его казнь, или, наоборот, происхождении их от коварных мер Кромвеля для утверждения своей власти – все эти и подобные толкования, повторенные и Лонгиновым, не имеют исторического значения, и новейшие изыскания о происхождении масонского общества представляют его гораздо проще[5].

Масонство, как дружеское и братское общество людей, соединяющихся для собственного нравственного совершенствования, восходит только к началу XVIII в. Единственное историческое родство его с давним прошедшим есть внешняя связь его с средневековыми строительными гильдиями или цехами. Эти гильдии, труд которых создал великие готические соборы Западной Европы, существовали и в Англии, здесь, как и в других местах, и, как многие другие корпоративные учреждения (например, университеты), эти гильдии имели свои различные корпоративные отличия и привилегии, между прочим право суда, и этим некоторые объясняют название свободных каменщиков (Free-Masons), название, оставшееся за новейшими франкмасонами; но другим это название принято было тогда, когда в старые собственно ремесленные общества начали вступать новые члены, из которых потом и образовалось новое, не ремесленное масонское братство. Старые обычаи и нравы строительных цехов в Англии и в других странах представляли много сходного с обычаями других средневековых цехов: их внутреннее устройство имело целью сохранение и распространение переходивших по преданию правил и секретов искусства, нравственную дисциплину между товарищами и общественное равенство среди цеха. Но понятно, что эти цехи вовсе не имели никаких тайных знаний о природе, ее силах и свойствах, о числе и мере и т. п., никаких преданий незапамятной древности, которые приписываются им масонскими историками и которыми хвалятся сами масоны. Фактическое исследование средневековых цехов показало, что все рассказы подобного свойства – совершенная выдумка и обман, как, например, мнимая Йоркская конституция принца Эдвина 926 г. Этот последний обман был достаточно разоблачен известным ученым Шнаазе в его «Истории искусства». Другие обманы, например производство известных отраслей ордена от средневековых тамплиеров, разоблачались даже в глазах самих масонов. Но если в этих цехах не было преданий, идущих от Сотворения мира, от египетских таинств или даже от строения Соломонова храма, и не было глубокого знания таинственных сил природы, то в них были, однако, оригинальные учреждения, любопытные обычаи и символическая обрядность – как подобная обрядность вообще проникала средневековый быт; была своя особая дисциплина и стремление к нравственному образованию.

Общество делилось и тогда на степени: ученика, товарища (подмастерья) и мастера, стоявших между собой в известной естественной иерархии; каменщики имели свои условные знаки, слова и т. п., по которым они узнавали друг друга; происходили особые обряды, когда являлся странствующий товарищ или вступало в корпорацию новое лицо. Как и многие другие цехи и учреждения в Средние века, каменщики имели своих святых и свои легенды, естественно относившиеся к их цеховым качествам. Наконец, место собраний корпорации называлось обыкновенным словом, означавшим квартиру или помещение для рабочих и их инструментов (англ. lodge, нем. Bauhьtte, фр. logis, ит. loggia). Итак, обрядовые формы корпорации были довольно общей чертой средневекового быта, чтобы в них можно было видеть какую-нибудь исключительную принадлежность одного цеха. Понятны также благочестивые и нравственные тенденции корпораций или лож. Это было время полного и безраздельного господства мистицизма, обнимавшего все слои народа. Если этот мистицизм мог увлекать целые народные толпы в крестовые походы, то могло весьма естественно случиться, что этот же мистицизм, только с большей силой, чем в других примерах, мог отражаться и на тех корпорациях, которые по самому свойству ремесла должны были быть к нему восприимчивы, служа народному благочестию строением великих готических кафедралов и аббатств.

Одним словом, старые общества каменщиков в Англии, строительные гильдии Германии и т. д. не представляют по сущности своей ничего исключительного в общем религиозно-мистическом характере и в корпоративном устройстве Средних веков. В Англии, где это учреждение, быть может, развилось сильнее и, по обыкновенной инерции английского быта, сохранилось дольше своими особенностями, старинные ложи процветали до конца XVI в.; но с упадком готического искусства, которому они особенно служили, и с успехами стиля возрождения упали и самые ложи. Поэтому с начала XVII столетия больше и больше входило в обычай, что знатные покровители и любители искусства стали принимать непосредственное участие в делах и положении цехов, как думают, для того, чтобы сблизить рабочих и строителей. Они назывались принятыми каменщиками (accepted Masons). Так, в последние годы XVII в. вступил в ложу Вильгельм Оранский, и с той поры ремесло каменщиков получило название «королевского ремесла», – что позднейшие масоны стали употреблять в символическом смысле. Но старый дух гильдий уже исчез. Знаменитый лондонский пожар 1666 г. и постройка собора Святого Павла снова оживили старое учреждение, но не надолго; ложи опять пришли в упадок – и восстановление их относится уже к 1717 г., когда лондонские ложи, оставленные в пренебрежении престарелым Кристофом Ре-ном (Wren), строителем собора Святого Павла, решились сблизиться, имея одного общего великого мастера или гроссмейстера и общий порядок. «В своем начале, – замечает один историк, – эта Великая ложа (имевшая такую знаменитость между масонами), быть может, и сама не сознавала, какая здесь совершилась перемена и какое глубокое направление должно было из нее выйти». Но действительно, великая перемена произошла: если Кристоф Рен, заключивший собою старую историю цеха, был еще сам архитектор и имел к ложам простое практическое отношение, то в новой ложе являются уже не одни только ремесленники, но и образованные люди из всех сословий. Великая ложа должна была получить новое устройство, которое, сохраняя известный смысл от старого учреждения, удовлетворяло бы вместе и потребностям новых, «принятых» членов братства. Таким образом, вместо чисто ремесленных целей старой цеховой корпорации на первый план выдвинулась ее нравственная сторона: мало-помалу она стала господствующей, и ремесленная ложа дала новому масонству только его наружные технические формы и метафорический язык. Требование нравственного совершенствования, которым прежние каменщики освящали свой ремесленный труд, стало теперь единственной целью, соединявшей в братство людей всякого звания, которые стали теперь быстро стекаться в ложи, надеясь найти в них ответ на свои личные нравственные потребности.

Итак, старые ложи дали только приблизительную форму, в которую вылилось новое содержание. Это содержание дано было характером времени, стремления которого искали в преобразованной ложе своего исхода и выражения.

«Вся эта эпоха, – говорит Геттнер в своей книге о литературе XVIII в., – проникнута была глубоким стремлением сделать человека, чистого и свободного по своей природе, еще прекраснее и сильнее, освободить его от всех внешних пут и предрассудков, дать ему опору его в нем самом, в чистоте и благородстве его собственного существа! Вся Англия была в это самое время под живым впечатлением кровавых религиозных войн, которые свирепствовали, не переставая, со времен Кромвеля и обоих последних Стюартов. Все благородные сердца были утомлены бесплодной враждой; везде раздавался призыв ко всеобщей терпимости и любви к ближнему. Локк и великие английские деисты, Шафтсбери, Коллинз и Толанд, открыто оспаривали господствующие церковные понятия и искали так называемой естественной религии, в которой человек, удовлетворяемый простым почитанием всемогущего Творца, извлекает истину и добродетель не из учений библейского Откровения, а из собственного человеческого разума; за христианством оставалось его достоинство и значение только потому, что его содержанием было чистейшее нравственное учение и самое благородное счастье было его целью». Если образование Великой ложи в это самое время и было чистой случайностью, то эта случайность вполне совпадала с потребностями времени; и если Великая ложа стала рассадником целого множества лож, распространившихся по всей Европе, то это могло произойти именно потому, что сама Великая ложа уже заключала в себе те влияния и черты духа времени, которые одни и могли дать этому учреждению такую силу над обществом Англии и других европейских стран, представлявших те же и подобные условия.

«Разве в этом товариществе, – продолжает тот же автор, – уже не были уничтожены всякие отличия сословий и вероисповедания? Поэтому легко было сделать еще шаг дальше и так же уничтожить всякие другие рамки, отчуждающие человека от человека, или, если бы это не удалось, по крайней мере ослабить и смягчить самые вредные их стороны. Почему бы из этого товарищества не мог образоваться мало-помалу союз, в котором братски встречались бы люди всяких вероисповеданий, сословий и климата? И если вся эта эпоха уже давно чувствовала потребность, чтобы этот чистый и свободный человек для своих новых воззрений имел и осязательное выражение, новый культ и обряд, где бы те вещи, которые могли казаться делом головы и пытливой мысли, стали также и делом фантазии и сердца, – то здесь и были именно такие осязательные символы и обряды… Дело состояло только в том, чтобы этим старинным словам, знакам и формам дать теперь новое значение и осветить их в духовном смысле. Теперь надо было строить уже не внешний видимый храм, а храм внутренний и невидимый. Материалом для „королевского ремесла“ должны были служить с этих пор не дерево, не камень или другие земные средства и вещи, а жизнь и душа человека. Семена, заключавшиеся в этом новом обществе, были, конечно, так плодотворны и жизненны, что нужен был только опытный и старательный уход нескольких благородных и умных людей, чтобы довести их до неожиданно высокого развития».

Такие люди нашлись в Великой ложе, и отсюда началась история масонства, которое быстро распространилось но Европе, потому что везде находило себе удобную почву в общественных отношениях, благоприятствовавших его утверждению тем или другим способом. Главнейший документ этого масонства есть знаменитая в свое время «Книга конституций» Андерсона (The book of Constitutions of the Free Masons, containing the History, Charges, Regulations etc., или также просто: Old Charges), утвержденная и принятая за основной закон английскими масонами в 1723 г. Она заключает в себе руководящие нравственные и общественные идеи, которых держалось и европейское масонство в своих лучших формах. Существенными чертами этого «старого английского» масонства были – внешняя обрядность средневековых лож, растолкованная и измененная в символическом смысле, и деистические и филантропические идеи XVIII столетия. Читая «Книгу конституций», не трудно видеть, с одной стороны, присутствие этих идей, а с другой – несомненную близость нового учреждения со старым, – т. е. собственно масонства, как оно стало пониматься теперь, с религиозно-ремесленными преданиями и обычаями средневекового цеха каменщиков. В тексте «Старых обязанностей» неоднократно можно пребывать в недоумении о том, к какому каменщику обращаются эти правила: говорится ли в них о ремесленниках и их мастерах или о масонах, – говорится ли в прямом смысле или иносказательно, символически. Мы остановимся на минуту на этих масонских узаконениях, которые дадут понятие о первом характере этого учреждения.

Та часть «Конституций», которая посвящена определению общих внутренних оснований масонства, политических, общественных и нравственных положений его учения, делится на шесть отделов, сущность которых заключается в следующем[6].

Отдел I. «О Боге и религии»:

«Каменщик обязан своим призванием повиноваться нравственному закону, и если он хорошо понимает свое искусство, то он не будет ни тупым отрицателем Бога, ни безбожным развратником. И хотя в древние времена каменщики в каждой стране были обязаны принадлежать к религии этой страны или этого народа, какова бы она ни была, то теперь сочтено лучшим обязывать их только к той религии, в которой все люди согласны, и затем их особенные мнения предоставить им самим; т. е. быть людьми добрыми и верными, или людьми чести и честности, какими бы названиями или убеждениями они ни отличались. Через это масонство становится средоточием соединения и средством основать верную дружбу между людьми, которые без того должны были бы оставаться в постоянном разъединении».

Отдел II, «О гражданской власти, высшей и подчиненной», говорит:

«Каменщик, где бы он ни жил и работал, есть мирный подданный гражданских властей, и он никогда не должен вмешиваться в комплоты и заговоры против мира и благоденствия народа, ни нарушать своих обязанностей к начальствам. Потому что как война, кровопролитие и смуты всегда были вредны для каменщичества, так с древних времен короли и князья были очень склонны поощрять членов цеха, по причине их миролюбия и гражданской верности, – чем они на деле опровергали злословие своих противников, – и склонны были возвышать честь братства, которое всегда процветало во времена мира. Поэтому если бы брат возмутился против государства, то его не следует поддерживать в его мятеже; но должно сострадать о нем, как о несчастном человеке» и пр.[7]

Отдел III. «О ложах»:

«Ложа есть место, где каменщики собираются и работают; поэтому такое собрание или должным образом устроенное общество каменщиков называется ложею, и каждый брат должен принадлежать к ней и подчиняться как ее особенным законам, так и общим постановлениям… В древние времена ни один мастер или член ложи не мог отлучаться от нее, особенно если ему объявлено было, что он должен явиться в ней, – иначе он подвергался строгому наказанию; нужно было, чтобы мастер или надзиратель ясно видел, что ему помешала действительная необходимость.

Лица, которые допускаются в ложу как члены, должны быть люди добрые и верные, свободные по рождению[8], зрелого и рассудительного возраста, не крепостные, не женщины, не безнравственные или неприличные люди, но люди с добрым именем».

Отдел IV. «О мастерах, надзирателях, товарищах и учениках»:

«Всякое преимущество между каменщиками основывается единственно на истинном достоинстве и собственной заслуге, на том, чтобы хозяевам постройки было хорошо услужено, чтобы братьям не было стыдно, и королевское ремесло (royal craft) не подверглось презрению. Поэтому мастер или надзиратель выбирается вовсе не по летам, а по своим заслугам. Эти вещи не возможно вполне изложить на письме, каждый брат должен являться на своем месте и изучать эти вещи тем способом, который свойствен этому братству. Ищущие могут знать только то, что ни один мастер не может принять ученика, если не имеет для него достаточно занятия и если это не есть совершенный юноша, без всяких уродливостей и телесных недостатков, которые могли бы сделать его неспособным изучить королевское ремесло, служить хозяевам своего мастера, сделаться братом и в свое время членом цеха, как скоро он прослужит известное число лет, что предписывают обычаи страны…

Ни один брат не может быть надзирателем, если не был сначала членом цеха; ни мастером, если не исполнял должности надзирателя, ни великим надзирателем, если не был прежде мастером ложи, ни великим мастером (гроссмейстером), если до своего избрания не был членом цеха. Гроссмейстер должен также быть знатного происхождения, или человек с общественным положением, или особенно высокого образования, или замечательный ученый, или искусный архитектор, или иной художник, происшедший от достопочтенных родителей, и притом, по мнению лож, человек с совершенно особенными, великими заслугами…»

Отдел V. «Об управлении цеха при работе»:

«Все каменщики должны в рабочие дни работать честно, чтобы им можно было прилично жить в праздничные дни; и должно быть наблюдаемо время, которое установлено законами страны или принято обычаями.

Опытнейший из товарищей цеха должен быть выбран или назначен мастером или главным надзирателем над запасом хозяина, и те, кто работает под его надзором, должны называть его мастером. Товарищи цеха должны избегать всяких дурных разговоров, а также не называть друг друга невежливыми именами, а просто братом или товарищем, и в ложе и вне ее обходиться ласково.

Мастер, который знает свое искусство в ремесле, должен брать у хозяина запас сколько можно дешевле и обходиться с его имуществом так бережно, как если бы оно было его собственное; он не должен также давать брату или ученику больше платы, чем тот действительно заслужил…

Все принятые каменщики должны принимать свою плату дружелюбно, без ропота и ссор, и не оставлять мастера до тех пор, пока работа не будет окончена.

Младший брат должен быть обучаем в работе, чтобы он по недостатку понимания не портил материала и чтобы вместе с тем увеличивалась и сохранялась братская любовь.

Все инструменты, которые употребляются в работе, должны быть одобрены от Великой ложи…»

Отдел VI. «О поведении братьев, и именно, во-первых, в ложе, когда она устроена»:

«Вы не должны ни держать особых отдельных собраний, ни вести отдельных совещаний без позволения мастера; ни говорить чего-нибудь не должного или неприличного, ни прерывать мастера или надзирателя, или другого брата, который говорит с мастером, вы не должны также делать с ними шуток или шалостей, когда ложа занята серьезными и торжественными вещами, ни говорить неприличным образом под каким бы ни было предлогом; но вы должны оказывать должное высокое почтение своему мастеру, своим надзирателям и товарищам и уважать их.

В случае жалоб и споров обвиняемый, по правилам общества, должен быть судим самой ложей; обращаться к обыкновенному суду, в делах каменщичества, позволяется только тогда, когда сама ложа найдет это нужным.

Во-вторых, о поведении братьев, когда ложа закрыта, но братья еще не разошлись:

Вы можете развлекаться невинными забавами и друг друга угощать по силам, но при этом избегая всякой неумеренности и не принуждая никого из братьев есть или пить, когда у него нет охоты, и не мешая ему уходить, когда его вынуждают к тому свои дела. Вы не должны также ничего говорить или делать, что могло бы оскорблять или нарушать непринужденное и свободное обхождение, потому что это расстроило бы наше согласие и разрушило бы наши похвальные намерения. Поэтому никакая вражда или ссоры не должны быть приносимы к дверям ложи, и еще менее какой-нибудь спор о религии, или о разных народах, или устройстве государств; так как мы все, как каменщики, держимся только упомянутой выше всеобщей религии, и, кроме того, мы бываем из всех народов, говоров, наречий или языков, и мы решительно против всяких политических споров, так как подобные споры еще никогда не были и никогда не будут полезны для блага лож…»

В-третьих, о том, как братья должны держать себя, если встретятся, хотя не при чужих, но не в настоящей ложе.

Вы должны ласково приветствовать друг друга, по наставлению, которое будет вам дано, должны называть друг друга братьями, искренно давать друг другу взаимное обучение, насколько это окажется нужным, не будучи наблюдаемы или подслушиваемы, и не превозносясь один перед другим и не уменьшая уважения, которое подобало бы каждому брату, если бы он не был каменщиком. Потому что, хотя каменщики, как братья, все равны между собою, но тем не менее каменщичество нисколько не уменьшает ни у кого той чести, какую он имел прежде, а, напротив, оно еще увеличивает его честь, особенно если он оказал услуги братству, которое должно отдавать честь тому, кому честь подобает, и избегать дурных нравов.

В-четвертых, о поведении в присутствии чужих, не каменщиков, – советуется осторожность в речах и поступках, чтобы чужой не узнал того, чего не должен знать, и советуется избегать разговоров, касающихся братства.

В-пятых, о поведении дома и с соседством, – предписывается поступать так, как прилично человеку нравственному и мудрому, жить в мире с друзьями и соседями, заботиться о семье, не предаваться пьянству и гульбе.

В-шестых, о поведении с чужим братом.

Надо с осторожностью исследовать его качества, и если это верный и истинный брат, то надо принять его, оказать ему уважение и, если нужно, помощь. Вы должны дать ему несколько дней работы. Но вы не обязаны делать сверх вашей возможности: вы должны только, при равных обстоятельствах, предпочесть бедного брата, когда это хороший и верный человек, всякому другому бедному человеку.

Наконец, вы должны исполнять все эти предписания, а также и все те, которые будут сообщены вам другим путем; вы должны исполнять братскую любовь, основной и последний камень, цемент и славу этого древнего братства, и избегать всяких раздоров и несогласий, всякой клеветы и злословия, и не дозволять другим клеветать на какого-нибудь достойного брата, но защищать его и оказывать ему все добрые услуги, – сколько позволяет ваша честь и благополучие, и не далее. И если кто-нибудь окажет вам несправедливость, то вы должны обратиться к его или своей ложе – и потом апеллировать, если надо, к Великой ложе. Вы никогда не должны обращаться к суду и начинать тяжбы; если же это будет неизбежно и процесс начнется, то это должно быть без гнева и ожесточения, и вы не должны ничего говорить и делать такого, что могло бы помешать братской любви и возобновлению и продолжению добрых услуг, чтобы все могли видеть благотворное влияние каменщичества, как делали с самого начала мира все верные каменщики и как они будут делать до конца времен».

Таково содержание основного памятника масонства, составляющего исходный пункт его новейшей истории. Он еще сохраняет на себе свежесть нового учреждения. Терминология каменщичества, так очевидно искусственная в ее дальнейшем употреблении, здесь еще очень близка к своему буквальному непосредственному смыслу. О нравственных и религиозных предметах говорится с большой простотой: здесь нет и следа того аффектированного и притязательного мистицизма, который впоследствии овладевает больше или меньше всеми системами; нет преувеличения братского союза: он понимается просто и здраво – это только взаимное уважение и обучение, когда нужна помощь, но «не сверх возможности».

С таким простым и непритязательным характером является старое английское масонство. Первая пропаганда шла, вероятно, в том же смысле, и хотя масонство скоро начало подвергаться порче, становиться делом моды или средством интриги, но лучшие люди и в конце XVIII столетия оставались верны первым нравственным идеалам. Пропаганда имела чрезвычайный успех: в двадцатых годах масонские ложи, кроме Ирландии и Шотландии, появляются уже во Франции, Бельгии, Голландии, Испании; в тридцатых – в разных краях Германии, в Италии, Швейцарии, Португалии, Польше, даже Турции и пр. К 1731 или 1732 г. относят первые ложи в России. Фридрих Великий еще наследным принцем был принят в масоны в Брауншвейге; в масонство вступили и многие другие государи Европы и лица из владетельных домов – в истории масонства известны имена Густава III Шведского, герцога Зюдерманландского, Фердинанда Брауншвейгского и т. д.

Не входя в подробности истории масонства, заметим еще только некоторые обстоятельства, объясняющие его успех в европейском обществе. Мы видели, в каких условиях масонство сложилось в Англии. Подобные условия дали ему дорогу и в континентальную Европу. Здесь общество также подготовлено было к деистическо-нравственному содержанию и не удовлетворялось существовавшими формами общественности, увлекалось оригинальным нововведением, – хотя, как увидим, континентальные ложи вскоре уже приняли новые направления и удалились от своего образца.

Русское масонство заимствовано было первоначально из английского источника, но вместе с тем, и впоследствии особенно, оно подверглось также влиянию континентального масонства. Вследствие близкого соседства и других обстоятельств оно всего больше испытало влияния немецкого масонства, о котором поэтому мы должны сказать несколько слов.

Германия с самого начала обнаружила большую ревность к распространению масонских лож и учений. Масонское движение существенно связывалось с религиозным вопросом, и эта почва была в Германии особенно удобна: церковные отношения, господствовавшие после Реформации, не удовлетворяли ни свободному религиозному чувству, ни духу исследования, возбужденному реформой; католичество с его слишком мирской притязательностью и сухой протестантский догматизм, переходивший в невыносимую школьную рутину, с другой стороны, вызывали реакцию в обоих направлениях. Поэтому, еще с конца XVII в., в умственной жизни Германии идут два параллельных явления: постоянно возрастающее влияние философии свободных мыслителей английских, французских и голландских (Декарт, Спиноза, Локк, Толанд), и рядом с этим – чрезвычайное усиление направления, долго господствовавшего в немецкой литературе и обществе с именем пиетизма. В известном смысле свободное мышление и пиетизм выросли здесь из одного источника, как реакция против тягостного гнета в вопросах нравственных и религиозных. Эта реакция давала двоякий исход для свободных личных стремлений и произвела два враждебных направления, которые впоследствии вступают в борьбу, наполняющую XVIII столетие, – борьбу свободного мышления с мистическим туманом и фанатизмом. Одно из этих направлений, естественно, было принято более смелыми и логическими умами другое – умами, менее сильными и больше способными к сантиментальному увлечению. В эту борьбу вошли потом и политические элементы, так что к концу XVIII в. это брожение идей представляло самую пеструю картину разнообразных столкновений. В начале столетия эти явления еще только обозначались; умы находились в тревожном искании и ожидании новых принципов – официальное протестантство так мало удовлетворяло людей, что многие уже в это время переходили обратно в католицизм; другие успокаивались на рационализме или скептической философии, третьи впадали в пиетизм. История немецкого пиетизма далеко не ограничивается пределами церковных отношений; пиетизм не был одной определенной школой и своими различными оттенками мог удовлетворять разным степеням свободно-религиозных стремлений или мистического настроения и своими лучшими сторонами много способствовал улучшению той церковной жизни, недостатки которой были первоначальным предметом его оппозиции. В различных явлениях пиетизма уже легко видеть зародыши тех понятий, которые мы находим потом в масонстве, и вообще он открывал дорогу и лучшим и худшим проявлениям масонства, его филантропии и его мистической экзальтации. Пиетист Франке еще в конце XVII столетия основывает знаменитый «Сиротский дом», до сих пор существующий в Галле. Главнейшее литературное произведение пиетизма, знаменитая «История церкви и ересей» (1698–1700) Готфрида Арнольда, есть громадный ученый труд, направленный против безжизненного догматизма и нетерпимости протестантской ортодоксии. Чтобы доказать, что его собственный пиетизм, преследуемый протестантскими формалистами, и составляет истинную сущность христианства, а господствующая иерархия – ее извращение, Арнольд старается доказать в своей книге, что истинное христианство уже издавна находилось только в преследуемых и подавляемых актах. Книга, конечно, была односторонняя, она преувеличивает ошибки противников, прикрашивает слабые стороны религиозного фантазерства и мистицизма ересей, но тем не менее она ответила на потребности времени и возбудила самый оживленный интерес. Понятно, что люди, затронутые книгой Арнольда, с ожесточением напали на нее, но преследуемые пиетисты приняли ее с восторгом, и этот восторг представляет уже серьезное свидетельство о настроении общества. Далее в пиетизме началось и то мистическое фантазерство, которое впоследствии овладевает масонскими ложами: пиетисты склонны были верить в тайные силы природы, в делание золота, в добывание жизненного эликсира и т. п. – они думали, что Бог обнаруживает и здесь силу своих чудес. Один из известнейших пиетистов конца XVII и начала XVIII в., Диппель, уже представляет собою пример этой связи фантазерства религиозного с алхимическим: в 1704 г. Диппель купил поместье, чтобы заняться там алхимией в широких размерах, и хотел расплатиться за покупку золотом, которое должна была дать ему алхимия. С конца XVII в. в среде пиетизма появляются и другие спутники крайней экзальтации: являются вдохновенные экстатики, духовидцы и т. п. Эти «возрожденные» думали, что их вера, широкая, как вера первых христиан, дает им право видеть и переживать такие же чудеса и сверхъестественные видения, какими ознаменованы первые века, – немудрено, что они их и видели. Наконец, последней степенью пиетизма бывал и переход в совершенно противную сторону, в смелые попытки свободного мышления; очень любопытный психологический пример этой борьбы мысли представляет история замечательного эксцентрика и писателя этих времен – Эдельмана.

Таким образом, английское масонство, предлагавшее более или менее чистый деизм вне всяких конфессиональных ограничений и с большим простором для личных стремлений, могло встретить совершенно подготовленную почву: пиетизм, в разрыве с официальной теологией и, в своих лучших представлениях, проникнутый христианской любовью, был близким предшествием масонства. Развитие последнего объясняется в большой мере также политическими и общественными условиями немецкой жизни, где гнет политический и общественный был еще тяжелее, чем конфессиональный, и где нравственное чувство мыслящего человека еще сильнее могло возмущаться существовавшей действительностью. В начале XVIII в. еще не было той системы «просвещенного деспотизма», которая в последней половине этого столетия если не уничтожила, то по крайней мере несколько смягчила прежнее зло. Время, о котором мы говорим, было временем феодально-канцелярского режима; деспотический произвол множества мелких владельцев (до Наполеоновских войн они исчислялись в Германии сотнями) крайне истощал страну, которая должна была содержать множество больших и маленьких дворов и вместе с тем терпеть от тяжести налогов, от дурных судов и администрации, политическая жизнь вертелась на интриге и не допускала свободной публичности.

Все это оказывало свое действие: религиозное брожение соединялось с общественным; потребность действовать для общего блага производила филантропию пиетистов и развивала манию к братствам и тайным обществам; тягость общественного положения поддерживала мечты о первоначальном христианстве, – пиетисты верили в утверждение царства Христова на земле.

Понятно из этого, что английское масонство могло получить интерес для подобной среды, и, явившись в Германию готовым учреждением, со всеми атрибутами высоких нравственных целей, таинственности и ритуала, оно должно было иметь и действительно имело чрезвычайный успех. Самые искренние, наиболее доброжелательные люди могли искать в нем ответа на вопросы времени: символическая иерархия представляла перспективу высших знаний и высшей добродетели. Уже в первое время распространения лож в Германии в числе адептов масонства являются владетельные лица, в первый раз между людьми, разделенными общественным положением, является сближение в интересах личной и общественной нравственности и человеколюбия.

Подобные условия нашло масонство и в других странах Европы. Везде оно встречало церковный и политический гнет, который вызывал в образованной части общества нравственную реакцию; масонская ложа удовлетворяла развивавшейся потребности в более свободных религиозных взглядах о более свободных общественных брожениях; ее таинственные формулы и обряды были заманчивы по своей новизне и на первое время встречали больше доверия, чем впоследствии. Всему этому и надо, вероятно, приписывать быстрое распространение масонства на Европейском континенте.

Естественно, что новое учреждение, хотя и намеренно удалявшееся от всякого вмешательства в политические предметы, заявлявшее полную покорность властям, тем не менее вызвало вражду и нападения; потому что при всей скромности своих правил оно заявляло новые понятия и нарушало старые обычаи. Масонское общество, или орден, как оно стало потом называться, уже вскоре должно было защищаться от обвинений, какие поднимались против него с разных сторон. Мы приведем несколько отрывков из одной подобной апологии, которая доставит нам образчик того, как говорил о себе сам орден и какие мнения складывались о нем в это первое время. Мы возьмем для этого одну из самых старых апологий масонства, вышедшую в 1742 г.[9] Хотя масонское общество называется здесь орденом – вещь новая, а в одной песне, приложенной в конце книги, уже упоминается chevalier de l’Aigle, одна из первых выдуманных «высших степеней», – но в общем характере книги остаются еще черты старого масонства и те простые взгляды на цель учреждения, какие должны были существовать при первом распространении его за пределы цеха, в высшие слои общества.

В своей защите автор старается опровергнуть возражения и обвинения против масонства, уже возбуждавшего подозрения своей оригинальностью и таинственностью. Эти возражения и обвинения были те, что масонство может быть противно религии вообще или отдельным исповеданиям; что его таинственность заставляет подозревать какую-нибудь тайную безнравственность; что оно может скрывать партию, противную властям; что масонство может облегчать заговоры; что многие члены общества ведут себя дурно и т. д.; наконец, что тайна общества не нарушается членами его из страха тайного убийства. Опровергнув все эти подозрения, автор Апологии на вопрос о цели ордена отвечает таким образом:

«Я думаю, – говорит он, – что публика вправе сделать нам этот вопрос; а мы, если есть какие-нибудь выгоды быть членами этого ордена, мы обязаны не скрывать их: итак, я считаю восемь главных выгод:

I. Орден соединяет в одном духе мира и братства всех своих членов, какой бы партии они ни были и в каком бы исповедании ни были воспитаны: так что каждый, оставаясь верен и ревностен к своему собственному исповеданию, с не меньшим жаром любит братьев, которые, правда, разделены различием в объяснении догматов и в обрядах богослужения, но которые, однако же, каждый в своем исповедании, питают ту же надежду и то же доверие к вечной жертве Бога, восхотевшего умереть за них. Это соединение тем более удивительно, что оно могло бы показаться невозможным, если бы опыт, постоянно повторяющийся в ордене, не доказывал, что это соединение действительно существует в нем; это – соединение сердца, какого всегда желали самые мудрые и самые благочестивые люди, – если нет соединения в догматах.

II. Орден делает братьями вельмож и простых людей (des Grands et des Petits); он сближает их друг с другом, не смешивая ни имущества, ни сословий, – в чем он умел избежать опасности, в которую впали некоторые христиане последних веков, которые хотели основать общность имущества между всеми людьми, или, по крайней мере, между всеми людьми их мнений, – вещь совершенно неисполнимая, если бы их общество стало многочисленно. Здесь знатный хочет уничижиться и сделаться братом простого человека и публично почтить его этих именем; он помогает и покровительствует ему во всех случаях, справедливых и согласных с правилами милосердия. Но если знатный хочет снизойти до незнатного, этот последний рано научается не допускать в себе гордости, не злоупотреблять братством, столько для него лестным и столько способным утешить его в посредственности его состояния, – не забывать того, чем он обязан тому, что превосходит его положением, происхождением и средствами. Он тем с большим усердием и верностью исполняет те справедливые и разумные услуги, которых знатный от него требует, что он знает, что делает это для брата, и брата признательного. Наконец, знатные и незнатные все обязаны, каждый по своему положению, взаимно содействовать общему благу и счастью, и мало того, довольно редко случается видеть, чтобы эта обязанность пренебрегалась.

III. Все славные ордены, установляемые государями, составляют удел знатных, недоступный для простых людей; орден, о котором мы говорим, возвращает последних остальным людям, безразлично допуская их наряду с самыми знатными лицами.

IV. Всякий член ордена имеет право войти во все ложи мира, это выгода, которая, за недостатком более специальной рекомендации, доставляет владеющему ей одно из самых легких средств познакомиться со многими хорошими людьми, – и которая, в случае непредвиденного несчастья, как воровство, кораблекрушение и т. п., дает ему возможность найти помощь у братьев, пока он успеет оглядеться (de se reconnaitre) и извлечь из своих собственных дарований средства существования; или, если он иностранец и имеет ресурсы в своем отечестве, пока он успеет получить оттуда, что нужно, для исполнения своих планов, которые побудили его к путешествию.

V. Удовольствие узнавать братьев, хотя и в чужой стране, язык которой неизвестен, и, никогда не видевши этих братьев прежде, узнавать посредством языка и знаков, употребляемых в ордене повсеместно: этот язык и знаки служат вместе с тем к тому, чтобы отличить брата от какого-нибудь другого человека, который бы захотел ложно воспользоваться этим именем.

VI. Удобство в очень короткое время узнать знаки и выражения, составляющие этот своего рода универсальный язык. Средство, которое, за незнанием языка страны, дает возможность понять и узнать друг друга, в каком бы месте мира мы ни нашли братьев ордена.

VII. Более общая выгода состоит в том, что если единство и братство в известных отношениях простираются только на братьев самого ордена, то вместе с тем братья обязываются оказывать помощь и содействие всем другим людям, насколько позволяют им средства, – и делать это, не обращая внимания на религию или отечество этих людей, но по мере той нужды, какую несчастные могут в этом иметь.

VIII. Наконец, самые обязательные правила братьев составляют 1) исполнение: обязанностей к Богу, – каждый делает это смотря по тому, что предписывает христианская религия вообще и, в частности, то из христианских исповеданий, в котором он вырос; 2) неизменная верность государю, или в качестве его природного подданного, или приобретенного, или, наконец, в качестве человека, живущего в его государстве и пользующегося публичной безопасностью под его покровительством; 3) любовь к своему собственному семейству и забота о нем; 4) милосердие, всегда готовое действовать в пользу ближнего, под именем которого разумеются по началам христианской веры все люди, не исключая и самых врагов».

Но такое положение вещей сохранялось, по-видимому, очень недолго. Новая среда должна была оказать свое влияние на характер общества, и, когда оно приобрело обширный круг членов, оно скоро подверглось различным искажениям. В Англии масонство стояло выгоднее, потому что было до некоторой степени естественным продолжением старого учреждения и существовало в обществе более свободном. Здесь обстоятельства были иные, оно легче подпадало посторонним влияниям, ему легче было подставить другие цели, чем те, какие в нем, собственно, были.

Во-первых, орден представлял только немногие положительные пункты содержания, он не имел строго определенной системы понятий, и при каждом переходе в новую обстановку орден должен был определяться характером самих людей. Масонство представляло внешние формальности, проповедовало нравственную «работу» над «камнем», взаимную братскую помощь, – но ближайшее определение его тенденций и их практическое исполнение могло быть очень разнообразно. Поэтому к ордену могли принадлежать и люди довольно свободных религиозных мнений, рационалисты, отделившиеся от официальной церковности или равнодушные к ней, и пиетисты со всеми их увлечениями; здесь были и люди просвещенные, и здесь же, как увидим, могли найти себе приют всевозможное мистическое шарлатанство и крайний обскурантизм. Наконец, в ордене, вероятно также рано, явились и люди совершенно пустые, которые искали в нем одного развлечения и застольных удовольствий; или люди избалованные аристократической ленью и желавшие, ценою нескольких формальностей, достигнуть высшего знания, на которое им не хотелось потратить времени, нужного для серьезного образования.

Наконец, существенно подействовали на орден разные, между прочим, политические интриги и простой обман.

Прежде всего это обнаружилось в основании и распространении так называемых высших степеней.

История их до сих пор темна и запутанна. Сущность их состоит в том, что масонские руководители начали утверждать, что три известные масонские степени не заключают в себе всей той мудрости и таинственного учения, какими владеет масонство, что эти учения сообщаются в высших степенях, следующих за степенью мастера. Когда раз подан был пример нового изобретения, оно распространилось чрезвычайно быстро; в масонстве размножились различные «системы», и, за исключением английского масонства, не осталось масонского союза, который бы не был преисполнен высшими степенями.

Высшие степени легко прививались к масонству потому уже, что масонство постоянно говорило о тайне и основывалось на легенде, которая способна была к развитию и вариациям. Символическая тайна ремесленного каменщичества, в новой форме масонства, стала тайной нравственного знания, которой масонская легенда давала смысл тайного учения, будто бы переходившего с древнейших времен от одного поколения избранных людей к другому. Первая история ордена, помещенная при «Конституциях» Андерсена (1723 г.), уже ссылалась обстоятельно на древние времена и их высокую мудрость. Если тайна масонства принадлежала только избранным и если вся глубина ее доставалась только немногим, то понятно, что, начав с этого, можно было наконец эксплуатировать эту «тайну», и притом в любом желаемом смысле. Раз убежденный и легковерный масон становится искателем этой тайны, и людям с некоторою изобретательностью и знанием масонских приемов не трудно было сочинять новые градусы, сверх трех общепринятых. Эти новые «градусы» появляются вообще около 1740 г. или немного раньше, и первая эксплуатация масонства, как говорят, началась под иезуитскими влияниями, когда масонству хотели дать скрытую цель восстановления Стюартов. Первым источником «высших степеней» были французские ложи, или английские ложи во Франции. Шотландец Рамзай (1686–1743), воспитатель и приверженец претендента Карла Эдуарда Стюарта (Иаков III), считается вообще основателем высших степеней; он первый имел в этом смысле решительное влияние и поставил масонство в связь с крестовыми походами и мальтийским рыцарством. Несколько позднее стали выдавать его за прямое продолжение и наследие тамплиерства, или храмовых рыцарей, которые были будто бы специальными хранителями и служителями древней «тайны». Рыцарство или рыцарские степени стали с этих пор почти всеобщей принадлежностью высших степеней. Масонское общество начинает (около 1740 г.) называться орденом.

Само собою разумеется, что историческая преемственность, которую утверждали новейшие рыцари, требовала доказательств; необходима была история ордена, и действительно явились целые поддельные истории с разными вариациями по разным «системам». Так, например, сочинена была целая история тамплиерства, в которой перечислены были все мнимые гермейстеры ордена, от Якова Моле, сожженного в XIV столетии, до барона фон Гунда, который в 1751 г. вообразил себя гермейстером возобновленного тамплиерства.

Изобретатели подложных историй должны были, конечно, заботиться об исторической вероятности своих рассказов; для этого они рылись и в действительной истории, придумывая, вероятно, комбинации событий, собирая таинственные символы и предания. Впоследствии знатоки дела, как, например, Николаи, нападали на следы подделок и отыскивали мнимые тайны, сохранившиеся будто бы по преданию только в ордене, – в печатных археологических книгах XVII столетия, но на первое время и в той мало ученой публике, к которой обращались прежде всего эти изобретения, подделки и не подозревали, и ее отчетливость усиливала убеждение новых адептов в великой древности и старой славе ордена. В самом деле, чтобы видеть подделку, надо было быть ученым археологом, надо было напасть на те же книги, обыкновенно редкие и забытые, которыми пользовались изобретатели, – а где же можно было найти такую ученость между французскими сеньорами, немецкими баронами и купцами (не говоря уже о старых русских барах и среднем дворянстве), из которых набирался главный контингент ордена? Впоследствии в этом новом усовершенствованном масонстве не раз открывались самые наглые обманы, такого и подобного рода, – но первое впечатление было уже сделано, и легковерие находило себе выходы, относя обман только к отдельным дурным людям или к одному частному случаю, и продолжало держаться прежнего.

Так в течение нескольких десятков лет держалось мнимое «тамплиерство», в разных своих формах имевшее поклонников и у нас. Около половины XVIII столетия немецкий масон, барон Гунд, вступил в Париже в сношения с английским претендентом (это был уже третий претендент, Карл-Эдуард) и его советниками, и здесь решена была новая интрига. Для придания Клермонской системе большей важности пущена была в ход история (для которой сфабриковали фальшивые грамоты и пергаменты) о непосредственном происхождении этого масонства от знаменитого средневекового ордена тамплиеров. Это была известная в истории масонства система «строгого наблюдения» (stricta observantia), которая, при крайнем легковерии адептов, нашла в Германии множество ревностных приверженцев. Барон, по-видимому, имел при этом свои соображения: интересы Карла-Эдуарда отступали на второй план, и в виду имелось сделать из масонства настоящий рыцарский союз дворянства, и, покамест союз еще не основался в полной форме, Гунд, как говорят, умел извлечь выгоды из своей масонской индустрии[10].

Не мудрено, что, когда подан был первый пример такой эксплуатации или таких украшений масонства, этот пример нашел немало последователей, отчасти фантазеров, которые и сами до некоторой степени верили в выдумки, отчасти простых обманщиков. Так после тамплиерства является шведское масонство, система Циннендорфа, Клерикат, розенкрейцерство и т. д. В шестидесятых и семидесятых годах масонские дела находились в особенном оживлении, и в среде лож происходили усиленные интриги и волнение: в масонство проникают новые формы мистицизма и новые извращающие элементы. Из новых масонских сект для истории русских лож особенный интерес представляет немецкое розенкрейцерство или «орден златорозового креста». Это была первоначально темная мистическая и каббалистическая секта, заявившая о себе еще в начале XVII столетия; теперь вздумали возобновить ее, приписывая розенкрейцерству древнее происхождение, будто бы доходившее до самого Адама. Розенкрейцеры хвалились глубоким знанием теософии и тайн природы, перешедшим к их ордену, по преданию, от древнейших времен, и во второй половине XVIII в. успели занять в немецких ложах влиятельное место. Розенкрейцеры выдавали свои познания за высшие степени обыкновенного масонства; этих степеней стали всеми силами добиваться простодушные люди, искренно искавшие разрешения вопросов о божестве, человеке и природе, – люди, которые не в состоянии были разъяснить себе этих вопросов путями научного знания и потому совершенно безоружно отдавались во власть самого безграничного мистицизма. Мы увидим, что «розенкрейцерские степени» – главнейшим раздавателем которых был под конец столетия прусский министр Вёлльнер в Берлине – были предметом горячих стремлений и для наших масонов.

В розенкрейцерстве масонство, первоначально либерально-деистическое, становилось сектой крайних мистиков и потому обскурантов. К этому извращению масонства присоединились, как утверждают, и иезуитские интриги. Мы видели, что иезуиты уже при первом появлении масонства на континенте, сумели попасть в него и захватить часть его в свои руки; барон Гунд также стоит к ним в известных отношениях. Орден действительно мог казаться для иезуитов удобным средством для различных целей: он мог доставлять многочисленные связи, с помощью которых можно было обделывать разные нужные дела; он мог приносить им и более обширную пользу, потому что масонство, с развитием его теософско-мистического вздора, могло успешно служить для помрачения голов, к которому они всегда стремились. Интриги иезуитов в этом смысле в особенности усилились при запрещении ордена (1773 г.): запрещение уничтожило его официальные формы, но, конечно, не уничтожило людей и их коренных стремлений; множество экс-иезуитов, явных и тайных, сохранили влиятельные положения, особенно придворные, при которых им было очень удобно работать втихомолку для возвращения прошедшего и для поддержания принципа.

Отчасти в связи с иезуитскими проделками стоит и необычайное развитие шарлатанства. Весьма крупными шарлатанами были уже и сами основатели тамплиерства или розенкрейцерства; но были люди, еще более нагло промышлявшие мнимой масонской мудростью или мистическими чудесами. Таковы были, например, знаменитый в свое время дармштат-ский обер-гофпредигер Штарк, изобретатель тамплиерского «клериката», или мнимой духовной отрасли этого масонского рыцарства; или пастор Роза, проповедовавший каббалистическую философию в Йенской ложе, которая приобрела этим большую славу. Таков был и известный в летописях масонства Джонсон (собственно, Беккер, или Лейкс), который выдавал себя за посланного от высших орденских властей Шотландии в Германию для преобразования масонства.

Ему удалось собрать с этой целью братьев «строгого наблюдения» на масонский конгресс в 1764 г. Здесь выбран был гроссмейстером герцог Фердинанд Брауншвейгский. Джонсон утверждал, что его преследует но пятам Фридрих Великий; поэтому на конгрессе он расставил братьев на стражу в полном тамплиерском вооружении, и, покамест эти патрули разъезжали, а остальные братья занялись пустыми церемониями, Джонсон сделался невидим – вместе с кассой ордена.

Против этого чуда были, однако, приняты меры: Джонсон был изловлен и посажен в Вартбург, потому, вероятно, что обманывал уж слишком крупных людей. Наконец, под фирмой масонства стали совершаться шарлатанства неслыханных дотоле размеров; орден становился гнездом самого наглого обмана и пошлого невежества. В нем пропадали последние искры его первоначального характера, и он все больше становился на дорогу мистического фанатизма, злобной вражды к просвещению и эксплуатации невежества и дурных страстей. В то же время, когда патер Гаснер, стоявший в ближайшем отношении к иезуитам, совершал свои чудесные исцеления, доходившие до настоящего скандала, но, впрочем, приводившие в восторг Лафатера[11], – в среде самого ордена происходили не менее дикие вещи: одни были духовидцы, по Сведенборгу; другие обращали на мистические цели животный магнетизм, провозглашенный тогда Месмером; содержатель кофейной в Лейпциге, Шрёпфер, занимался вызыванием духов; розенкрейцеры занимались алхимией и магией; наконец, стоит назвать имена Сен-Жермена, Казановы, Калиостро, чтобы показать размеры мистификации, обходившей всю Европу и опять выбиравшей орден сценой своих подвигов. Калиостро выдумал даже, для большого удобства своих представлений, особый, «древнеегипетский орден», основателями которого он называл уже не меньше как Еноха и Илию, и находил простаков, которые шли к нему. Были, правда, и теперь люди, проникнутые искренней любовью к человечеству и старавшиеся возвратить ордену его прежний нравственный характер; но эти люди были пока бессильны против мистического помрачения. Мы увидим дальше, что это извращенное положение вещей отразилось своими влияниями и на тех людях немецкого общества, которые хотели бороться с иезуитами и обскурантами: иллюминатство, основанное с этой последней целью, заимствовало отсюда многие свои непривлекательные черты.

Чтобы закончить характеристику этого положения вещей – бросающего много света и на склад тогдашнего русского масонства, – мы приведем несколько суждений Шлоссера, который был близок к эпохе этого удивительного брожения умов и, по своей общей точке зрения, может быть признан вполне компетентным судьей. Начиная свой рассказ о разных тайных орденах в Германии во второй половине XVIII в., он говорит:

«Большинство всех тех людей, о которых мы будем рассказывать, не были ни шарлатанами в тесном смысле слова, ни людьми пустыми, ни совершенно презренными людьми (как барон Книгге), думавшими только о выгоде и житейских удобствах, отрицавшими и презиравшими все высокое и благородное в человеке, – большинство главных деятелей в этих обществах было вовсе не таково… Эти люди и эти ордена, с их пристрастием к таинственным церемониям и учениям, представляются нам не столько виновниками, сколько результатами медленно развивавшегося нового порядка вещей, следовательно, представляются средствами и орудиями вечного хода судеб, порождающего и уничтожающего миры, пользующегося то формой для выработки содержания, то содержанием для выработки формы…

Почти все основатели тайных обществ старались пользоваться для своих целей символами, гиероглифами и ложами масонов, и невинные игрушки этого тайного общества часто употреблялись во зло. Обряд принятия в члены, с клятвами и торжественностью, повышение из степени в степень, подчинение одних другим – все это привлекало в орден членов; символы и гиероглифы возбуждали в простаках и глупцах надежду получить за свои деньги знание важных тайн; ловкие люди, сластолюбцы и авантюристы искали и находили в ордене покровителей, протекцию, рекомендацию, светские удовольствия, приятность которых усиливалась замкнутостью для непосвященных. Скептик мог говорить в ложах свободнее, чем в простом светском обществе, где следила за ним государственная и церковная полиция. Люди, хотевшие пользоваться орденом для своих выгод, завлекали своих масонских братьев, придумывая формы строгого и слабого наблюдения, циннендорфства и розенкрейцерства, мартинизма, тамплиерства и т. д.

Принцы, графы, бароны, праздношататели и богачи искали в тайных обществах философского камня и приобретаемой без труда мудрости, – эти привилегированные в гражданском быту люди хотели получать и знание по привилегии… Люди, находящие слишком обременительным медленный, предписанный человеку Провидением путь к цели всех человеческих стремлений, посредством труда, усилий, мышления, всегда возлагали свою надежду на внезапное раскрытие тайны известных знаков и символов.

Сам Фридрих Великий, при окочании Силезской войны, еще принадлежал к ордену и вышел из него лишь незадолго перед Семилетней войной, в ту самую эпоху, когда начали злоупотреблять орденом для всяких обманов, и запретил посещать ложи своим министрам, бывшим членам ордена. Обманщики стали пользоваться ложами и тайнами масонов еще в 1760–1770 гг., и некоторые из этих людей приобрели огромное влияние на орден, имевший тогда множество членов… Мечтатели и плуты находили для себя большое удобство пользоваться для своих целей орденом, который, по своему устройству, только немногим посвященным давал ключ таинственного тумана… Так называемое масонство строгого наблюдения сделало многих немецких государей, баронов и графов орудиями и жертвами плутов; некоторые, например храбрый Фердинанд Брауншвейгский, не образумились и тогда, когда все обманщики, один за другим, были публично разоблачены.

Экс-иезуитам, замечает Шлоссер о том же предмете в другом месте, была очень приятна и полезна мечтательность, появившаяся тогда между протестантами, как реакция против легкомыслия энциклопедистов… Наклонность немецких и вообще северных натур сочинять себе очаровательные призраки в туманах фантазии и под суровым небом, при скудости и тяжести общественной жизни, создавать себе другую жизнь в мечте – эта наклонность, возведенная в философскую систему Лафатером, Клавдиусом, Гаманном и др., увлекала тогда все чувствительные немецкие натуры к мистическому сантиментализму.

Этой наклонностью добродушных немцев уноситься духом из страны рабства, повиновения и смирения, в которой живет их тело, в воздушные высоты фантазии, а не одним влиянием иезуитства и шарлатанства надобно объяснять тогдашнее фиглярство тайных обществ и мистически сантиментальный лунатизм многих модных писателей того времени»[12].

Глава II
Масонский ритуал

Развитие масонского ритуала шло параллельно с размножением систем: каждая имела свой обрядник, поэтому в последнем периоде масонства ритуалов было множество, и издания их представляют целую обширную литературу.

В трех первых степенях, сохранившихся по традиции и от английского масонства, ритуалы вообще довольно сходны, – в дальнейших степенях весьма разнообразны, хотя и в них господствует тот же мистико-символический стиль.

Мы скажем здесь несколько слов о первоначальной форме и дальнейшем развитии ритуала.

Гроссмейстер русских лож в семидесятых годах XVIII столетия Елагин, рассказывая о своих отношениях к английской Великой ложе, жалуется, что эта ложа «раздает одни токмо на постановление лож грамоты, повелевающие работать в первых трех иоанновских степенях, да и на сии работы письменно ничего не сообщает»[13]. Действительно, основной закон масонства запрещал каким бы то ни было способом изображать, писать, печатать и т. д. тайну общества, и потому старые ложи не печатали ритуалов и не сообщали их письменно, как это делали потом все новые системы. И если на деле существует много изданий английского и других ритуалов (такие издания начинаются уже с 1725 г.), то ложи утверждали, что все это были только так называемые изменнические издания, деланные людьми, предавшими тайну. Ложи отказывались от подобных изданий, даже иногда опровергали их, хотя новейшие историки сознаются, что опровержения были натянутые, что изменнические издания вообще передавали подробности ритуала достаточно верно и поэтому могут служить надежным историческим источником для изучения масонской старины.

В настоящем случае мы и обратимся к этим источникам. Хотя, к сожалению, нам доступна была только одна доля старых ритуалов, но это делает мало разницы для нашей цели – познакомиться с общим характером старого масонского ритуала.

Дело в том, что при самом основании Великой ложи английское масонство разделилось на две ветви – старых и новых масонов (Ancient and Modern Masons). История этого разделения до сих пор очень темна; но сущность его заключалась, кажется, в следующем. При своем основании (1717) Великая ложа не соединила в своем управлении всего количества лож, так что вне ее оставалось известное число братьев, рабочих-каменщиков, продолжавших свои прежние, масонские обычаи и составлявших ложи. Кроме того, сама Великая ложа, по-видимому, порождала недовольных: расширив общество каменщиков на лица, посторонние рабочему классу, а, напротив, часто принадлежавшие высшим сословиям, она ввела в общество известную привилегию, установила новые и почетные должности в своей среде, наконец, присвоила себе господствующее положение: подобные меры были почти неизбежны при реформе, но они нарушали равноправность лож и должны были возбуждать неудовольствие. Естественно, что вместе с этим изменением характера общества, с его централизацией и вступлением в него сильного нерабочего элемента, должно было утрачиваться и многое из самых обычаев: старые каменщики еще сберегали их и, по свидетельству Андерсона, могли с помощью этих старых обычаев понимать друг друга даже и без тех масонских знаков, какие были теперь приняты и освящены Великой ложей, – «и этих обычаев, – говорит Андерсон, – не могли угадать даже самые опытные и ученые люди, при всех своих стараниях, между тем как старым каменщикам не надо было даже и говорить, чтобы понять друг друга»… Но Великая ложа никак не хотела допускать раскола и не признавала этих каменщиков, которые между тем, опираясь на старые обычаи, с своей стороны принимали новых членов, и, по-видимому, в особенности из низшего и среднего класса. Великая ложа принимала против них свои меры и, наконец, чтобы совершенно закрыть для них вход в свое общество, произвела в своей практике некоторые, впрочем неважные, изменения. Противная партия ухватилась за этот случай, чтобы выдать себя за настоящих старых масонов, а Великую ложу с ее последователями назвала новыми. Название старых до известной степени было правильно, но в другом отношении и неправильно, потому что к расколу старых масонов присоединились потом и некоторые совершенно новые тенденции. Именно, нашелся ревностный масон, который составил для старых масонов законодательную книгу и поддержал их стремления к отделенности, резко нападая на Великую ложу: в самом законе нового еще не было, но зато у старых масонов явилась новая степень, или усовершенствование степени мастера, Royal-Arch, занесенная, как полагают, из главнейшего источника высших степеней – Франции. Это было уже чистое нововведение, где старые масоны вовсе не были верны старине. В 1772 г. старые масоны успели наконец утвердиться окончательно, когда гроссмейстером их собственной Великой ложи сделался в первый раз человек из высшей аристократии, герцог Атольский. Таким образом явились две Великие ложи, но главное влияние все-таки оставалось за Великой ложей 1717 г., той, которой старые масоны давали название новой: от нее, почти исключительно, распространялись ложи «английской системы» на континенте, между прочим и русские ложи, и за ней сохранился исторический авторитет. Две враждебные Великие ложи соединились наконец, после взаимных уступок, уже только в 1813 г.

Каждая из этих Великих лож представляет свои ритуалы в упомянутых изменнических изданиях. Ритуалы и обычаи собственной Великой ложи (1717) изложены в книге Причарда (Prichard Sam. Masonry dissected. Lond., 1730), у Престона (Preston Will. Illustrations of Masonry. Lond., 1772) и в более новом виде у Броуна (Browne I. The Master Key. Lond. 1794 и пр.) и др.

Ритуалы старых масонов в книгах: Jachin and Boaz, or an Authentic Key to the door of Free-Masonry, both ancient and modern, Lond. 1762, т. e.: «Иакин и Боаз, или подлинный ключ к двери франкмасонства, старого и нового»; The three distinct Knocks, or the Door of the most ancient Free-Masonry, opening to all Men, etc. 6-е изд. Lond, около 1767, т. е.: «Три сильных (или ясных, слышных) удара, или Дверь древнейшего франкмасонства, открывающаяся для всех людей» и др.

К сожалению, мы могли пользоваться только этими последними книгами и не имели под руками Причарда. Разница ритуалов, впрочем, не так значительна, как мы могли в этом убедиться по сличению с цитатами из ритуала Великой ложи в других книгах[14]. Для сравнения может служить также то, менее отчетливое, но, кажется, достоверное изложение английского ритуала, которое находится в книге «Масон без маски» (СПб., 1784); подлинник ее, под названием «Le Macon demasquй» etc., вышел в Лондоне в 1751 г. Заметим, наконец, что многие подробности сохраняются в этих разных ритуалах буквально сходно.

«Подлинный ключ» и «Три сильных удара», к которым мы присоединим указания Причарда, передают общие черты английского ритуала следующим образом[15].

Человек, который хочет сделаться франкмасоном, должен познакомиться с членом какой-нибудь хорошей ложи, и этот последний предложит его кандидатом в следующем собрании. Брат, предлагающий нового члена, должен доставить ложе сведения о звании и качествах кандидата; братья рассуждают потом, может ли он быть принят, и в случае утвердительного решения принятие назначается в следующий же вечер.

Братья пунктуально собираются в назначенный час.

Число братьев, принадлежащих к ложе, не ограничено; но ложа вообще может составиться только тогда, когда в ней присутствуют мастер и необходимые должностные лица. В общераспространенной практике, трое сведущих братьев уже составляют ложу, пятеро составляют «справедливую», семеро – «совершенную» ложу.

При мастере состоят два главных должностных лица, старший и младший надзиратели (senior and junior Wardens), которые смотрят за соблюдением законов ложи и исполнением приказаний мастера. Надзиратели имеют своих помощников, старшего и младшего диакона (deacons); при них были, наконец, стюарды (stewards). В «Подлинном ключе» упоминаются диаконы, а стюардов нет. Диаконы составляли, кажется, исключительную принадлежность английских лож; но стюарты известны также в шведских, немецких ложах, а также и русских. Лонгинов (с. 96), кажется, принял это слово за собственное имя.

Когда братья соберутся, рассказывает «Подлинный ключ», мастер, два его ассистента, секретарь и казначей («хранитель сокровищ» в русских ритуалах) прежде всего надевают себе на шею голубые ленты треугольной формы: у мастера висит на ленте циркуль и линейка; ассистенты, старшие надзиратели, носят один циркуль.

На столе, за которым сидит мастер, ставятся свечи в виде треугольника, и в лучших ложах на подсвечниках бывают искусно вырезаны эмблематические фигуры.

У каждого брата надет белый кожаный передник (запон). Место мастера за столом, на востоке; перед ним лежит открытая Библия, на ней положен циркуль, концы которого покрыты lignum vitae, или наугольником. Старший и младший надзиратели находятся напротив него, на западе и юге. «На столе ставится также вино, пунш и проч., чтобы угощать братьев, которые занимают места по масонскому старшинству». Когда все братья сядут в таком порядке, мастер приступает к открытию ложи. Оно происходит таким способом.

Мастер спрашивает младшего диакона:

– Какая первая обязанность масона?

– Смотреть, чтобы ложа была покрыта.

– Исполните свою должность.

Младший диакон ударяет три раза в дверь, и покрыватель (tyler, собственно кровельщик: один из братьев, состоящий на страже у дверей) отвечает с другой стороны также тремя ударами. Диакон доносит об этом мастеру:

– Достопочтенный, ложа открыта.

Мастер. Скажите, где место младшего диакона в ложе?

Ответ. Позади старшего надзирателя или по его правую руку, если он позволит.

Мастер. В чем состоит ваша обязанность?

Ответ. Передавать поручения от старшего надзирателя младшему, чтобы они могли быть сообщены по ложе.

Таким же образом задаются вопросы старшему диакону: он отвечает, что его место позади мастера или по правую руку его, «если он позволит»; обязанность его состоит в том, чтобы передавать поручения от мастера к младшему надзирателю. Затем мастер делает вопрос об обязанностях младшего надзирателя; за него, из видов масонской скромности, отвечает сначала старший диакон (стоящий ниже младшего надзирателя), а потом уже сам младший надзиратель и т. д. Все это делается, по вероятным объяснениям комментаторов, для того, чтобы в конце экзамена, когда заходит речь об обязанностях мастера, за самого мастера мог отвечать другой, т. е. его подчиненный, старший надзиратель.

Мастер. Где место младшего надзирателя в ложе?

Диакон. На юге.

Мастер (к младшему надзирателю). Почему на юге?

Младший надзиратель. Чтобы можно было лучше наблюдать солнце, когда оно стоит прямо на полудне, – для того чтобы звать людей от работы к отдыху и смотреть, приходят ли они в должное время, чтобы мастер получал от этого удовольствие и прибыль.

Мастер. Где место старшего надзирателя в ложе?

Младший надзиратель. На западе.

Мастер (к старшему надзирателю). Какая ваша обязанность там, брат?

Старший надзиратель. Как солнце заходит на западе, чтобы окончить день, так и старший надзиратель стоит на западе, чтобы закрывать ложу, платить людям их заработок и отпускать их с работы.

Мастер. Где место мастера в ложе?

Старший надзиратель. На востоке.

Мастер. В чем его обязанность там?

Старший надзиратель. Как солнце всходит на востоке, чтобы открыть день, так мастер стоит на востоке, чтобы открыть свою ложу и поставить людей на работу.

Затем мастер снимает шляпу и объявляет ложу открытой следующими словами: «Эта ложа открыта во имя святого Иоанна; я запрещаю всякую брань, клятвы или шепот и все профанные разговоры, какого бы рода ни было, под не меньшим штрафом, чем какой положит большинство».

Мастер ударяет три раза о стол деревянным молотком и надевает шляпу; остальные братья остаются без шляп. Он спрашивает потом, готов ли к принятию джентльмен[16], предложенный в прошлый раз, и, получив утвердительный ответ от брата, которому поручен кандидат[17], посылает надзирателей приготовить его.

Обряды приема, описываемые «Подлинным ключом», повторяются вообще в масонских ритуалах весьма сходно, и две старые отрасли английских лож представляют особенно много этого сходства.

Кандидат помещается в особой комнате, довольно отдаленной от самой ложи, и оставляется там один. Оттуда его приводят в другую комнату, совершенно темную. Здесь спрашивают его: имеет ли он истинное желание быть принятым? Если он отвечает утвердительно, у него спрашивают его имя и звание; отбирают все металлические вещи, например пряжки, пуговицы, кольца и даже деньги; потом обнажают ему правое колено, на левую обутую ногу надевают туфлю, завязывают платком глаза и предоставляют его на несколько времени его размышлениям. Комната охраняется братьями.

Между тем в ложе братья приводят все в порядок, например, на полу ложи, в верхней части комнаты, рисуют мелом или углем символический чертеж или употребляют для этого тесемку и маленькие гвозди, «чтобы не пачкать пола»[18]; чертеж делается от востока к западу. Мастер стоит на востоке, на груди у него висит наугольник; Библия открыта на Евангелии от Иоанна, и три горящих свечи ставятся в чертеже на полу, в виде треугольника.

Должностные братья располагаются в известном порядке около мастера, потом на юге, западе и севере ложи; «бывший мастер», налево от настоящего мастера, стоит с солнцем, циркулем и связкой веревок около шеи[19]; старший надзиратель на западе, с отвесом, который висит у него на шее на ленте, и с колонкой, которая стоит на столе и имеет в длину около 29 дюймов; младший надзиратель на юге, на шее висит в разъяснении новопринятому его обязанностей и масонского учения; вероятно, более поздним изобретением является «брат ужаса» (frиre terrible, fьrchterlicher Bruder), имя которого показывает уже, что сущность его обязанности заключалась в том, чтобы хорошенько напугать нового масона.

у него отвес на ленте, в руке он держит колонку; секретарь на севере, с лежащими накрест перьями; старший и младший диаконы – каждый с черной палкой, на шее циркуль; хранитель сокровищ с ключом, висящим на шее. Остальные братья стоят во время церемонии кругом.

Когда все приготовления кончены, предлагающий стучит три раза в дверь ложи; мастер отвечает тремя ударами молотка, и младший надзиратель спрашивает: «Кто там?» Кандидат (научаемый провожатым) отвечает: «Человек, который желает иметь и просит участия в благах этой достопочтенной ложи, посвященной святому Иоанну, как это сделали до меня многие братья и товарищи». Тогда двери растворяются, старший и младший надзиратели или их помощники берут кандидата под руки и обводят его (все еще с завязанными глазами) три раза вокруг чертежа и, наконец, ставят на нижнем его конце, лицом к мастеру, и братья, став по обе стороны, поднимают шум, стуча в находящиеся на них атрибуты ордена.

Потом мастер, став за низкими креслами, спрашивает сам кандидата: имеет ли он желание сделаться каменщиком, и после утвердительного ответа говорит: «Покажите ему свет». У кандидата снимают с глаз платок, а братья в ту же минуту окружают его с обнаженными мечами в руках и направляют острия в грудь кандидата. (Масонский эффект, который, как замечает «Иакин и Боаз», производил впечатление на новичка, при оригинальности всей обстановки и после долгого ожидания с завязанными глазами.)

После того кандидата подводят, тремя особенными масонскими шагами, к скамейке, стоящей перед упомянутым чертежом. На скамье лежат линейка и циркуль, и один из братьев говорит кандидату так: «Вы вступаете теперь в почтенное общество, которое серьезнее и важнее, чем вы думаете. Оно не допускает ничего противного закону, религии и нравственности; оно не допускает также ничего противного обязанностям подданного; достопочтенный великий мастер объяснит вам остальное»[20].

После этих слов от кандидата требуют, чтобы он встал правым, т. е. обнаженным, коленом на скамью, и великий мастер спрашивает его: обещает ли он никому и никаким образом не выдавать масонской тайны, кроме брата в ложе и в присутствии великого мастера? – и, когда кандидат дает это обещание, ему расстегивают жилет и к обнаженной левой груди приставляют острие циркуля, который он сам держит в левой руке. Кандидат кладет правую руку на Евангелие, развернутое на чтении от святого Иоанна, и при этом произносит за мастером присягу.

Присяга состоит в обещании хранить и не выдавать ни под каким видом «никакой из тайных мистерий свободного каменщичества» (any of the secret Mysteries of Free-Masonry); далее в обещании, что новопринятый не будет изображать этой тайны никаким вообразимым способом – «ни писать, ни печатать, ни вырезывать, ни рисовать, ни красить или гравировать, ни подавать повода к тому, чтобы это случилось, ни на какой вещи под небесами, подвижной или неподвижной, на которой бы она могла быть прочитана или понята», – для того чтобы тайна не могла быть приобретена кем-нибудь незаконно. Все это обещается без всякого колебания, внутреннего умолчания и какой бы ни было увертки и под страхом такого наказания: «Пусть мне будет перерезана шея, язык вырван с корнем и зарыт в морском песке при низкой воде, за кабельтов расстояния от берега, где прилив и отлив проходят дважды в двадцать четыре часа»[21].

Затем новопринятого члена научают ученическому знаку, прикосновению и слову, по которым «братья» узнают друг друга; потом научают его масонскому шагу, каким он должен подходить к мастеру по чертежу, сделанному на полу. «Этот чертеж, – рассказывает старый ритуал, – походит в некоторых ложах на большое здание, которое называется мозаиковым дворцом и рисуется с величайшей точностью. Рисуют также и другие фигуры: одна из них называется Laced Tuft (бахрома), а другая – усеянный звездами престол. Там представляется также перпендикулярная линия в виде каменщического инструмента, который называется обыкновенно отвесом; другая фигура представляет могилу Гирама, первого великого мастера, умершего три тысячи лет тому назад. Все эти фигуры объясняются новопринятому самым точным образом, и украшения или эмблемы ордена описываются с большой легкостью». После этого новопринятый обязан смыть на полу чертеж, если он сделан был мелом или углем. Затем кандидата уводят, возвращают ему все взятые у него вещи, и он, вернувшись, садится направо от мастера. Ему дают также запон (передник) и список лож.

После того братья поздравляют новопринятого и садятся к столу; мастер пьет за здоровье нового брата, последний произносит свои тосты, начинается так называемая «пальба», т. е. масонский пир, опять сопровождаемый известными масонскими приемами.

Церемония приема кончена. Кандидат считается «братом» и может участвовать в «работе». Он приобретает первую каменщическую степень, и «работу» этой степени мы увидим в так называемой «ученической лекции» (lecture), в том, что после называлось обыкновенно катехизисом. Сообщая эту лекцию, «Иакин и Боаз» замечает, что он приводит ее вполне, но что «новые каменщики» сокращают ее по крайней мере наполовину.

Не разбирая вопроса о том, кто был здесь вернее старому преданию, старые или новые масоны, заметим только, что оба эти ритуала несравненно больше позднейших открывают историческую перспективу масонского общества и его старых обычаев. «Подлинный ключ» нередко указывает разницу между прежним и нынешним и отмечает, как известные обряды исполнялись прежде и как исполняются теперь, и здесь, во всяком случае, еще сохранился отпечаток старины, который, естественно, сберегался на своей родной почве гораздо лучше, чем в других странах, где он становился простой заученой формулой. В старом ритуале мы опять находим те же черты, какие видели в «Конституциях» Андерсона: обрядовая беседа мастера с братьями еще носит следы рабочей практики, как в «Конституциях» еще ясен простой характер договора, заключенного между рабочими. В первоначальных формах ритуала сохранилось еще много простого и наивного, что превратилось потом в аффектацию и набор слов. Едва ли сомнительно, что в старых обрядах масонства продолжался народный цеховой обычай, и тайна «братской любви, помощи и верности» придавала ему нравственно-поэтический смысл. Этот смысл терялся больше и больше в позднейшем искусственном масонстве, и прежний наивный обряд превратился наконец в произвольную фантастическую церемонию, где нужно было употреблять всевозможные театральные уловки, чтобы производить действие на новопосвящаемого. Понятно, что если обычаи и символические обряды простых рабочих не могли в новом «масонском» обществе не потерять своей непосредственности, то и масонская «тайна», естественно, должна была получить совсем иной смысл. Новейшее масонство, выдумавшее высшие степени, эксплуатировало эту тайну в самых различных смыслах: или в виде заговора в пользу изгнанных Стюартов, или с рыцарскими (т. е. феодальными, юнкерскими) затеями, или с наклонностями клерикальными, т. е. иезуитско-обскурантными, или, наконец, в виде алхимии и нелепого колдовства. В этих случаях «тайну» знали только изобретатели новых степеней и ближайшие адепты, которым она доверялась; множество других членов ордена томились нетерпеливым стремлением узнать эту тайну, мучились в поисках ее, иногда находили, наконец, какую-нибудь из пошлых подложных «тайн», часто не удовлетворялись ею и начинали искать снова и т. д. Такова была история множества масонов в прошлом столетии. Старые английские ритуалы не знают этой фантастической тайны; здесь тайна является в форме простого секрета между членами цеха, связанными одной работой и одними нравственными правилами и обязательствами: братской любовью, помощью и верностью. Символы тайны – инструменты их ремесла; средства уверяться во взаимном знании тайны – известные слова и приемы, которые поэтому также составляют их тайну. Дальше этого не идет старый английский ритуал; он не дает никаких обещаний раскрывать таинства природы, научать секретам алхимии и магии, философского камня и жизненного элексира, духовидения и т. п.; одним словом, не впадает в ту пошлость, которая наполняет позднейшие ритуалы.

Лекции читаются таким образом[22]:

Мастер. Брат, нет ли чего-нибудь между вами и мною?[23]

Ответ. Есть, достопочтенный.

М. Что же такое брат?

О. Тайна.

М. Какая это тайна, брат?

О. Масонство, каменщичество[24].

М. Итак, вы, я полагаю, масон?

О. Таким меня считают и принимают братья и товарищи[25].

М. Скажите, прошу вас, каким человеком должен быть каменщик?

О. Это должен быть человек, родившийся от свободной женщины.

М. Где вы сначала готовились сделаться масоном?

О. В моем сердце.

М. Где вы готовились потом?

О. В одной комнате подле ложи.

М. Как вы были приготовляемы здесь?

О. Я не был ни раздет ни одет, ни босой ни обутый, с меня снят был всякий металл, я был с завязанными глазами, с веревкой на шее[26]; тогда меня повели к дверям ложи в неподвижно-подвижном положении, под руку с другом, в котором я узнал потом своего брата.

М. Как вы могли знать, что тут была дверь, когда у вас были завязаны глаза?

О. Потому что я нашел сначала задержку, потом вход или допуск.

М. Как получили вы допуск?

О. Тремя сильными ударами.

М. Что вам сказано было изнутри?

О. «Кто там?»

М. И что вы отвечали, брат?

О. «Человек, который желает иметь и просит участия в благах (benefit) этой достопочтенной ложи, посвященной святому Иоанну, как это сделали до меня многие братья и товарищи».

М. Почему вы надеялись получить это участие?

О. Потому что я родился свободным и имею добрую славу.

М. Что сказали вам на это?

О. «Войдите».

М. Как вы вошли и по чем?

О. По острию меча, или копья, или другого военного оружия, которое приставили к моей обнаженной груди.

М. Что сказали вам после этого?

О. Меня спросили, не чувствую ли я чего?

М. Что вы отвечали?

О. «Я чувствую нечто, но видеть не могу ничего».

М. Вы рассказали мне, как вы были приняты; скажите теперь, кто принял вас?

О. Младший надзиратель.

М. Что он сделал с вами?

О. Он передал меня мастеру, который приказал мне стать на колени и получить благо молитвы.

Следует молитва, обращенная к Великому и Всеобщему архитектору (каменщику) мира и Строителю человека[27], о благословении для всех их предприятий, о том, чтобы новый друг стал их верным братом, чтобы им послана была милость и мир, чтобы, как он (т. е. друг) простирает руку на божественные слова писания, так бы простирал ее и на служение брату, «если только это не будет вредно ему или его семейству», и, наконец, чтобы они могли сделаться участниками Его божественной природы… Молитва заключается прошением о ниспослании всеобщей братской любви, чтобы масонство под Божьим благословением распространилось во всем мире и чтобы все соединились тогда как один человек.

Затем новый брат, по вопросам мастера, продолжает рассказ о приеме: «Когда я получил эту молитву, меня спросили, на кого я возлагаю свое упование; я отвечал: на Бога. Потом меня взяли за руку, и один брат сказал: «Встаньте и следуйте за вашим водителем и не бойтесь никакой опасности»[28]. Меня провели три раза кругом ложи. Первое препятствие я встретил в спине младшего надзирателя на юге, я постучал в нее тремя ударами, как в дверь, он сказал: кто там? Я отвечал то же, что при двери (повторяется ответ). Второе сопротивление я встретил в спине старшего надзирателя на западе, где я повторил то же, что при двери (повторяется вопрос и ответ). Третье сопротивление встретил я в спине мастера на востоке, где я повторил то же. Мастер послал меня назад к старшему надзирателю на западе, чтобы получить наставления[29]. Он велел мне сделать шаг на первую ступень прямоугольного продолговатого четырехугольника[30], причем левое колено было обнажено и согнуто, тело оставалось прямо, а правая нога составляла прямой угол, моя обнаженная правая рука лежала на Библии, на которой лежали наугольник и циркуль, а левая рука поддерживала ее; тогда я принес торжественное обязательство или присягу масона».

На вопрос мастера новопринятый встает и повторяет присягу. После того мастер произносит тост за сердце, которое скрывает, и язык, который никогда не рассказывает, и все братья принимают тост с известными обрядами.

Ученик по вопросам мастера отвечает снова: «Когда обязательство было принято, у меня спросили: чего я желаю всего больше? Я отвечал: быть приведенным к свету. Меня привели к свету мастер и остальные братья. Когда я был приведен к свету, то первые вещи, которые я увидел, были Библия, наугольник и циркуль; мне сказали, что они означают три великих светильника масонства (Lights in Masonry): это Библия, чтобы управлять и руководить нашей верой; наугольник, чтобы делать прямыми наши действия; циркуль, чтобы соединять нас в известных границах со всеми людьми, а особенно с братом. Потом мне показали три свечи, о которых сказали, что это три меньших светильника в масонстве; они представляют собой солнце, луну и мастера-масона, потому что солнце управляет днем, луна управляет ночью, а мастер-масон управляет, или по крайней мере должен бы был управлять, своей ложей[31]. Затем мастер взял меня за правую руку и дал мне прикосновение и слово новопринятого ученика».

Прикосновение, которым братья ученической степени узнают друг друга, состоит в том, что надо ногтем большого пальца правой руки прилагать к первому суставу правой руки брата. Слово есть Jachin, произносимое братьями раздельно и по очереди: первый говорит «Ja», второй «chin», первый «Ja-chin» – или же каждый говорит поочередно по одной букве слова, которое потом выговаривается вполне[32]. По Причарду, ученик должен знать и другое слово «Боаз». «Иакин и Боаз» были названия двух мифических столбов в Соломоновом храме, к которым относятся различные легенды, масонские и средневековые предания, вероятно послужившие источником или поводом для масонских. Наконец, знак ученической степени: надо правой рукой горизонтально провести у шеи.

Когда мастер испытает на примере, знает ли новопринятый прикосновение, слово и знак, новопринятый отвечает на новые вопросы: как он оделся снова по-прежнему, как принес мастеру и всем братьям благодарность за принятие в «постойное общество» (worthy society), как мастер, призвав его на «северо-восток ложи», подарил ему запон, «знак невинности, более старый, чем золотое руно или римский орел, и почетнее звезды и подвязки или какого бы то ни было другого ордена под солнцем»[33]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лишь некоторые примечания справочного характера помещены в виде подстрочных сносок. (Примеч. ред.)

Вернуться

2

Лонгинов М.Н., в исследовании «Новиков и московские мартинисты». М., 1867. (Примеч. ред.)

Вернуться

3

В.В. Сиповский считает тайными иллюминатами Шварца и Новикова – едва ли, впрочем, его мнение достаточно убедительно. См. статью его: Новиков, Шварц и Московское масонство // Н.М. Карамзин. СПб., 1899. Возражение на это у В.И. Семевского в статье: Декабристы – масоны // Минувшие годы. 1908. № 2. (Примеч. ред.)

Вернуться

4

Английский журнал Athenaeum (1869. Сент. С. 404) извещает о новом масонском журнале, который основывается в Англии, и, между прочим, обещал статью под названием: «Истинная история масонства, проводящая его основание до царей-пастырей». Критик журнала замечает: «Принимая в соображение, что другие масонские исследователи едва могут (в объяснении происхождения масонства) добраться до средневековых гильдий, и что относительно царей-пастырей теперь д-р Бек (ученый путешественник в Африку) и другие ученые стараются разыскать, кто они были, – попытка упомянутой истории очень смела. Еще недавно – один почтенный брат связывал масонство с клинообразными письменами; но так как эти письмена упорно противились быть прочтенными им и никто умевший читать их не давал им желаемого толкования, это открытие оказалось неудачным. В прошлом столетии Иосиф Бальзамо, называвший себя графом Калиостро, мог без труда уверить некоторых невежественных масонов во Франции, что он имел египетские масонские документы, – еще до того времени, когда начали читать иероглифы. Поучительное свидетельство того, как живучи обманщики и легковерные между полуобразованными людьми, представляет тот факт, что в нынешнем столетии во Франции возникло другое египетское масонство, которое не исчезло и до сих пор». Лонгинов в своей книге о Новикове придал серьезное значение баснословию о происхождении ордена. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иного.)

Вернуться

5

Для тех, кто хотел бы ближе ознакомиться с действительной историей масонства, мы сделаем следующие указания. Настоящая критическая история его начинается только после того, как в конце XVIII столетия лучшие масоны стали заботиться о том, чтобы освободить орден от шарлатанского мистицизма и мифологических выдумок. Таковы были стремления Боде, известного «просветителя», книгопродавца Николаи, Фесслера и др. (Лессинг еще принимал происхождение масонства от храмовых рыцарей). Вместе с этим желанием очистить самый орден явилась и критическая мысль о его истории. Таковы были прежде всего труды Фридр. Людв. Шредера, Шнейдера, Краузе и Гельдмана. Этот последний доказал, между прочим, подложность Кёльнской грамоты 1535 г., которую масонские историки выдавали за историческое доказательство существования ордена в то время. Но в особенности имеют значение труды Клосса. Клосс вообще есть лучший из историков масонства; он в первый раз определительно указал связь его с средневековыми цехами. См. также сочинения Келлера и Финделя.

Вернуться

6

Выписки сделаны по тексту, напечатанному в книге Финделя, в приложениях. Другой памятник этого старого масонства, «Общие постановления» Джорджа Пайна (1720 г.), заключает только подробности чиноначалия и управления лож.

Вернуться

7

В позднейшей редакции «Конституций» такой мятежник исключается из ложи.

Вернуться

8

Потому что в старину несвободных, крепостных, в цехи не принимали.

Вернуться

9

Apologie pour l’Ordre dos Francs-maзons. Par Mr N*** membre de l’ordre avec deux Chansons composйs par le frиre Amйricain (Клосс № 276).

Вернуться

10

Так как тамплиерство играет известную роль в нашем масонстве, то мы приведем несколько не лишенных интереса подробностей об этом ордене, рассказываемых Мовильоном (который сам был в числе посвященных) в его «Истории Фердинанда Брауншвейгского»: «Гунд показал полномочие, будто бы полученное им от истинных хранителей и преемников тайны тамплиерства и назначавшее его провинциальным гроссмейстером всей Германии и севера. Он сам составил себе орденский совет из членов, которых содействие считал особенно нужным и полезным для достижения своей цели. Этим способом и некоторыми другими средствами дело приобрело большой успех. В самом тайном кружке этого союза был введен весь церемониал и все устройство рыцарского ордена… при раздаче степеней он соображался с происхождением, связями, богатством… Эта система отделилась от всех ветвей масонства, и правители ее требовали от подчиненных им лож, чтобы они не допускали в свой состав никаких других братьев из других лож, – как делают люди, ожидающие и надеющиеся получить большие богатства, относительно всякого, кто желал бы получить долю вместе с ними… Видя, что множество богатых и знатных людей ревностно предавались этой отрасли масонства, очень многие стремились попасть в их общество. Но доступ был не легок и открыт далеко не каждому: особенным затруднением были огромные издержки и правило, по которому принимались в члены почти только богатые люди, чтобы их приношениями покрывались расходы и составлялись капиталы. Разумеется, с первого взгляда видно, что вся эта проделка была обманом».

Вернуться

11

Этот оракул тогдашнего модного света отличался самым нелепым легковерием; он не только находился в сантиментально-мистической переписке с Гаснером, но и верил в шарлатанские чудотворения Калиостро. «Кто был бы выше его, – восклицал Лафатер, – если бы он понимал простоту Евангелия!» В 1781 г. он посетил Калиостро в Страсбурге, но Калиостро принял его довольно жестко и сказал ему следующее: «Если из нас двоих больше знаете вы, то я вам вовсе не нужен; если же больше знаю я, то вы мне вовсе не нужны». Лафатер должен был понять, на какую доску ставил его Калиостро; но он не исправился и после.

Вернуться

12

Шлоссер. История восемнадцатого столетия. Т. III.

Вернуться

13

Р. арх. 1864. С. 598. Есть известие, что, за отсутствием письменных «актов» английских, Елагин заимствовал ритуалы иоанновских степеней шведской системы у Рейхеля. Если это действительно и было, то можно думать, что в этих степенях тогда еще не было большой разницы с английскими.

Вернуться

14

Прежние масонские историки, как Краузе, придавали первостепенное значение именно «Подлинному ключу» и «Трем сильным ударам». Новые приписывают им более позднее происхождение и осуждают Краузе, действительно преувеличивающего дело; но люди беспристрастные, как Финдель (с. 188), считают этот ритуал по-прежнему достойным уважения памятником нашему братству и заслуживающим тщательного изучения. Разница состоит, например, в числе вопросов (у Причарда 92, в «Иакине и Боазе» 108) и в том, что ответы в «Иакине и Боазе» несколько подробнее. Но, во всяком случае, ритуал «Иакина и Боаза» несравненно ближе к ритуалу Великой ложи, чем ритуалы новейших систем, хотя и в этих последних первые три степени вообще сохранились в своей старой форме; и в самом этом различии скорее нужно, кажется, видеть варианты действительно существовавших обычаев, чем простое изобретение старых масонов; первое объяснение кажется нам гораздо более сообразным с историческими вероятностями. Наконец, для нашей настоящей цели – указать общие черты старого английского ритуала и его историческое положение в развитии масонского содержания и обрядности, – разница старого и нового английского масонства теряет большую долю своего значения.

Вернуться

15

В следующем изложении мы вообще удерживаем, сколько возможно, подлинные слова источников.

Вернуться

16

«Масон без маски» также дает кандидату название «дворянина» и замечает при этом: «Так называют кандидатов, хотя бы они были и самые подлые».

Вернуться

17

Этот брат назывался обыкновенно приготовителем (preparateur – также и у немцев), у нас «провожатым» или «водителем»; должность его соединялась также с должностью оратора, обязанность которого состоит

Вернуться

18

Впоследствии стал употребляться так называемый «ковер» (tapis, toppich), вошедший вместе с изобретением высших степеней: рисунок делался на клеенке; потом употреблялись и готовые живописные «ковры». В английских ложах ковер не употреблялся и вошел наконец уже не раньше XIX в.

Вернуться

19

«Бывший мастер» и веревка являются только у старых масонов; масоны Великой ложи не принимали этих подробностей.

Вернуться

20

Это, вероятно, так называемая речь ритора; «Подлинный ключ» замечает, что слова бывают различны, что и естественно; образчики этих речей приводятся в разных ритуалах, между прочим, у Престона, а также в «Масоне без маски».

Вернуться

21

Эти формулы, несомненно, обычные; оне повторяются и в ритуале Великой ложи, и в других позднейших ритуалах.

Вернуться

22

Первые вопросы мы приводим вполне, но затем, для краткости, будем пропускать вопросы.

Вернуться

23

В наших ритуалах вместо «вы», постоянно «ты»; по-английски, напротив, форма постоянно более вежливая, в вопросах прибавляются: pray и т. п.

Вернуться

24

В ритуалах Великой ложи вставлен еще вопрос: М. Почему я могу узнать, что вы масон? О. Посредством знаков, примет и полных пунктов моего вступления.

Вернуться

25

По смыслу лекции старых масонов главным символом каменщичества и его тайны являются (дальше) «три светильника»: Библия, наугольник и циркуль. В ритуалах Великой ложи содержанием масонства ставится «братская любовь, помощь и верность», и разговор о тайне ведется так: М. Почему сделались вы масоном? О. Для тайны (for the sake of secrecy) и чтобы из мрака тотчас перейти в свет. М. Есть ли у масонов тайны? О. Есть много и высокой цены. М. Где сохраняют они их? О. В своих сердцах. М. Кому они доверяют их? О. Никому, кроме братьев и товарищей. М. Как открывают они их? О. Посредством знаков, примет и особенных слов. В другой редакции ритуала Великой ложи этот последний вопрос передан так: М. Что такое тайна масона? О. Знаки, приметы и многие слова. В другом месте того же ритуала: «Брат скрывает все секреты и тайны» (all secrets and secrecy). Едва ли можно сомневаться, что под всеми этими оборотами скрывался именно первоначальный цеховой секрет, состоявший в особых условных знаках, словах и т. п., а вместе и в известных нравственных положениях братства.

Вернуться

26

В ритуале Великой ложи веревка не упоминается, но может быть, что и это не было здесь произвольной прибавкой.

Вернуться

27

Это выражение было потом всеобщей принадлежностью ритуалов, потому что сравнение нравилось масонам.

Вернуться

28

В ритуале Великой ложи: «Что вы отвечали?» – «На Бога». – «Что сказал мастер?» – «Если я доверяюсь такому верному вождю, то я должен встать, следовать за моим водителем и не бояться никакой опасности».

Вернуться

29

Так что обязательство приносилось на западном конце чертежа: вероятно, мастер подходил к принимаемому. В ритуале Великой ложи принимаемый приближается тремя шагами к мастеру на востоке и вопросы идут так: «Что сделал тогда с вами младший надзиратель?» – «Он приблизил меня к достопочтенному мастеру на востоке и научил меня подходить к нему тремя правильными шагами». – «Из чего состоят они?» – «Из прямых линий и углов». – «Чему они научают нас в нравственном смысле?» – «Честной (прямой) жизни и правильным понятиям».

Вернуться

30

Т. е. упомянутого выше чертежа, или «ковра», – к которому вели три (начерченные) ступени.

Вернуться

31

В ритуале Великой ложи в этом изложении есть некоторая разница: великими светильниками прямо называются солнце, луна и мастер; а объяснение Библии, наугольника и циркуля отнесено в истолкование украшений (furniture) ложи; впрочем, в том же самом общем смысле, как здесь.

Вернуться

32

Кроме того, дается еще так называемое «проходное слово» для предварительного осведомления. Число знаков масонских было очень велико, и между ними, конечно, были варианты. В «Масоне без маски» пересчитываются четыре разряда знаков: ручные, ножные, шейные и грудные, которые описываются уже в Grand Mysitery of Free-Masons, 1724, и у Причарда.

Вернуться

33

То же сравнение повторяется и в ритуале Великой ложи.

Вернуться