Саяка Мурата
Церемония жизни

Серия

BRAVE NEW WORLD

SEIMEISHIKI by Sayaka Murata

Original Japanese edition published by Kawade Shobo Shinsha, Ltd., Tokyo.

Russian language translation rights reserved to Popcorn Books under license granted by Sayaka Murata arranged with Kawade Shobo Shinsha, Ltd.

Перевод Дмитрия Коваленина

Copyright © 2019 by Sayaka Murata

All rights reserved.

Cover photo by Frank from 5AM Ramen

© Д. Коваленин, перевод на русский язык, 2024

© Д. Коваленин, предисловие, 2024

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2024

Табу всех наверх, или Почему аборигены съели Кука
Антропологические кайданы Саяки Мураты (Предисловие переводчика)

– То, что еще недавно считалось незыблемой нормой, за какие-то тридцать лет перевернулось с ног на голову. Лично я за такими скоростями не успеваю, вот и все. Как бы лучше сказать… Не отпускает чувство, что весь мир меня обманул!

Саяка Мурата, «Церемония жизни» (2013)

Итак, вы держите в руках третью по счету книгу Саяки Мураты, выпущенную на русском языке. Буду очень рад, если не последнюю.

Первым ее мировым бестселлером стал «Человек-комбини» (2016) – компактная, но динамичная повесть, уже самим названием отсылавшая нас к проблематике «Человека-ящика» Кобо Абэ (1973). Но если у Абэ герой, как мы помним, озабочивался обустройством своего персонального ящика для жизни в трущобах огромного мегаполиса, – то главная (и, пожалуй, самая узнаваемая) героиня Мураты оттачивает свою систему ценностей и отношение к обществу, работая на полставки продавщицей в «аквариуме» круглосуточного минимаркета. И настолько радикально, как герой Абэ, из этого общества не выпадает. Изъясняется она современным языком, не чурается молодежного сленга, да и шутит вполне остроумно. Видимо, уже поэтому ее аргументы в пользу собственной нормальности в мире, который сошел с ума, звучат куда убедительней для читательской аудитории, нежели отрешенно-угрюмые исповеди – о том же самом, но из уст арестованного за бродяжничество токийского бомжа.

Так или иначе, взгляд на общество «из-за кассы в Пятерочке» оказался поистине снайперским, и в том же 2016 году «Человек-комбини» получил в Японии престижнейшую литературную премию Акутагавы.

Но вот что любопытно. Несмотря на столь оглушительный успех, реакция на ее книгу оказалась совсем не такой, на какую она рассчитывала. По признанию самой Мураты-сан, на дальнейших встречах с читателями – в Японии, а позже в Европе и США, – она не раз поражалась: как много людей, искренне сочувствуя героине, стараются тут же поставить ей диагноз! С какой охотой они готовы распознать у «бедняжки» ту или иную степень аутизма – и предложить свои советы по исцелению! Так же искренне забывая о том, что ни в одном из своих монологов героиня эта, Кэйко Фурукура, ни помощи, ни советов ни у кого не просила. Да и по сюжету японский доктор никакого аутизма у девочки не нашел.

Еще бы! Ведь настоящие аутисты не пытаются доказывать окружающим свою нормальность. И уж точно не пишут об этом книг. А героини Саяки Мураты постоянно ведут и с собой, и с другими этот внутренний спор, обнажая перед нами заскорузлые вопросы, которые когда-то и мы задавали своим взрослым, но не получали вразумительных ответов. А теперь мы сами стали взрослыми – и стараемся уже не говорить об этом вслух, тем более с детьми, да и вообще вспоминать об этом как можно реже.

Ибо это – табу. Оно священно. А значит, ответов не будет. Потому что в священном не сомневаются… Пока гром не грянет. Или – рак на горе не свистнет? А это когда? Ах, уймитесь, дети, маме с папой сейчас не до вас. Домашку сделали? Ну, бегите играйте. В «домик» или что у вас там…

* * *

– Ой, мама, смотри, какая прелестная гадость!

Корней Чуковский, «От двух до пяти» (1928)

Да, все мы родом из детства. Какие же факты о жизни автора неплохо бы знать заранее при чтении этой книги?

Родилась Саяка Мурата в 1979 г. в пригороде Тибы, одного из сателлитов Токийского мегаполиса. Навязчивая страсть сочинять и записывать истории проснулась в ней в 10 лет. В школе подвергалась буллингу за свою «ненормальность», из-за чего едва не покончила с собой. Но спасла ее именно тяга к писательству. Как сама же и признавалась впоследствии, она просто «заболтала» свое желание умереть, споря с ним на страницах собственных сочинений.

«Переспорила смерть?» – поражаются до сих пор ее восторженные почитатели.

«Нормальная творческая сублимация», – отвечают им на это суровые и опытные психотерапевты.

Родители Саяки-тян – люди консервативных взглядов и почитатели японских традиций из социальной прослойки, которую в том же Лондоне отнесли бы к классу upper-middle. Еще не высший, но уже чуть выше среднего (уровень, добраться до которого так отчаянно пытается муж-гурман из рассказа «Милое застолье»).

Девочку с малых лет воспитывали в традиционном ключе: обучали игре на пианино, одевали только в старомодные платья или еще более строгие кимоно. Все школьное детство мать мечтала о том, чтобы она поступила в приличный вуз и нашла там «достойного избранника».

Благодаря этому или вопреки, но училась Саяка на отлично. Поступив же в вуз, испытала настоящий шок, увидев, что большинство девушек вокруг нее и правда ныряло в дебри высшего образования с единственной целью: найти богатого жениха, женить его на себе и нарожать побольше детей.

На глазах у юной Саяки отец, человек жесткий, долго пытался заставить ее старшего брата выучиться на врача или судебного пристава (самые высокооплачиваемые «бюджетные» профессии современной Японии). В результате брат разорвал отношения с родителями, и эта семейная война затянулась на много лет, оставив в сердце Саяки незаживающий шрам.

По окончании вуза Саяка не стала выходить ни за какого «избранника», а устроилась на полставки (о, позор родительским сединам!) в магазинчик за углом – и все остававшееся свободное время посвятила писательству.

Почему она выбрала именно эту работу – можно узнать, погрузившись в повествование «Человека-комбини». Но сама сочиняльщица вжилась в свою героиню так, что даже после получения премии Акутагавы «не бросила спорта» – и продолжает время от времени подрабатывать в магазинчике неподалеку от дома, чтобы «держать себя в писательской форме».

А формой, равно как и выправкой, боги ее не обделили. Миловидная и воспитанная, умеющая вести беседу тонко и доброжелательно, хотя и цепко следящая за любым поворотом беседы. Способность мгновенно предугадать как мысли, так и действия собеседника (читай, клиента), отточенная на работе в комбини, переросла и в писательскую интуицию на страницах ее рассказов, которые она печатала с 2013 по 2018 год в солидных литературных журналах. Именно эти рассказы принесли ей в Японии долгоиграющий имидж «возмутительницы спокойствия», по резонансу вполне сравнимый с репутацией японского Антоши Чехонте или Зощенко наших дней. Именитые коллеги по писательскому цеху (Ре Асаи, Тиэ Като, Канако Ниси), упоминая о Мурате-сан в интервью или телевизионных ток-шоу, с нежным пиететом называют ее двуязычным прозвищем «Сrazy Саяка».

Или, по-нашему, Девочка-Бзик. А по версии журнала Vogue Japan – еще и «Японская женщина 2017 года».

Вторым же из ее мировых бестселлеров, переведенных на русский, стали «Земляноиды» – криминальный «ужастик» с мистическим подтекстом. И с таким сногсшибательным финалом, что лично я своим ближним рекомендую читать эту книгу «только на сытую голову». Слишком много срывающихся табу. Слишком много того, во что мы привыкли верить, оказывается… фейком? Или о чем мы, вообще, говорим?

* * *

– Пора принять меры и наложить вето на табу!

Александр Лукашенко, 1994

Табу́ – термин из шаманских обрядов Полинезии. На языке племени Тонга это слово означает «имеющий связь с богами», или «священный для всех». А в международный обиход его ввел не кто иной, как Джеймс Кук, много лет наблюдавший за жизнью полинезийских племен. Тот самый, печально известный капитан Кук, которого эти же аборигены в итоге и съели в далеком 1779 году.

Хотя сперва, поговаривают, и убивать-то не хотели. Но то ли шаман вождю лишнего наболтал, то ли жена вождя, наслушавшись шамана, – в общем, дело темное.

Табу может означать вообще всякий запрет, нарушение которого рассматривается как угроза обществу, хотя и без четкого осознания, какая именно это угроза. У аборигенов Полинезии главными законодателями были шаманы. Они-то прекрасно чуяли, что с появлением бледнолицых с огнестрельным оружием их вековым традициям и шаманскому влиянию на умы приходит конец. И уже потому накладывали табу на любое появление на их островах чужеземцев, которое каралось их, чужаков, поеданием. Так глубокие подсознательные верования становились всеобщим законом.

Ведь все это происходило на крошечных океанских островах, где каждое мелкое животное наперечет, и любой кусок съедобного мяса – сакральный деликатес! А чужеземцы – это, прежде всего, новое мясо. И если от него еще и становишься ближе к богам – значит нужно вкусить его, возблагодарив Небеса за угощение особыми ритуалами! Так говорили своему племени шаманы в конце XVIII века. И это действительно было священным законом, в который верили все члены племени до единого.

Однако уже через 100 лет эти аборигены отчего-то уже не стали поедать Роберта Луиса Стивенсона, прожившего последние – и самые счастливые! – годы своей жизни на острове Самоа, среди тех же самых тонганцев. Которые наверняка уважали романтических писателей ничуть не меньше храбрых капитанов. Они даже проложили к дому Стивенсона дорожку, которую назвали «Тропой любящих сердец», а после его смерти похоронили с максимальными почестями на самой высокой и священной горе своего острова. В христианской, заметим, могиле, на которой и выбит его знаменитый реквием самому себе.

Так что же случилось всего за сотню лет с одним и тем же народом? Колонизация, христианизация, модернизация, глобализация? Торжество Закона над религией?

Несомненно. Резкие изменения в жизни племени Тонга, взятые вместе, перевернули с ног на голову все его моральные нормы и религиозные табу. Строго говоря, самоанцы перестали быть каннибалами – просто потому, что иначе пришедшие европейцы не дали бы им выжить. Ради чего и ввели свой, чужеродный Закон: людей поедать нельзя.

В отличие от полинезийцев, у японцев были свои преимущества для того, чтобы не превращать поедание себе подобных в религиозный культ. Все-таки острова у Японии и просторней, и скученней. Однако не менее драматичный срыв всеяпонского табу случился в эпоху Токугава – когда в корне стала меняться практика захоронения покойников. А стало быть, и отношение к ним.

Принято считать, что кремацию в Японии распространили буддисты примерно к XIV веку. Именно тогда в стране участились междоусобные войны, оставлявшие после себя горы трупов. Трупы гнили, и зараза расползалась по деревням и городам. И в среде буддийских бродячих священников зародилось движение «очищения огнем». Они стали собирать эти трупы в лесах и полях, да там же и сжигать.

Движение это вызвало поддержку как властей, так и простого населения. Наученные горьким опытом, все понимали: если после очередного землетрясения могильники вывернет наизнанку, – новая чума накроет села и города. И эти ритуальные услуги начали все чаще доверять именно буддийским храмам, которые примерно до конца XVIII столетия продолжали хоронить умерших в земле, – но уже сожженных.

Современная же кремация – как самый «здоровый», экологичный способ погребения – приобрела в Японии массовый характер лишь к концу ХХ в. Именно тогда в городах стали строиться общественные кладбища – муниципальные или частные, на которых тут же стало не хватать места, – а технологи добились идеальной очистки воздуха после сожжения тел.

Нет, конечно, если ты очень богатый и тебе захотелось, – можешь и могилку себе позволить. Но, вообще-то, земля дорогущая. И даже если она твоя – твоим наследникам все равно придется платить за нее бешеные налоги. «Пожалуйста, хоронись, – словно бы говорит тебе японский Закон. – Но ты уверен, что тебе это надо?»

В общем, на взгляд сегодняшнего японца, похороны людей замертво, даже не сожженными, в сырой земле – это неопрятно, негигиенично, неэкологично и уж точно небезопасно для выживания в целом. И мы с нашими погребениями для них не меньшие варвары, чем для нас – дикари Полинезии, сожравшие Кука. Ведь мы нарушаем их новое табу – теперь уже на захоронение мертвецов.

Именно это, Новое Японское Табу нарушает дедушка главной героини «Земляноидов», пожелавший перед смертью, чтобы его похоронили в земле. Чудак был человек, ну да что с него взять. Знал бы Дедуля, какие беды накличет он своей странной могилкой на дальнейшую жизнь рода! Может, и отказался бы от своего «чудачества» в последний момент?

Но нет! Он решил нарушить табу, за что и расплачиваются теперь его бедные внуки. А что удивляться? Все-таки гнить в земле – это так неопрятно. И так… по-дикарски, не правда ли?

С рациональной японской точки зрения, наш западно-постхристианский мир просто еще не развился технологически до того, чтобы позволить себе всеобщую кремацию. По их японскому мнению – нам тут все это еще предстоит, как бы неприятно это для кого-либо ни звучало.

А японцы, как чуть ли не самые технологически продвинутые, уже заглядывают в послезавтра.

Что делать со всем этим прахом? Куда его дальше девать? Ведь кладбищ для семейных урн в Японии не хватает уже сегодня, и даже такие кремации с погребениями стоят все дороже (1–2 млн иен = от 10 до 20 тыс. долларов США). Так не приближаемся ли мы к условиям выживания в средневековой Полинезии? – будто спрашивает Саяка Мурата своих соплеменников с хитрой улыбочкой между строк. К такому состоянию общества, когда самым рационально-выживательным способом утилизации покойников станет не захоронение в земле, и даже не сжигание своих мертвецов, а просто их… поедание?

И если такой поворот случится – во что превратится жизнь обычных людей? Со всеми их эмоциями, дружбами и любовями, горестями, радостями и прочими человеческими страстями? Или это уже и жизнью-то называть нельзя, потому что это… священно?

Обо всем этом – лишь первый рассказ в 12-стеклышковом калейдоскопе «Церемонии жизни» Саяки Мураты. Правда, американцы в своем издании почему-то упрятали его аж в середину книги. Видимо, чтобы не травмировать мирных американских домохозяек. Что ж! Похоже, в каждой избушке – свои погремушки, и пугаются от них в разных странах по-разному и в разном порядке. В этой книге приоритеты авторские, и сборник начинается именно с «Церемонии жизни». И составлялась эта подборка кайданов[1] очень грамотным Сказителем Страшных Историй.

Какие же еще табу, если верить Мурате-сан, давят на мозг современного японца, заставляя его постоянно врать себе и другим? От каких еще «святынь» всем нам, по ее убеждению, придется отказаться уже очень скоро? Отслеживайте сами – надеюсь, скучать не придется. Но, повторяю, читать эту книгу лучше на сытую голову, не совсем на ночь глядя, и самое главное – не теряя чувства юмора.

Ведь, как ни крути, это все-таки сатира. Пусть даже «омерзительная и нежная одновременно», как выразилась редактор русского перевода этой книги, едва его прочитав.

Удачного самоанализа – и привет Аркадию Аверченко, Кобо Абэ и Карлу Густаву Юнгу!

Интуитивно Ваш

Д. К.

Церемония жизни

Был обеденный перерыв, и мы с пятью девушками из отдела уже приканчивали наши бэнтó[2] в зале для совещаний, как вдруг самая младшая из нас перестала орудовать палочками и подняла голову:

– А вы уже слышали, что бывший директор Накáо скончался?

– Да ты что?! Это от чего же?

Все мы разом уставились на нее.

– Кажется, инсульт…

Я тут же вспомнила приветливую улыбку господина Накао. У него была благородная седина, и он часто угощал нас конфетами, которые получал в подарок от партнеров по сделкам. Мягкий, прекрасно воспитанный. На пенсию вышел всего пару лет назад.

– Еще такой молодой…

– Да не говори! И когда это случилось?

– Кажется, позавчера. А сегодня утром семья сообщила по телефону, что вечером состоится церемония. И надеются собрать на прощание с ним как можно больше народу. Дескать, такова была последняя просьба покойного.

– Правда? Тогда сейчас лучше не наедаться… Предлагаю обойтись без десертов! – сказала моя ровесница, пряча свое нераспакованное крем-брюле обратно в пакет из комбини. Другая же, на год старше нас, пробубнила, жуя картошку с мясом:

– Накао-сан? Хм… Интересно, каков он на вкус!

– Жестковат, наверное? Все-таки он был худощавым.

– Однажды я уже пробовала мужчину той же комплекции. Пальчики оближешь. Немного жилистый, но просто таял на языке!

– Вот как? Я слышала, бульон из мужчин обычно вкусней, чем из женщин… – добавила моя ровесница, собирая в тот же пакет остальные десерты. – Так ты пойдешь, Икэтáни? На церемонию-то?

– Ну… не знаю, – вяло отозвалась я, покачав головой, и продолжила ковырять свое простенькое бэнто с сушеными водорослями.

– Серьезно? – удивилась она. – Так, может, ты из тех, кто избегает человечины?

– Нет-нет, что ты! – спохватилась я. – Просто в последнее время у меня с желудком неладно. Да и месячные начались.

– Ах, месячные… Тогда конечно, – с пониманием кивнула коллега постарше.

– Но если месячные – может, ты и родить еще сможешь, кто знает? Тогда уж точно лучше пойти. Все-таки это церемония жизни. Вдруг тебя кто-нибудь осеменит?

Натянуто улыбаясь, я спрыснула зеленым чаем из пластиковой бутылки жареную рыбу, на которую впопыхах вылила слишком много соуса.

____

Когда я была маленькой, употреблять в пищу человечину запрещалось. Да-да, я уверена, именно так!

В сегодняшнем мире, где человеческое мясо – наша повседневная еда, поверить в такое становится все трудней. Но еще лет тридцать назад, когда я ходила в детский сад, все и правда было совсем иначе.

Однажды в детсадовском автобусе, устав от обычной игры в слова, мы принялись перечислять по очереди, что каждый из нас хотел бы съесть и почему.

– Медведя! – крикнул один из нас. – Мягкий, пухлый – значит, вкусный!

– Мокрицу… – отозвался другой. – Звучит как лакрица… Наверно, такая же сладкая?

– Слона! – выпалил третий. – Он такой огромный – налопаюсь до отвала!

После такого обжоры всех потянуло сплошь на диких зверей.

– Жирафа!

– Обезьянку!

Последний вариант, сразу передо мной, предложила моя лучшая подруга. Просто чтобы ее поддразнить, я ляпнула не задумываясь:

– Человека!

И мир вокруг меня тут же сошел с ума.

– Что-о-о?!

– Ы‑ы-ы!

– Какой ужас…

Все дети захныкали, а моя лучшая подруга, пожелавшая съесть обезьянку, срывающимся голоском пропищала сквозь слезы:

– Махó-тян! Как ты можешь… говорить… такие жуткие гадости?!

Через несколько секунд по цепной реакции ревел уже весь автобус. А наша воспитательница, едва сообразив, что случилось, тут же переменилась в лице.

– Махо-тян! Так говорить нельзя! Даже в шутку! Иначе ты будешь наказана! – отчеканила она так свирепо, что я сжалась в комок и затихла. Хотя почему обезьянок есть можно, а людей нельзя, по-прежнему не понимала, хоть убей.

Ту нелепую сцену я помню отчетливо до сих пор. Рассерженная воспитательница, которая всегда была такой доброй. Мои друзья, рыдающие в голос у нее за спиной. Молчаливый упрек – «ох уж эти дети!» – в глазах водителя автобуса. И я сама – бледная, глаза в пол – замерла на сиденье, не в силах ни пикнуть, ни шевельнуться.

Все человеческие существа, ехавшие в том автобусе, буквально задавили меня своей «правотой». Не смея дышать, я сжалась в комок, а закричи на меня кто-нибудь – я бы обмочилась от страха.

С тех пор, что и говорить, очень многое изменилось. Население планеты стало резко сокращаться, людей охватила тревога за то, что они и правда могут исчезнуть с лица земли. И постепенно стремление к воспроизводству было возведено в ранг общественной добродетели.

За последние тридцать лет мы существенно модифицировались. Сегодня уже почти не встретишь людей, употребляющих слово «секс»; вместо него все чаще говорят «осеменение», подразумевая спаривание с целью рождения потомства.

И точно так же, постепенно, стало нормой после чьей-нибудь смерти устраивать не старомодные похороны, а современный ритуал под названием «церемония жизни». Да, некоторые из нас по старинке еще выбирают всенощный молебен с последующей кремацией. Но тем, кто предпочитает обойтись церемонией жизни, государство оказывает солидную материальную поддержку; неудивительно, что таких людей в наши дни уже подавляющее большинство.

Всем гостям – участникам церемонии предлагается отведать плоти покойного, после чего женщины и мужчины могут там же присмотреть себе партнера для осеменения. После чего парочка уединяется, чтобы завершить церемонию актом осеменения. Концепция смерти, дарующей жизнь, уходит в глубины нашего подсознания, изначально ориентированного на размножение, и как нельзя удачнее соответствует ожиданиям широких масс…

В последние годы люди своими повадками все больше напоминают мне тараканов. Как я слышала, умершего таракана с удовольствием пожирают его соплеменники, а самки именно перед смертью откладывают больше всего яиц. Да и практика поедания умершего как форма выражения племенной скорби существовала у самых разных животных с древнейших времен, и утверждать, что подобный обряд вдруг зародился именно среди людей, было бы, скорее всего, неверно.

____

Чиркнув зажигалкой, Ямамото закуривает свой одномиллиграммовый «Америкэн спиритс» и выпускает тонкую струйку дыма.

– Что же получается, Икэтани… В детстве ты затаила на человечество обиду – и до сих пор таскаешь ее в себе, точно булыжник за пазухой?

Курим мы, как обычно, в тесном закутке с громким названием «комната отдыха», хотя там нет ничего, кроме автомата с напитками да нескольких стульев. Один угол этой конуры отделен от остальной комнаты стеклянной перегородкой, за которой иногда можно поболтать с другими курильщиками – из нашего или соседних отделов. Здесь же я впервые разговорилась и с Ямамото.

В свои тридцать девять – на три года старше меня – этот низенький толстячок совершенно не умеет унывать. Болтать с ним всегда комфортно: он часто веселится, но никогда не высмеивает собеседника. Поэтому со временем я стала доверять ему даже те мысли, которые обычно держу при себе.

Нахмурившись, я стискиваю губами ментоловый фильтр своего «Хайлайта».

– Да какой там булыжник, скажешь тоже! Все проще. То, что еще недавно считалось незыблемой нормой, за какие-то тридцать лет перевернулось с ног на голову. Лично я за такими скоростями не успеваю, вот и все. Как бы лучше сказать… Не отпускает чувство, что весь мир меня обманул!

Глаза Ямамото – маленькие, круглые, с длинными ресницами – задумчиво моргают.

– Ну да… Понимаю, о чем ты… Вроде бы, когда я был маленьким, никому и в голову не приходило есть человечину.

– Вот! Понимаешь?! Именно! А теперь все только и повторяют: ах, мол, какое это изысканное угощение! И я уже сомневаюсь, все ли у меня в порядке с головой.

– Хм-м… Да уж… Ну, а сегодня ты как? Пойдешь на церемонию к господину Накао?

– А ты?

Ямамото – не из противников поедания человечины, ему просто не нравится ее вкус. Но окажись он на церемонии жизни где-нибудь рядом – пожалуй, я чувствовала бы себя уверенней. Конечно, сегодня, когда человечина употребляется в пищу как любое другое мясо, существует и политическая фракция ярых врагов человекоедения со своей идейной платформой, и малые группы активистов, требующие запретить поедание себе подобных «по моральным соображениям». Однако ни Ямамото, ни меня саму идеи с моралями не волнуют. Просто когда Ямамото было двенадцать, он здорово отравился недоваренной человечиной на церемонии жизни своего дедушки. Я же, в принципе, не видела ничего ужасного в поедании человеческой плоти. А в детстве, пусть даже в шутку, сама пожелала ее попробовать. Но сегодня меня искренне поражает: а куда подевалась та мораль, во имя которой за невинную детскую шутку меня проклинал чуть не весь белый свет?

– Может, и схожу… – бормочет Ямамото, почесывая в затылке. – Вдруг получится кого-нибудь осеменить?

– Хм-м. Тогда, может, и я сходила бы!

Обнаружив, что мои сигареты закончились, я стреляю у него «Америкэн спиритс».

– Тебе правда такие нравятся? Чем слабее табак, тем чаще куришь. Больше вреда – и здоровью, и кошельку, разве нет?

– Да и ладно! На мой вкус – самое то…

Он затягивается и с явным блаженством выпускает очередную струйку дыма.

В нашей конторе почти никто не курит, поэтому чаще всего мы с Ямамото делим этот застекленный уголок на двоих. Места здесь – меньше одного татами[3], но внешний мир отсюда выглядит примерно как из аквариума с золотыми рыбками.

Я затягиваюсь сигаретой, подстреленной у Ямамото, и выдыхаю струйку дыма. Скрываясь за табачной завесой, так уютно размышлять над «чистым» миром снаружи.

____

Вечером того же дня мы с Ямамото отправились на церемонию жизни господина Накао. Поскольку главная цель этого обряда – рождение новой жизни, являться на него лучше в яркой и откровенной одежде. Но мы пошли туда прямо с работы, и я оставалась в своем сером деловом костюме. А вот Ямамото умудрился где-то переодеться в красную клетчатую рубашку и белые брюки.

– На церемонии жизни лучше выглядеть жизнерадостно! – воскликнул он, явно довольный собой, хотя петушиная расцветка никак не вязалась с его смуглой физиономией.

Дом господина Накао располагался в элитном квартале района Сэтагáя, на юго-западе столицы. Близилось время ужина, из всех окрестных особнячков доносились, перемешиваясь друг с другом, аппетитные запахи готовящейся еды. И один из этих ароматов наверняка исходил от свежесваренной плоти господина Накао.

– Это здесь! – объявил наконец Ямамото, сверившись с картой на экране мобильника. Мы остановились у ворот просторного дома, от которого веяло классической стариной и дразнящим ароматом мисó[4].

– О! Суп мисо? – Ямамото с наслажденьем принюхался. – И кажется, даже из белой пасты? У меня уже слюнки текут!

Над входом в дом красовалась рукотворная вывеска на розоватой веленевой бумаге: «ЦЕРЕМОНИЯ ЖИЗНИ МАСАРУ НАКАО».

– Добрый вечер! – хором протянули мы, открывая дверь, и навстречу нам тут же выплыла элегантная седовласая дама в кухонном фартуке.

– О‑о! Добро пожаловать! Проходите, прошу вас… Все вот-вот начнется!

Видимо, это и была хозяйка дома, вдова господина Накао. Рассыпаясь в поклонах, она провела нас в гостиную, где все ожидало начала трапезы.

В центре комнаты на низеньких столиках стояло два огромных глиняных горшка, обильно украшенных сезонными цветами. Видимо, эту заслуженную, чуть ли не антикварную утварь господин Накао при жизни очень ценил. Не удивлюсь, если именно в этих горшках его супруга готовила тот пышный, рассыпчатый рис, которым он столько лет делился с коллегами в обеденные перерывы. Ведь таким он и был, господин Накао, – уважительно-бережливым как с вещами, так и с людьми…

У человеческого мяса и запах, и вкус настолько сильны, что простой обжаркой с солью и перцем не обойтись. В большинстве случаев его сначала ошпаривают кипятком, а затем долго варят с добавлением мисо, овощей, грибов, трав и прочих ингредиентов. Хотя для первого, подготовительного этапа, как правило, приглашают специалистов. Вот и сейчас, следуя за хозяйкой в гостиную, мы успели заметить, как несколько мужчин в спецовках, закончив работу, раскланивались перед уходом.

Вокруг столиков с горшками большой уютной компанией сидели нарядно одетые женщины и мужчины. Многие уже перебрасывались взглядами или игривыми фразочками с теми, кто им понравился. Всем явно не терпелось начать.

– Итак, господа, начинаем церемонию жизни Масару Накао! – торжественно произнесла хозяйка, снимая крышки с обоих горшков. Судя по виду и аромату, господин Накао был отварен с пекинской капустой и лапшевидными опятами-эноки́. – Вкусим же от жизни прошедшей для сотворения жизни грядущей!

– Итадакимáс! [5] – хором отозвались гости, сложив ладони перед собой, а затем принялись поедать господина Накао. Вооружившись палочками, отправляли его тонкими ломтиками себе в рот и нахваливали, блаженно причмокивая губами: – М‑м, божественный вкус… Госпожа Накао! Ваш супруг – настоящий деликатес!

Седой старичок по правую руку от хозяйки одобрительно закивал. И, не переставая жевать, произнес:

– Какая все-таки замечательная традиция! Съедать одну жизнь, чтоб порождать другую…

Растроганная вдова промокнула платочком глаза.

– Как верно вы говорите, – вздохнула она. – Масару был бы очень доволен!

– А эти внутренние органы – пальчики оближешь! – все так же радостно продолжал старичок. – Каждый, кто мечтает осемениться, должен съесть их побольше! Что вам положить, молодежь? – предложил он, повернувшись к нам с Ямамото.

– Мне просто капусты, будьте добры! – спохватилась я.

– А мне – грибов, пожалуйста… – отозвался Ямамото.

– О! Так вы что же, оба не любите человечину? – поразился старик, вытянув тонкую шею.

– Ну что вы! Просто однажды я здорово отравился, – пояснил Ямамото. – И с тех пор мой желудок такое мясо отрицает. Так что, увы, придется обойтись овощами…

– А у меня, едва он рассказал об этом, тут же пропал аппетит! – добавила я виновато. – До сих пор кусок в горло не лезет… Вы уж простите!

Извинялась я совершенно искренне. Все-таки превратить человеческое тело в деликатес – работа огромной сложности. И даже если самые сложные операции взяли на себя специалисты – можно не сомневаться, что и сама госпожа Накао трудилась сегодня с рассвета. С печальной улыбкой она положила мне на тарелку немного капусты.

– Ну что вы! Не о чем беспокоиться… Просто муж будет очень рад, если вы отведаете его хоть немного. Так что, если вдруг передумаете, – отведайте, не стесняйтесь!

Не успела она договорить, как из-за столика в дальнем углу поднялась юная парочка – парень в белом пиджаке и девушка в розовом платье. До сих пор, угощаясь господином Накао, они то и дело перешептывались и трогали друг друга за коленки.

– Мы, пожалуй, осеменимся! – объявил парень.

– Правда? – просияла хозяйка. – Вот молодцы! Поздравляю!

Гостиная утонула в аплодисментах. Поклонившись хозяйке, парень с девушкой отчеканили:

– Спасибо за угощение! Постараемся сделать новую жизнь!

И, взявшись за руки, удалились.

– Да… Будет просто замечательно, если жизнь господина Накао продолжится в ком-то еще! – сказал Ямамото, с наслаждением запивая свои грибы бульоном из господина Накао.

– Воистину! – кивнула хозяйка, с любовью заглядывая в горшки. Но в густом, плотном супе с белым и красным мисо вперемешку, ни ломтика господина Накао было не разглядеть.

____

В итоге мы с Ямамото пошли домой, так и не найдя себе партнеров для осеменения. Уже выйдя на улицу, он вдруг закачался и чуть не упал.

– Вот ч-черт!

– Ты чего это? Вроде много не пил!

– Да не в этом дело… – проворчал он, исследуя подошву своего ботинка. Оказалось, он поскользнулся на лужице чьей-то спермы.

Раньше, я слышала, секс считался неприличным и заниматься им все старались подальше от посторонних глаз. И хотя меня на церемониях жизни еще ни разу никто не выбирал, уверена: осеменяться у всех на глазах я не согласилась бы ни в какую. Похоже, во всем моем теле, отдельно от сознания, старых людских привычек – хоть отбавляй.

Но в наши дни осеменение после церемонии – чуть ли не сакральный акт, и производить его разрешено где угодно. Я часто видела, как им занимаются на ночных улицах, но ничего сакрального не замечала. Обычное совокупление. Просто люди чем дальше, тем больше уподобляются животным, вот и все.

– Значит, здесь тоже устроили… п-п-приемник? – выдохнул Ямамото. От него несло алкоголем, но я поняла.

Он имел в виду центр приема детей, в просторечии «детоприемник». И не ошибся: недавно в этом районе и правда построили очередной.

Да, пока еще многие из детей, зачатых в результате осеменения, по старинке воспитываются в семьях. Но в последнее время участились случаи, когда отец ребенка неизвестен. Особенно с тех пор, как церемония жизни стала частью нашего быта.

Теперь «плодись и размножайся» – одно из важнейших требований нашего общества, поэтому любым детям – даже зачатым при таких обстоятельствах – все очень рады.

Для того чтобы женщины могли позволить себе рожать, не уходя в долгий декрет, по всей стране и создаются подобные центры, куда можно сдать младенца сразу после родов и спокойно работать дальше. При этом можно родить в перинатальном отделении детоприемника, сдать младенца и вернуться домой. А можно разрешиться от бремени где-нибудь еще, а уже затем привезти и оформить дитя в приемник.

Насколько я знаю, в сегодняшнем обществе людей, воспитанных в семье, и тех, кто вырос в приемнике, примерно поровну. Хотя сама практика детоприемников, в отличие от церемонии жизни, приживалась в народе с большим трудом. Многие до сих пор выступают против этой системы, опасаясь, что эдак от семейных ценностей скоро вообще ничего не останется.

И тем не менее граждан, воспитанных вне семьи, скоро станет подавляющее большинство. Что будет с человечеством в итоге этого процесса – предсказать сложно. Ученые выдают разные прогнозы – как позитивные, так и пессимистичные. Кое-кто из них убежден, что мы меняемся в какую-то очень опасную сторону. Но в какую именно – покажет время.

– Что же будет, когда все дети станут приемышами? – пробормотал Ямамото. Вопрос, на который никто не знает ответа. Ясно одно: мы меняемся, и очень стремительно. Но более этого – ничего.

____

– Доброе утро!

Сотруднице, вышедшей на работу после двухнедельного отпуска, аплодировал весь отдел. Полмесяца она провела в детоприемнике – и наконец вернулась к работе, в свои тридцать шесть произведя на свет уже третье дитя.

– Ты уже сдала малютку на воспитание?

– О да! Сразу же все и оформила. Из последних сил…

– Вот умница!

– Спасибо за труды!

Все как один мы благодарили эту героическую женщину за произведение на свет еще одного из нас. И она, счастливо улыбаясь, принимала букет за букетом.

Питомцы детоприемников выращиваются не как чьи-либо персональные дети, а как дети всего человечества. Эти центры оснащены всем необходимым оборудованием, а за каждой пятеркой воспитанников закрепляется наставник, следящий за их развитием.

Лично мне доводилось быть осемененной моим любовником, но к зачатию это, увы, ни разу не привело. И теперь, глядя на женщину, которой удалось забеременеть аж трижды, я испытывала облегчение и благодарность. Все-таки я принадлежу к человеческой расе и уж точно не желаю, чтобы мой вид исчезал с лица земли.

Наконец, приняв поздравления и получив все букеты, счастливая мать вернулась к своему месту за столом.

– И вот что важно! – добавила она уже своим соседкам. – Хотя обычно меня осеменяет любимый мужчина, все три моих зачатия случились на церемониях жизни. Любопытно, не правда ли? Вероятность забеременеть на церемонии и правда выше, чем при обычном, «домашнем» осеменении!

– Вау… Чудеса! – зачарованно протянула совсем еще молоденькая коллега. – Но я понимаю, о чем вы. Мне кажется, человечина обладает сакральной силой. Потому и вкус у нее совершенно особый. Да такой, что не оторваться!

– И не говори! – кивнула мать-героиня. – Я уверена: желание поедать человечину заложено в наших инстинктах!

«Эй, вы о чем это? – чуть было не вмешалась я. – Разве совсем недавно вы не считали инстинктами нечто совсем другое? В этом обществе больше нет никаких инстинктов. И нет никакой морали. Все, что мы еще испытываем, – только ложные ощущения от постоянно меняющегося мира!..»

– Эй, Махо! – вдруг услышала я. – Что у тебя с лицом?!

– Все в порядке… – вздрогнув, просипела я. И залпом осушила свой чай.

____

– По-моему, этот мир свихнулся на теме инстинктов. Тебе не кажется?

Залпом допив свое пиво, я поставила опустевшую кружку на стойку и уставилась на него.

Весь понедельник мне жутко хотелось выпить. И хотя впереди была еще целая неделя, на перекуре мы с Ямамото договорились заглянуть вечером в какую-нибудь идзакаю[6]. Он был единственным, с кем я могла поговорить по душам.

Вместо ответа он несколько раз кивнул. Не соглашаясь – но и не споря с тем, что услышал. Именно та дистанция, на которой мне комфортней всего.

– Вот и насчет осеменения – у всех такая каша в головах! – продолжала я. – Помню, мать рассказывала, что раньше секс с презервативом считался хорошим тоном. А теперь попробуй-ка надеть перед сексом презерватив. Тебя просто заклюют за то, что ты трахаешься для удовольствия, а не для рождения новой жизни!

– Да ладно… – лениво протянул Ямамото, отправляя в рот кусок жареной курицы. – Чего об этом париться?

– Эй, я серьезно! Ты меня слушаешь вообще?

– Слушаю, а как же! Просто… – жуя, отозвался он, – ты, Икэтани, упертая. Слишком абсолютизируешь этот мир. Слишком уверена в том, что все должно быть лишь так, как тебе хочется.

– Что ты имеешь в виду?

Отложив палочки, Ямамото вытер руки влажной салфеткой – и без тени улыбки продолжил:

– Я тоже серьезно. Все привыкли думать, что здравый смысл, инстинкты, мораль – это какие-то незыблемые категории, высеченные в камне однажды и на века. Но это не так! На самом деле все они постоянно меняются. И не вдруг и не в последнее время, как это показалось тебе. А беспрерывно и с незапамятных времен!

– Но тогда пускай перестанут судить других! Пусть не делают вид, будто и сто миллионов лет назад все было точно так же! То, что постоянно меняется, не может быть догмой, верно? А если это не догма, какого черта все носятся с ней, как с религией?

Ямамото пожал плечами.

– Как бы там ни было, мир – это сияющий мираж. Вре́менная иллюзия. То, что мы видим сейчас, нам не увидеть больше никогда. Так не лучше ли просто расслабиться – и наслаждаться феерическим шоу?

Он снова взял палочки, положил себе в тарелку немного кимчи и пару ломтиков чоризо.

– Овощей возьми! – посоветовала я. – Будешь есть сплошное мясо – желудок испортишь.

– Э, нет! У всеядных животных мясо невкусное. В детстве я думал, что человечина – это вкусно, лишь потому что дедуля был вегетарианцем, то бишь травоядным. Ну а я решил стать плотоядным. Буду есть сплошное мясо – тогда и сам буду вкусным, когда придет мой черед!

– Похоже на бред…

– А это как посмотреть. Мой девиз – «Ешь как можно вкусней и наслаждайся жизнью, чтобы оказаться вкусным, когда помрешь». А жизнь у меня до сих пор была совсем не плохая… О, спасибо!

Поблагодарив официантку за очередную бутылочку горячего саке, он плеснул прозрачной жидкости себе в чашечку и немедленно выпил.

Все еще досадуя на белый свет, я собралась закурить. Но тут Ямамото хихикнул и обвел взглядом галдящую публику.

– Как по мне, этот мир вовсе не так уж плох! Да и мир тридцатилетней давности, который ты еще помнишь, был по-своему неплохим. В своих постоянных изменениях он неизменен. И то, что мы видим здесь и сейчас, не повторится больше никогда!

– Хм-м…

– Лично я всегда любил Диснейленд.

– Фу, – скривилась я. – Терпеть его не могу.

– Я так и знал! – снова хихикнул он. Каждый раз, когда он смеялся, его маленькие круглые глаза совсем чернели, а длинные ресницы порхали, как крылья бабочки. – У людей, разряженных под мультяшных героев, никто не спрашивает, что они думают на самом деле. Все немного врут! Ведь это Страна Грез… Но разве в нашем мире не то же самое? Каждый привирает по чуть-чуть, и вся эта ложь собирается в один огромный мираж. Поэтому он и прекрасен. Как миг всеобщей веры в иллюзию.

– А настоящая реальность? Где же она тогда?

– Ну я же говорю: этот мираж и есть настоящая реальность! Пиксели нашего вранья складываются в реальность, увидеть которую можно только здесь и сейчас…

– Не понимаю. Не хочу понимать!

Ямамото рассмеялся. Так, что саке из его чашечки расплескалось.

– Как тебе трудно жить, Икэтани! Почему бы не насладиться моментальной иллюзией мира?

Вместо ответа я выпустила изо рта струйку дыма. А может, он прав? Может, мы и в самом деле менялись – жестко и неотвратимо – не только последние тридцать лет, а все эти тысячелетия? Но даже понимая рациональный подход Ямамото, я все равно пыталась ухватиться за что-нибудь понадежней. «Как ребенок, честное слово!» – отругала я себя. Зябко поежившись, растерла руками плечи – и опрокинула залпом стакан картофельного сетю́[7] пополам с кипятком.

Ямамото, будто поддразнивая, похлопал меня по спине.

– Не забивай себе голову! – все еще улыбаясь, воскликнул он. – Когда приходишь в луна-парк, разве задумываешься о том, как устроены американские горки или какая сила раскручивает карусель? Расслабься и радуйся жизни, ей-богу!

Его рука на моей спине и крепкая выпивка в горле реально согрели меня.

Во внешности Ямамото было что-то от плюшевого медвежонка. Когда я сказала ему об этом, он печально кивнул:

– О да! Потому и с женщинами не везет…

Я фыркнула. Мой озноб унялся, и большая теплая рука Ямамото оторвалась от моей спины, по-прежнему стискивая сигарету. Облако дыма справа от меня окутывало его с головой, и только длинные ресницы, как крылья бабочек, махали мне из-за белой табачной завесы, когда он смеялся.

____

А уже в конце недели я узнала, что Ямамото погиб.

Известие об этом застало меня дома. В кои-то веки выдались солнечные выходные, и я затеяла стирку. Но не успела загрузить в машинку наволочки с простынями, как раздалась телефонная трель. Звонила моя младшая коллега.

В ночь с пятницы на субботу Ямамото возвращался домой после пьянки с друзьями студенческих лет, когда его сбила машина. Больших увечий он не получил, но удар по голове оказался фатальным.

– Сегодня вечером его церемония жизни… – сообщили мне в трубке, шмыгая носом. – Ты пойдешь, Икэтани? Вы же, кажется, так дружили…

Что я ответила, чем закончился тот разговор – не помню. Но, кажется, долго еще корчилась на полу с телефоном в руке, изнывая от желания позвонить Ямамото и уточнить у него самого, правда ли, что его больше нет.

Сколько же я так просидела? Сигнал закончившей стирку машинки вывел меня из ступора, и я поднялась на ноги. Рассеянно, как сомнамбула, вытащила из барабана белье, развесила на балконе. Конечно, после такого известия – не самый уместный процесс, но я просто не представляла, чем могла бы заняться еще.

Родители у меня здоровяки, дед с бабкой умерли еще до моего рождения, поэтому смерть кого-то из ближнего круга я, невзирая на свои годы, переживала впервые. Движения собственных рук, прохлада влажных наволочек под пальцами – все это воспринималось словно издалека. На обратном пути с балкона у меня подкосились ноги, и чтобы не упасть, я ухватилась за сетку от комаров.

И в этот миг опять зазвонил мобильник.

– Алло?

– Это номер госпожи Махо Икэтани?

– Да, а что?

– Я – мать Кэйскэ Ямамото.

Я затаила дыхание. А голос продолжил:

– Простите, что так внезапно. Дело в том, что я просмотрела историю звонков в телефоне моего сына… Ваш номер – самый частотный.

– Вот как? – Мои мысли заметались в разные стороны. – Ну… Мы и правда часто созванивались по работе… Он был ко мне очень добр… Искренне соболезную вашей потере!

В трубке с облегченьем вздохнули.

– По работе? Ох, простите. А я уж подумала…

Похоже, она приняла меня за девушку своего сына. Я вспомнила, как Ямамото жаловался на мать. Дескать, она не против церемонии жизни, но против разрушения семейных ценностей. И хочет, чтобы он, ее сын, планировал семью, в которой детей растят дома, а не сдают в приемник.

На самом же деле никакой девушки у Ямамото не было, но поскольку мое имя чаще всего выплывало в истории его звонков, она и решила, что это я.

– Да, он работал в соседнем отделе, но мы часто общались на всяких корпоративных вечеринках. Вот и сегодня я обязательно приду к вам на церемонию жизни.

– Большое спасибо. Cын будет очень рад!

– Во сколько начало?

Час начала церемонии я должна была помнить из предыдущего звонка от коллеги, но в памяти было пусто. Здорово же меня подкосило это известие! Желание за что-нибудь ухватиться не проходило, и свободной от телефона рукой я стискивала край юбки.

– Ну… всех приглашали к шести. Но, боюсь, начинать придется чуть позже.

– Правда? И почему же?

– Мы с дочерью готовим дегустацию, но все равно получается медленно…

– Как? Вас на кухне только двое? – поразилась я.

Готовка трапезы для церемонии жизни – работа сложнейшая. Обычно люди доверяют ее профессионалам, если у них нет особых причин делать все это самим.

«Вдвоем они точно не успеют!» – поняла я.

– Но тогда… если вы не против, может, я приеду помочь?

– Помочь?

Бедная женщина, похоже, засомневалась.

– Ваш сын был мне хорошим другом. Позвольте вам помочь! – настояла я. И, едва получив ее согласие, ринулась собираться. Натянула старые джинсы с майкой, которые не жалко запачкать, и поехала к Ямамото домой.

Для употребления в пищу человеческое мясо должно быть как можно свеже́е. И чем быстрее его разделают после смерти, тем лучше. Ямамото угодил под машину позавчера вечером. Значит, теперь он уже разделан и для кулинарной обработки готов.

Квартира Ямамото располагалась в обычной токийской многоэтажке. Мать покойного отперла мне подъезд по домофону – и с суматошным видом выбежала мне навстречу.

– Простите, ради бога! Так неловко вас нагружать!

– Ну что вы, я буду только рада. Даже не знаю, насколько вам пригожусь…

Мы прошли с ней в квартиру. В прихожей громоздились пенопластовые контейнеры с разделанным Ямамото. Похоже, их доставили только что.

– Больше у нас и нет никого. Вся семья – только мы вдвоем с дочерью… Конечно, было бы проще поручить мясорубам еще и готовку. Но как раз с этим у нас особая закавыка. И мы решили: справимся как-нибудь сами…

– Закавыка? И какая же? – уточнила я.

Мать Ямамото натянуто улыбнулась.

– Мой сын оставил после себя целый список любимых рецептов. Все знают: если мясорубам доверить еще и кухню, они приготовят вам банальный суп мисо. Но такой вариант его не устраивал! Он, например, хотел, чтобы из него налепили фрикаделек и отварили их в бульоне с тертым дайконом…

– С тертым дайконом? – опешила я.

Человечина – мясо весьма пахучее. И готовят из него, как правило, блюда с крепким, активным вкусом. Водянистый бульончик с кашицей из тертой редьки? Не испортит ли это трапезу?

Явно заметив мое беспокойство, хозяйка тут же кивнула.

– Конечно, это непросто, но… мальчик так любил вкусно поесть! Всю жизнь, садясь за стол, требовал, чтобы меню было разнообразным. Вот и теперь одними фрикадельками дело не обойдется. В его списке рецептов, что он оставил, есть и рагу, тушенное с кешью, и поджарка с соусами…

– То есть несколько разных блюд?!

– О да! Хотелось бы проявить к усопшему как можно больше почтения… Но хватит ли сил?

– А можно взглянуть на список?

В пухленькой папке, которую мне вручили, я обнаружила с полсотни страниц любимых рецептов заядлого обжоры и искусного кулинара Ямамото. Каталог, разделенный на главы по ингредиентам: свинина, курица, лосось, капуста, дайкон и так далее. А финальный раздел озаглавлен: «Моя плоть». И уже здесь, на последних страницах, я действительно обнаружила «Рагу из меня, тушенное с кешью», «Мои фрикадельки в бульоне с протертым дайконом» и много чего еще.

– Обычно он записывал сюда все, что в голову придет, – пояснила мать. – И совсем не имел в виду, чтобы из него приготовили каждое блюдо, которое здесь указано. Но все-таки это его предпочтения, которые хотелось бы учесть как можно полнее…

– Понимаю, – кивнула я.

Да, Ямамото страсть как любил помечтать о том, чтобы его церемония жизни прошла на славу, и все гости на ней «оттянулись по полной». Все поля страниц в коллекции его рецептов пестрели мелкими пометками от руки:

«Весь зал украсить, как на Рождество…»

«Это должен отведать каждый!»

«Больше вкусов – больше осеменений!»

И все прочее в том же духе.

Я горестно вздохнула. Что ни говори, а толстячок Ямамото обладал весьма чарующей харизмой дамского угодника… Убористые каракули перед глазами предательски расплылись. Вернув папку, я закатала рукава и вернулась в прихожую.

– Ну что ж, давайте начнем! Где его руки?

– В каком-то из контейнеров…

Но не успела я осмотреться, как входная дверь распахнулась и в кухню ввалилась младшая сестра Ямамото с пакетами из супермаркета в обеих руках.

– Ох! А вот и я! Закупила всего – и дайкона, и мидзуны́…[8] О? Привет! – удивилась она, заметив меня. – А вы кто?

– Я… э-э… просто пришла помочь! – сказала я с легким поклоном.

– Это коллега Кэйскэ с работы, – коротко объяснила мать.

Сестрица нахмурилась.

– Ну я же говорила: нет у него никакой любовницы. К таким клоунам бабы не липнут! Уж простите, что нагружаем вас…

– Ну что вы! Ямамото-сан был ко мне очень добр…

Говорить, что мы были товарищами по курилке, я не стала – и просто забрала у нее покупки. В тяжеленных пакетах и правда чего только не было: и мидзуна, и кешью – все, что требовалось для приготовления блюд по рецептам от Ямамото.

– Вот как? Тогда не взыщите, но помощь нам пригодится. Начнем с самых трудоемких блюд, иначе точно не успеем!

Она скользнула взглядом по часам на стене – и поспешно собрала волосы в узел на затылке.

Я кивнула.

– Тогда я займусь фрикадельками.

Вернувшись в прихожую, я осмотрела контейнеры. Семь или восемь пенопластовых ящиков, заполненных сухим льдом и дико холодных на ощупь.

Самую тяжелую работу – сливание крови, сдирание кожи, извлечение внутренних органов, удаление кала и так далее – уже выполнили профессионалы, и теперь весь Ямамото был рассортирован по ящикам в стадии «мясо на кости». Обычно для приготовления супа мисо человечину отделяют от кости заранее – и доставляют уже нарезанной тонкими ломтиками, как в супермаркете. Но столько разных форм человеческого мяса на разных стадиях разделки я не видела еще никогда.

При жизни Ямамото слегка запаривался насчет своего метаболического синдрома. Но теперь, глядя на него изнутри, я отметила, что жира в нем было вовсе не так уж много. Вглядываясь в мраморные прожилки, разбегающиеся по алой плоти, я подумала, что для своей комплекции дружище Ямамото был даже красавцем.

Отыскав в прихожей ящик с размашистыми иероглифами «МЯСО РУК», я схватила его, перенесла на кухню. И, достав оттуда обе руки Ямамото, уже без кожи и крови, принялась отделять мясо от костей. Сестрица тем временем притащила контейнер с ногами.

– Что ж, – сказала она. – Тогда я берусь за рагу… Мам! Ставь воду для ошпаривания!

Не теряя ни секунды, мы принялись готовить блюда из Ямамото по его же рецептам, следуя бодрому инструктажу его сестры.

Конечно, мясорубы по вызову уже проделали до нас огромную часть работы. И все же в таких огромных кусищах какие-то индивидуальные черты Ямамото еще угадывались на глаз. Соскребая мясо ножом с костей, я вспоминала, как эта мускулистая волосатая рука еще недавно стискивала кружку с пивом. Как она дружески похлопывала меня по спине, когда я совсем расклеивалась. Как оттаскивала меня с проезжей части, когда я, уже пьяная вдрабадан, чуть не угодила под автомобиль. Как однажды, заболтавшись в курилке, я стряхнула на эту руку пепел своей сигареты, но хозяин ее лишь коротко вскрикнул: «Эй, горячо же!» – и просто подул на ожог.

Подумать только: еще в понедельник эта рука похлопывала меня по спине! А теперь громоздится бесформенной грудой на разделочной доске перед моими глазами…

– Если честно, я такое готовлю впервые. Какое же оно… громоздкое! До сих пор я видела сырую человечину только на церемониях жизни. Но уже нарезанную ломтиками, как карпаччо.

– Да уж! Громоздкое – это верно. Не курятина какая-нибудь! Но запах у нее резкий. Лучше перед варкой немного вымочить в молоке…

При всем уважении к курятине, обдирать мясо с рук Ямамото было ничуть не проще, чем разделывать крылья огромного петуха. Закончив, я сложила кости от Ямамото обратно в контейнер и стала пропускать мясо через мясорубку в комбайне. Фарш вылезал медленно, и, чтобы ускорить процесс, мать начала помогать мне, шинкуя мясо обычным ножом. Перемолотого Ямамото мы сложили в большие миски, приправили крахмалом, луком, саке – и налепили из него целую гору фрикаделек, пока сестрица натирала дайкон за дайконом.

Вскипятив в двух огромных кастрюлях воду, мы добавили туда тертого имбиря, бульонных кубиков, опять же саке – и, сняв пробу, закинули фрикадельки. За ними последовали мидзуна и грибы-эноки, а чуть погодя – лук-порей и китайская капуста.

Тертого дайкона оказалось маловато, и я уже натирала новую порцию, когда из-под крышки сковороды на соседней конфорке расплылся соблазнительный запах. Сестрица сооружала рагу с кешью, и это получалось у нее безупречно.

– Да вы прекрасный повар! – восхитилась я.

Она польщенно зарделась.

– Это хобби! Хожу в кулинарный кружок. Конечно, не думала, что пригожусь в такой ситуации…

Следующий рецепт назывался «Пряная ляжка – какуни́»[9] и требовал много соли – еще один способ отбить у мяса сильный запах. Вырезки из ягодиц Ямамото, вымоченные его сестрицей в молоке, оказались такими увесистыми, что в метаболическом синдроме Ямамото я больше не сомневалась. Оба куска я нарезала кубиками, положила в большую кастрюлю, сдобрила луком, тертым чесноком, имбирем – и поставила на огонь. Возможно, уже благодаря молоку никакого резкого запаха от этого мяса вроде бы не исходило. Но так или иначе, до момента, когда его можно будет проткнуть бамбуковой шпажкой, ему еще предстояло как следует провариться.

– Ну вот! – объявила я. – Теперь ждем до полной готовности. А пока – может, хоть как-то украсим гостиную?

Накрыв мясо серебристой фольгой, мы оставили его доходить на огне и переключились на интерьерный дизайн.

В центре комнаты поставили большое семейное котацу[10], а по бокам – два раскладных столика, которые принесла откуда-то мать. Гостиная была вполне просторной для жильца-одиночки, но когда в нее втиснули три стола подряд, сидеть стало почти совсем негде.

– Тесновато будет, но что поделаешь… – вздохнула мать.

– Да ладно! Гости будут то приходить, то уходить без конца, и все будет в порядке…

Сестрица принялась развешивать по стенам цветы и венки – так, как завещал Ямамото в своих рецептах. А вскоре уже и мясо разварилось как следует. Добавив к нему бульона, саке, соли и черного перца, я убавила огонь до предела – и потомила еще с полчаса.

Когда «пряная ляжка» была готова, мы приправили ее стебельками кресс-салата, сычуанским перцем, горчицей – и уже собирались выложить на большое блюдо, когда в прихожей запищал домофон.

– Входите, прошу вас! – отозвалась в микрофон сестра, кнопкой отпирая дверь подъезда внизу. До начала церемонии оставалось совсем чуть-чуть. Финальным аккордом я добавила в «пряную ляжку» немного цитрусовой кожуры.

К началу церемонии в доме Ямамото собралось столько народу, что не протолкнуться.

– Уж простите! Так неловко! Конечно, нам следовало найти зал попросторней! – извинялась мать, выставляя на стол откупоренные бутылки с красным вином.

– Икэтани-сан? Думаю, фрикадельки уже готовы! – окликнула меня сестра, продолжая колдовать над сковородкой с рагу. Кивнув, я схватила кастрюлю и потащила на стол.

– О! Фрикадельки с дайконом? – радостно загалдели гости, заглядывая в кастрюлю. – Потрясающе!

– Ю́дзу и пóндзу[11] на столах, господа! Будьте как дома! А это тертый дайкон, добавляйте сколько хотите…

– О! Икэтани? Так ты что же, готовить помогала? – окликнули меня коллеги.

– Да, так уж вышло… Угощайтесь!

– Ну спасибо!

И в этот миг сестрица вынесла к столу рагу с кешью.

– Простите, что заставила ждать… – с поклоном прощебетала она.

– Ого! – загалдели гости наперебой. – Значит, не только фрикадельки?

– Поразительно… Сколько вложено труда!

Глядя на их радостные улыбки, я гордилась собой. Вот эти улыбки, пожалуй, и хотел бы увидеть на своей церемонии жизни Ямамото. Такой он был человек. Хотел, чтобы все вокруг улыбались. А чтобы создать для его дегустации атмосферу настоящего праздника, мы сегодня и постарались на славу. Наверно, за всю историю человечества никого еще не поедали так вкусно и разнообразно, как нашего Ямамото по его же рецептам!

Едва тарелки у всех оказались наполнены, гости дружно захлопали.

– Ну что ж… Давайте начнем? – объявила сестра Ямамото. – Итадакимас!

Все, кто был в комнате, тут же сложили перед носом ладони, хором повторили: «Итадакима-а-ас!» – и приступили к трапезе.

– Икэтани-сан, а вы что же? Присоединяйтесь!

Я послушно присела на подушку в дальнем конце стола, положила себе в тарелку пару фрикаделек.

– О, Икэтани-сан? А я думала, вы не любите человечину! – удивленно воскликнула моя коллега чуть младше меня.

– Да есть-то люблю, – ответила я и взяла в руки палочки. – Просто желудок не всегда ее переваривает. Но сегодня на столе фрикадельки. Ими-то я и наемся!

Выудив из бульона дымящуюся фрикадельку, я отправила ее в рот и осторожно сомкнула челюсти. Ам-м! В одну секунду рот заполнился самыми разными вкусами, от цитрусового юдзу до ядреного дайкона. А затем проступил и вкус самого мяса – резче свинины или говядины, но все же не такого пахучего, как кабанина.

– А‑а, г-горячо! – выдохнула я, перекатывая фрикадельку на языке. Возможно, благодаря нашим кулинарным стараниям никакого отторжения это мясо не вызывало. Хорошо перемолотое, оно просто таяло во рту. Ядреная редька придавала ему благородный акцент, а жесткий привкус так удачно сочетался с перцем и цитрусовой кислотой, что так и хотелось заедать это белым рисом. А от нежного фарша и жирного бульона с горчицей аппетит разыгрался уже не на шутку.

– Я всегда думала, человечину запивают красным. Но, похоже, сгодится и белое?

– Любое сгодится, только попроси! – радостно отозвалась мать Ямамото, разливая вино по бокалам.

Что говорить, та церемония жизни удалась на славу. Гости шли и шли, сменяя друг друга. Многие поднимались из-за стола парочками – и, взявшись за руки, удалялись, чтобы где-нибудь осемениться.

– Пойдем-ка, попробуем и мы…

– Ямамото-сан, спасибо за угощение!

А угощение расходилось на ура: каждый просил добавки, и мы снова и снова убегали на кухню, чтобы наполнить миски фрикадельками и овощами.

Люди, любившие Ямамото, поедали Ямамото, чтобы из энергии его жизни создавать новую жизнь…

В тот вечер мне, пожалуй, впервые удалось оценить, насколько церемония жизни прекрасна как ритуал. С трудом отрываясь от деликатесов в своей тарелке, я сновала между гостиной и кухней, подкладывая гостям все новые и новые порции Ямамото.

Вечер пролетел как чудесный сон, и, когда от угощения на столах не осталось ни кусочка, церемонию объявили закрытой.

Гости разошлись, и мы уже прибирали столы, когда сестра Ямамото подошла ко мне, держа в руках пару пластиковых контейнеров для еды.

– Икэтани-сан, вы сегодня нам так помогли! Пожалуйста, возьмите это с собой…

– Да что вы? Как мило!

В контейнерах, похоже, оказались рисовые колобки-ониги́ри и рагу Ямамото с кешью.

– Отложила для вас, пока все не съели! Не знала, какую начинку положить в онигири, так что добавила в рис обычный фарш… А то вы совсем закрутились, даже не поужинали как следует! Вот, хотя бы перекусите перед сном. Как говорится, чем богаты…

– Я очень тронута. Большое спасибо! – сказала я, принимая гостинцы. Еда в контейнерах уже остыла, но дразнящий аромат еще просачивался через плотно закрытые крышки.

Попрощавшись с матерью и сестрой Ямамото, я вышла на улицу. И вдруг подумала: а не устроить ли пикничок? Вот и закуска при мне. А главное – после такого перевозбуждения, как сегодня, быстро заснуть не получится все равно…

На земле вокруг многоэтажки поблескивали лужицы людского семени. Здорово будет, если сегодняшняя церемония поможет кому-нибудь осемениться, подумала я. Отчего-то мне казалось, будто жизнь Ямамото, словно пух одуванчика, уже выпархивает обратно в этот мир.

____

Последний поезд довез меня до пляжей Камакуры.

Ямамото любил море. Однажды наша контора устроила экскурсию в порт Мисаки. Не успели все выбраться из автобуса, как Ямамото закатал джинсы и полез в воду, сколько его ни отговаривали, а потом всю экскурсию прошатался в мокрой одежде.

«Море – наша величайшая ностальгия! – сказал он тогда. – Древнейшие предки людей вышли из моря, и память о нем вечно хранится у нас в ДНК!»

Ямамото преклонялся перед величием мира.

«В сравнении с тем, сколько времени висит в космосе булыжник под названьем Земля, наша жизнь – просто ничтожный миг! – говорил он. – Но даже за этот миг мы успеваем меняться, как узоры в калейдоскопе…»

Я не спеша распаковала гостинцы.

В одном из контейнеров оказались пряные ляжки-какуни и три колобка-онигири, а в другой – рагу с кешью, щедро сдобренное паприкой, перцем и овощами.

– Ого… Что вы здесь делаете? – вдруг услышала я.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась. За моей спиной стоял незнакомый мужчина с фонариком.

– Ох! Простите, если напугала!

– Да ничего. Просто я живу поблизости. Смотрю, среди ночи кто-то к морю бредет, да еще и нетвердой походкой… Ну, я и забеспокоился.

Значит, он испугался, что я покончу с собой? С ума сойти. Я показала ему свои контейнеры с едой.

– Да вот, решила устроить ночной пикник… Не хотела никого беспокоить, еще раз простите!

– Да все в порядке… Но почему пикник в такой час?

– Вот это мой друг Ямамото. Весь день я готовила из него угощение для церемонии жизни. А остатки мне завернули с собой.

– Ах вот оно что…

– Не желаете присоединиться? – пригласила я, вдруг подумав, что собеседник мне, пожалуй, не помешает. Мужчина, явно смутившись, помотал головой.

– Да я бы с радостью. Но если угощение с церемонии… даже не знаю… Дело в том, что я гей.

Я протянула ему рисовый колобок.

– И что? Я же не собираюсь вас соблазнять. А эти блюда из моего друга приготовлены по рецептам, которые он же сам и рекомендовал!

Мужчина с любопытством взглянул на еду – и присел рядом.

– Как экзотично! До сих пор я пробовал человечину только вареной в супе мисо…

– Обычно ее так и готовят. Но тушенная с кешью куда вкуснее!

– Ну что ж, попробуем. Итадакимас!

Вглядываясь в ночное море, мы принялись за еду.

– Здорово… На самом деле я еще не ужинал. И жутко проголодался.

– Вот и славно. Угощайтесь сколько душа пожелает!

Частички Ямамото разносились по белу свету – и, оседая в чужих желудках, превращались в энергию чьих-то жизней. Сама мысль об этом приводила меня в восторг.

– Но все-таки. Угощение ваше я съем, а для осеменения не гожусь… А ведь, если бы не ночь, вы еще могли бы встретить какого-нибудь приятного мужчину!

Я усмехнулась.

– О, не волнуйтесь. Я не из тех, кто жаждет осемениться во что бы то ни стало… Если на то пошло, все мы – словно цветочная пыльца! Когда жизнь заканчивается, мы разлетаемся, оседаем на чьих-то пестиках – и зарождаем новую жизнь.

– Ну да. Так и есть! Сплошная мистика, если вдуматься…

– Хотя и странно. Если пестик – я сама, зачем мне куда-то летать?

– Ну… Отчего бы и пестику не полетать? – Расщепив одноразовые палочки, мужчина сунул в рот кусочек рагу и блаженно прищурился. – А он и правда вкусный, этот ваш Ямамото с кешью. Просто деликатес!

– Еще бы! Он вообще здорово сочетается с кешью. Хотя при его жизни я этого не замечала…

Вслушиваясь в шелест волн, я внезапно спросила:

– А скажите…

– Что?

– Вы хорошо помните, как все было лет тридцать назад?

– В смысле?

Доедая свой рисовый колобок, я дрейфовала в звуках прибоя – и болтала что в голову придет. Похоже, выпитое вино до сих пор не отпускало меня.

– В те времена есть человечину было не принято, – ответила я. – Или для вас это слишком давно?

– Но… я тогда еще не родился на свет. Мне всего двадцать четыре. И в моем детстве, помню, это уже считалось нормальным.

– Вот как?

Мужчина озадаченно повертел головой. Будто хотел уточнить: «А что такого?»

– Ну, а если бы люди того времени увидели, как мы с вами едим Ямамото с кешью? Думаете, они приняли бы нас за сумасшедших?

На секунду задумавшись, он кивнул.

– Да… Наверное, приняли бы.

– Но разве это не странно? Мир меняется так стремительно, уже и не разберешь, что правильно, что нет. Вот и рагу из Ямамото мы едим только потому, что в нынешнем мире так принято. Вам это не кажется чем-то вроде безумия?

– Да нет, не кажется… Быть нормальным – тоже форма безумия, разве нет? Ту из форм безумия, которая на данный момент нам дозволена, мы и считаем нормой.

– Хм-м…

– Так что почему бы и нет? В нынешнем мире Ямамото с кешью – деликатес, а мы совершенно нормальны. Даже если нас и назовут сумасшедшими лет через сто…

Волны все шелестели. Те самые, о которых так любил вспоминать Ямамото.

Дожевав онигири, мужчина поднялся на ноги.

– Ну что ж. А теперь мне, наверно, пора. Спасибо за угощение!

– Да не за что…

– И вас не нужно провожать до станции?

– О, нет! Я еще прогуляюсь, а потом найду где заночевать.

– Ну смотрите…

Мы распрощались, и я побрела по песку. На глаза вдруг попалась парочка, осеменявшаяся неподалеку в прибое. Интересно, как же этот процесс воспринимался во времена, когда его называли сексом? Теперь его величают осеменением и почитают как священнодействие, но тогда? Считали чем-то грязным и постыдным? Если им старались заниматься подальше от чужих глаз – наверное, так и было…

Рассеянно думая обо всем этом, я брела по песку, когда кто-то сзади вдруг хлопнул меня по плечу.

Удивившись, я обернулась. Все тот же незнакомец.

– Простите, если напугал, но… если что… В общем, это вам!

– Что?

Он протянул мне крошечный прозрачный флакончик.

– Я поместил его сюда. Если вдруг захотите…

Я пригляделась. Во флакончике белела какая-то мутная жидкость.

– Набрал в туалете, – продолжал он. – Я слышал, при контакте с воздухом оно умирает. Так что даже не знаю, имеет ли смысл… Просто захотелось как-то вам… помочь?

– Большое спасибо!

Я бережно взяла из его пальцев еще теплую бутылочку.

– Вот здорово! Уверена, оно еще живое… А мне говорили, что сперматозоиды на воздухе не умирают, пока их защищает жидкий слой. А в благоприятных условиях могут жить до трех дней… Какой бесценный дар! Я постараюсь сберечь его!

Процесс извергания, видимо, дался ему непросто. Легкая испарина поблескивала на его лбу при свете луны.

– Буду рад, если пригожусь… Ямамото-сан просто таял на языке! Сам-то я на церемонии редко хожу. Но как только вы меня угостили, сразу захотел хоть как-нибудь поучаствовать.

– Это прекрасно… Ямамото тоже очень обрадуется!

Я вгляделась в бутылочку у себя на ладони.

– Изначально это был флакончик со звездной пылью, – пояснил он. – Сувенир такой. Ничего более подходящего у меня в рюкзаке не нашлось.

– Да что вы? Просто не верится… Как красиво! – пробормотала я. Белая жидкость мерцала в лунном сиянии, словно перерождение звездной пыли.

– Ого… – вдруг воскликнул он удивленно. – Как круто!

– Вы о чем?

– С ума сойти… Это вы их с собой привели?

Я обернулась и вздрогнула. Откуда ни возьмись, по всему пляжу вдруг замаячили силуэты людей. Приглядевшись, я поняла, что все они осеменялись.

– Вообще-то местные выходят сюда осеменяться после каждой церемонии жизни. Целыми толпами. Но сегодня вроде ничего подобного не планировалось! – Смущенно покрутив головой, он добавил: – Значит, мой звездный флакончик вам не пригодится?

– Нет-нет, что вы! Даже не сомневайтесь. Я обязательно им воспользуюсь!

Он робко улыбнулся.

– Ну, тогда я пойду…

Оставшись одна, я закатала джинсы до колен – и, сжимая в пальцах флакончик, ступила в море.

Полоса прибоя буквально кишела осеменяющимися. Их белесые тела, неустанно сплетаясь конечностями, извивались на темном песке. Никогда прежде я не видела ничего подобного. То была сцена из начала времен, когда наши древние предки еще только выбрались из моря на сушу. Она словно будила во мне щемящие, хотя и чужие воспоминания о том, чего я сама еще не испытывала. Я смотрела, не мигая, на эти белые силуэты в черном прибое, слушала, как голос Ямамото, волна за волной, повторяет мне: «Море – наша величайшая ностальгия…» – и впервые ощущала всем телом, чтó он имеет в виду.

Лавируя меж осеменяющихся парочек, я заходила в море все дальше, и волны окатывали мои ноги все выше. При свете луны бледные силуэты людей напоминали деревья, что вырастают из морского дна, и я забредала все глубже в их заповедную чащу.

Когда волны достигли моих колен, я спустила джинсы. И, плеснув из флакончика белой жидкости на ладонь, медленно втерла ее в себя.

Капли семени стекали с кончиков пальцев. Жизнь Ямамото, вырвавшись из горячей кастрюли в его тесной квартире, растекалась по морю и всему белу свету.

Кто знает – возможно, случится чудо, и я забеременею. Но даже если не повезет – стоит признать: мир, в котором доступна и такая форма осеменения, однозначно прекрасен.

Я стояла по колено в шелестящих волнах. Капли мужского семени стекали по моему телу прямо в воду – и волны, щедро оплодотворенные столькими жизнями, ласкали мои бедра то снаружи, то изнутри.

Посреди бесконечно долгой жизни планеты Земля – сейчас, в этот самый миг, мое тело вбирало в себя чье-то семя.

Впервые в жизни я так радостно растворялась в нормальности того, что со мной происходит. Мир вокруг переливался всеми оттенками, и я растворялась в нем, становясь его частью.

Ночь сгущалась, небо и море погружались во мглу. Моя плоть жадно впитывала жизнь Ямамото. Мы сливались с ним воедино. Я закрыла глаза. Древнее море обнимало меня за бедра, и ностальгический шепот волн ласкал барабанные перепонки всех, кто предавался осеменению вместе со мной.

2013

Идеальный материал

В самый разгар выходного дня я болтала с двумя подружками студенческих лет за чашкой чая в зале большого отеля. Небесную синеву за окном подпирали серые офисные небоскребы. Заказать столик в таком отеле непросто; все места вокруг были заняты посетительницами вроде нас, и воздух трепетал от дамского щебетания. Элегантно окрашенная блондинка, поводя плечами под сиреневым боа, томным жестом подносила к губам тарталетку. Компания девиц по соседству, мельтеша разноцветными ногтями, дружно фотографировала собственные пирожные. Одна из них капнула на свой белый кардиган абрикосовый джем – и тут же бросилась оттирать пятно платочком с розовыми кружевами.

Открыв меню, Ю́ми заказала себе еще чашку черного чая, а едва официант исчез, переключилась на мой свитер.

– Эй, Нáна! Это же человечьи волосы, верно?

– О! Ты разбираешься? – воскликнула я, просияв. – А как же! На сто процентов…

– Круто! Бешеные деньги, верно?

– Ох, не говори… Пришлось даже взять небольшой кредит. Но такая вещица прослужит мне до конца жизни! – ответила я, с гордостью поглаживая свой черный свитер. Искусно связанный тройным накидом, с мудреным узором на вороте и рукавах, он поблескивал в лучах солнца благородным оттенком воронова крыла. Мой собственный свитер завораживал меня так, что я могла любоваться им бесконечно.

Вот и А́я поглядывала на него с явной завистью.

– Да, стопроцентная человечья шерсть просто идеальна для зимы. И теплая, и прочная. И смотрится – высший класс. У меня кофточка смесовая, человеческая напополам с овечьей шерстью. Большего я позволить себе не могу… А с твоей так и вообще не сравнится!

– Спасибо! Обычно я берегу его для особых случаев. Но сегодня встреча в таком отеле, да и вас уже тыщу лет не видела… В общем, сама не заметила, как надела!

– Ты серьезно? – удивилась Юми. – Зачем же покупала? Раз уж купила, нужно надевать как можно чаще!

– И не говори! – тут же согласилась Ая. – Дорогие вещи должны красить не гардероб, а его хозяйку. Работать на нее, приносить ей пользу. Ты же у нас помолвлена, дорогая, не так ли? Для формальных встреч – с родителями жениха, например, – наряд из человечьих волос подходит просто идеально!

Я рассеянно повертела в пальцах опустевшую чашку.

– Да, но… Мой жених от такой одежды шарахается.

– Да ты что?! Но почему? Никакого же смысла…

– Вот и я не пойму, – через силу улыбнулась я. – Причем не только от волос. Его напрягают любые модные штучки из человеческого сырья: в интерьере, в аксессуарах…

– Серьезно?! – Не донеся свои макароны до рта, Юми вернула вилку в тарелку и в полном шоке уставилась на меня. – Что, даже перстни из костей? Или серьги из зубов?

– Терпеть не может, – кивнула я. – И даже обручальные кольца хочет только из платины!

Мои подруги переглянулись.

– Что-о? – протянула Ая. – Но ведь кольца из передних зубов – самый класс!

– Странно. Твой жених – банкир, человек обеспеченный… – задумчиво сказала Юми. – Или он что, занудный скряга?

– Да нет же! Просто…

Не зная, что сказать, я неуверенно улыбнулась. Заметив это, Ая тут же с победным видом кивнула:

– Ну да, бывают на свете и такие люди: вроде при деньгах, а в моде – ни бум-бум! Хотя, конечно, твой Наóки одевается стильно. Вот уж не ожидала от него… Но насчет колец – ты уж обсуди это с ним посерьезней. Все-таки вам с этими колечками молить небеса о вечной любви!

Она поднесла к губам чашку с чаем. На безымянном, «исцеляющем»[12] пальце ее левой руки красовалось обручальное кольцо из человеческой кости. Белое колечко очень изящно смотрелось на тонкой фаланге. До сих пор не могу забыть своей зависти, когда Ая со счастливой улыбкой показала его мне в первый раз. И тогда же вздохнула – мол, все дешевле, чем из передних зубов…

Я скользнула взглядом по колечку на собственном пальце. Что скрывать, я и сама мечтала о кольце из зубов или хотя бы из обычной кости. О чем уже говорила Наоки не раз. И лучше всех на свете знала, что с ним это обсуждать бесполезно.

– А что, если вам заглянуть к ювелиру вдвоем? Когда Наоки увидит, как классно это смотрится на твоем пальчике, – может, и передумает?

– Хм-м… – протянула я и, чуть заметно кивнув, потянулась к тарелке с остывшими овсяными сконами.

____

Расставшись с подругами, я уже выходила на улицу, когда в моей сумочке звякнул мобильник. Сообщение от Наоки, который часто пропадал на работе даже по выходным.

«Сегодня вырвался пораньше. Заглянешь в гости?»

«Лечу!» – ответила я и помчалась к нему на метро.

Поселился Наоки очень удобно, недалеко от своей конторы – в районе, где многоквартирные дома громоздились вперемежку с офисными зданиями. После женитьбы мы планировали переехать в новый дом на краю города, чтобы растить будущих детей на природе. И хотя я с радостью думала о переезде, расставаться с улицами, где мы с Наоки встречались все эти пять лет, было все-таки нелегко.

Подойдя к подъезду, я нажала кнопку интерфона.

– Заходи давай! – послышался в динамике приветливый голос, и я отперла дверь своим ключом. Наоки, похоже, только что вернулся: все еще в галстуке и кашемировом кардигане, включал теплый пол для обогрева.

– Я купила ужин по дороге, – сказала я. – Сегодня холодно. Как насчет горячего нáбэ?[13]

– Отличная идея, спасибо! А как подруги?

– У них все хорошо. Вот, поздравили нас с помолвкой…

Я протянула ему коробку с парой винных бокалов от Аи с Юми. Отложила в сторону сумочку и пакет из супермаркета, сняла пальто. Все это время Наоки смотрел на меня, и взгляд его становился мрачнее с каждой секундой.

Заметив, как исчезает его улыбка, я вдруг вспомнила, что на мне свитер из человечьих волос.

– Я же просил тебя не носить его, – произнес он глухо, уже без всякой приветливости. И, отвернувшись от меня так резко, что, наверное, чуть не сломал себе шею, плюхнулся на диван.

– Ну… Я же с ними так долго не виделась, – забормотала я растерянно. – Захотела их чем-нибудь впечатлить… А этот свитер не носила уже сто лет! Вот и подумала: надену разок, что плохого?

– Выкинь его к чертям, и как можно скорее. Ты же обещала никогда больше не надевать его! Или твои слова ничего не стоят?

– Но ведь… за него даже кредит еще не выплачен! К тому же я обещала не надевать его, когда мы вместе. А не вообще всю жизнь. Разве можно ругать меня за то, что я ношу вещи, которые купила сама, на свои же деньги?!

Мой голос дрожал от слез. Но он по-прежнему не смотрел на меня. Лишь пальцы его сползшей на пол руки нервно застучали по половице.

– Да, если меня от них выворачивает.

– От чьих-то волос?! Но эти волосы ничем не отличаются от моих или твоих! Для нас они натуральней, чем шерсть любого другого животного, от наших не отличаются, разве нет?

– Вот именно поэтому меня от них и трясет! – раздраженно, будто сплевывая, процедил он и взял с диванного столика сигареты и миниатюрную пепельницу.

Наоки почти никогда не курил – и за сигарету хватался лишь в минуты крайнего раздражения или стресса. Каждый раз, когда он закуривал, вымотавшись на работе, мне хотелось как-нибудь его успокоить. Но теперь, когда поводом для этого явился мой же несчастный свитер, я ощущала себя совсем бесполезной.

– Завтра ты, кажется, собиралась в магазин к Михó присмотреть новую мебель? – продолжал он, выпустив струйку дыма. – Я с тобой пойти не смогу, так что выбирай все сама. Но учти: если купишь хоть что-нибудь сделанное из человеческого сырья, я на тебе не женюсь. Ни зубов, ни костей, ни кожи, ничего подобного. Иначе наша помолвка будет расторгнута.

– Вот как? Ты один решил за двоих?.. Но что ужасного в том, чтобы использовать умерших людей как материал для чего-нибудь красивого и полезного? Почему вдруг тебе это кажется ненормальным?

– Да потому что это осквернение смерти! Поверить не могу, что это становится модой – выдергивать из чьих-то трупов ногти, зубы, волосы, чтобы мастерить из них одежду и мебель!

– Но чем же мы хуже всех остальных животных? Разве мы, люди, не высшая форма жизни на Земле? Проявление истинного уважения – не выкидывать наши трупы, как никчемный мусор, а перерабатывать их с пользой для тех, кто пока еще жив! Почему ты не видишь, как это прекрасно? Ведь у наших тел столько частей, которые могли бы нам еще пригодиться! Забывать об этом и есть настоящее осквернение смерти!

– Ничего подобного… Да что это с вами, люди? Это же безумие! Вот, полюбуйся! – Он сграбастал свой галстук, сорвал с него заколку и с отвращением швырнул ее на пол. – Это ногти, вырванные у мертвого человека. У трупа, алло! Это не просто безвкусица, это варварство! Просто волосы дыбом встают…

– Стой! – испугалась я. – Только не поломай! Если ты ее так ненавидишь, зачем нацепил?

– Потому что шеф подарил. Как раз к нашей помолвке. А мне даже трогать ее противно, сразу всего передергивает!

Еле сдерживая слезы, я завопила:

– Переработка человеческого сырья не варварство! А вот тупо сжигать такое сырье в крематориях – уж точно дичь несусветная!

– Ну хватит! – не вытерпел он. – Замолчи!

Каждый наш разговор об этом всегда заканчивался перебранкой. И всякий раз я не могла взять в толк, отчего же Наоки так ненавидит все, что связано с ношением на себе или другим бытовым использованием фрагментов умерших людей.

– Прости меня… – сказала я, помолчав. – Я выкину свитер.

Стянув с себя свитер из человечьих волос, я осталась в шелковой сорочке. Сглатывая горестные вздохи, я скатала свитер, отливающий бликами, точно вороново крыло, и затолкала его в мусорный бак на кухне. Какое-то время я стояла в одной сорочке, жалкая и никчемная, пока руки Наоки не обняли меня со спины.

– Это ты меня прости, – пробормотал он. – Знаю, я слишком эмоционально на все это реагирую. Вряд ли ты когда-нибудь поймешь меня, сколько бы я ни объяснял… Но все эти свитера из чьих-то волос, вся эта мебель и посуда из человечьих костей и правда пугают меня до дрожи. И с этим ничего уже не поделаешь…

Тонкие руки Наоки нежно поглаживали меня. Мягкий кашемир облегал эти руки до самых запястий. Похоже, мне и правда никогда не понять, почему шерсть из пуха тибетской козы – это хорошо, а человечья – плохо, подумала я. Но заметив, как эти руки дрожат, пробормотала:

– Это моя вина. Я же знала, что тебе неприятно!

– Перестань, – зашептал он, уткнувшись носом в мое плечо. – Это ведь я заставляю тебя терпеть мои странности… Но я и правда никак не пойму: почему столько людей вокруг спокойно относится к такому дикарству? Подумай только: ни собаки, ни кошки, ни кролики себе такого не позволяют! Никакие другие животные не вяжут из своих покойников свитера и не мастерят из их желудков светильники! Вот и я хочу оставаться таким же, как все нормальные животные, понимаешь?

Не представляя, что на это ответить, я дотронулась до его рук, облаченных в кашемир, у себя на плечах. Развернулась к нему лицом, обняла его. Немного расслабившись, Наоки вздохнул, его прохладные губы коснулись моего плеча. Так мы стояли с ним еще долго-долго, и мои пальцы все гладили его позвоночник.

____

Когда я сообщила Михо, что не собираюсь покупать у нее никакой мебели из человеческого сырья, глаза ее округлились.

– Что-о? Ты хочешь сказать, что несмотря на свой бюджет, тебя не интересуют ни столы из берцовых костей, ни стулья из ребер, ни циферблаты со стрелками из фаланг, ни торшеры из высушенных желудков?!

– Именно так.

– А туалетные полочки из передних зубов? А прикроватные коврики из человечьих волос?

– Нет-нет, ничего такого. Не хочу огорчать Наоки. Наше будущее гнездышко должно быть уютным для нас обоих!

Нахмурившись, Михо захлопнула разложенные передо мной каталоги. И сказала, испуганно понизив голос:

– Не хочу об этом спрашивать, но… твой Наоки точно ничем не болен? С чего бы взрослый мужик так напрягался из-за обычного человеческого сырья?

– Сама не пойму. Кажется, в детстве он сильно не ладил с отцом. Может быть, дело в этом?

– Ему нужна серьезная консультация. Слишком все это странно. Все мы после смерти превратимся в какие-нибудь свитера, часы или торшеры. Ведь помимо того, что мы люди, мы – просто расходный материал. И что? Разве это не прекрасно?

Зная, что Михо права, я все же покачала головой.

– Согласна с тобой, но… В любом случае я хотела бы обставить наше жилище так, чтобы мужа ничто не расстраивало!

Поняв, что переубедить меня не удастся, Михо обреченно вздохнула.

– Ладно, дело твое… Хотя с твоими возможностями отказываться от первоклассной мебели – все равно что выкидывать деньги на ветер… Что ж! Тогда могу предложить, например, вот такой комплект – обеденный стол и стулья без человеческой кости.

– Вполне!

– А для света в гостиной я рекомендовала бы светильники из высушенных желудков. Но ты, я вижу, готова обойтись и обычным стеклом?

– Да, если можно…

То и дело вздыхая, Михо стала покорно наклеивать стикер за стикером на все, что я выбирала в ее каталогах. Как вдруг я не выдержала и спросила:

– И все-таки почему остальные животные не утилизируют своих покойников как-нибудь рационально?

– Хороший вопрос, – кивнула Михо. – Но разве самки богомола не пожирают своих самцов? Куда уж рациональнее! По-моему, немало животных знает, как распоряжаться своими трупами, куда лучше нас.

– Да? Ну, может, и так.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Кайдáн (яп. 怪談, «устный рассказ о сверхъестественном») – традиционный фольклорный жанр в Японии, призванный испугать слушателя; рассказ о встречах с призраками, демонами, ведьмами и прочей японской нечистью. В современной культуре – городские легенды. Сборники кайданов (кайдансю́:) японцы выделяют в отдельный литературный жанр и издают отдельным книжным форматом.

____

Вернуться

2

Бэнтó (яп. 弁当) – традиционный японский ланч в удобной коробке с крышкой для поедания в пути или «на бегу». Имеет множество вариаций: с мясом, с морепродуктами, вегетарианские, детские и т. п. Традиция зародилась в период Камáкура (1185–1333). Изначально бэнто готовили в домашних условиях или в ресторанах навынос. Сегодня большинство японских клерков, как правило, обедают такими ланчами, покупая их в ближайших комби́ни (от англ. convenience store) – мини-маркетах шаговой доступности. – Здесь и далее – примеч. переводчика.

____

Вернуться

3

Татáми (яп. 畳) – толстые и плотные соломенные маты, которыми в Японии застилают полы домов, а также мера площади пола в помещении. Классический (кансайский) размер 1 татами – 95,5 × 191 см, или 1,82 кв. м.

____

Вернуться

4

 Мисó (яп. 味噌) – ингредиент традиционной японской кухни: пряная паста рыжеватых оттенков (от белого до коричневого) с соленой или сладкой вкусовой основой. Производится путем брожения соевых бобов, риса, пшеницы или их смеси с помощью специального вида плесневых грибов Aspergillus oryzae (яп. 麹菌 кóдзи-кин). Соленое мисо чаще всего используется для приготовления одноименного супа, а также при жарке или варке мяса, морепродуктов и овощей. Сладкие же сорта мисо используют как начинку в выпечках и десертах.

____

Вернуться

5

 Итадакимáс! (яп. 頂きます) – «Отведаем что послали боги!» – уникальное японское выражение, короткая синтоистская молитва и стандартное приглашение к началу трапезы. Обычно эту фразу произносит хозяин дома, виновник торжества или старший из присутствующих на трапезе, а все сидящие за столом тут же ее повторяют. На Западе часто переводится как «Приятного аппетита!», что в принципе неверно, поскольку в Японии упоминание за столом любых процессов пищеварения считается дурным тоном.

____

Вернуться

6

 Идзакáя (яп. 居酒屋) – «народный» японский трактир с широким выбором алкоголя и закусок, где собираются после работы большими шумными компаниями.

____

Вернуться

7

 Сетю́ (яп. 焼酎, «жженое вино») – японский спиртной напиток из риса, ржи и сладкого картофеля крепостью 20–25 градусов (слабее водки, но крепче вина). Производится в основном на острове Кюсю.

____

Вернуться

8

 Мидзунá (яп. 水菜, лат. Brassica rapa nipposinica) – травянистое растение семейства капустных, распространенное в странах юго-восточной Азии. Внешне и по вкусу напоминает рукколу. Популярная добавка в японской кулинарии.

____

Вернуться

9

 Какуни́ (яп. 角煮, букв. «тушеные кубики») – популярное блюдо кухни острова Кюсю. Готовится из нарезанной кубиками свиной грудинки, вываренной в бульоне дáси, соевом соусе, кисло-сладком уксусе мири́н, сахаре и саке. При длительной варке на слабом огне коллаген превращается в желе, благодаря чему мясо становится нежным, но клейким и удобным для поедания палочками. Блюдо часто подают с луком, дайконом и японской горчицей карáси.

____

Вернуться

10

 Котáцу (яп. 炬燵) – предмет традиционной японской мебели: низкий стол, у которого столешница закрепляется поверх толстого стеганого одеяла, под которым, в свою очередь, находится встроенный обогреватель. В холодные зимние дни под котацу могут греть ноги и нижнюю часть тела, кутаясь в одеяло, сразу несколько человек.

____

Вернуться

11

 Ю́дзу (яп. 柚子) – японский гибрид мандарина с ичанским лимоном; так же называют и терпко-кислый соус из его сока. Пóндзу (яп. ポン酢, букв. «пуншевый уксус») – более сладкий соус из сока юдзу, получаемый путем добавления рисового вина и соевого соуса (сею) в бульон дáси с морскими водорослями и хлопьями сушеного тунца. Оба соуса часто подаются вместе как два разных оттенка кислого привкуса для мяса, рыбы и овощей.

____

Вернуться

12

 Безымянный палец по-японски – кусу́ри-ю́би (薬指), т. е. «лекарственный» или «целительный», который традиционно считался основным рабочим пальцем врачевателей.

____

Вернуться

13

 Нáбэ (яп. 鍋, букв. «горшок») – общий термин для японских супов и тушеных блюд, которые подают в холода (чаще всего зимой). Набэ готовят прямо на столе с помощью портативной печи, и едоки сами выбирают степень готовности ингредиентов. Выражение «сидеть вокруг горшка» (яп. 鍋を囲む, нáбэ о какóму) означает особо теплые отношения, возникающие в процессе поедания набэ.

____

Вернуться