# Призраки на холме

Элизабет Хэнд

Зловещий готический особняк Хилл-хаус, притаившийся в глубине заросших лужаек и мрачных лесов, спустя шестьдесят лет снова вернется к жизни…
Начинающий драматург Холли Шервин в поисках вдохновения находит заброшенный особняк Хилл-хаус. Она вместе с друзьями-актерами решает арендовать дом на месяц, чтобы поработать над мистической пьесой про ведьм. Ни многочисленные слухи о призраках, ни предостережения соседей не останавливают друзей. Когда гости понимают, в каком жутком и темном месте они оказались, становится слишком поздно, ведь из-за снежного урагана они заперты в стенах особняка и Хилл-хаус не собирается их отпускать…

Elizabeth Hand

A Haunting on the Hill


© Elizabeth Hand, and Laurence Jackson Hyman for the children of Shirley Jackson, 2023

© Перевод. М. Прокопьева, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

> Памяти Питера Страуба, горячо любимого друга и неутомимого проводника во тьме.

> В нашей обыденной реальности с ее кирпичами, улицами, лесами, холмами, водами могут обнаруживаться странные и, возможно, ужасающие дыры.

> Уолтер де ла Мар


## Пролог

Большинство домов спят, и почти все они видят сны: о пожарах и празднествах, рождениях и просевших полах; о детских шагах и нуждающихся в починке половицах о захворавших питомцах и облупившейся краске, поминках и свадьбах и окнах, которые уже не защищают от дождя и снега, а втайне приветствуют их, когда дома никого нет, чтобы это заметить.

Хилл-хаус не спит и не видит снов. Притаившись в глубине заросших лужаек и мрачных лесов, под длинной тенью гор и древних дубов, Хилл-хаус наблюдает. Хилл-хаус ждет.

## Глава первая

Я вышла из арендованного дома как раз в тот момент, когда солнце выглянуло из-за близлежащих гор и позолотило своим светом широкую ленту реки, огибавшей городок. Ниса по-прежнему лежала в кровати, свернувшись клубочком и глубоко дыша. Темные кудряшки прилипли к щеке. Я смахнула их, но она даже не пошевелилась. Ниса спала, как ребенок. В отличие от меня, ее никогда не мучили ночные кошмары или бессонница. Она проснется не раньше, чем через час-два. А может, и позже. Скорее всего.

Я поцеловала ее в щеку, вдохнув запах духов с ароматом фиалки и фрезии вперемешку с моим импортным «Jasmin et Tabac», одним из немногих роскошеств, что я себе позволяла, и провела рукой по ее голому плечу. Хотелось снова улечься рядом с ней в постель, но одновременно я испытывала странное беспокойство, навязчивое ощущение, что мне необходимо быть в каком-то месте. На самом же деле нет – мы здесь никого не знали, кроме Терезы и Джорджио, а оба они сейчас работали в своем доме с видом на реку.

Я поцеловала Нису еще раз: если она проснется, я сочту это знаком и останусь дома. Но она не проснулась.

На клочке бумаги я нацарапала ей записку. Ниса часто забывала отключить уведомления, и, если ее разбудит мое сообщение, она будет ворчать все утро.

«Покатаюсь по городу, куплю что-нибудь на завтрак. Люблю тебя».

Я быстро оделась, подгоняемая необъяснимым предвкушением каких-то событий. Возможно, причина была в том, что после довольно долгого перерыва мы наконец выбрались из Нью-Йорка и оказались в новом месте.

Прошлой ночью мы распили дома бутылку шампанского, а за этим последовали пиво и праздничные шоты виски «Джура» двенадцатилетней выдержки в баре, который Тереза порекомендовала как лучший в этой части штата. Снять тут дом тоже посоветовала Тереза. Они с мужем, Джорджио, много лет назад купили здесь загородный дом, но во время пандемии оставили квартиру в Квинсе и перебрались сюда насовсем. С тех пор они убеждали нас с Нисой и других своих городских друзей поступить так же.

– Честное слово, Холс, тебе понравится, – уговаривала меня Тереза прошлой ночью. – Давно надо было это сделать, ты ведь понимаешь, да?

– Ну да, – огрызнулась Ниса. Она считала, что Тереза и Джорджио сходят с ума от скуки; скорее всего, так и было. Они приезжали в город как минимум раз или два в месяц и останавливались у друзей, потому что краткосрочная аренда слишком подорожала даже для них, а собственную красивую квартиру с двумя спальнями в Саннисайде они сдавали. – А мне нужен был отец, который оставил бы мне миллион долларов, разбившись на сверхлегком самолете в Торри-пайнс. Почему я об этом неподумала?

Ниса хлопнула себя по лбу. Тереза с сожалением улыбнулась, жестом изобразила «туше» и заказала нам всем еще один раунд. Они с отцом давно не виделись. Наследство свалилось на нее неожиданно, и ей нравилось щедро делиться полученным даром.

Однако Тереза дело говорила. Здесь и правда очень красиво. Долгая, петляющая вдоль реки дорога, городские просторы, уступившие место сначала зажиточным загородным кварталам с яблоневыми садами, с пастбищами, превращенными в солнечные фермы, и складами, а затем и беспорядочным, еще не благоустроенным речным городишкам, изуродованным пустыми участками под застройку и десятилетиями нищеты. Нам с Нисой часто попадались объявления «Выставлено на продажу владельцем» перед заброшенными домами, годными разве что на снос. Да еще придется восстанавливать почву, отравленную издержками земледелия и отходами заводов, уже полвека как закрытых.

Но через несколько часов долгий путь вознаградил нас очаровательными деревеньками вроде этой. Городки, давно захваченные так называемыми художниками и ремесленниками, а на самом деле просто людьми достаточно состоятельными, чтобы бежать из города и называть себя, как им заблагорассудится. Крафтовые пивовары, текстильные дизайнеры, художники, занимающиеся росписью по стеклу и специализирующиеся на кальянах и чайничках для промывки носа на заказ. Хиропрактики для собак. Каменщики, готовые снести старинный камин из плитняка, присвоить номер каждому камешку, а затем по кусочкам воспроизвести его в соседней комнате. Люди, перегонявшие раритетный алкоголь из эхинацеи и окопника или готовившие сироп из иголок белой сосны, сплетавшие замысловатые кольца и броши из волос заказчика и бравшие за это больше, чем я как учитель зарабатывала за месяц. За очень удачный месяц.

Я старалась не думать об этом, аккуратно проезжая на своей «камри» по Мэйн-стрит, вытянув шею, чтобы посмотреть, не открылось ли уже кафе. Вчера мы с Нисой разговорились с его владельцем – он тоже из Квинса. Приехал сюда всего полгода назад, но утверждает, что каждое утро, когда приходит отпереть дверь, перед кафе уже выстраивается очередь.

Видимо, он все еще работал в городском режиме: на часах шесть утра, а кафе закрыто. Но парковку с потрескавшимся асфальтом возле «Чашки и блюдца» – забегаловки на окраине города – заполонили пикапы и фургоны. Я остановила машину рядом с фурой и зашла внутрь, миновав трех мужиков, болтавших у двери.

– Утречка, – сказал один из них.

Он перехватил мой взгляд и так долго смотрел на меня, что я вынуждена была улыбнуться, хотя он в ответ этого не сделал.

Я взяла кофе с собой, добавив в него смесь молока и сливок в равных пропорциях, и покосилась на выставленные на прилавке пончики, но решила взять круассаны в кафе по пути домой. Вдвое дороже, но Ниса не любила пончики. А жаль – эти были домашние, настоящие, жаренные в лярде.

Я вернулась в машину и просидела несколько минут, попивая кофе и раздумывая, куда направить свою нервную энергию. Возвращаться и будить Нису без латте с круассанами не хотелось. Но в последние несколько дней мы прочесали уже всю деревню. Я вспомнила, что Тереза и Джорджио рекомендовали нам множество богатых окрестных городков.

– Только в Хиллсдейл не лезьте. – Джорджио щелкнул пальцами, будто названный город был пролетавшим мимо комаром. – Сущая помойка.

Тереза кивнула.

– Там, видимо, какие-то проблемы с водоснабжением или что-то в этом роде. Городишко в упадке с тех пор, как мы стали сюда ездить. Казалось бы, они будут рады расширить налоговую базу, но они и впрямь ненавидят приезжих.

Это показалось мне странным – почему из множества поселений, поднявшихся на буме продажи недвижимости, страдает только один городок? В то же время это наводило на мысль о том, что именно в Хиллсдейле мы с Нисой, возможно, когда-нибудь найдем себе домик по средствам, который надо будет чуть подремонтировать. Я решила произвести небольшую разведку. Если мне Хиллсдейл покажется интересным, мы могли бы позже съездить туда вдвоем. Допив кофе, я открыла окно и поехала за город. Сверяться с телефоном не стала. Единственной настоящей дорогой тут было шоссе 9К, и я как раз ехала по нему.

В воздухе чувствовалось пьянящее дыхание ранней осени: аромат золотарника, сухой осоки и первых опавших листьев вперемешку с рыбно-илистым запахом реки. Передо мной тянулась прямая дорога, и мысли начали разбегаться. Кто-то ненавидит конец лета, но я всегда его любила, так же как в детстве любила начало учебного года.

Все изменилось, когда я устроилась в частную школу в Квинсе. Эта работа досталась мне случайно почти два десятилетия назад, и я так и не полюбила ее. У меня не было ни степени, ни дипломов, но чтобы преподавать в частной школе, этого и не нужно. По крайней мере в той, куда взяли меня. Зарплата, конечно, так себе, но не нищенская, и школа покрывала половину моей медицинской страховки. Годами я убеждала себя, что это лишь на какое-то время и скоро я снова найду работу в театре.

Не вышло. Если я начинала жаловаться, Ниса подчеркивала, что мне повезло найти работу, хоть отдаленно связанную с моими интересами. Кто захочет нанимать драматурга-неудачника? Я преподавала английский и со временем смогла добавить в программу восьмого класса пьесы, начав с сокращенных версий Шекспира: «Макбета» и «Сон в летнюю ночь», «Двенадцатую ночь», даже «Гамлета».

Ученики читали вслух адаптированные мною пьесы, а иногда ставили их в маленьком спортзале, где проходили различные мероприятия, для родителей, братьев и сестер и тех немногих учителей, которых я могла уговорить прийти на спектакль, взывая к чувству ответственности. В зале удушающее пахло дезодорантом «Акс», туалетной водой «Викториа Сикрет» и фруктовым блеском для губ, как будто разбилась витрина в «Уолгринс»[1]. Все это разительно отличалось от того, что я намеревалась делать со своей жизнью, получив степень бакалавра драматургии в одном из лучших театральных институтов.

И все же иногда эти дни с учениками разбавляли мое отчаяние. Я репетировала с ними текст, наблюдала за тем, как они постепенно обретали уверенность в себе; у меня на глазах творилось неизбежное волшебство, когда они наконец надевали костюмы, накладывали грим и с изумлением разглядывали себя в зеркале, понимая, что стали кем-то, чем-то новым, удивительным и странным. В эти несколько часов я могла вообразить, что и для меня еще не все потеряно. Что я тоже еще смогу измениться.

Восторженные родители, узнав о моем образовании, спрашивали, почему я не пишу пьесы, которые их дети могли бы поставить. Я всегда вежливо отказывалась. Мысль о том, чтобы увидеть свою работу на сцене, пусть даже в исполнении детей, приводила меня в ужас. Знаю, из-за этого я выглядела чопорной, и с коллегами у меня так и не сложились близкие отношения. Зато у меня было несколько хороших друзей в театральном мире. И хотя мои пьесы не ставили с тех пор, как много лет назад все разрушилось, я продолжала писать. Недавно даже начала посылать заявки на гранты и стипендии.

Нисе я ничего не говорила. За последние несколько лет я втайне скопила десятки отказов.

Молчала я отчасти из суеверных соображений – боялась сглазить возможный успех. Но в основном из-за того, что карьера Нисы начала набирать обороты. Она писала и исполняла песни, и у нее всегда была небольшая, но преданная группа поклонников. По мере того как пандемия подходила к концу, она стала пробовать себя и в качестве актрисы. Пока что роль ей не предложили, но после нескольких прослушиваний ей перезванивали. Разумеется, я хотела, чтобы моя девушка преуспела. Но мне и самой хотелось достичь успеха.

И вот наконец, кажется, это произошло. В начале лета я получила грант на новую пьесу: первый проблеск надежды за много лет, отчего мне казалось, что уж теперь-то все изменится. Десять тысяч долларов, которые я могла использовать по своему усмотрению в целях продвижения работы. Я тут же взяла отпуск за свой счет на осенний семестр. Совсем бросить работу (ах, если бы!) я не могла, денег не хватало, но я купила себе несколько месяцев свободы.

Лето для нас с Нисой выдалось замечательное. Мы отпраздновали мой успех с друзьями, а кульминацией стали длинные выходные за городом и эта прекрасная поездка. После стольких лет преподавания осень снова стала казаться временем возможностей – шансом стать кем-то другим, не той, кем я была всего несколько недель назад. Смена образа жизни и гардероба. Новые туфли; новая карьера. Выбравшись из города, следуя за рекой на север, я чувствовала себя так, словно меня ожидало нечто удивительное. Может, еще не поздно предаться мечтам, вообразить жизнь, соответствующую той, которую я предвкушала двадцать лет назад, прежде чем все испортила смерть Мэйси-Ли Бартон.

## Глава вторая

И вот я бесцельно болталась по сельской местности в начале сентября – слишком рано, чтобы любоваться сменившей цвет осенней листвой, но для отдыхающих уже слишком поздно. Владельцы загородных домов оставались в городе, приходя в себя после празднования Дня Труда, прежде чем их дети пойдут в школу. На дороге в Хиллсдейл машин было мало. Пикапы спешили на работу, часто попадались электромобили с номерными знаками других штатов.

Под утренними лучами солнца вспыхнула река, загорелись окна возвышающихся ранчо, превращенных в дома в ремесленном стиле, и нового особняка в стиле эпохи Тюдоров на скромном участке, где на земле еще виднелись следы двухместных трейлеров. За охраняемыми воротами на бывших фермерских наделах районировали почву. Я заметила указатель на фруктовый сад, где можно самим собрать фрукты, и подумала, что потом привезу сюда Нису, которая обожала пироги с фруктовой начинкой.

Я ехала быстро и замедлила ход, лишь когда увидела знак ограничения скорости. Нависая над дорогой, на обочине торчал кривой указатель, похожий на палец голосующего автостопом путешественника:


ВЪЕЗД В ХИЛЛСДЕЙЛ


Дорожное покрытие тут же перешло в куски асфальта и вспученный от морозов грунт. Перед сгоревшей бензоколонкой трепыхался знак: «НЕЭТИЛИРОВАННЫЙ БЕНЗИН.99». Я проехала заколоченный долларовый магазинчик, чья пустая парковка блестела от осколков стекла. Сразу видно, город опустился на самое дно, раз даже долларовый магазин закрылся.

В Хиллсдейле не было тротуаров. Одноэтажные дома с крыльцом из шлакобетона и изъеденными насекомыми стенами кривились в нескольких ярдах от улицы, разделенные участками травы цвета замазки. Дети плелись в школу, уткнувшись носом в телефоны. На углу я притормозила и посигналила тощей серой дворняге, развалившейся посреди дороги и грызшей собственную переднюю лапу. Собака не сдвинулась с места, даже головы не подняла, когда я с трудом объехала ее.

Джорджио и Тереза были правы: Хиллсдейл оказался настоящей помойкой. Мысль о том, чтобы скользнуть под одеяло к Нисе вместе с круассанами, стала казаться мне еще более привлекательной. Однако не так-то просто было найти место, где можно развернуться, не заехав к кому-нибудь во двор.

Но через квартал вид улучшился. Я добралась якобы до центра. Никаких перекрестков, но здесь хотя бы имелся тротуар. И даже некоторые магазины вроде бы открыты. Закусочная и агентство по продаже недвижимости, лавка старьевщика, унылый продовольственный магазин, где продавались лотерейные билеты и сигареты.

В конце улицы на углу стояла старая церковь без шпиля. Перед ней возвышалась табличка:


Я СЪЕЛ ЭТУ ЦЕРКОВЬ.

САТАНА


Я нахмурилась, но поняла, что не хватает буквы.


Я НЕНАВИЖУ ЭТУ ЦЕРКОВЬ.[2]

САТАНА


Смешно. Нисе бы понравилось. Но я снова вспомнила Мэйси-Ли Бартон с ее разговорами о призраках и демонических младенцах, и мне стало как-то не по себе. «Пора возвращаться», – подумала я. Трудно представить, что в Хиллсдейле есть на что посмотреть. Не хватало еще опять провалиться в ту темную дыру. Только не сейчас.

Однако назад я не поехала. У меня слегка кружилась голова – надо было все-таки захватить пончики в «Чашке и блюдце», – но помимо этого я чувствовала себя какой-то неприкаянной, словно стрелка компаса в поисках севера. Я сняла ногу с педали газа, позволив машине несколько секунд ехать свободно, желая увидеть, куда она меня отвезет.

Напротив церкви располагалась еще одна заправка. На фоне полуразвалившегося офиса современные колонки смотрелись весьма странно. Прямо за ней налево был поворот на проселочную дорогу. Я глянула на экран телефона. Из дома я уехала всего полчаса назад. Ниса не писала и не звонила. Если не разбужу ее, она проспит еще часа полтора.

Посмотрев в зеркало заднего вида, я не увидела других машин. Глупая собака так и лежала на прежнем месте. Впереди простиралось пустое шоссе 9К, только легкий ветерок поднимал кое-где водовороты пыли да подкидывал мертвые листья. Слева неровная проселочная дорога, укрытая покрывалом опавших желтых листьев, круто шла вверх через березовую рощу, а затем, свернув, исчезала из виду.

Куда она ведет? Никаких указателей не было. Странное чувство дрейфа исчезло, вернулось испытанное мною ранее предвкушение чего-то необыкновенного, и в эту минуту сквозь кроны деревьев пробились лучи солнца, и проселочная дорога вспыхнула золотом и бронзой. Я бросила взгляд на приборную панель – бензина полно – и свернула с шоссе 9К.

## Глава третья

Это была даже не дорога, а извилистая горная тропа. Настолько тесная, что места едва хватало для одного автомобиля; узкие, глубокие борозды скорее напоминали следы, оставленные лошадиными повозками, а не обычную автомобильную колею. Ветки царапали мою «камри», и мне приходилось объезжать большие валуны, вылезшие на поверхность из-за размыва почвы. Глухой лес, заброшенная дорога – все выглядело так, будто здесь никто не живет.

Но я ошибалась. Через несколько миль дорога повернула на сорок пять градусов так неожиданно, что я чуть не потеряла управление, но удалось выровнять машину. После поворота дорога стала шире. По правую руку показалась расчищенная от деревьев поляна с выровненной землей. В зарослях покрывавших ее сорняков, сквозь которые местами пробивались хосты и золотарник, фиолетовые астры и дикая морковь, стоял узкий передвижной дом. Побитую «субару» окружала изгородь из белых берез, внизу их кора свернулась в спирали, подобно старым газетам. Из-под машины что-то выбежало – как мне почудилось, кошка.

Я замедлила ход, опасаясь, как бы она не угодила под колеса, если вздумает метнуться через дорогу, и увидела, что это не кошка, а огромный кролик. Для американского слишком большой, даже больше зайца-беляка, которого я однажды мельком видела, катаясь в Вермонте на лыжах. Но это был не беляк – не коричневый и не белый, он был с блестящей черной шерсткой, длинными, заостренными, словно садовые ножницы, ушами и глазами цвета меди. Несколько секунд мы глазели друг на друга, а потом он скрылся среди деревьев. Я собралась ехать дальше, но вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд.

Перед трейлером стояла женщина. Я не видела, как открылась дверь – вероятно, женщина вышла откуда-то сзади. Навскидку ей было около шестидесяти, длинные тускло-каштановые волосы тронуты сединой. Крепко сбитая, с обветренной кожей, какая бывает, когда всю жизнь трудишься на открытом воздухе. На ней были поношенные джинсы и темно-синяя толстовка с капюшоном, под которой виднелась безразмерная клетчатая фланелевая рубаха.

Я махнула рукой в знак приветствия и неуверенно улыбнулась. Женщина тоже открыла рот, но оскалилась, как собака. Она подняла руку, в которой держала нож с длинным лезвием. Не кухонный, а охотничий нож. Без единого звука она бросилась к моей машине, широко раскрыв горящие от ярости глаза.

Потрясенная этим зрелищем, я резко нажала на газ, и машина рванула вперед.Какого черта? Я вновь круто свернула и на секунду испугалась, что врежусь в деревья, но машина мчалась дальше, подскакивая на камнях и колдобинах. В зеркале заднего вида у меня за спиной исчезала поляна, однако я успела в последний раз увидеть женщину с искаженным лицом, стоявшую посреди дороги и что-то кричавшую. Что она кричала, я не расслышала.

– Господи, – прошептала я.

Местныедействительно не любили чужаков.

Отъехав на безопасное расстояние, все еще не в силах унять дрожь, я обратила внимание на какое-то движение в кустах. Я сбавила ход и выглянула в окно. В зарослях притаился очередной черный кролик. Или это тот же самый, которого я только что видела? Трудно сказать… У меня на глазах кролик встал на задние лапы. И продолжал вытягиваться. Его тело становилось все длиннее и длиннее, тоньше и тоньше, словно состояло не из плоти, меха и костей, а из чего-то иного. И вот мне уже начало казаться, что он вот-вот порвется, как чересчур растянутая полоска пластилина. Если бы он стоял рядом со мной, кончики его ушей коснулись бы моего подбородка. Зверек посмотрел на меня немигающим взглядом глаз цвета нового пенни, а затем метнулся в лес.

## Глава четвертая

Когда нечто очень странное или очевидно противоестественное встречаешь в книге, или в фильме, или на картине, сразу ясно: это что-то значит. Какой-то символ, зацепка. Предупреждение.

Однако в реальной жизни это не всегда так. Я вглядывалась в лес, пытаясь понять, куда исчез зверь. Кролик, заяц – не важно, но он словно испарился. Я сделала глубокий вдох. Странное его вытягивание, которое я видела – или мне показалось, что видела, – наверняка было игрой света и тени. Сейчас все вокруг выглядело обыденно, ветерок шевелил мои волосы, сквозь хвойные деревья падали косые лучи солнца.

Я посмотрела на телефон. Одна полоска есть, это хорошо. Никаких сообщений от Нисы. С момента, как я оставила ее досыпать, прошло всего сорок пять минут. С ума сойти, но так и было: на часах – шесть сорок семь.

И все же пора возвращаться. Пока доберусь до города, кафе уже откроется. Но здесь невозможно развернуться, не врезавшись в дерево. Да и страшновато давать задний ход на незнакомой дороге. Не говоря уж о той женщине с ножом, стоявшей на страже вниз по дороге. Нет уж, спасибо. Я открыла приложение с картами – посмотреть, куда ведет дорога.

Приложение не грузилось. Выждав минуту, я поехала дальше, продвигаясь вперед на скорости пять миль в час и буравя взглядом экран телефона. Наконец я опустила руки и бросила аппарат на пассажирское сиденье. Так и поеду дальше в надежде, что дорога продолжится по другую сторону горы или холма… или что это за место.

Отправляясь в путь, я не стала сверяться с одометром, но, думаю, проехала миль пять. По ощущениям – больше. Сегодня утром все казалось странным: расстояние, время, даже солнечный свет, теперь напоминавший скорее закат, нежели рассвет, – непрерывный алый сполох в ветвях вековых деревьев.

Въезд на частную территорию появился так внезапно, что я едва не врезалась в него – массивные кованые ворота в каменной стене, увитой диким виноградом. Стена была в приличном состоянии, хотя некогда белая краска потемнела и стала походить на серый лишайник. На фоне каменной кладки мерцали, подобно тлеющим уголькам, оранжевые плоды паслена. Ворота были открыты, с одной стороны болталась тяжелая цепь. Как и на дороге, здесь не было никаких указателей. У основания столбов сгрудились мертвые листья – опавшие этой осенью, не прошлогодний черный перегной.

Так, может, здесь кто-то живет? Может, та женщина была кем-то вроде сторожа?

Я поискала глазами какую-нибудь надпись, уведомлявшую о том, что это частная территория, какие-нибудь признаки камер наружного наблюдения. Опять-таки ничего. Разумеется, их отсутствие не означало, что за этим местом никто не следит. Все-таки женщина видела, как я сюда поехала.

Но она не стала меня преследовать. И полицию вроде бы не вызвала, по крайней мере пока. Я посидела в машине еще минуту, выжидая, не появится ли кто-нибудь на дорожке.

«Ну и ладно», – подумала я и въехала в открытые ворота.

## Глава пятая

Аллея петляла сквозь коридор дубов и высоких сосен, перемежавшихся с непроходимыми зарослями рододендронов. Не знала, что они могут вырасти высотою с дом, с шишковатыми стволами и узловатыми, похожими на крысиные хвосты ветвями. В тени деревьев мне почудилось какое-то светлое пятно – клочок газеты, пластиковый пакет или, возможно, чье-то бледное лицо. Но когда я сбавила скорость, пятно растворилось в листве.

Все это должно было производить зловещее впечатление. Однако я ощущала странное, едва ли не извращенное радостное волнение, как бывало, когда я садилась за ноутбук писать.Вот-вот что-то случится. Случится благодаря мне.

После встречи с хозяйкой трейлера дорога все время шла в гору. Теперь же верхушки деревьев разомкнулись, обнажив широкий небесный простор. Закатные цвета сменились бледной синевой. Я открыла окно и вдохнула запах умирающей листвы, раздавленных желудей, земли, еще не замерзшей, но достаточно холодной, чтобы хранить тайны – тайны, которыми она поделится с приходом весны лишь с подходящим человеком.

Вот-вот что-то случится…

Отзвук женского голоса застал меня врасплох. Я бросила взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида. Ниса рассказывала, что я иногда разговариваю во сне. Неужели я произнесла это вслух?

Нет, конечно. Я бы заметила.

Впрочем, все писатели разговаривают сами с собой. Особенно драматурги. Такая у нас вредная профессия. В голове столько голосов, что жаждешь услышать слова. Для меня это было самой волшебной минутой в театре – первое мгновение во время читки, когда актер исчезает и уступает место персонажу. Это мгновение превращения всегда напоминало экстаз, ритуал пресуществления.

– Или одержимость, – возразил мой друг Стиви Лидделл, когда я попыталась описать ему это ощущение. – Ты как будто не оставляешь актеру выбора. Будто это какая-то магическая чепуха, происходящая благодарятебе.

Уж кто бы говорил! Уж точно не человек, когда-то смешавший трупы ядовитых гусениц с белладонной, проводя ритуал, чтобы помешать сопернику получить роль в региональной постановке «Уринтауна»[3]. Как ни странно, сработало, так что мне даже нечего было ему возразить.

Однако я точно знала, что не произносила ничего вслух, пока ехала по рододендровым зарослям. Я ощутила легкое беспокойство. Эти слова Стиви, ободержимости, вновь вернули меня к воспоминаниям о Мэйси-Ли Бартон. Что бы ни воображали некоторые, в случившемся не было ни капли моей вины. Иногда, поздно ночью, я думала иначе, но солнце и кофеин прогоняли мрачные мысли. Я не сводила взгляда с дорожки перед собой, твердо решив, что ничто не испортит радость, раздувающуюся, словно воздушный шар, по мере того, как я ехала дальше.

«Дело в пьесе, – думала я, – в моей новой пьесе. Теперь все иначе. Наконец мне выпал второй шанс».

## Глава шестая

Я нашла «Эдмонтонскую ведьму» в лето перед пандемией, когда приехала на выходные к друзьям в округ Патнэм. Все утро мы болтались по гаражным распродажам и антикварным лавкам, перебирая старые книги и журналы. К середине дня руки у меня покрылись пятнами типографской краски и слоем пыли. Не отыскав ничего интересного, мы уже готовы были сдаться и отправиться восвояси, пока не прошли мимо подъездной дорожки с выставленными на ней коробками ветоши и табличкой «ДАРОМ».

– Стоять! – закричала я.

– Это барахло, которое не удалось продать на гаражной распродаже, – сказала моя подруга Лорен. – Поверь, Холли, даже тебе оно не пригодится. Это просто мусор.

И все-таки мы остановились. Лорен оказалась права – сплошной мусор. Безголовые куклы Барби, пластиковые рождественские украшения, стеклянные банки без крышек. Картонная коробка, забитая испорченными учебниками и кучей дискет. Я едва удостоила все это взглядом, но тут кое-что привлекло мое внимание: большая стопка листов, скрепленных в рукопись. Я взяла в руки сухие, пожелтевшие, но еще целые страницы.


«ЭДМОНТОНСКАЯ ВЕДЬМА»

УИЛЬЯМ РОУЛИ, ТОМАС ДЕККЕР

И ДЖОН ФОРД


Поначалу я приняла это за чью-то курсовую, когда-то давным-давно напечатанную на старомодной печатной машинке. Но полистав рукопись, поняла, что передо мной пьеса начала семнадцатого века. Я снова глянула на имена на титульном листе. Первые два я не узнала, но «Джон Форд» показался мне знакомым. Драматург эпохи короля Якова, наиболее известный своей трагедией «Как жаль ее развратницей назвать».

Я обожала ведьм, поэтому сунула пьесу в сумку, привезла ее с собой в город и спустя несколько дней прочла.

Хотела бы сказать, что «Эдмонтонская ведьма» – потерянная жемчужина, но мне она показалась чушью. Женоненавистническая мешанина якобитской мелодрамы, несмешных грубых шуток, трагической любви – и все это с участием двоеженца, который убивает одну жену, чтобы получить более богатое приданое второй.

Но да, там была ведьма – ворчливая одноглазая старуха по имени Элизабет Сойер, жаждущая отомстить бессердечным соседям. Она заключает сделку с дьяволом, явившимся в облике черного пса Томасина, и рушит жизнь тем, кто дурно с ней обращался. Дьявол, разумеется, предает ее, и старуху казнят за колдовство, хотя, как мне показалось, ее главное преступление заключалось в том, что она была старая, незамужняя, бедная и к тому же женщина.

Закончив читать машинописные страницы, я включила компьютер и начала собирать сведения о пьесе.

## Глава седьмая

Я полагала, что «Эдмонтонская ведьма» из тех громоздких смесей мелодрамы, истории и печально устаревшего юмора, которых на сцене театров начала семнадцатого века было пруд пруди. Однако с удивлением узнала, что Элизабет Сойер существовала на самом деле, жила в местности, которая ныне относится к Северному Лондону, и ее действительно обвинили в колдовстве. Свинья ее соседки Агнесс подохла, съев кусочек мыла Элизабет. Агнесс обвинила Элизабет в том, что та прокляла свинью чем-то под названием «мыльный жук». Когда четыре дня спустя Агнесс скончалась, это тоже повесили на Элизабет. Другие соседи тут же добавили своих обвинений, и наконец подозрения в колдовстве оправдались: люди подожгли ее дом, а Элизабет едва успела вовремя вернуться, чтобы погасить пламя.


И дабы выведать, кто повинен в сем проступке, использовали старый смехотворный обычай: добыли солому с ее крыши и подожгли, и раз сожгли ее, значит, тот, кто повинен в сем проступке, должен был незамедлительно явиться…


– Ну прямо «Монти Пайтон и священный Грааль»![4] – воскликнула я, разговаривая на следующий день со Стиви по видеосвязи. Ведьмы, наряду с психотропными травами, викторианскими игрушечными театрами, малоизвестными фильмами ужасов из Восточной Европы и аккаунтами в социальных сетях, принадлежавшими мертвым голливудским старлеткам, – это конек Стиви. – Ее признали виновной в колдовстве в тысяча шестьсот двадцать первом году и казнили. Как – не сказано.

– Наверное, сожгли на костре. – Стиви затянулся электронной сигаретой. – Больше зрителей. А дальше что?

– А потом один проповедник, Генри Гудкоул, написал памфлет, где рассказал историю Элизабет в назидание другим ведьмам.

– Ну да! Иначе они бы сами выстроились в очередь на сожжение.

– Да уж. А еще он добавил дьявола и черного пса.

– Вот это точно приманило бы остальных. Надеюсь, пес был говорящий?

– Ясное дело, – сказала я, и Стиви хлопнул в ладоши от восторга. – И вот после того, как Элизабет убили, о ней сочинили пьесу. Сейчас у нас есть сериалы в жанре тру-крайм. А тогда были бродсайды и баллады об убийствах и прочих ужасах. Про то, как мужчины убивают жен и детей, истории о ведьмах. Это, как правило, были женщины, которых обвиняли в том, что они соблазнили чужого мужа или…

– Или в том, что из-за них коровы перестали давать молоко, и в прочих глупостях, – перебил Стиви. – Не забывай, я семь раз смотрел «Великого инквизитора»[5]. Метод всегда один и тот же: найти незамужнюю женщину, повесить на нее всех собак и казнить.

– Бинго! Должно быть, пьеса имела большой успех. Элизабет Сойер умерла в тысяча шестьсот двадцать первом, пьесу поставили два года спустя, а напечатали в тысяча шестьсот пятьдесят восьмом, лет через тридцать. Еще никто не обанкротился, показывая кровь, кишки и секс. Прошло четыреста лет, а мы до сих пор слушаем подкасты на те же темы.

Я помахала перед экраном ноутбука страницами пьесы, чтобы Стиви их увидел.

– К тому же у нее очень броское название, – прибавила я и сделала глубокий вдох, прежде чем зачитать вслух: – «Эдмонтонская ведьма: Известная правдивая история. Трагикомедия сочинена различными досточтимыми поэтами, Уильямом Роули, Томасом Деккером и Джоном Фордом, сыграна Слугами принца, часто в театре Кокпит на Друри-лейн, единожды при дворе, с единичным аплодисментом».

– Гмм… «Единичный аплодисмент». – Стиви постучал пальцем по подбородку. – Это говорит обочень маленькой аудитории, Холли. Неудивительно, что мы раньше не слышали об этой пьесе.

– Айлин Аткинс играла Элизабет в две тысячи четырнадцатом на сцене Королевского шекспировского театра, – сообщила я. – Ее игра получила отличные рецензии. А вот сама пьеса не очень.

– Спектакль записывали? – Я покачала головой, и лицо Стиви осунулось. – Облом. Так чему ты так радуешься, Холли?

Я смотрела на экран, пока Стиви снова затягивался.

– Люблю ведьм, – наконец призналась я, и Стиви поднял большие пальцы, выражая одобрение. – А еще такое странное сексуальное напряжение между Элизабет и Томасином…

– Это собака?

– Ага. Вообще-то он дьявол, но принимает обличие черного пса. Обещает повиноваться воле Элизабет, покарать ее врагов, озолотить ее и так далее. Но, конечно же, предает ее и…

– И ее сжигают дотла! Холли, ты задумала поставить эту пьесу? Не могу не спросить: а сами-то мы не обожжемся?

Он посмеялся над собственной шуткой, но я пропустила ее мимо ушей.

– Слушай, пойду еще заметок сделаю, хорошо, Стиви? Я тебе попозже перезвоню.

Мне казалось, в этом что-то есть: а если вывернуть историю наизнанку и сделать Элизабет победительницей? Они с Томасином могли уничтожить врагов и пригласить к себе других, едва прорисованных женских персонажей. Настоящая Элизабет умерла жуткой смертью много столетий назад; возможно, я могла бы подарить ей вторую жизнь.

На проект я потратила следующие три года, обновляя историю Элизабет, вплетая современные детали и события. Колодец сексизма никогда не пересыхает. Когда кончился локдаун, я снова и снова просила Стиви и других друзей из мира театра читать пьесу вслух у меня в квартире.

Именно тогда Ниса все чаще стала участвовать в наших посиделках. Ее заворожили «Баллады Чайлда»[6] – классическое собрание древних песен, которые она любила, словно сама их сочинила, особенно кровавые, про убийства. Услышав, как мы читаем мою пьесу, она убедила меня, что из них получится превосходное музыкальное сопровождение.

– Они практически из одного источника, – сказала Ниса после того, как мы прослушали очередную версию «Маленького Масгрейва»[7].

– Жаль, про Элизабет никто не написал песню. Можно было бы ее тоже включить.

–Я напишу о ней песню! Остальные баллады об убийствах в общественном достоянии, я могу просто переработать их и подогнать к пьесе.

Я прикусила язык, заметив, что она сказала «к пьесе», а не к «твоей пьесе». Но Ниса была права: они прекрасно подходили к истории Элизабет. Я начала думать о ней как о своей истории не только потому что ее модернизировала. Как и я, Элизабет Сойер столкнулась с несправедливыми обвинениями. Как и я, она была женщиной в возрасте – мне едва стукнуло сорок, но в те времена, когда жила Элизабет, средняя продолжительность жизни составляла сорок два года. Вымышленная Элизабет заключила договор с дьяволом, чтобы обрести успех, но мне не нужно было заходить так далеко.

Вместо этого я, как одержимая, несколько лет писала и редактировала пьесу, которую теперь называла «Ночь ведьмовства». С ней я стала подавать заявки на гранты. Их всегда выдают мало, особенно малоизвестным драматургам, но в то лето мне сопутствовала удача. Я получила грант на десять тысяч долларов. Читая электронное письмо, я плакала. Не только из-за себя, но и из-за Элизабет, вернувшейся, чтобы спасти меня от жизни, которая никогда не была мне предназначена.

После стольких лет, проведенных как будто в свободном падении, я наконец приземлилась там, где могла оживить мое ви́дение – и Элизабет Сойер.

## Глава восьмая

Простор – вот что я чувствовала теперь, ведя машину по дороге в никуда, под небесами, которые словно обещали некое мощное, едва ли доступное для восприятия откровение.Безграничный простор. Безграничные возможности. Над верхушками деревьев поднялась струйка дыма, образовав нечитаемый каллиграфический узор, прежде чем исчезнуть. Настойчивый птичий крик намекал на что-то непонятное. Мир отправлял мне послание, которое, как мне казалось, я вот-вот расшифрую.

«Здесь что-то есть, – думала я. – Оно приближается, скоро я его увижу, вот уже почти вижу».

Впереди покачивались деревья, в глазах рябило от золотых и багровых листьев. Интересно, давно ли эту местность расчистили, принадлежит ли она с тех пор одной и той же семье? Странным выглядело отсутствие старых каменных стен, земляных погребов или других признаков человеческой жизни. Кто-то потратил кучу денег, чтобы проложить здесь дорогу, однако никакого жилья, кроме передвижного дома, мне на глаза не попадалось.

Будто уловив мои мысли, следующий поворот представил взору нестриженые лужайки в тени огромных старых дубов и хвойных деревьев. Одно дерево у дороги давным-давно спилили; от него остался лишь огромный пень, заросший ядовитым плющом с буйными алыми листьями и белыми ягодами. Я осторожно ехала дальше, прекрасно понимая, что вторгаюсь на чужую территорию. За лужайками явно никто не ухаживал, но здесь вполне мог кто-то жить.

И действительно, из-за деревьев наконец показался гигантский дом с облицованными гранитом стенами и явной нехваткой окон. По всему периметру здания тянулась открытая веранда. Я притормозила, всматриваясь сквозь лобовое стекло. Не просто дом – особняк. Пока я смотрела на него, он то удалялся, то приближался, подобно набегавшим на берег волнам. С трудом удавалось сосредоточиться на его черных стенах.

Но разве они на самом деле не серые? Или нет, белые, неземного, мерцающего оттенка? Нет, вспомнила я, то были ягоды ядовитого плюща. Дом был серым, из серого камня. Как и ворота. Не так ли? Я зажмурилась, потом открыла глаза. Точно серый. Я бросила взгляд на приборную панель.

6:29.

Невозможно. Я проверяла время перед тем, как ехать по подъездной дорожке; было шесть сорок семь. Я схватила телефон и провела пальцем по экрану.

6:29.

Я смотрела на экран, пока цифры не изменились –6:30 – и снова сверилась с часами на приборной панели.

6:30.

Я покачала головой. Ошиблась, наверное, не так поняла, сколько времени. Это даже хорошо. У меня еще полно времени, чтобы заехать за круассанами и латте, прежде чем вернусь к Нисе.

Я вышла из машины и, подняв голову, разглядывала дом, возвышавшийся передо мной, подобно каменной туче. Потрясающе уродливое здание.

Я была в восторге.

## Глава девятая

В театре то и дело можно увидеть неподходящие декорации. Задники, где нарушена перспектива, цвета, от которых так и хочется поежиться, мебель, которая не соответствует общей атмосфере. Может не подойти и сама сцена: спектакль с двумя актерами, требующий интимной обстановки, тонет в пространстве огромной авансцены, а полноценный яркий мюзикл задыхается в черном ящике. Нередко возникает просто какое-то странное ощущение: то ли театр плохо построен, то ли ничего не видно, то ли сцена настолько неровная, что актеры спотыкаются.

Но иногда само пространство кажетсянеправильным. Я знаю актеров и рабочих сцены, которые отказывались работать в том или ином месте. Однажды я спросила помощницу режиссера, почему она уволилась с современной постановки «Лисистраты» в новом театре, перестроенном из лондонской пивоварни.

– Да просто ощущения были плохие. – Она поежилась. – Дурное место. Меня не покидало чувство, что там должно произойти что-то ужасное.

– И как, произошло?

Она неловко засмеялась.

– Не на сцене. Рецензии были очень хорошие. По правде говоря, прекрасные. Но зрители не пришли. Как будто люди чувствовали, что что-то не так. Хозяева и инвесторы потеряли все. К счастью, я вовремя ушла.

Ничего подобного я никогда не испытывала – до этой минуты. Сейчас же одного взгляда на серый дом было достаточно, чтобы почувствовать одновременно радостное возбуждение и тошноту, как будто я надела неправильно настроенные очки виртуальной реальности. В целом стиль соответствовал викторианской готике: три этажа, островерхие крыши и резные каменные контрфорсы, замысловатые балконы с парапетами, витражные окна, просторная веранда. Я насчитала восемь каминных труб, как из кирпича, так и из плитняка. Вне всякого сомнения, на постройку дома кто-то затратил немало денег.

Никак не могла взять в толк, что здесь не так. Может, архитектура сама по себе с изъянами? Недостаточно готическая? Или строили тяп-ляп, и в результате получилось не совсем то, что задумывалось.

Но в целом дом выглядел относительно неплохо. На одной трубе не хватало кирпичей. Верхнее окно затянула паутина трещин. На углу справа, спереди, возвышалась гранитная башня с обложенным деревянной дранкой основанием. Она потихоньку отслаивалась. Кто-то подлатал ее арматурной сеткой, привязав к фасаду дома так, что она стала напоминать отрубленную руку, пришитую на место.

И все же фасад казался мне на удивление притягательным. «Этоjolie laide[8], – сказала я себе, – как те актеры, чьи необычные черты лица не должны бы претендовать на красоту, но почему-то кажутся красивыми». Дом был некрасивый, но я видала и похуже.

Холодный ветер щипал меня за шею, я схватила из машины куртку и натянула ее. Затем пошла к крыльцу. Ступени покрывали наносы мертвых листьев высотою в фут. Кто-то расчистил ворота, но здесь явно давно никого не было.

Взобравшись по лестнице, я подошла к входной двери, высокой, из цельного дуба, с чугунным дверным молотком посередине. Молоток имел форму мужского лица с неулыбчивым ртом, выражавшим подозрение по отношению к посетителям. Я попыталась повернуть ручку, но та не сдвинулась с места. Я оглянулась, проверяя, не последовал ли за мной кто-нибудь, но увидела лишь свою старую машину, понуро стоявшую в тени особняка.

Я бродила по веранде, перила которой покрылись пятнами плесени, а в половицы въелись похожие на скелеты очертания давно истлевших листьев. Кто-то погасил здесь сигарету и бросил окурок. Судя по тому, во что он превратился, это могло произойти год назад.

Я остановилась и сквозь давно не мытые стекла заглянула в темные комнаты. В одной стояло пианино. В другой под грязными цветастыми простынями пряталась пара кресел. На стенах висели картины, но слишком тусклое освещение не позволяло мне разглядеть, что на них изображено. В комнате с темно-зелеными стенами стоял бильярдный стол и небольшие столики для бриджа. В столовой имелся длинный обеденный стол и двенадцать стульев.

В задней части дома я обнаружила большую осовремененную кухню, угол которой по-прежнему занимала старая дровяная печь «Гленвуд». Когда я повернулась, чтобы выглянуть за перила веранды, передо мной предстал поразительный вид далеких гор во всем великолепии ранней осени.

Я ощутила внезапный укол, томление по тому, чего я желала, сама того не осознавая. Каково было бы жить здесь, на этих уединенных просторах, после десятка лет существования в паршивых квартирах? Я могла бы выбрать любую комнату и устроить в ней кабинет. Мы с Нисой пили бы по утрам кофе на любом из верхних балконов. Ранними вечерами сидели бы здесь, на веранде, расслабляясь за бутылкой вина и наблюдая, как заходит солнце. Я могла бы даже работать на улице. До конца октября будет преобладать ясная погода. Я представила, как, надев свитер и митенки, вытаскиваю на улицу столик для ноутбука.

Места хватит не только нам с Нисой. Стиви и Аманда Грир могли бы тоже сюда приехать. Я уже решила дать Нисе и этим двоим роли у себя в пьесе. Мы могли бы репетировать и как следует отшлифовать сценарий. Какое место подошло бы для премьеры «Ночи ведьмовства» лучше, чем огромный старый пустой дом в сельской местности?

Волнуясь, я шла дальше, пока не очутилась снова перед фасадом дома и не взглянула на полуразрушенную башню. Изначальное отвращение – чувство, что в доме притаилось нечто неправильное, как раковые клетки в теле, которые обнаруживаются лишь годы спустя, – исчезло.

Смахнув с глаз волосы, я задумалась. У меня был грант, и я уже взяла отпуск на весь семестр. Ниса могла бы взять перерыв в кафе, где работала. Вряд ли она обрадуется необходимости переноса кое-каких своих выступлений, но это ведь всего на несколько недель. Стиви в основном жил у друзей. А легендарная Аманда Грир, лишь недавно согласившаяся исполнить у меня главную роль, будет в восторге от здешней обстановки.

Я решила, что меня сюда привела удача. Удача, судьба или какой-то безымянный порыв. Несколько часов назад я не могла даже вообразить подобное место. Теперь же я не могла думать ни о чем другом.

## Глава десятая

Ступая по мертвым листьям, я подошла к входной двери. Дверной молоток напоминал мне Стиви. Его вытянутое лицо, широко посаженные глаза, рот.

Я сделала несколько снимков, чтобы отправить ему и Нисе. Потолок веранды блокировал тусклый свет, пробивавшийся сквозь деревья, но все фотографии, к моему удивлению, вышли засвеченными. Я сделала еще несколько с другого угла, но каждый раз получалось то же самое. Чугунное лицо на дверном молотке светилось белым, отчего трудно было разглядеть детали.

Я отретушировала лучшее фото, добавила тени и контраст, чтобы было видно сходство с лицом Стиви. Но всякий раз, как я пыталась сохранить изменения, фотография возвращалась в первоначальный вид. В раздражении я вернулась в машину, села и отправила снимок Нисе.


Еду. Смотри, кого я нашла.


Поднялся ветер, хотя небо оставалось безоблачным, ослепительно-синим. Когда я медленно поехала по дорожке, звякнул телефон. Ниса.


Ты где??? Что за фотка! Умираю с голоду.


Еду за круассанами! И кофе.


Небось уже все распродали.


Не так рано.


Распродают к 10.


Да, но сейчас только…


Я бросила взгляд на часы. 10:17.

Какого черта? Проверила часы на приборной панели: 10:17.

Когда я смотрела в прошлый раз, было 6:30. Неужели часы сломались?

Но почему и телефон, и часы в машине показывали одинаковое неправильное время? Не может быть, чтобы прошло больше трех часов. Я ведь уехала часов в шесть.

Телефон снова звякнул.


Не важно просто возвращайся

умираю с голоду


Извини, закопалась!

До встречи, люблю тебя


По пути я посмотрела в зеркало заднего вида. На веранду и верхние этажи хлынул солнечный свет, позолотив окна. Только входная дверь оставалась в тени, а молоток, лицо которого было скрыто во мраке, напоминал черный мазок.

## Глава одиннадцатая

Ниса устроилась на задней веранде снятого нами дома с ноутбуком на коленях и чашкой кофе в руке.

– Прости, детка. – Я придвинула к ней второй стул и села. – Клянусь, телефон показывал полседьмого, а потом ты написала, и оказалось чуть ли не на три часа позднее.

– Три часа сорок пять минут. – Ниса вздохнула. – Ладно, не важно.

Я протянула ей пакет с круассанами и подняла большую картонную чашку.

– Я принесла тебе латте.

– У меня уже есть. Пей сама. – Ниса открыла бумажный пакет и вдохнула. – Ладно, прощаю. – Она вытащила круассан с миндалем и откусила кусочек. – Боже мой, это самое вкусное, что есть в этом городе. Почему так?

– Понятия не имею. Послушай, я должна рассказать тебе, что я нашла…

Я описала свою долгую поездку – по Хиллсдейлу, по проселочной дороге, мимо жуткой женщины в трейлере и то, как я обнаружила пустой особняк на вершине холма.

– Вряд ли он заброшенный. – Я сделала паузу, чтобы глотнуть латте. – Вполне в приличном состоянии, а внутри еще есть мебель. Похоже, там не живут, но за домом явно кто-то присматривает.

– А внутрь ты заходила?

– Нет. Подергала все двери, но везде заперто.

– А окна?

Я улыбнулась.

– Это возможно. Что скажешь? Хочешь посмотреть?

– Чтобы встретиться с сумасшедшей дамочкой с топором из трейлера? Не-а.

– У нее был нож. И когда я возвращалась, ее там уже не было. Машины тоже. Наверное, уехала на работу.

– Ну уж нет, спасибо, обойдусь. Я думала,мы собираемся работать? – Ниса указала на ноутбук. – Я писала новый текст для «Эллисон Гросс»[9], вот, послушай…

Она потянулась к ноутбуку, но я остановила ее.

– Это и есть работа. Этот дом… Думаю, мы могли бы арендовать его.

– Арендовать? – Ниса нахмурилась. – Ты сказала, это особняк.

– Да. Ну не на год же, а всего на несколько недель. Или на одну неделю. Или, не знаю, на выходные. Сейчас, перед праздниками, пока не испортилась погода. Там тихо, и мы все могли бы поработать над спектаклем. Мы с тобой, Стиви, Аманда. Может, еще кто-то. Как проживание по месту работы, только мы бы всех знали.

# Примечания

1

Аптечная компания в США.(Здесь и далее примеч. пер.).

2

Игра слов:ate – съел, hate – ненавижу.

3

«Уринтаун» – сатирический мюзикл Марка Холлмана и Грега Котиса, впервые поставленный в 2001 г. Высмеивает правовую систему, капитализм, популизм, бюрократию, корпорации и т. п., а также пародирует знаменитые бродвейские мюзиклы.

4

«Монти Пайтон и священный Грааль» – фильм британской комик-группы «Монти Пайтон» 1975 года, пародирующий легенды о короле Артуре.

5

«Великий инквизитор» – фильм ужасов Майкла Ривза 1968 года об английском охотнике на ведьм Мэттью Хопкинсе, жившем в XVII веке.

6

«Баллады Чайлда» – сборник из трехсот пяти знаменитых английских и шотландских баллад, составленный американским фольклористом Фрэнсисом Джеймсом Чайлдом во второй половине XIX века.

7

«Маленький Масгрейв и леди Барнард» – народная английская баллада, включенная в сборник «Баллады Чайлда».

8

Jolie laide (франц.) – «некрасивая красавица», женщина, отличающаяся нестандартной, но очаровательной внешностью.

9

«Эллисон Гросс» – народная шотландская баллада о ведьме, входит в сборник «Баллады Чайлда».