Криминальный гардероб: особенности девиантного костюма

Библиотека журнала „Теория моды“

КРИМИНАЛЬНЫЙ ГАРДЕРОБ:

особенности девиантного костюма

Под ред. Дж. Тёрни

Новое литературное обозрение

Москва

2024

FASHION CRIMES

Dressing for Deviance

Edited by Joanne Turney

BLOOMSBURY VISUAL ARTS

2019

УДК 791.04:323.23

ББК 85.374.0,771

К82

Составитель серии О. Вайнштейн

Редактор серии Л. Алябьева

Под редакцией Дж. Тёрни

Перевод с английского Е. Кардаш, Е. Демидовой (гл. 1)

Криминальный гардероб: особенности девиантного костюма. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Библиотека журнала „Теория моды“»).

Гангстер в дорогом костюме, детектив в тренче, хулиган в бесформенном худи… Как одежда становится маркером девиантности и угрозы? И может ли она в самом деле влиять на социальное поведение? Ответить на эти вопросы, используя самые разные подходы и методологии, берутся авторы сборника, составленного историком моды Джоан Тёрни. От стиля футбольных фанатов до костюма «когяру», от гардероба рэперов до норвежских вязаных свитеров на подсудимых, от пиратской символики до дискуссий о «слишком откровенной» одежде жертв – в поле зрения исследователей попадают феномены моды, которые так или иначе ассоциируются с нарушением социальных норм. Собранные в книге статьи помогают увидеть знакомый нам набор представлений о криминальном поведении и девиантном костюме как подвижную систему, основания которой постоянно пересматриваются в зависимости от исторического и политического контекста. Анализ наших способов «считывать» по внешнему виду потенциальных нарушителей порядка, помогает многое понять о том, как мы конструируем образ «другого» в современном мире.

В оформлении переплета использована фотография Джона Бекельмана © Photo by John Beukelmann on Unsplash.com

ISBN 978-5-4448-2433-7

Selection, editorial matter, Introduction and Chapters 2, 7, 10 and 14 © Joanne Turney, 2019

Individual chapters © the contributors, 2019

This translation of Fashion Crimes is published by ООО Redakсija zhurnala „Novoe Literaturnoe Obozrenie“ by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc.

© Е. Кардаш, Е. Демидова, перевод с английского, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Благодарности

Я благодарю всех авторов сборника, каждый из которых сумел по-своему раскрыть заявленную в заглавии тему, разнообразить, расширить и обогатить ее. Я также хочу поблагодарить Филиппу Брюстер и коллег из I. B. Tauris, а также Ивонну Туруд из Bloomsbury, без которых книга не появилась бы на свет. Ваша помощь и руководство были бесценны. Также я благодарна образовательным центрам, Университету Бат Спа и Винчестерской школе искусств, которые поддерживали этот проект на всех его этапах, от замысла до завершения. Я искренне благодарю всех друзей, родственников и коллег, которые способствовали моей работе. Среди них Джон Армитидж, Дэниел Сид, Эммануэль Дирикс, Дэвид Доллери, Алекс Франклин, Аманда Гуд, Калум Керр, Лайанн Холкомб, Алессандро Лудовико, Джоан Робертс. Без этих людей проект просто не смог бы состояться. Спасибо вам всем. Мы предприняли все разумные попытки, чтобы разыскать правообладателей иллюстраций и получить их разрешение на использование авторских материалов. Издательство приносит извинения за любые ошибки или упущения в информации об авторских правах и обещает учесть все указания на необходимые исправления в последующих изданиях сборника.

Об авторах

Филип Варкандер родился в 1978 году, получил степень магистра этнологии в Гётеборгском университете в Швеции в 2004 году. Преподает в Университете Сёдерсторма и в Высшей школе дизайна «Бекманс», где является также членом Совета факультета моды. Кроме того, он входит в сообщество Wardrobe Network, объединяющее ученых, интересующихся этнографическими методами исследования.

Шэрон Кинселла получила степень доктора социологии в Оксфордском университете в 1997 году за диссертацию об индустрии манги, версия которой была опубликована в виде книги «Манга для взрослых» (Adult Manga, 2000). С начала 1990‑х годов Шэрон Кинселла занимается исследованиями моды и культурного производства в Японии, уделяя пристальное внимание трем взаимосвязанным темам: манге (комиксам); девичьей культуре, журналам и моде, а также журналистским дискурсам публикаций о девочках в искусстве, кино и новостях в изданиях, ориентированных на мужскую аудиторию. С 2000 года Кинселла преподавала в ряде учебных заведений, включая Йельский университет, Массачусетский технологический институт и Оксфорд. В настоящее время она занимает должность преподавателя визуальной культуры в Манчестерском университете.

Ингун Гримстад Клепп – профессор Национального института исследований потребительских практик в Столичном университете Осло (ОслоМет). Она защитила в Университете Осло магистерскую и докторскую диссертации, посвященные изучению досуга и жизни на природе. Написала множество статей и монографий об экологичной моде, одежде, стирке и досуговых потребительских практиках. Дополнительную информацию см. на сайте: www.sifo.no/page/Staff//10443/48249-10600.html.

Мэрилин Коэн получила докторскую степень по истории искусства в Институте изящных искусств Университета Нью-Йорка и степень магистра в области декоративного искусства, истории дизайна и материальной культуры в Центре выпускников Бард-колледжа в Нью-Йорке, США. В настоящее время она занимается преподаванием в рамках магистерской программы по истории декоративного искусства и дизайна в Новой школе дизайна Парсонс (Нью-Йорк). Автор многочисленных научных публикаций, посвященных репрезентации моды в кино и на телевидении, в том числе статьи «Завтрак у Тиффани: Перформативная идентичность в публичном и частном пространствах» (Breakfast at Tiffany’s: Performing Identity in Public and Private) в сборнике «Перформанс, мода и современный интерьер» (Performance, Fashion and the Modern Interior, 2011). Мэрилин Коэн – автор и куратор выставки «Нью-Йорк Реджинальда Марша» (Reginald Marsh’s New York) в Музее американского искусства Уитни, в филиале Филлипа Морриса.

Каталин Медведев – профессор кафедры текстиля, мерчандайзинга и интерьера в Университете Джорджии в Атенсе (штат Джорджия, США). Ее основные исследовательские интересы связаны с конструированием и репрезентацией культурной и гендерной идентичности с помощью одежды на периферии модной индустрии. Другие ее работы посвящены социальным, политическим и гендерным аспектам материальной культуры. Она опубликовала главы в сборниках, вышедших в свет в издательствах Berg, Pennsylvania University Press, Minnesota University Press, Purdue University Press, а также ряд статей, посвященных истории костюма, модным практикам и другим сопутствующим темам.

Стефани Садре-Орафаи – антрополог, доцент Университета Цинциннати. Ее исследования посвящены модификациям современных расовых представлений и визуальной культуры США, рассматриваемых с точки зрения экспертных практик в индустрии моды и за ее пределами. Она опубликовала ряд работ о кастинге, модельном бизнесе и модных реалити-шоу и работает над проектом, посвященным компаративному исследованию принципов функционирования визуальных образов и информации в модной индустрии и уголовном судопроизводстве.

Энн Сесил заведует программой дизайна и мерчандайзинга в Вестфальском колледже медиаискусства и дизайна при Дрексельском университете (Филадельфия, штат Пенсильвания, США). Ее профессиональные интересы очень широки: ретейл, дизайн товаров, профессиональный фитнес, чтение лекций. Кроме того, она – удостоенная наград художница и преподаватель в области искусства/дизайна. В настоящее время Энн Сесил занимается исследованиями роли субкультурной моды и музыки в конструировании идентичности и представляет свои проекты на национальном и международном уровнях. Энн Сесил выполняет обязанности секретаря направления «Панк – стиль жизни!» в американской Ассоциации по проблемам популярной культуры (PCA), а также художественного редактора журнала Ассоциации популярной культуры Австралии и Новой Зеландии (POPCAANZ).

Джоан Тёрни – профессор, преподаватель истории моды в Винчестерской школе искусств в Саутгемптонском университете. Автор монографии «Культура вязания» (The Culture of Knitting, 2009), соавтор книги «Платья в цветочек» (Floral Frocks, 2007; написана совместно с Р. Харден) и соредактор книги «Образы в потоке времени» (Images in Time, 2011). Опубликовала множество работ на самые разнообразные темы; среди них – исследования, посвященные ручному вязанию, моде в контексте антиобщественного поведения и ваджазлингу.

Джонатан Файерс – профессор в области дизайн-мышления в Винчестерской школе искусств в Саутгемптонском университете Великобритании. Он занимается исследованиями связей между популярной культурой, текстильным производством и модой. В числе его публикаций – монографии «Клетчатая ткань» (Tartan, 2008) и «Опасный костюм» (Dressing Dangerously, 2013), статьи для изданий «Александр Маккуин» (Alexander McQueen, 2015), «Развитие истории костюма» (Developing Dress History, 2015) и «Цвет в моде» (Colors in Fashion (Bloomsbury 2016)). Основатель и редактор журнала «Роскошь: история, культура, потребление» (Luxury: History, Culture, Consumption). В настоящее время занимается новой историей меха.

Алекс Франклин – старший преподаватель в области визуальной культуры в Университете Западной Англии в Бристоле. Ее научные интересы связаны с изучением визуальной, материальной и популярной культуры, а также с гендерными исследованиями.

Холли Прайс Элфорд – историк, профессор Университета Содружества Вирджинии. Специализируется в области истории моды XX века и афроамериканской моды. Ее статья под названием «Костюм „зут“: история и влияние» (The zoot suit: Its history and influence) была опубликована в журнале «Теория моды» (Fashion Theory) и перепечатана в учебном сборнике текстов о мужской моде (The Men’s Fashion Reader, 2009), вышедшем под редакцией П. Макнила и В. Караминас. Принимала участие в качестве соавтора в пятом издании книги «Кто есть кто в моде» (Who’s Who in Fashion, 2010).

Предисловие
ДЖОАН ТЁРНИ

Если дьявол носит Prada, что же носит Бог?

Анон.

Тот факт, что костюм и поведение, будучи тесно взаимосвязаны, обусловливают интеграцию человека в сообщество или отторжение от него, давно привлекает внимание теоретиков моды¹. Сторонники антропологического подхода изучают, как люди носят одежду, и почему именно так². Приверженцы психоаналитических методов, в свою очередь, интерпретируют костюм как материализацию психологического или эмоционального «я»³. Эти традиционные дискурсы в значительной степени автономны. Можно предположить, таким образом, что исследование гардероба, его восприятия, функций и практик ношения на стыке разных узусов (персонального, социального и институционального) помогает понять, как глобальные социокультурные и политические проблемы отражаются и преломляются в пространстве повседневной жизни⁴.

Историки костюма и теоретики моды признают, что одежда обслуживает самые разные личные и социальные потребности, и хотя языки костюма и его гламурной сестры-моды сложно устроены и далеко не универсальны, трудно отрицать, что одежда, которую человек носит, всегда что-то говорит о нем самом. Как проекция и как отражение, одежда наделена культурным смыслом, и это обусловливает ее значимость. Важнее, однако, не какова она сама по себе, а как ее носят. Иными словами, одежда не только осмысленна, но и перформативна. С одной стороны, она служит средством коммуникации для представителей той или иной социальной группы, с другой – репрезентацией личности (реальной или мыслимой). Все это позволяет предполагать, что одежда – своего рода сценический костюм. Мы надеваем его, чтобы сыграть вполне определенную социальную роль, и в той или иной степени это осознаем. Все понимают, что социально приемлемо, а что нет, и следуют, так или иначе, неписаным правилам вестиментарного канона. Никто не наденет грязный спортивный костюм на рабочее собеседование или белое платье на свадьбу подруги.

Существует множество научных работ, посвященных анализу средств, с помощью которых костюм демонстрирует соответствие или несоответствие социальным нормам. Наиболее продуктивны здесь исследования субкультурной моды, которая служит средством дифференциации группы и тесно связана с идеей сопротивления социальным устоям того или иного времени⁵. Если же речь заходит об унификации костюма, исследователи обычно обращают внимание на стремление людей к созданию персонифицированных вестиментарных образов, на их желание выделиться из группы, не порывая с ней. Иными словами, о моде как репрезентации социального конформизма и нонконформизма написано много. Мы плохо представляем себе, однако, как те или иные разновидности костюма демонизируются на социальном и культурном уровнях, как они превращаются в маркер девиантности и угрозы. Именно этой теме и посвящен сборник «Криминальный гардероб». Представленные в нем работы посвящены анализу двух тесно связанных повседневных феноменов, одежды и поведения – причем поведения криминализованного, девиантного. Может ли одежда быть преступной? Может ли ношение того или иного костюма влиять на окружающих и побуждать их в буквальном смысле следовать тому или иному примеру? Эти вопросы поднимаются в книге впервые. Ее задача – наметить новое направление в области анализа и осмысления человеческого поведения в связи с исследованием презентации и восприятия (раз)облаченного тела. Иными словами, «Криминальный гардероб» – принципиально междисциплинарный коллективный научный проект, расширяющий границы истории костюма и теории моды.

Криминальные тренды

«Преступность» – расплывчатый термин. Ученые расходятся в попытках дать ему точную дефиницию, поскольку преступность – неотъемлемая составляющая современного общества, которая не сводится к действиям, выходящим за рамки писаного закона. Само это понятие и определяемые им формы поведения имеют серьезные моральные, социальные и культурные последствия, которые влияют на жизнь социума в целом и колеблют основания, на которых он зиждется. Исследования в области криминологии (дисциплины, разработанной специально для осмысления и предотвращения преступности) постоянно ставят под сомнение природу этого понятия, поскольку имеющиеся демаркации часто оказываются слишком широкими или слишком узкими, слишком расплывчатыми или слишком конкретными⁶. Например, полиция считает серьезным преступлением убийство, и тратит на его расследование много сил и времени, тогда как мелкие правонарушения, скажем, вандализм, остаются на периферии внимания. А между тем у жителей района, из года в год страдающего от вандализма, приоритеты могут быть расставлены совершенно иначе. Следует учитывать также, что поскольку преступная деятельность, с одной стороны, естественным образом интегрирована в жизнь социума, а с другой, представляет собой локус социального контроля, она неразрывно сопряжена с историей общества и с его актуальными проблемами, а ее конкретные проявления разнятся в зависимости от культуры и эпохи.

Итак, практически невозможно точно определить, что же такое преступление. Конечно, можно заглянуть в словарь или свериться с юридическими документами. Эти источники, однако, ничего не говорят о том, как преступление понимается или определяется в повседневной жизни. Наше представление о преступности во многом конструируется как медийная иллюзия, как зрелище. Занимая важное место в глобальной или локальной новостной повестке, преступность существует в нашем мире как праксис, в рамках которого нормальность сталкивается с девиантностью; она ощущается как угроза, требующая непрерывного мониторинга, а в идеале – искоренения⁷. Иными словами, преступление – это часть повседневной жизни, чему немало способствуют репортажи и реконструкции реальных преступлений в цифровых и аналоговых медиа. Узнавая о новых происшествиях, мы чувствуем потенциальную угрозу и боимся оказатьcя в роли жертвы. Именно эта концептуальная и эмоциональная природа преступности и обусловливает ее незримое страшное присутствие в нашей жизни⁸. Мы живем с ней, но не можем ее увидеть или потрогать. Она пребывает за пределами нашего сенсорного опыта, и мы осознаем ее только как совершившийся факт, когда беда уже случилась и ущерб налицо.

Итак, мы воспринимаем преступление или преступное деяние, лишь столкнувшись с его последствиями. Плачущие жертвы, кровь на тротуаре, разбитые окна и горящие машины – все это иконографические образы преступности, доказательства ее бытия, которые напоминают о ее разрушительном воздействии (и, возможно, отчасти помогают предотвратить будущие несчастья). Преступление предстает здесь как антагонист нормальности, как прореха в ткани повседневности, как торжество хаоса, внезапно ворвавшегося в тихий и спокойный мир. Визуальные и сенсорные впечатления (запах горящего бензина, звон разбитого стекла, звук сирен) заставляют читателя или зрителя сопереживать жертве и бояться за собственную безопасность⁹. На месте преступления мы играем роль эмоционально реагирующего свидетеля. Наш страх – продукт выстраивания связей между двумя действиями – явленным здесь и сейчас и вероятным в будущем, и между двумя локусами – до преступления и после него. Реальная жертва преступления и свидетель как жертва потенциальная связаны прочными взаимоотношениями¹⁰.

Р. Салецл пишет, что доминирующая эмоция в современном мире – это тревога. Традиционные бинарные оппозиции «хорошо»/«плохо», «правильно»/«неправильно», «правда»/«ложь», «мужское»/«женское» размылись настолько, что люди больше ни в чем не уверены; жить стало страшно¹¹. В эпоху удаленной безличной коммуникации и незримой вирусной или химической угрозы фрагментированный и обезлюдевший постмодернистский кошмар с его атмосферой изоляции, страха и растерянности проникает в повседневную жизнь, просачивается в языковые конструкции, влияет на массовые паттерны восприятия и на иконографию. Тревога и беспокойство подпитываются недоверием к инаковости и гипертрофированной заботой о личной и коллективной безопасности и сохранности частной собственности. Учитывая этот контекст, авторы настоящего сборника фокусируются на молчаливом, на первый взгляд, сообществе, прямо или косвенно влияющем на жизнь людей во всем мире, – на преступниках и способах их идентификации. (Преступность можно понимать по-разному – как действие и как восприятие, как буквальное нарушение закона и как отклонение от норм приличия, угрожающее коллективной морали¹², в то время как более узкий термин «преступник» описывает человека, обвиняемого в нарушении закона.) По сути, преступность и преступление можно идентифицировать как образ, как представление о том, что является беззаконием и какой вред оно способно нанести. Это современная страшилка, стимул для моральной паники, материальная репрезентация чувства тотальной незащищенности.

Преступление одновременно и явлено, и скрыто. Мы видим не его, а его последствия. Мы не знаем, как выглядит «преступность» сама по себе. Поскольку этим словом называют слишком многое, потенциальную угрозу почти невозможно распознать и предсказать. Поэтому преступность, преступление и преступник окружаются мистическим ореолом, превращаются в нечто вроде мифологии, то есть, согласно определению Р. Барта, в социокультурную систему убеждений, основанную как на реальности (в данном случае – факте преступления или криминального поведения), так и на воображаемых или конструируемых реакциях на нее (то есть на том, как преступление осмысляется)¹³. Для закрепления такой системы в коллективном сознании «преступление» должно быть узнаваемым, а значит ему требуется некая физическая форма. Чем она конкретнее, тем очевиднее угроза и тем больше она нас пугает.

Существует много акторов, заинтересованных в стимуляции и поддержке социального беспокойства, ассоциированного с мифологией преступности. Например, страх перед ней оправдывает содержание большого и хорошо оплачиваемого штата полицейских. Боязнь грабежей, насилия и вандализма увеличивает продажи товаров для личной безопасности, сигнализаций и замков. Ужас, который внушает преступность, на руку бульварной прессе, а также создателям телесериалов¹⁴ и художественных или документальных произведений, посвященных реальным преступлениям¹⁵. В 2010 году в Великобритании две трети всех книг, взятых в библиотеках, были детективами. Три бестселлера Стига Ларссона также написаны в этом жанре¹⁶.

0.1. Беспорядки в Хакни (Лондон, Великобритания). Автор фотографии: Хулио Этчарт/ullstein bild via Getty Image

Потребность общества в конкретизации потенциальной угрозы, в конструировании «лица» преступности имеет долгую устойчивую историю, от астрологических прогнозов до развития криминологии в XIX веке. Френология (определение интеллектуальных особенностей человека по форме черепа) в сочетании с физиогномикой (определение характерных поведенческих паттернов по чертам лица)¹⁷ постепенно привели к появлению «опознавательной фотографии», предназначенной для выявления потенциальных преступников. Симптоматично, что еще недавно криминальные репортажи обязательно включали в себя описания одежды правонарушителей: предполагалось, что это облегчит идентификацию преступников в будущем. Например, Эрика Харрисона и Дилана Клеболда, в 1999 году устроивших стрельбу в школе Колумбайн, журналисты называли «мафией в тренчах», а описание Тима Кречмера, убившего десятерых одноклассников на юго-западе Германии в 2009 году, не обходилось без упоминания его «черного костюма в стиле „милитари“». Причиной тому служит представление о романтическом аутсайдере, «человеке в черном», одиночке, который не способен соответствовать социальной норме и выделяется из толпы – в том числе и с помощью одежды¹⁸. Однако черный костюм в стиле милитари или тренч – обычные вещи, их носят все, в особенности молодые люди, бунтующие против социальных ограничений. Иными словами, одежда – очень ненадежный маркер и никак не помогает идентифицировать преступника. Кроме того, мода, ассоциирующаяся с социальным недовольством, имеет тенденцию превращаться в самосбывающееся пророчество. Пример тому – лондонские беспорядки 2011 года, участники которых специально надевали традиционно криминализуемую одежду – худи (ил. 0.1).

Как гласит надпись на обложке этой книги, речь в ней идет об отношениях между модой и преступностью. Одежда, в особенности модная одежда, одновременно скрывающая и обнажающая тело, выполняет важную коммуникативную функцию. Она является индикатором респектабельности владельца, его соответствия неписаному социальному и моральному кодексу. Любое отклонение от вестиментарных норм приличия маркирует человека как «чужака», или «другого». Это прекрасно иллюстрируют судебные дебаты вокруг одежды жертв изнасилования. Их костюмы, пристально рассматриваемые и обсуждаемые журналистами и адвокатами, служат своеобразным моральным барометром. Считается, что сексуальная одежда свидетельствует о доступности жертвы, и если женщина одета неподобающе – значит, она законная добыча и нападение на нее (ошибочно) перестает считаться преступлением. В подобных ситуациях присяжные часто оправдывают насильника.

Девиантная мода – устойчивая составляющая западной визуальной поп-культуры. Взломщик в полосатой майке, маске на глазах и с большой сумкой, гангстер в дорогом, сшитом на заказ широкоплечем костюме в сопровождении подружки в меховой шубе и на шпильках – вот стереотипные образы преступников. Хорошо узнаваема и тюремная униформа, заметно отличающаяся от нормальной одежды, ассоциирующаяся с криминальной деятельностью и угрозой социальному порядку и стигматизирующая владельца на вестиментарном уровне (ил. 0.2). В действительности же настоящего преступника не так легко узнать, учитывая, что успешное преступление требует умения маскироваться, быть невидимым. И тем не менее, когда речь заходит о преступности, массовое сознание по-прежнему склоняется к стереотипам. М. К. Маклин и В. Эррера, занимавшиеся изучением образа преступника, делают следующий вывод:

Люди называют всего восемь разновидностей прически, которую якобы носят преступники: волосы черные, каштановые, темные, грязные, растрепанные, длинные, короткие, отсутствие волос. Этот набор составляет 77% от общего числа ответов респондентов. Говоря об одежде преступников, в 83% случаев упоминают 14 предметов гардероба: джинсы, мешковатая одежда, одежда черного цвета, футболка, кепка/шапка, поношенная одежда, тюремный комбинезон или униформа, лыжная маска, безрукавка, теннисные туфли, белая рубашка, костюм-двойка, ботинки, куртка. Главной отличительной характеристикой преступника считается наличие татуировок. Три основных вида преступлений, названных респондентами, – это убийство, ограбление и изнасилование¹⁹.

0.2. Заключенные-афроамериканцы в Кэмп-Рид в Южной Каролине. Photo12/UIG via Getty Images

В нашем все более визуальном мире внешний облик – одно из самых важных средств коммуникации. Современные медиа постоянно показывают, как человек презентует себя, как он выглядит наедине с собой или в окружении других людей. Это определяет, как мы взаимодействуем с внешним миром и как его осмысляем. В сборнике «Криминальный гардероб» мы поговорим о вестиментарных кодах, благодаря которым та или иная одежда устойчиво ассоциируется с преступным поведением, а также об апроприации и использовании этого общего знания обычными потребителями, исследователями культуры и модной индустрией. Может ли конкретная одежда влиять на социальное поведение или опосредствовать его (как, скажем, «худи», которое сегодня служит названием не только предмета гардероба, но и группы молодых людей)? И правда ли мода настолько способствует социальной дезинтеграции, беспорядкам и падению нравственности, как убеждают нас медиа?

Мы поговорим о современном отношении к «другому» и его костюму, о том, как вестиментарные коды соотносятся с официальным законодательством, и о сложных взаимодействиях между индивидом, обществом и государством. После избрания Дэвида «обнимите худи» Кэмерона (2010–2016) премьер-министром Великобритании отношения между государством и аутсайдерами начали осмысляться как важная социальная проблема. Сегодня мы понимаем, что связь между костюмом, поведением и маргинальным статусом очень прочна: недаром слово «худи» служит названием и одежды, и молодых людей, отдающих ей предпочтение. Другой пример – широко освещавшиеся прессой судебные дела, спровоцированные намерением государства контролировать вестиментарные привычки граждан. В частности, восемнадцатилетний Эллис Драммонд заявлял, что официальный запрет на ношение приспущенных штанов является нарушением его гражданских прав²⁰.

Используя междисциплинарные методы и опираясь на широкий спектр первичных и вторичных источников, авторы сборника разрабатывают новые подходы к изучению повседневной одежды, модного образа и процессов позиционирования индивидуального тела в публичном пространстве. Исследователи анализируют конкретные предметы гардероба, абсолютно безобидные вещи, демонизируемые обществом и медиаресурсами. Основное внимание уделяется синтезу персонального, социального и институционального измерений повседневных вещей, а также деконструкции практик, в рамках которых мораль как форма социального контроля взаимодействует с концепцией преступности. Говоря о месте моды в современной жизни, авторы рассматривают групповые вестиментарные практики, которые ранее считались маргинальными и игнорировались историками моды и костюма. Традиционные, казалось бы, понятия, такие как «соответствие моде», «благопристойность», «уместность», «гламур» и «роскошь», ставятся под сомнение и пересматриваются с точки зрения повседневных практик и в контексте представлений о преступности и/или девиантном поведении. Благодаря этому во многом этнографическому подходу книга прочно ассоциируется с новой научной областью – исследованиями гардероба. Теоретическое осмысление феноменов моды и преступного поведения сочетается с анализом конкретного фактографического материала в специфических для каждого случая культурных обстоятельствах. Так или иначе, создание истории костюма с учетом представлений о преступности, в какой бы форме оно ни осуществлялось, предполагает конструирование новой оптики, расширяющей возможности исследования моды.

Структура сборника

Каждая из глав сборника посвящена конкретной проблеме в рамках заявленной темы. Авторы первых трех глав пытаются понять, как именно ничем не примечательные предметы гардероба начинают ассоциироваться с преступной деятельностью. В этих исследованиях разные вещи – костюм (статья Джонатана Файерса), худи (статья Джоан Тёрни) и приспущенные брюки (статья Холли Прайс Элфорд) – рассматриваются как обычная одежда, не наделенная изначально никакими криминальными коннотациями, но приобретающая их в том или ином контексте. Специальное внимание уделяется вопросу обоснованности демонизации моды и анализу средств, с помощью которых этот процесс осуществляется.

Далее следуют работы, посвященные иконографическим репрезентациям преступности в популярной культуре и апроприации их модной индустрией. Авторы опираются на работы В. Беньямина²¹ и позднейших теоретиков, таких как К. Эванс²², интерпретирующих тягу к эфемерной моде как взаимодействие со смертью, с тем, чего больше не существует. Основное внимание уделяется здесь расхожим представлениям о преступности в их взаимодействии с модой и гендерно маркированным или этническим телом, а также специфике социокультурных норм, ассоциирующихся с респектабельным костюмом и манерой поведения.

Стефани Садре-Орафаи анализирует фотографии из досье кастингового/модельного агентства в сопоставлении с тюремной, или опознавательной, фотографией и подвергает сомнению представление о том, что оба типа изображения соответствуют объективной реальности, позволяют увидеть человека таким, какой он есть. Исследовательница показывает, как именно конструируется образ модели, как мало в нем естественного и как легко он превращается в идентифицирующий маркер.

Работы Шэрон Кинселлы и Алекс Франклин посвящены теме сексуализации молодых женщин в современных культурах. Кинселла пишет о субкультурной моде «когяру» и поведенческих паттернах молодых японок, подражающих белым европейским школьницам. По наблюдению автора, их поведение предстает одновременно девиантным (предпочитаемый ими стиль требует покупки дорогих брендовых товаров, и деньги на них добываются, как принято считать, с помощью преступной или аморальной деятельности) и культурно нормализованным. Откровенно неуместная сексуальность моды обусловливается, в частности, ролевыми и костюмированными практиками, характерными для японской культуры. Франклин, работа которой посвящена стилю хип-хоп, также рассматривает сексуальную моду в связи с феноменом культурной и расовой апроприации. В фокусе внимания обеих исследовательниц – одежда проститутки, заимствуемая и адаптируемая субкультурной модой. Авторы акцентируют амбивалентность подобных практик и их тесную связь с патриархальными представлениями о подлинной, или правильной, женщине.

В работе Тёрни о гендерно нормативной моде и сопутствующих ей моделях поведения анализируется традиционная концепция маскулинности как демонстрации агрессии и крутости. Описывая вестиментарный стиль футбольных хулиганов 1980‑х годов, автор рассказывает о зарождении образа «нового мужчины» в процессе осуществлявшегося в этот период гендерного перехода. В целом первые главы книги посвящены костюмам конкретных социальных групп и их интерпретациям в контексте медийных репрезентаций преступности. Соответственно, главное внимание здесь уделяется социокультурным проблемам, связанным с идентификацией «чужого» и ненормативного внешнего облика и поведения.

Авторы следующих глав фокусируются не на медиаресурсах, а на отношениях моды с политическими концепциями и государственными институтами. Каталин Медведев анализирует вестиментарную политику коммунистической Венгрии в послевоенный период и рассказывает, как законодательные ограничения преодолевались гражданами, которые хотели одеваться по последней моде. Дефицит потребительских товаров и стремление к обладанию новой, преимущественно европейской одеждой стимулировали стремительный рост контрабандной торговли и черного рынка. В конце концов, система моды требует постоянных трансформаций, и так ли уж преступно желание иметь хорошую красивую одежду? О сложных отношениях между представлениями о правильном и неправильном, с одной стороны, и приемлемым и неприемлемым, с другой, пишет и Филип Варкандер в главе, посвященной нападениям на квир-субъектов в Стокгольме. По закону агрессивное поведение квалифицируется как преступление. Парадокс, однако, заключается в том, что нападающие, в свою очередь, интерпретируют инаковость жертв как угрозу, а их костюм, материальное воплощение их идентичности – как маркер девиантности. Проблема криминализации жертвы преступления акцентируется в работе Тёрни, посвященной использованию одежды как вещественного доказательства в судебной практике. Основное внимание здесь уделяется бытованию понятия «провоцирующего» костюма в контексте повседневной жизни и модной индустрии и в истории преступлений, связанных с сексуальным насилием. В каждом из этих исследований рассматриваются проблемы выявления преступности и борьбы с ней.

О том же идет речь и в заключительных главах, посвященных предметам гардероба, намеренно нарушающим границы нормы. Энн Сесил рассказывает, как традиционная пиратская эмблема, череп со скрещенными костями, связывает разбойников XVIII века с современными аутсайдерами и как эта связь преодолевается, деполитизируется и заново изобретается массовым модным потребительским рынком. Ингун Гримстад Клепп анализирует случаи присвоения норвежского национального костюма, свитера «люсекофте», обвиняемыми по крупным уголовным делам. Исследовательница задается вопросом, что происходит, когда подчеркнуто «невинный» костюм надевает «виновный». Преступность здесь, как и во многих других главах, интерпретируется как инаковость, тесно ассоциированная в данном случае с образом расово чуждого аутсайдера.

В свою очередь, история тренча, рассказанная Мэрилин Коэн, демонстрирует устойчивость маргинальной семантики, приписываемой конкретному предмету гардероба. На протяжении долгого времени тренч является знаковой одеждой аутсайдеров: преступников, сексуальных девиантов и даже детективов. Дизайн плаща традиционен и универсален и позволяет человеку раствориться в толпе, остаться незамеченным. Тренч – идеальная маскировка, и именно поэтому он обретает пограничный статус, открывающий возможности для нарушения приличий и социальных норм.

И наконец, исследование Джоан Тёрни «От возмущенных к возмутительным» деконструирует спортивный костюм как одежду бунтаря. Большое место в этой главе отведено многозначному понятию «отвращения». Автор показывает, как повседневная одежда становится устойчивым индикатором асоциального поведения, вызывающего порицание и отторжение общества. Средства массовой информации квалифицируют спортивный костюм как типичную одежду отморозка. Между тем его можно интерпретировать и как материализацию бунтующей и инфантильной маскулинности, и как симптом отказа от традиционной патриархальной системы ценностей.

Сборник «Криминальный гардероб» ни в коем случае не исчерпывает заявленную тему. Это всего лишь подступ к ней. Главная задача книги – наметить новые подходы к исследованию моды и поведенческих практик. Подобно любому введению в проблему, сборник предлагает моментальный снимок (или опознавательную фотографию) костюма как материализации мыслимого социумом образа девиантности или потенциально преступного действия. Без сомнения, одежда может опосредствовать поведение, и, как показывают приведенные в книге примеры, далеко не всегда получается провести четкую границу между плохим и хорошим, между наличием преступления и его отсутствием. Бытование моды, наряду с представлениями о криминальном или девиантном поведении, во многом обусловливается неписаными социальными законами, моральным климатом и идеями нормативности и приемлемости, присущими той или иной культуре в конкретную эпоху. Это очень динамичная система, основания которой постоянно меняются и пересматриваются. В этом контексте, где нет места абсолютизации, любой, кто выбивается из нормы, попадает под подозрение как потенциальный преступник. «Другой» – это каждый, кто «не мы». Именно так складывается система предрассудков, мифов и устойчивых верований, выполняющих функцию несущей конструкции в архитектонике современного общества.

1. Лживый белый и одетое с иголочки зло
ДЖОНАТАН ФАЙЕРС

Это свойство белизны – быть одновременно всем и ничем – является источником ее репрезентационной силы²³.

Взаимосвязь между чрезмерным пристрастием к вызывающе стильным формам одежды и криминальными наклонностями и занятиями персонажа – один из навязчивых нарративов, своего рода стенографический знак, существующий на протяжении всей истории кино. Безупречно сшитый, хотя зачастую слишком модный или броский, штучный костюм стал визитной карточкой как кинематографического, так и книжного гангстера, и в сочетании с тягой к разрушению и кровопролитию наряженного в него человека создает убедительный вестиментарный контрапункт. Очевидно, совершенство этого костюма – сарториальная маскировка, если и не полностью скрывающая фигуру злодея, то как минимум прикрывающая, подобно чистенькой декоративной панели, его стремление вносить хаос в нормальное течение жизни.

Жажда признания и восхищения, объектом которого делает человека хорошо сшитый костюм, так явно присутствует во многих ранних кинематографических воплощениях образа гангстера, что едва ли не становится raison d’être, толкающей персонажей на путь противоправной деятельности и побуждающей занять господствующее положение в криминальной среде. Образцовый пример – Пол Муни в роли бандита Тони Камонте из фильма «Лицо со шрамом» (Scarface, 1932, постановка Говарда Хоукса и Ричарда Россона). Мы видим, как, с боями продвигаясь к криминальным вершинам, Тони попутно обзаводится все более добротными, но кричаще стильными вещами: костюмами, ювелирными украшениями, дорогими рубашками ручной работы и тому подобным²⁴. Однако независимо от того, насколько эффектно и дорого он одет, его психопатические наклонности вылезают на поверхность, затмевая лоск шелковых галстуков и блеск декоративных булавок, а шрам на щеке служит настоящим индикатором ущербности психики персонажа, такой же изуродованной, как и его лицо. Такие кинокартины, как «Лицо со шрамом» (1932), «Враг общества» (The Public Enemy, 1931) и «Маленький Цезарь» (Little Caesar, 1930), установили кинематографический шаблон, который диктовал, как правильно изображать организованную преступность во времена американского сухого закона, и одновременно помогал выстраивать адресованный широкой публике образ гангстера, подсказывая, как должен выглядеть и к чему должен стремиться такой персонаж²⁵. И до сих пор ходят слухи, будто фильм «Лицо со шрамом» безумно нравился самому Аль Капоне – настолько, что он заказал копию ленты для приватных просмотров.

Шикарный, сверхмодный гардероб классических голливудских гангстеров 1930‑х годов выполняет функцию сарториальной защиты – если хотите, это доспехи из ткани, которые подчеркивают исключительность члена преступной группировки как существа, попирающего хлипкие границы буржуазных условностей, в том числе касающихся правильной или приемлемой манеры одежды. Вместе с тем эффектные наряды преступника наводят на мысль об ущербности, кроющейся где-то внутри его сути, поскольку исторически, во все времена, мужчина, который уделяет слишком много внимания своей внешности и одежде, слывет не таким, извращенцем или как минимум проявляющим нездоровую щепетильность. Разборчивый мужчина, одевающийся так, чтобы выделиться на фоне остальных, вызывает подозрение: он выглядит ненадежным, зачастую женоподобным, а то и гомосексуалом. Такая тождественность между одержимостью внешним лоском, криминальными наклонностями и гомосексуальностью в классических гангстерских фильмах, снятых в Голливуде в 1930‑х годах, когда откровенные намеки на сексуальную ориентацию были строго табуированы, рассматривалась как способ обозначить характер сексуальных предпочтений персонажа, не говоря о них напрямую; мы имеем дело с сарториальной сигнальной системой, где выходящая из ряда вон манера одежды прочно ассоциируется с неприемлемой сексуальностью. Один из примеров – уже упомянутый фильм «Маленький Цезарь», снятый в 1930 году режиссером Мервином Лероем, с Эдвардом Дж. Робинсоном в главной роли. Достигший господства в своем криминальном кругу, Рико Банделло (откровенно срисованный с Аль Капоне) изображен в идеальном соответствии с шаблоном: в нарочито богатых костюмах, укомплектованных бриллиантовыми брошками и драгоценными булавками для галстука. Рико начинает преступную карьеру, будучи почти никем – мелкой сошкой в банде, но одержимость комплексом супермена приводит его на вершину криминальной лестницы. На протяжении всего фильма он выглядит воинствующим женоненавистником, с презрительным снисхождением относящимся к гетеросексуальным любовным отношениям. Этот цинизм сочетается в нем с не менее сильным и иногда едва завуалированным влечением к давнему приятелю танцору Джо, который, в свою очередь, состоит в любовной связи с Ольгой Стасофф, своей постоянной подругой и партнершей (Гленда Фаррелл), что совершенно выбивает Рико из колеи и расценивается им как признак слабости со стороны Джо.

Учитывая, что на протяжении долгого времени за склонным к нарциссизму мужчиной тянулся шлейф общественного порицания, есть явная ирония в том, что гангстер – казалось бы, однозначно маскулинный кинематографический типаж – часто наделяется такими чертами, как самовлюбленность и пижонство. Но именно чрезмерное внимание к собственной внешности позволяет преступнику возвыситься и выделиться из толпы. У него есть средства, чувство собственной значимости и гонор, чтобы бросить вызов условностям и добиться узаконивания права на собственную точку зрения в сарториальных вопросах и соответствующего статус-кво. В книге «Обнаженный кинематограф. Одежда и идентичность в кинофильмах» (Undressing Cinema: Clothing and Identity in the Movies) С. Бруцци высказала такую мысль:

Рассматривая костюмы экранных гангстеров, зритель бывает поражен амбивалентностью, ведь эти персонажи, культивируя в себе агрессивную маскулинность, вместе с тем безмерно тщеславны, а их сарториальная напыщенность отнюдь не несет намека на феминность или женоподобие, но является важнейшим знаком их чисто мужского социального и материального преуспевания²⁶.

Бруцци называет ряд типических черт, характерных для пышно разодетого гангстера; в частности, функциональное назначение кричаще модной или дорогой одежды явно состоит в том, чтобы подчеркивать его экономическое превосходство и успешность. Гангстер демонстрирует не только способность обеспечить себе великолепный гардероб (или по крайней мере обзавестись дорогими вещами) – роскошество и непрактичность его одеяний сообщают, что этому человеку не приходится утруждать себя работой, чтобы вести безбедную жизнь, или что его профессия не связана с физическими нагрузками, грубым ручным трудом и, соответственно, с риском запачкать одежду. Как заметил Т. Веблен в своей «Теории праздного класса», «наша одежда, чтобы отвечать своему назначению действенным образом, должна быть не только дорогой: всякий наблюдатель должен видеть, что владелец этой одежды не вовлечен ни в какой производительный труд»²⁷.

Несмотря на отсутствие культурного капитала, который часто воспринимается как естественная подоплека утонченного чувства стиля и вкуса в одежде, многие кинематографические гангстеры норовят пройти ускоренный курс усовершенствования сарториальных навыков. Так, в «Лице со шрамом», едва обретя авторитет и финансовый вес, Тони Камонте приобретает множество вещей, и в том числе целый ворох роскошных сорочек. Он показывает их Поппи, девушке, на которую имеет виды, и с гордостью сообщает, что теперь у него на каждый день будет свежая рубашка. Эта сцена мгновенно ассоциируется с другим известным сюжетом и персонажем с сомнительной биографией – Джеем Гэтсби, главным героем романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби». В этой истории присутствует интрига, сотканная из домыслов и слухов о происхождении богатства Гэтсби: был ли он бутлегером? Или проворачивал сомнительные сделки во время войны? Или совершал откровенные преступления?.. Стремясь вызвать ответное чувство у Дейзи Бьюкенен, влюбленный Гэтсби приводит ее в свой особняк; в экранизации 1974 года (где главную роль исполняет Роберт Рэдфорд. – Прим. пер.) кульминацией этой экскурсии становится сцена в гардеробной: показывая гостье свою коллекцию английских сорочек, Гэтсби принимается подбрасывать их в воздух, а Дейзи, поймав одну из них, зарывается лицом в ткань и плачет, пораженная совершенством этих вещей²⁸.

Итак, горы сорочек, принадлежащие Гэтсби и Камонте, – это кинематографический знак, указывающий на криминальные или предположительно криминальные наклонности этих персонажей; но существует другой архетипический предмет гардероба, в котором идея тождества между страстью к хорошо сшитым, штучным вещам и социопатией выражается еще более явно, а ткань словно посажена на подклад из жестокости, – это белый мужской костюм. Несмотря на то что в других формах и контекстах белая одежда: свадебные платья, церковные облачения, детские распашонки – олицетворяют чистоту, святость и невинность, мужчина в белом костюме неизбежно воспринимается как человек, бесцеремонно претендующий на роль хозяина жизни и не заслуживающий доверия. Уже упомянутый Джей Гэтсби при всем своем богатстве выглядит недостаточно благонадежным для того, чтобы стать своим в обществе утонченных обитателей Лонг-Айленда; и в немалой степени этому способствует его любовь к белым костюмам. Так же и в «Лихорадке субботнего вечера» (Saturday Night Fever, 1977)²⁹ белый костюм появляется как воплощение эгоистичной самовлюбленности центрального персонажа фильма Тони Манеро (Джон Траволта. – Прим. пер.).

Поддерживать первозданную чистоту белых одежд чрезвычайно трудно, и это еще одна западня, поджидающая того, кто отдает предпочтение белой палитре. Вспомним фильм «Полуночный ковбой» (Midnight Cowboy, 1969)³⁰ и (Дастина Хоффмана в роли. – Прим. пер.) Рико Риццо, неизлечимо больного хромоногого мелкого жулика и неудачливого сутенера. Когда мы видим его впервые, он одет в ослепительно белый легкий пиджак и некогда белые брюки, уже приобретшие неопределенный грязноватый оттенок. Очевидно, Рико нарядился в белое не просто так, за этим выбором стоит страстное желание – прозябая в нью-йоркских трущобах, этот нищий воришка грезит о лучших временах, когда он поселится в Майями, где сама жизнь окрашена во все оттенки белого. И даже настоящий герой-идеалист из послевоенного британского фильма «Человек в белом костюме» (The Man in the White Suit, 1951)³¹ Сидни Стрэттон (актер Алек Гиннесс. – Прим. пер.), движимый высоким стремлением совершить революцию в текстильном производстве, превращается в угрозу экономической безопасности общества (рабочих и работодателей) в тот самый момент, когда переодевается в свой чудесный, сияющий безупречной белизной костюм.

Эти примеры относительно безобидного, не связанного с преступными устремлениями, но тем не менее не совсем уместного облачения в белое, заслуживают – каждый в отдельности – более подробного анализа, касающегося метафорических корреляций между белым костюмом и социальной отверженностью, белым костюмом и эгоцентризмом, белым костюмом и физической ущербностью, белым костюмом и чрезмерной самонадеянностью (и это далеко не все возможные примеры). Но Джей Гэтсби и остальные упомянутые выше персонажи, которых с ним роднят аналогичные сарториальные потуги, меркнут в сравнении с другим подотрядом кинематографических демонов-разрушителей в белых костюмах и их вестиментарной ловкостью рук. Эти белоснежные психопаты слишком хорошо знают, как надежен камуфляж святости, и используют это экстраординарное прикрытие, чтобы добиваться своих убийственных целей.

Еще раз обратимся к работе Бруцци:

Использование белых или белесых ансамблей в качестве знака, указывающего на крайнюю жестокость персонажа, по-видимому, напрямую берет начало от образа Аль Капоне. Таким образом, и реально существовавший, и вымышленный гангстер занимают парадоксальную позицию по отношению к моде: перенимая стили у высокой моды, они тем не менее не желают в полной мере с ними слиться и тем более в них раствориться, поэтому им приходится культивировать собственное, безошибочно узнаваемое стилистическое направление, предназначение которого отнюдь не сводится к функциям камуфляжа, ибо в своем идеальном воплощении оно, как парадный мундир, служит демонстрации их воинской доблести³².

Прежде чем мы приступим к рассмотрению трех наиболее красноречивых примеров кинематографического белого костюма, необходимо обозначить различия между теми гангстерами, которых мы уже обсудили выше, с присущей им любовью к броским вещам и вызывающей манерой одежды, и совершенно специфическими персонажами, в чьем гардеробе безраздельно господствует белый цвет. Как заметила Бруцци, истоки сложившейся в кинематографе традиции наряжать преуспевающих в бандитской среде психопатов в ансамбли белесых оттенков следует искать в гардеробе Аль Капоне, который предпочитал носить костюмы приглушенных тонов. Этот прием использовался на протяжении десятилетий – начиная с 1930‑х годов зрители увидели на экране великое множество светло-серых и грязно-белых костюмов и одеяний, в которые были упакованы тела разнообразных асоциальных типов, от бандита «Худа» Стейси из (социальной драмы. – Прим. пер.) «Каждое утро я умираю» (Each Dawn I Die, 1939) до одержимого манией величия зловещего Доктора Ноу (Dr No, 1962) из одноименного фильма (положившего начало кинематографической бондиане. – Прим. пер.)³³. Кроме того, некоторые экранные боссы преступного мира могут щеголять в белоснежных костюмах или смокингах, находясь в формальной обстановке – на званых вечерах и торжествах, как, к примеру, незабываемый Тони Монтана, центральный персонаж фильма Брайана де Пальмы «Лицо со шрамом» (Scarface, 1983), ремейка картины 1932 года, оказавшего невероятно мощное влияние на современную массовую культуру³⁴.

Однако все это были примеры персонажей, которые наряжаются в белое по особым случаям или в хорошую погоду. В фильмах, которые мы обсудим далее, ослепительная белизна костюма становится обязательным сарториальным маркером садизма, в них присутствуют злодеи, одетые в белое на протяжении практически всей своей экранной жизни. Для Фрэнка Нитти, безжалостного приспешника Аль Капоне в «Неприкасаемых» (The Untouchables, 1987), для идеолога и практика нацистского геноцида доктора Йозефа Менгеле в «Мальчиках из Бразилии» (The Boys from Brazil, 1978), для Адама Крамера, сеющего расовую ненависть провокатора в «Захватчике» (The Intruder, 1962), белый костюм – de rigueur, непременный атрибут, символизирующий стремление персонажа к полному уничтожению каждой намеченной цели. В их случае белый – это антицвет, который обесцвечивает и расщепляет на атомы все, что с ним соприкасается³⁵.

В фильме «Мальчики из Бразилии» доктор Йозеф Менгеле, этот «ангел смерти» (Todesengel) или «белый ангел» (weiße Engle), в своей первой сцене предстает пред нами как настоящее божество. Мы видим Грегори Пека – именно он играет Менгеле – сходящим с борта гидроплана. И несмотря на то что это происходит где-то в Парагвае, глубокой ночью, стоит ему ступить на берег, тьму разрывает свет множества автомобильных фар, который, отразившись от фигуры Менгеле, едва не ослепляет толпу встречающих его приверженцев нацизма (ил. 1.1). Менгеле выглядит великолепно, под стать блестящей наружности и безупречно белые костюм и рубашка, в которые он облачен. И хотя дизайнер костюмов Энтони Мендельсон, по-видимому, подразумевал те прозвища, которые приросли к имени доктора Менгеле в то время, когда он проводил свои эксперименты в концлагерях, столь нарочитая демонстрация сарториальной щепетильности может рассматриваться как признак поливалентности, постоянно присущей кинематографическому белому костюму. На фундаментальном уровне появление на экране злодея в белом подрывает условные кинематографические нормы, согласно которым белый цвет символизирует добро, а черный зло – так повелось со времен пионеров немого кино, режиссеров первых вестернов, где хорошие парни в белых ковбойских шляпах противостояли плохим парням в черных шляпах, и это цветовое разделение помогало зрителю прочитывать сюжет без лишних пояснений. Контраст между ослепительной внешностью и скрытой за ней моральной мерзостью, несомненно, придает персонажу особую привлекательность; как заметил Ж. Бодрийяр, «все метаморфизируется в свою противоположность, чтобы пережить себя в откорректированной форме. Все органы власти, все институты говорят о себе через отрицание, стараясь через симуляцию смерти избежать своей реальной агонии»³⁶.

1.1. Ослепительный Йозеф Менгеле. Сцена из кинофильма «Мальчики из Бразилии», 1978, режиссер Франклин Дж. Шаффнер. Фотография ITV/REX/Shutterstock

В фильме «Мальчики из Бразилии» этот парадокс одетого в белое зла становится все более ощутимым по мере развития сюжета. Менгеле не только постоянно облачен в цвет чистоты – со временем мы узнаем, что он проводит эксперименты по расовому очищению. В неформальном белом костюме для отдыха он излагает свой план клонирования образцовых арийцев; в белом сафари посещает запрятанную в парагвайских джунглях ферму-лабораторию, где проводит опыты над детьми местных крестьян; в белом смокинге танцует на балу нацистской элиты; для Менгеле белый – это «новый черный». Но, возвращаясь к сцене его первого появления в сиянии прожекторов, можно утверждать, что его белый гардероб – это не просто еще один пример тяги преступника к кричащей роскоши и добротной портновской работе; костюм Менгеле исходит той безупречной белизной, которая исторически ассоциируется с неописуемой словами божественной святостью, и в этом заключена ирония. Белый Йозефа Менгеле и тех нескольких кинематографических персонажей, о которых речь пойдет далее, символизирует не добро в обычном понимании этого слова, но некую высшую, недостижимую добродетель, находящуюся вне пределов понимания простых смертных. Дж. Гейдж связывает этот образ непостигаемой белизны с понятием «божественный свет» в том значении, которое сформулировали теологи раннего Средневековья: «…мы принимаем как данность неосязаемую и невидимую тьму этого Света, который недостижим, ибо безмерно превосходит видимый свет»³⁷. Менгеле предстает перед нами как сверхъестественное явление: его невозможно по-настоящему разглядеть из‑за слепящего ореола белизны и вместе с тем уму непостижимо то, чем он занимается, усердно трудясь над созданием девяносто четырех клонов Гитлера.

В отличие от Менгеле из фильма «Мальчики из Бразилии», врывающегося на подмостки в потоке невыносимо яркого света, Фрэнк Нитти (Билли Драго. – Прим. пер.) в «Неприкасаемых» ведет себя в сдержанном ключе, стремясь быть незаметным, по крайней мере до поры (ил. 1.2). Мы сталкиваемся с этим самым жестоким палачом из банды Аль Капоне почти в самом начале фильма. Одетый в белый костюм, который дополняют светлые перчатки и шляпа, он сидит за барной стойкой в аптеке-закусочной, где, судя по всему, есть и своя прачечная. Его почти не видно на заднем плане, да еще и на фоне витрины, в которой сохнут светлые, только что выстиранные мужские рубашки. Нитти намерен взорвать это заведение, если владелец откажется от сделки, условия которой обсуждает с ним второй рэкетир. Затем, пока хозяин закусочной, не пришедший к соглашению с гангстерами, разговаривает с соседской девочкой, которую мать послала что-то у него купить, Нитти, не говоря ни слова, поднимается и выходит прочь. Остается только забытый им большой портфель. Девочка замечает это, бросается за рассеянным джентльменом, чтобы вернуть его вещь, и в этот момент динамит, которым набит портфель, взрывается. А самого Нитти, этого «белого ангела» Чикаго 1930‑х, уже и след простыл.

1.2. Фрэнк Нитти в своих белых доспехах. Сцена из кинофильма «Неприкасаемые», 1987, режиссер Брайан де Пальма. Фотография Paramount/Kobal/REX/Shutterstock

Нитти – персонаж еще более необъяснимый, чем Менгеле. Сохраняя молчание на протяжении почти всей картины, он подобен призраку; это впечатление усугубляет стремительность его действий и сверхъестественная неуязвимость. К примеру, в сцене нападения на Джима Мэлоуна (Шон Коннери), честного копа и наставника спецагента Элиота Несса, мы сначала видим, как Нитти подбирается к дому намеченной жертвы: бледный фантом, крадущийся в свете уличных фонарей, все подмечающий и продумывающий каждый следующий шаг. Затем, выманив Мэлоуна из квартиры, Нитти встречает его автоматной очередью с площадки пожарной лестницы, где угнездился, словно снежная сова в дупле. И с быстротою призрака, за несколько минут, которых умирающему Мэлоуну хватило лишь на то, чтобы доползти до комнаты, Нитти переносится в ложу оперного театра, где проводит досуг Аль Капоне. Болезненно бледный ангел смерти шепотом отчитывается перед своим господином об исполненном поручении, а в это время на сцене исполняет арию Паяц, и на фоне его круглого, покрытого белилами лица возвышающаяся на заднем плане фигура Нитти выглядит еще более потусторонней.

Чтобы окончательно проникнуться идеей невидимой тьмы, которую несет в себе ослепительная белизна, нам нужно возвратиться к резким контрастам черно-белого кино; но на этот раз мы рассмотрим пример, где противопоставление белого и черного цветов лежит не только в основе технологии производства видеоряда, но и создает идеологическое напряжение, на котором держится сюжет³⁸. Вышедший на экран в 1962 году фильм Роджера Кормана «Захватчик» (The Intruder) – замечательное высказывание, вскрывающее феномен расовой ненависти. Оно возвращает нас к понятию «расовой чистоты», олицетворением которого становятся белые одеяния центрального персонажа, протагониста Адама Крамера, сыгранного Уильямом Шатнером. Крамер появляется в знойном мареве южного городка Кэкстона как миссионер, имеющий целью раздуть расовую ненависть и инициировать массовые беспорядки, поводом к которым станет решение городских властей ввести в муниципальной школе совместное обучение белых и черных детей. Начальные титры идут на фоне крупного плана Крамера, мужчины в белом костюме и темных очках (быть может, необходимых ему для того, чтоб защитить собственные глаза от собственного же сияния?); он смотрит из окна поезда на поле, где группа темнокожих работников собирает хлопок. Образ сборщиков хлопка – визуальная квинтэссенция темы расовой сегрегации, нетерпимости и несправедливости, которая будет обретать все большую остроту на протяжении всей картины и достигнет поражающего эффекта. Добравшись до Кэкстона, Крамер для начала осваивается в городе; мы видим, как он прохаживается по улицам – добрый гений в белом костюме с лучезарной улыбкой на лице, всегда готовый помочь маленькой девочке спуститься с высокой подножки автобуса (как и в случае с Нитти, порочность Крамера противопоставляется невинности детей, что можно сказать и о Менгеле, хотя тот по иронии обретает некую иллюзорную человечность, когда осматривает своих маленьких подопытных на парагвайской ферме). В дрожащем мареве, висящем над раскаленными улицами городка, Крамер во всех смыслах выглядит как белый рыцарь в сияющих доспехах, пусть даже при ближайшем рассмотрении оказывается, что его броня – это всего лишь сирсакер (жатая хлопковая ткань, использующаяся для пошива легких летних костюмов. – Прим. пер.). Крамер шествует по Кэкстону как триумфатор, очаровывая всех, до кого снисходит; этому успеху в немалой степени способствует ослепительная белизна его костюма, вестиментарное свидетельство его святости. Но стоит ему добраться до стойки регистрации в местном пансионе, мы начинаем догадываться, что намерения этого человека далеки от добрых и высоких. На вопрос хозяйки, что привело его в эти края, Крамер отвечает: «Считайте, что я социальный работник. Я прибыл, чтобы сделать для города все, что в моих силах. <…> [Разобраться] с проблемой интеграции»³⁹. Начиная с этого момента и далее истинная сущность Крамера становится все более явной: мы видим одержимого манией величия расиста, а его идеологическая белизна своими лучами пронизывает весь город и ярко высвечивает характеры его обитателей.

«Белый цвет обозначает определенный тип телесности», – отмечает М. Уигли в своей книге «Белые стены, дизайнерская одежда» (White Walls, Designer Dresses)⁴⁰. И благодаря мастерской работе оператора-постановщика Тэйлора Байарса белизна Крамера буквально осязаема на протяжении всего фильма. Эта крамеровская белизна белее полуденного солнца Кэкстона, белее балахонов ку-клукс-клановцев, в кавалькаду которых вливается Крамер; а когда он вторгается в спальню Эллы (несовершеннолетней дочери местного прогрессивно настроенного журналиста, старшеклассницы, которую Крамер упорно пытается соблазнить и которой он всячески манипулирует, чтобы еще больше повысить градус расовой ненависти в школе и во всем городе), освещение так преображает его фигуру, что кажется, будто дух снизошел, чтобы своим сиянием озарить мрак тесного мирка провинциальной девочки-подростка, и это совершенно потрясающий, почти сверхъестественный момент. В этом эпизоде исходящее от Крамера сияние словно иллюстрирует суждение классика теологии Оригена (Александрийского. – Прим. пер.): «…и коль скоро белые вещи различаются степенью своей белизны, эти одежды сделались столь белыми, что яркостью и чистотой превзошли все прочие белые вещи, – они сам свет»⁴¹. Крамер превратился в свет, и наверное, это самый убийственный, бросающий вызов моральным установкам пример того, что самый эффективный способ вызвать у людей помрачение рассудка – ослепить их невыносимо ярким светом. Ни великолепие цветовых контрастов, которых добивается Брайан де Пальма, прорезая кроваво-красные интерьеры гостиничного номера и оперной ложи Аль Капоне белым и угловато-острым, как лезвие опасной бритвы, силуэтом Нитти, ни экзотические белые ансамбли, в которых доктор Менгеле отправляется на свое медицинское сафари в парагвайских джунглях в фильме Франклина Шаффнера, не производят такого жуткого впечатления, как постоянно мозолящий глаза повседневный белый костюм торговца ненавистью из маленького провинциального городка.

Большинство экспертов в области мужской моды, обсуждая современные костюмы, сравнивают их со своего рода сарториальными доспехами, безукоризненно подогнанным по фигуре панцирем, который позволяет тому, кто находится внутри него, быть невосприимчивым к оскорблениям, неуязвимым для нападок и готовым к любому непредвиденному случаю. Учитывая, что костюм, в том виде, в каком он существует сейчас, генеалогически связан и со спортивной одеждой, и с военным мундиром, а также помня о том, что благодаря уловкам кроя и незаметным утолщениям подкладки в определенных местах он визуально изменяет мужскую фигуру, приближая ее очертания к идеалу маскулинных пропорций, можно сказать, что в определенном смысле это одежда, выкованная из металла. Но также некоторые исследователи замечают, что костюмы киногероев подчас и сами по себе не подвержены никакому разрушительному воздействию; наиболее подробно этот феномен рассмотрен в эссе У. Лемана, посвященном вечному костюму, в который одет герой Кэри Гранта в фильме Альфреда Хичкока «К северу через северо-запад» (North by Northwest, 1959)⁴². Костюм Крамера выглядит таким же неубиваемым, оставаясь безупречно чистым и неповрежденным на протяжении всего фильма – после стычек, потасовок, факельного шествия с поджогом, ночевок в тюремной камере и просто под палящим южным солнцем. Но защитный потенциал присущей Крамеру белизны больше, чем потенциал костюма как такового. Это лучше всего видно в эпизоде, когда Крамер ночью призывает добропорядочных жителей Кэкстона защитить город от новых порядков, подразумевая под этим насилие на расовой почве и погромы в черных кварталах. Трибуной ему служит освещенное крыльцо здания городского суда. Его речь с каждым словом звучит все более фанатично, а сам он буквально накаляется, наливаясь яростью и вместе с тем демонстрируя все более глубокие уровни своей белизны: он расстегивает пиджак, из-под которого показывается белая рубашка; он срывает с себя пиджак, скручивает его и отбрасывает в сторону; наконец он закатывает рукава рубашки – и с каждым разом его действия и слова становятся все более и более истеричными. Фактически Крамер исполняет своего рода идеологический стриптиз, но сколько бы одежды он с себя ни снял, для зрителей и слушателей он остается все таким же белым. Он словно демонстрирует: мои мысли такие же светлые, как моя белая кожа. Такая форма сарториального non-strip tease – «стриптиза без раздевания» – рассматривается в статье Дж. Харви, который отмечает, что в мужском костюме присутствуют игривые детали, вызывающие ассоциации с телесной незащищенностью: отвороты лацканов, утратившие практические функции пуговицы и тому подобное, – но в действительности они ничего не обнажают и не делают мужчину уязвимым⁴³. То же самое можно сказать о Крамере, но подразумевая не только сарториальную/телесную, но и идеологическую неуязвимость. Сколько бы он ни обнажался, как бы ни выставлял себя напоказ, он неизменно остается все тем же фанатиком, закованным в белые хлопковые доспехи. И не случайно – на это стоит обратить внимание, – когда Крамер завершает свою речь, кто-то из его паствы бросается, чтобы подать пророку отброшенный пиджак; этот жест будет повторен и в следующем аналогичном эпизоде с проповедью.

Доказав, что в фильмах «Мальчики из Бразилии», «Неприкасаемые» и «Захватчик» белый костюм – ключевая деталь образа, указывающая на почти сверхъестественную склонность персонажа к злу и беззаконию, логично предположить, что одежда должна сыграть свою роль не только в возвышении, но и в неизбежном падении этого воплощенного зла в конце истории. У каждого мифологического персонажа, добродетельного или порочного, должна быть своя ахиллесова пята; такое неявное слабое место не менее важно для целостности образа, чем очевидная сила и могущество. Кроме того, у многих есть какая-то оригинальная внешняя особенность (индивидуальный стиль), которая становится олицетворением и залогом его мужской доблести – как волосы Самсона или костюм Супермена (и не имеет значения, создан этот костюм на планете Криптон или его сшила Марта Кент из одеяла, в которое был завернут найденный ею младенец). Утрата или отказ от нее чреваты бедой. Так, стоило кинематографическому доктору Менгеле изменить своей страсти к белым одеяниям, и его настигла неожиданная и бесславная кончина. Это происходит, когда, обеспокоенный судьбой своей грандиозной евгенической авантюры, он отправляется в Соединенные Штаты, чтобы изъять из приемной семьи лучший оставшийся экземпляр клонированного «Адольфа Гитлера» – последнего «мальчика из Бразилии» Бобби Уилока. Можно сказать, что Менгеле становится жертвой пристрастия к условностям сарториального потребления, поскольку, направляясь в сельский регион штата Пенсильвания, он вдруг облачается в твидовый костюм приглушенных осенних оттенков – возможно, рассудив, что на фоне американских равнин в ослепительно-белом он будет выглядеть слишком странно и вызывающе. Попытка внешне замаскировать свою манию величия и слиться со средой, нарядившись добропорядочным сельским обывателем – в одежду в непритязательной коричнево-зеленой гамме, приводит к сокрушительному поражению. Ни приемный отец Бобби, ни сам мальчик не признают в нем великого человека. И если старшего Уилока доктору удается убить, то младший, приняв его за обыкновенного грабителя, не поддается гипнотическим чарам Менгеле и натравливает на него нескольких доберманов, которые перегрызают ему горло. Есть нечто схожее и в том, как рок настигает Фрэнка Нитти. Сначала агент Элиот Несс выстрелом сбивает с него белую шляпу, которая, кажется, никогда не покидала головы гангстера, затем, пытаясь схватить Нитти, срывает с него пиджак. Несс словно по куску сдирает с противника его сарториальную защитную броню, и Нитти становится уязвимым. Вырвавшись, Нитти уходит, на ходу расчесывая волосы, он как будто пытается восстановить нарушенный сарториальный порядок, а вместе с ним, возможно, вновь обрести дар бессмертия. В конце концов Несс сбрасывает его с крыши здания суда, ставшей ареной их поединка. Здесь Брайан де Пальма использует довольно избитый кинематографический прием: мы, зрители, несколько секунд наблюдаем за тем, как белая фигура летит к земле, а затем врезается в крышу стоящего рядом со зданием автомобиля. В следующем кадре показано окровавленное тело Нитти, распростертое на залитых кровью сиденьях машины. Белоснежный костюм безнадежно испорчен; ему пришел конец, как и самому Нитти, – падший Ангел Смерти опустился на землю в последний раз.

А что же случилось с Адамом Крамером, обладающим наименьшим набором сверхъестественных черт в сравнении с двумя другими психопатами в белых одеждах, но вместе с тем, пожалуй, самым эффективным и в итоге самым смертоносным в этой компании «белых ангелов»? Его костюм остается при нем; но несмотря на то что он, казалось бы, не утрачивает своего защитного облачения, персонажа ожидает сарториальное унижение. Крамер пытается устроить суд Линча (над чернокожим старшеклассником, ложно обвиненным в попытке изнасиловать белую девушку. – Прим. пер.) прямо на школьном дворе, но его затея проваливается, а местная большая шишка Верн Шипман, не только поддерживавший расистские идеи Крамера, но и всячески ему содействовавший, отвешивает своему протеже такую оплеуху, что тот падает на землю, поднимается на четвереньки и замирает в этой позе на мигом обезлюдевшей игровой площадке перед школой (под качелями, которые должны были стать импровизированным эшафотом. – Прим. пер.). При этом его костюм словно живет собственной жизнью, оставаясь чистым и сияющим в потоке холодного и яркого света утреннего солнца. Но в финале Крамера ждет еще одно, теперь уже словесное унижение, которое одновременно звучит как напоминание о том, что белый цвет, символизирующий в кинематографе абсолютное зло, – это «Белый с большой буквы», который должен оставаться в безупречном порядке при любых обстоятельствах. «Парень, если ты сейчас же не встанешь, все твои штаны будут в пятнах от травы»⁴⁴, – эти слова произносит Сэм Гриффин, один из антагонистов Крамера, от которого на протяжении всего фильма исходит угроза, не только физическая, но и как от преследующего его голоса совести. Возможно, кому-то такие слова могут показаться неуместно легковесными для развязки столь драматичного сюжета. Но это замечание, касающееся сарториальной чистоты, можно истолковать как способ подчеркнуть хрупкость здания маскулинности, возведенного на фундаменте деструктивных наклонностей и внешних эффектов, частью которых является безупречный гардероб. Такую конструкцию совсем нетрудно разрушить, достаточно привнести в нее лишь небольшую долю сарториального несовершенства. Как заметил Г. Дебор,

спектакль предстает как одна огромная позитивность, неоспоримая и недоступная. Он не говорит ничего, кроме того, что «то, что является, – благо, и то, что благо, – является». Отношение, которого он в принципе требует, есть то пассивное приятие, каковое он уже фактически обрел благодаря своей манере являться без возражений, обладая монополией на явленное⁴⁵.

И если у белизны отнять эту монополию на демонстрацию себя – заменив белый другим цветом, сорвав с тела белые одежды или просто запятнав их грязью, – ее зрелищности придет конец, а вместе с ней и притягательности безупречно одетого зла.

2. Кошмарные худи: костюм для преступника
ДЖОАН ТЁРНИ

Задача исследования, представленного в этой главе, – проанализировать и осмыслить феномен недавнего медийного ажиотажа и, соответственно, моральной паники, стимулом к которым послужил безобидный, казалось бы, предмет гардероба – толстовка с капюшоном, или худи. После беспорядков, потрясших города Великобритании в 2011 году, и благодаря тому вниманию, которое привлекала к себе одежда их участников, худи превратилось в символ социального неповиновения. Широкая доступность и обыденность худи – важный фактор: примечательна легкость, с которой предмет массовой моды, который теоретически может найтись в любом гардеробе (ведь все носят худи), превращается в маркер преступных намерений. Просто подняв капюшон, обычный любитель комфортной одежды становится чем-то иным и вызывает тревогу и социальное напряжение.

После запрета на ношение худи в торговом центре Bluewater в британском графстве Кент в 2005 году журналисты и общество в целом ассоциируют эту одежду с преступностью, антиобщественным поведением и неуправляемостью, свойственной молодежи. И хотя худи – это всего лишь джемпер, кажется, что его поднятый капюшон обладает магическими свойствами и способен превратить повседневную одежду в нечто гораздо более проблематичное и угрожающее статус-кво. Сегодня и сама эта одежда, и люди, которые ее носят, называются одинаково: вещь и человек слились воедино в образе современного пугала – худи. К 2007 году худи квалифицируется в качестве безликого и как предмет гардероба, и как стереотип: тогдашний теневой министр внутренних дел Дэвид Дэвис считал, что худи входит в базовую «экипировку хулигана»⁴⁶. В настоящем исследовании я, опираясь на имеющиеся образцы анализа моральной паники, постараюсь осмыслить функцию этой одежды и как индикатора поведения (прежде всего – антиобщественного), и как маркера потенциальной угрозы. Предполагается также, что мое исследование привлечет внимание к тревоге, которую общество испытывает по отношению к разным людям и их поведению, ориентируясь отнюдь не только на их одежду. Мой анализ учитывает потенциально проблематичные взаимоотношения между социальной нормой и тем, что общество считает «другим» или девиантным (ил. 2.1). Одежда в этих обстоятельствах метафорична; она сублимирует глубинные социальные переживания, связанные с угрозой личной безопасности и даже со страхом смерти.

Худи – утилитарная и очень популярная спортивная одежда, которая, однако, вызывает страх, отторжение и непонимание. Поводом пристального внимания к ней стали социальные бесчинства и приступы пиромании. Вещь, которую ежедневно надевают миллионы людей, которая стала основным предметом гардероба целого поколения, мгновенно превратилась в криминальную униформу мародерствующей лондонской молодежи⁴⁷.

Представление о худи как символе общества, которое стремительно катится в тартарары, сформировалось вследствие реакции на несколько взаимосвязанных проблем. Прежде всего, следует упомянуть, что лейбористское правительство проводило политику нулевой терпимости по отношению к мелким преступлениям и антиобщественному поведению, объяснявшемуся низкой социальной ответственностью граждан и отсутствием дисциплины. Антиобщественное поведение подразумевало широкий спектр преступлений: от швыряния камней и использования нецензурной лексики до случаев реального насилия и даже убийств; все это превращало жизнь британцев в ад. Кроме того, неудачные ролевые модели, увеличение числа подростковых беременностей, отсутствие перспектив в области образования и трудоустройства привели к расширению класса бедняков, находившихся на государственном обеспечении, которые обрели голос благодаря телешоу Джереми Кайла (2005–2019). Ситуация выходила из-под контроля: целые районы превращались в запретные зоны, куда не было доступа службам экстренной помощи, а также социальным работникам и государственным служащим. В результате был принят закон об антиобщественном поведении (ASBO), нарушение которого влекло за собой серьезные последствия, вплоть до тюремного заключения. Таблоиды публиковали возмущенные тирады о падении нравов и подростковой преступности и называли Британию «нацией ASBO». Все подростки и любители худи по умолчанию вызывали подозрение⁴⁸: «Толстовку с капюшоном – обязательный модный аксессуар молодежи – запрещается носить в торговых центрах; это недавняя полицейская мера, направленная на борьбу с подростковой преступностью. Также запрещены головные уборы, включая бейсболки»⁴⁹.

2.1. Дэвид Кэмерон на проекте общественного центра в Манчестере (Великобритания). Автор фотографии: Кристофер Ферлонг/Getty Images

Подобные запреты (касавшиеся также приспущенных брюк) действительно имели место. Они вызвали юридическое и медийное противодействие. Пострадавшие в результате подобных предписаний обратились в суд по правам человека и выиграли: запрет на ношение определенной одежды квалифицировался как ущемление гражданских свобод.

С момента зарождения в начале 1950‑х годов молодежная культура всегда вызывала недоверие и непонимание, приводящее – вполне осознанно – к отделению молодежи от остальной части общества⁵⁰. Одежда здесь играла ключевую роль: она служила визуальным маркером отличия и бунта. Составляя оппозицию деловому костюму, вестиментарному символу истеблишмента, худи, особенно на молнии, в сочетании со свободными брюками (как в спортивном костюме) прочно ассоциировалось с нонконформизмом. Будучи одновременно и частью костюма, и одеждой для отдыха, оно не имело четкого силуэта и выглядело слишком свободным и небрежным – и само по себе, и будучи противопоставлено белым воротничкам и обществу, за которое те представительствовали. В отличие от более ранних вестиментарных символов бунтаря (например, от кожаной куртки), худи прочно встроено в современную культуру тотальной слежки. Это легко доступная и в то же время социально маркированная одежда, которая облегчает передвижение и скрывает личность. Кроме того, худи не ассоциируется с той или иной молодежной субкультурой: его носят все, от бандитов до бабушек. Эта универсальность позволяет обладателю худи буквально раствориться в толпе. В статье, опубликованной в The Guardian в 2011 году, К. Брэддок писал:

Безусловно, худи – удобная одежда для членов банд, не желающих быть узнанными. Однако для подростков, которые испытывают сильное давление среды, требующей от них соответствия коллективной идентичности, не быть отверженными – значит одеваться так, как принято у их сверстников. У некоторых просто нет выбора: они вынуждены носить худи, какие бы ассоциации оно ни вызывало. <…> Дэвид Кэмерон c редкой проницательностью заметил в 2006 году в интервью Центру социальной справедливости, что худи – это «возможность быть невидимым на улицах». В опасной обстановке лучше не высовываться, слиться с толпой, не выделяться⁵¹.

Осознанное дистанцирование молодежной моды от мейнстрима – это не просто предпочтение специфического стиля; не меньшее значение имеет жестовый и перформативный потенциал костюма. Важно, какую одежду человек носит, – но еще важнее, как он это делает. Само по себе худи не выглядит страшным. Но если оно прочно ассоциируется с образом недружелюбного юнца, шествующего расхлябанной, но агрессивной походкой, и комбинируется с джинсами или тренировочными штанами с мотней до колена, – вот тогда оно становится маркером отличия. Взаимосвязь между костюмом, юностью и жестом не нова. Вся молодежная одежда, особенно та, что считается униформой агрессивных сообществ, потенциально угрожающих статус-кво, может восприниматься как опасная, и это ощущение усиливается и закрепляется благодаря медийным образам и комментариям.

По словам историка моды Э. Рибейро, мораль обеспечивает согласие членов общества относительно того, что хорошо и что плохо; в этом контексте одежда выполняет функцию социального маркера и демонстрирует принадлежность к той или иной группе или, наоборот, отчуждение от нее⁵². Иначе говоря, одежда сама по себе не может быть моральной или аморальной; она становится таковой в результате работы механизмов социальной медиации, которые историк искусства К. Белл именует «вестиментарным сознанием»⁵³; оно находится в прямой зависимости от принятых в обществе норм и реагирует на динамичные социокультурные обстоятельства.

Развитие вестиментарного сознания свидетельствует о значимости социальных функций одежды и в особенности моды. Последняя играет важную роль и в повседневной жизни, и в культурном развитии. Она маркирует те амбивалентные практики, которые подспудно бросают вызов норме. Зазор между культурой и социумом мгновенно опознается как натиск модернистского авангарда, как стремление испытать на прочность границы приемлемого или, напротив, напомнить о важности конформизма. Нельзя сказать, однако, что люди носят худи, следуя моде. В этой одежде нет ничего авангардного, она не выглядит вызывающе, прежде всего потому, что слишком обыденна. Однако социальные ассоциации худи, его классовая принадлежность – точнее, классовая принадлежность тех, кто его носит, – играет ключевую роль в формировании его маргинального и противозаконного статуса. Одновременно городская и урбанистическая, эта одежда, наравне со своими владельцами, представительствует за британский беднейший класс и за образ жизни, чуждый моральному большинству. Именно классовые ассоциации в сочетании с невозможностью опознать, идентифицировать в толпе одетого в худи человека, вызывают и подпитывают обыденный ужас. Кажется, что граница между добром и злом размывается. Профессор социологии университета Глазго Г. Фило описывает худи как униформу

вечных аутсайдеров, попросту никому не нужных и создающих сообщества, которые часто контролируются с помощью насилия или механизмов альтернативной экономики, основание которой составляют наркоторговля или рэкет. Если вы побываете в этих районах, то увидите, что там все и вправду очень мрачно; культура насилия вполне реальна. Но у британских журналистов все слишком просто: они считают, что всему виной плохое воспитание или испорченные дети. Их отчеты о происходящем пристрастны и не соответствуют действительности, и это способствует усилению правых взглядов. В нашем обществе отсутствует полноценная дискуссия о том, что мы можем с этим сделать. Конечно, не все молодые люди в капюшонах опасны – большинство как раз нет, – но опасные действительно опасны, и газетам выгодно писать о них, потому что эта тема хорошо продается: люди так устроены, страшное их притягивает. Это в нашей природе: наш организм, наш мозг охотно фиксируется на том, что способно нас убить, поскольку изначально мы все – охотники и добыча⁵⁴.

Само собой разумеется, что медийная истерия, развернувшаяся вокруг кошмарных худи, способствовала росту уличного авторитета этого предмета гардероба, еще больше популяризировав его среди представителей маргинальных слоев общества. С худи случилось то, что можно назвать самосбывающимся пророчеством. Как пишет И. Найт в статье, опубликованной в The Sunday Times, «все боятся худи: подростки, мужчины, женщины – и, вероятно, даже собаки. Вот почему худи так хорошо продаются. На свете нет подростка, который чувствовал бы себя достаточно уверенно, чтобы отказаться от маленькой антиобщественной поддержки, которую обеспечивает одежда»⁵⁵.

Итак, худи – это маркер, зримо отличающий его владельца от морально нормативного большинства. Оно маркирует специфическое отношение к обществу, свидетельствует о широком распространении социальных стереотипов, ассоциированных с возрастными и классовыми различиями, символизирует падение нравов и засилье культуры ASBO – и, что гораздо важнее, служит манифестацией чуждого, «другого».

В опасной и чреватой насилием ситуации, как, например, во время лондонских беспорядков 2011 года, отчуждение – не лучший инструмент нормализации. Недаром будущий премьер-министр Дэвид Кэмерон, в те времена оппозиционер, призывал нас всех «обнять худи», чтобы приблизиться к пониманию и решению социальных проблем. Худи, однако, так никто и не обнял. После лондонских грабежей министр по делам общин и местного самоуправления Эрик Пиклз, пытаясь восстановить статус-кво, предупреждал бунтарей и мародеров: «В этом городе много камер видеонаблюдения. Сегодня вы прячетесь под капюшонами, но вам придется носить их еще очень долго, чтобы избежать правосудия. Вещи, которые вы украли за последние несколько дней, непременно приведут к вам, и вы будете арестованы»⁵⁶.

Худи сегодня – символ террора. В этом нет новации. Все великие мифические злодеи носят одежду с капюшоном, от мрачного жнеца до загадочных незнакомцев в викторианских романах, от Когтя-в-капюшоне в мультфильмах о Пенелопе Питстоп до членов ку-клукс-клана. Предполагается, что, окутывая лицо и голову, капюшон скрывает подлинную сущность человека, его характер и намерения. Мы знаем, что эти люди среди нас, но не знаем, кто они такие. Страхи современного общества подпитываются и сходством худи с лыжной маской, которая с 1970‑х годов стала в буквальном смысле фирменным знаком террористов, чьи изображения зрители видят в печати и в телепрограммах. Лыжная маска закрывает лицо целиком, оставляя лишь отверстия для глаз, что превращает ее обладателя в невидимку. Подобная одежда вызывает сильные эмоции, поскольку она ассоциируется с террором и непосредственно, и метафорически. Во-первых, реальные террористические акты, освещавшиеся в медиа, привели к тому, что лыжная маска превратилась в общественном сознании в символ политического диссидентства и угрозы. Во-вторых, маска сама по себе вызывает тревогу: кажется, что невидимое и потенциально ужасное может таиться, где угодно. В социуме, всерьез обеспокоенном проблемой терроризма, такая одежда становится мощным источником коллективного ужаса, вызванного не столько террором как таковым, сколько самим фактом существования различий – религиозных, расовых, политических, каких угодно.

У маски долгая история и много смыслов. Маска принципиально амбивалентна: она скрывает некую тайну и манит перспективой ее разоблачения. Маска обладает разрушительным и освобождающим потенциалом: она окутывает, камуфлирует и прячет владельца, позволяя тому не стремиться кому-то понравиться, не беспокоиться о социальных нормах, о правильном поведении, – и это закономерно вызывает подозрения у всех, кто маску не носит. Надо полагать, этот наряд, дарующий анонимность, – воплощенная загадка, поскольку мы все время ждем разоблачения. Срывание маски должно неким образом восстановить гармонию, соединить отдельные тела и тем самым позволить одежде в полной мере осуществить свою функцию границы и грани. В каком-то смысле худи – это метафора сепарации социально неблагополучных слоев населения и морального большинства.

Лыжная маска, однако, не предполагает разоблачения: ее надевают именно для того, чтобы спрятаться. И это делает ее еще более угрожающей. Маска скрывает лицо, но не тело. Тело есть, а лица нет, – и это ужасно. Мы ощущаем чье-то физическое присутствие, мы чувствуем угрозу, но не знаем, от кого она исходит.

В отличие от лыжной маски, худи не просто закрывает голову и, таким образом, делает владельца безликим. Оно также печально известно своей мешковатостью. Худи так эффективно обволакивает человека, что тот лишается зримых гендерных маркеров. Одежда в принципе призвана скрывать тело – но худи в этом отношении слишком радикально: оно фактически развоплощает владельца. Можно сказать, что худи – облачение «абджекта» («обвратительного»; англ. abject; термин Ю. Кристевой), освобождающегося от телесных ограничений и переходящего в аморфное состояние. Тело обретает амбивалентность, оно больше ни человек, ни зверь, ни внутреннее, ни внешнее, оно превращается в бесформенную массу, напоминая чудовище, всплывающее из трясины. Это переход из осмысленного мира форм, языков и символов в царство хаоса, искажения и бесформенности, в реальность за гранью понимания.

Подобная трактовка применима и к молодежной моде, и к одежде, ассоциированной с преступными намерениями. «Абджект» предполагает отказ от единения с утробой («социумом») и переход к сепарированному существованию («беззаконию»). Это нечто вроде амбивалентной переходной стадии между детством и взрослостью. Аморфность – это праксис, который может завершиться по-разному: либо прорывом в символическую реальность, либо возвратом в первобытную трясину. Так же обстоят дела и с отчуждением: оно может интерпретироваться как уход в небытие (или анархию), как отказ от идентичности (невидимость для камер видеонаблюдения) и в то же время как присоединение к первобытной общности (толпе). Худи действительно очень комфортно, оно защищает от сторонних взглядов – не только от камер видеонаблюдения, но и от мира в целом. Человек в худи буквально дистанцируется от всего, что его окружает; покрывая голову, он скрывает свою личность и свой общественный статус. Это возможность спрятаться, раствориться, сунуть голову в песок, подобно страусу, не умея или не желая сформировать устойчивую идентичность или подчиниться социальной норме.

Худи позволяет телу исчезнуть, избавиться от своей формы – и естественной, и социально конструируемой. Это одновременно и отталкивает, и привлекает. Недаром медийные репортажи о беспорядках и мародерстве стимулируют вуайеристские наклонности телезрителей. В эссе «Силы ужаса» Кристева так описывала этот феномен: «Без передышек, это движение, словно движение забывшего все законы бумеранга, – притягивается и отталкивается одновременно и буквально выводит из себя»⁵⁷.

Хотя для Кристевой «абджект» предполагает невозможность объективации объекта, механизм одновременного притяжения и отталкивания, срабатывающий в случае с худи, позволяет применить этот термин и к нему. Худи прячет владельца и развоплощает тело, лишает его формы и в то же время помещает эту «чуждую» бесформенность в фокус внимания. Человек в худи аморфен и почти незаметен – и именно поэтому ужасен. Худи – облачение массы и в физическом, и в социальном смысле этого слова.

Бесформенность худи ассоциируется с отсутствием идентичности, а то, чего нет, не поддается пониманию. Перед нами нечто «чуждое»: зримое – и одновременно потаенное, отталкивающее и притягательное. Как пишет Дж. Крейк, «„бытие“ тела осуществляется посредством одежды, украшений и жестов»⁵⁸; отсутствие тела смущает наблюдателя и в то же время чарует его.

Таким образом, худи репрезентирует отказ от моды как маркера идентичности. Идентичность здесь разрушается на двух уровнях: а) тело и лицо скрыты одеждой и б) одежда настолько обыденна, что ее обладатель растворяется в толпе, а не выделяется из нее. Будучи субкультурным оксюмороном, худи не выделяет своего владельца из социума, против которого тот может взбунтоваться, если пожелает – а может и нет. Худи постоянно среди нас, поэтому вызванный им страх неизбывен.

Худи заставляет нас по-новому взглянуть не только на окружающий мир, но и на себя самих. Оказывается, мы не столь прогрессивны, как нам хочется думать. Когда мы имеем дело с худи, мы сталкиваемся с обществом по сути своей расистским, консервативным и беспощадным, которое опасается «других», но легко погружается в анархию и верит мифам. Кроме того, худи заставляет нас взглянуть в лицо собственным потаенным страхам, мечтам и желаниям. Можно сказать, что худи – наша защита. Оно скрывает наши собственные социальные и персональные предрассудки, о которых нам не хочется задумываться. Проще притвориться, что их вообще нет. В результате выходит так, что самый кошмарный образ социального зла для нас – это подросток в легковоспламеняющейся повседневной одежде⁵⁹.

Одежда сама по себе не может быть ни аморальной, ни ужасной. Однако она зачастую отражает дух эпохи. Стигматизация одежды, превращение ее в индикатор антиобщественного поведения акцентирует ее авангардность, наделяет ее бунтарским ореолом. Поэтому худи – идеальный объект моды: актуальная, безобразная, вызывающая, эта одежда широко распространена и всем доступна. Во время беспорядков в Великобритании в 2011 году худи можно было увидеть и на бунтовщиках, и на обывателях. Эту молодежную униформу носили люди всех возрастов, всех социальных слоев, любой расовой принадлежности. Она была проста и обычна, поэтому служила хорошей маскировкой не только молодым людям, но и всем остальным, кто хотел присоединиться к ним, оставшись неузнанным. Худи поистине универсально. Это одежда глобального мира, отражающая глобальные проблемы. Свидетельством тому служит, например, репортаж агентства «Рейтер» из района Хакни в северо-восточной части Лондона:

В соседнем микрорайоне 39-летняя Джеки, обильно украшенная татуировками, возмущалась, что СМИ интерпретируют беспорядки как бессмысленное стихийное насилие со стороны молодежи. «Это были не дети. Это были молодые люди и взрослые, вместе выступившие против того дерьма, что творится тут со времен коалиции», – сказала она, имея в виду британское правительство, возглавляемое консерваторами, которое с момента прихода к власти в прошлом году приняло жесткие непопулярные экономические меры, чтобы справиться с серьезным дефицитом бюджета. – «Они говорят, что это все молодые худи. Глядите, вот я – худи». Стройная женщина накинула на голову капюшон и стала почти неотличима от подростков-бунтовщиков из телерепортажей. «Я была на улицах во время беспорядков. Моя 16-летняя дочь звонила и спрашивала, где я», – сказала она с усмешкой⁶⁰.

Успех худи, однако, сослужил ему плохую службу. Стигматизация этой универсальной одежды сделала ее удобной для апроприации, для превращения в вестиментарный маркер недовольства и сопротивления закону. Беспорядки 2011 года отчетливо продемонстрировали, как повседневный наряд становится криминальной униформой: во время грабежей худи прекрасно работало как маскировка. Образовался своеобразный парадокс: одежда, изначально служившая средством стигматизации бунтующей молодежи, сегодня олицетворяет социальное недовольство и криминальный потенциал общества в целом. Иными словами, худи превратилось в знаковый костюм «разбитой Британии», в символ принадлежности к невидимым массам, которые по печальной иронии судьбы скрыты от глаз под бесформенной массой трикотажной спортивной одежды.

3. Криминализация приспущенных штанов
ХОЛЛИ ПРАЙС ЭЛФОРД

Хип-хоп зародился в середине 1970‑х годов в нью-йоркском Бронксе и прочно вошел в городскую культуру, оказав влияние на музыку, искусство и моду. Он был настолько популярен, что покорил даже американские провинции и сельские регионы и в конце концов завоевал мировое признание. Обладая вполне специфическими чертами, хип-хоп, привлекавший широкие слои молодежи, успешно интегрировался в глобальный модный рынок. В этом стиле одевались известные рэперы, кинозвезды и знаменитости; их образы, распространявшиеся средствами массовой информации, добавляли хип-хопу популярности. С ним связывают и зарождение нового тренда городской моды. Многие восходящие к хип-хопу тренды вошли в иконографию культуры: яркие граффити, свитшоты, нарукавники, кроссовки; его влияние заметно и в некоторых моделях люксовых брендов, таких как Louis Vuitton, Prada и Gucci. Хотя хип-хоп развивался и эволюционировал на протяжении десятилетий, истоком его, по мнению некоторых историков, были городские гетто. Популяризации образа жизни гангстеров, сутенеров, проституток и заключенных иногда способствует не только музыка, но и мода. Из атрибутов хип-хопа больше всего споров вызывают приспущенные штаны. Они так велики, что сползают на бедра, открывая нижнее белье. Начиная с 1980‑х годов их носят поклонники хип-хопа во всех странах независимо от возраста, расовой или социальной принадлежности. Эти штаны считаются комфортными, а легитимность им обеспечивают иконы поп-культуры. Впрочем, у приспущенных штанов есть и противники, интерпретирующие этот модный тренд как подражание бандитской, уличной или даже тюремной гомосексуальной культуре⁶¹.

Так или иначе, сегодня во множестве домов по всему миру родители привычно говорят детям перед тем, как отправить их в школу или на улицу: «Ты надел ремень?» и «Пожалуйста, подтяни штаны!»⁶² Они знают, что детские штаны вечно ползут вниз под прикрытием футболки-оверсайз. К концу 1990‑х годов они преодолели психологический барьер, опустившись ниже попы и полностью обнажив нижнее белье. Мода на эту одежду вызывала серьезные опасения, что нашло отражение в ряде социальных, законодательных и судебных практик. К 2010 году в некоторых регионах Великобритании, а также в ряде штатов и округов США был принят закон, запрещающий ношение приспущенных штанов. Он, в свою очередь, интерпретировался как ущемление гражданских свобод. Кроме того, устойчивая ассоциация этой моды с гетто и преступной деятельностью подпитывала расовые предрассудки и приводила к предвзятости со стороны полиции, что провоцировало конфликты.

3.1. Группа молодых людей в приспущенных штанах. Место действия – Дорчестер, Массачусетс. Автор фотографии: Юн С. Бюн/The Boston Globe via Getty Images

Мода на приспущенные штаны зародилась в 1980‑х годах. В городах их сначала носили крупные мужчины, которым были неудобны обтягивающие джинсы (в США) или брюки (в Великобритании)⁶³. Они покупали штаны на два размера больше. В 1989 году дизайнер Карл Кани (Карл Уильямс) создал специальный бренд, ориентированный на этих потребителей, увеличив линейку размеров. «Черные мужчины не любят облегающие джинсы», – заявил Уильямс в одном из интервью⁶⁴. Парни с талией 34‑го размера покупали брюки с талией 36‑го или 38‑го размера⁶⁵. Штаны от Kani с большими объемами талии и бедер способствовали закреплению урбанистического модного тренда, который ассоциировался с культурой хип-хопа (ил. 3.1).

К несчастью, к тому моменту, когда уличная мода от Карла Кани прижилась, она уже интерпретировалась как явление тюремной/камерной культуры. Это чрезвычайно распространенное представление о происхождении приспущенных штанов. Считается, что городские подростки привыкли так носить брюки в тюрьме. Хотя во многих исправительных заведениях, особенно федеральных, заключенные одеты в оранжевые комбинезоны, кое-где в качестве униформы используются однотонные или двуцветные полосатые джемперы и брюки⁶⁶. Если форма состоит из двух частей, заключенным не разрешается носить ремни и шнурки, поскольку их можно использовать в качестве оружия или средства самоповреждения – например, повеситься на них. Считается, что без ремня брюки закономерно сползают, особенно если они подобраны не по размеру, и заключенные, привыкнув, продолжают носить их так же и на свободе или специально придерживаются этого стиля, намекая на свое тюремное прошлое. Соответственно, приспущенные штаны ассоциируются с преступной деятельностью.

Связь моды с преступностью – не новация. Она просматривалась и во времена Французской революции, и во время Второй мировой войны. В последнем случае речь идет о костюме зут, частью которого были мешковатые брюки с высокой талией. Широкие в бедрах, они сужались по направлению к колену и лодыжке. Этот костюм носили в основном афроамериканцы и латиноамериканцы, боровшиеся с социальными предрассудками, выступавшие против войны и противопоставлявшие себя обществу, игнорировавшему их интересы⁶⁷. Многие полагают, что афроамериканцы носят приспущенные штаны по тем же причинам: это форма сопротивления или попытка обратить на себя внимание. Следует учитывать, однако, что зут, первоначально использовавшийся для шоу и танцев, криминализировался, поскольку его носили гангстеры и бывшие преступники⁶⁸. Как и приспущенные штаны, этот костюм ассоциировался с жизнью бандитов, а его обладатели – с антиобщественным поведением. Костюм зут выглядел экстремально. Приспущенные брюки, в свою очередь, напоминали о тюрьмах. Многие бывшие заключенные шутили, что жители Лос-Анджелеса и Нью-Йорка с их новой модой выглядят так, будто все они «сидели в тюрьме»⁶⁹. Именно поэтому приспущенные штаны приобрели популярность среди бывших заключенных и членов банд и даже превратились в знак почета – свидетельство пережитого опыта⁷⁰. Некоторые считают, что выставленное напоказ нижнее белье – это совет полицейским «поцеловать их в задницу»⁷¹. Молодые люди, члены уличных группировок, воспринимают такой наряд как униформу, способствующую самоидентификации и дарующую ощущение принадлежности. Другие полагают, что в приспущенных брюках удобнее спрятать оружие и наркотики⁷², – и даже если это в действительности не так, образ, ассоциирующийся с незаконной деятельностью, добавляет авторитета в среде сверстников, поскольку принадлежность к преступному миру – это круто⁷³.

Так или иначе, уличные банды и бывшие заключенные популяризировали этот специфический стиль, благодаря чему он стал заметной составляющей уличной моды. В середине 1990‑х годов приспущенные штаны превратились в негативный маркер, идентифицирующий и молодежь, и взрослых. Если преступник одевается в определенном стиле, власти по ассоциации предполагают, что все, кто одет так же, с большой долей вероятности причастны к преступной деятельности – реально или потенциально. Если ученик в приспущенных штанах нарушает дисциплину в классе, учителя начинают думать, что все любители подобной моды – возмутители спокойствия, и за ними нужно постоянно следить. Полицейские, впрочем, против приспущенных брюк не возражали: было несколько случаев, когда преступников ловили именно потому, что спадающие штаны мешали им бежать⁷⁴.

В начале – середине 1990‑х годов дань этой моде отдали звезды рэпа. Многие из них в свое время состояли в бандах и имели проблемы с законом. Молодые люди, однако, склонны подражать тем, кто заслуживает их уважение – родителям, друзьям, членам семьи, даже если те занимались преступной деятельностью или сидели в тюрьме. Когда хип-хоп занял доминирующие позиции в молодежной культуре, многие подростки начали равняться на рэперов и подражать их стилю⁷⁵. Участники музыкальных групп Naughty by Nature и Kriss Kross носили брюки задом наперед. В 1994 году у рэперов стал очень популярен бренд Kani: в его рекламных кампаниях участвовали Доктор Дре, Снуп Догг, Шон (Паффи) Комбс, Тупак и Бэйби из группы Cash Money Records. Название бренда упоминалось в текстах песен, которые исполняли Тупак, Бигги Смоллс, Эминем и Лана Мурер (псевдоним MC Lyte): например, Karl Kani saggin’, Timbos draggin⁷⁶. Многие юные горожане поддерживали эту моду, а создатели рабочей одежды замечали, что покупатели приобретают брюки их производства на размер больше. Такие компании, как Dickies и особенно Ben Davis, обнаружили, что их рабочая одежда пользуется популярностью у любителей хип-хопа. Клиентами Ben Davis, известной фирмы по производству рабочей одежды, основанной Джейкобом Дэвисом (одним из создателей джинсов Levi’s), были рэп-музыканты Лос-Анджелеса⁷⁷. Они упоминали бренд в своих песнях и надевали соответствующую одежду на съемки клипов. Этому способствовала востребованность продукции компании у представителей мексиканской/чиканской культуры, а также у членов уличных банд⁷⁸. Благодаря тому что рэперы носили брюки приспущенными, бренды стали ассоциироваться с модой гангстеров и хулиганов.

Пока рэперы популяризировали городской стиль, дизайнеры способствовали распространению той же моды на национальном уровне. В 1992 году билборды по всей стране начали демонстрировать рекламу нижнего белья от Calvin Klein с участием новой модели – Марка (Марки Марка) Уолберга, знаменитого белого рэпера. На некоторых плакатах Марк изображался обнаженным по пояс в обтягивающих трусах tighty whities⁷⁹. На других он щеголял в джинсах Calvin Klein, которые, будучи приспущены, обнажали логотип компании, пришитый к трусам-боксерам. Эта рекламная кампания вдохнула новую жизнь в угасающий бренд и подтолкнула другие модные дома, например Giorgio Armani, к мысли о разработке моделей нижнего белья⁸⁰. Рекламные кампании от Calvin Klein и других брендов, а также появление трусов-боксеров способствовали росту моды на приспущенные штаны. По мере того как этот стиль становился все более универсальным, производители джинсов и брюк, особенно в новом тысячелетии, начали экспериментировать с линией талии. Брюки Hip-Hugger, которые традиционно приспускались всего на два дюйма ниже талии, постепенно увеличивали этот диапазон, и теперь девушкам было сложно носить их, не демонстрируя окружающим свое нижнее белье. Ситуация усугубилась, когда в моду вошли трусы-стринги, особенно с 3D-аппликациями вверху сзади – специально для комбинации с низко сидящими брюками.

Даже культура скейтбордистов, в основном белая, усвоила этот тренд. Многим из них нравилась свобода движения, которой способствовали приспущенные штаны⁸¹. За ними последовали сноубордисты, что также добавляло этой моде популярности. Брюки, которые первоначально носила черная молодежь, теперь можно было увидеть и на белых. Важно помнить, впрочем, что скейтбордисты также имели статус бунтарей и правонарушителей и увлекались сначала панк-культурой, а впоследствии – хип-хопом и регги⁸². Широкое распространение моды, однако, не помогло развеять мифы о связи ее с криминальной культурой.

Невзирая на это, историки и антропологи утверждают, что у многих молодых людей мода на приспущенные штаны ассоциируется с ощущением принадлежности к социуму и обретением права голоса. Антрополог Л. Бейкер пишет:

Ношение мешковатых или приспущенных штанов… – это вестиментарное заявление, приобретшее жизнеспособность благодаря процессу постоянной творческой адаптации, который предполагает инвертирование символов расизма, пренебрежения и унижения и превращение их в маркеры власти, гордости и достоинства⁸³.

Многие люди, особенно представители афроамериканского сообщества, носят приспущенные штаны с гордостью. Эта тенденция характерна для городских районов с доминированием черного населения: многим нравилось соответствовать модному тренду, популярному также у белой и азиатской молодежи. Историк М. Дайсон пишет, что ношение штанов экстремально больших размеров

служит репрезентацией ограниченной мобильности [молодых чернокожих мужчин] – неважно, осознанной или нет. Мешковатые штаны и одежда больших размеров защищают черные тела от нежелательного наблюдения со стороны. Возможно, черная молодежь, которая не чувствует себя достаточно безопасно под собственной кожей, вынуждена прятаться под одеждой⁸⁴.

Вместе с тем подростки и юноши разной расовой принадлежности при опросе признаются, что носят приспущенные брюки ради комфорта. «Кому нужны джинсы, стягивающие талию и интимные части тела? – объясняет Пьер Райт, студент Университета Содружества Вирджинии. – Мне нравится, когда джинсы пузырятся на коленях, это удобно, и потом я в такой модели лучше выгляжу»⁸⁵. Пьер не носит брюки со спущенной талией, хотя и признает, что с точки зрения комфорта они предпочтительнее: по его мнению, это неуважение по отношению к окружающим: «Как в них ходить, если они сползают с задницы?» Как и многие юноши, которые любят мешковатые брюки, Пьер признается, что надевает ремень лишь затем, чтобы удерживать штаны на нужном месте. Другой любитель приспущенных брюк тоже упоминает о комфорте. Местный старшеклассник, упаковщик продуктов в супермаркете Food Lion в Честерфилде, штат Вирджиния, носил рубашку, заправленную в брюки на ремне, который, однако, не помешал штанам открывать зад владельца на три четверти⁸⁶. Во время опроса, проведенного в 2002 году в Государственном университете Северной Каролины Джармен Уэсли, второкурсник, носивший умеренно мешковатые брюки, сказал: «Некоторые мужчины носят такие штаны, чтобы скрыть свой реальный размер, особенно если они очень худые»⁸⁷. Некоторые молодые люди отдают предпочтение этому стилю, поскольку считают его крутым и модным. Они обычно выставляют напоказ нижнее белье или носят штаны ниже попы, иногда с ремнем, чтобы брюки не сползли окончательно, а иногда и без него. На сайте saggerboys.com поклонники тренда обсуждают, какое нижнее белье они демонстрируют и носят в течение дня, а также насколько низко они готовы позволить штанам опуститься. Они также обсуждают бренды: когда штаны приспущены, логотипы на поясе хорошо видны, тогда как при высокой посадке они часто незаметны⁸⁸. О подражании тюремной моде не упоминает никто: для нового поколения приспущенные брюки – просто модный тренд. Со старшими, однако, все сложнее.

Если молодежь по разным причинам любит приспущенные штаны, старшее поколение их ненавидит. На зимние Олимпийские игры 2010 года японский чемпион-сноубордист Казухиро Кокубо прилетел с дредами на голове, распущенным галстуком на шее и в приспущенных брюках. Многие сочли, что он выглядит как типичный молодой скейтбордист/сноубордист, но японские старейшины были недовольны. Они запретили ему участвовать в церемонии открытия – как и его тренерам, которые не проявили должной бдительности и не проверили, в каком виде чемпион выходит из самолета⁸⁹. Это показывает и влиятельность модного тренда, и силу сопротивления, которое он провоцирует. Многие полагают, что неприязнь стимулируется ассоциациями с бандами и тюремной культурой. Некоторые винят во всем расовые стереотипы: все, что хотя бы предположительно восходит к афроамериканской культуре, клеймится как вредное и аморальное. Примечательно, однако, что именно старшее поколение афроамериканцев сильнее всего сопротивляется моде на приспущенные штаны.

Многие афроамериканцы считают этот тренд унизительным и недостойным, что кажется парадоксальным, поскольку большинство людей, выступающих против законов, запрещающих приспущенные штаны, усматривают в них расовую подоплеку. Билл Косби во время выступления в Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP) сказал: «В головных уборах, надетых задом наперед, штаны ниже зада. Это ли не знак, или вы ждете, когда Иисус подтянет штаны?»⁹⁰ В 2008 году во время интервью MTV тогдашний сенатор Барак Обама, который поначалу относился к законам против моды как к пустой трате времени, заявил:

Сказать по правде, братья, стоило бы подтянуть штаны. Вы идете рядом с вашей матерью или бабушкой и демонстрируете всем свое нижнее белье. Вам кажется, что в этом нет ничего плохого? Да бросьте. Некоторым людям, может, вовсе неохота смотреть на ваши трусы. Я один из них⁹¹.

Встречаются и другие высказывания. Например, проблемным аспектам хип-хопа уделяется внимание в книге Р. Хигганса «Хип-хоп – минстрел-шоу XXI века» (The 21st Century Hip-Hop Minstrel Show). Автор приходит к выводу, что приспущенные или мешковатые штаны негативно влияют на представления молодежи о жизни афроамериканцев, а ношение подобной одежды популяризирует рабовладельческую культуру⁹². В качестве обоснования своей позиции Хигганс упоминает о том, что молодые рабы были вынуждены носить приспущенные брюки, поскольку рабовладельцы отбирали у них ремни и пояса в качестве наказания. Нелюбовь к приспущенным штанам выражается иногда разными экстравагантными способами. В мае 2010 года Малкольм Смит потратил часть денег, предназначенных для предвыборной кампании, на рекламный щит с лозунгом «Хватит сползать» (Stop the Sagg)⁹³ и призвал своих избирателей в Квинсе (штат Нью-Йорк) подтянуть штаны. В 2010 году супружеская пара из Уинстон-Салема в Северной Каролине раздавала «купоны на бесплатную стрижку, приобретение продуктов и даже наличные» молодым людям в брюках с высокой талией⁹⁴.

Чем же афроамериканцам так не нравятся приспущенные штаны? Как полагают ветераны борьбы за гражданские права, эта мода свидетельствует, что «молодежь утрачивает связь с собственной историей»⁹⁵. По мнению доктора М. Дайсона, профессора социологии Университета Джорджтауна, неприятие мешковатых/приспущенных штанов «связано с беспокойством старшего поколения, которое видит, что молодежь ищет свои способы самовыражения и в условиях меньшего давления не готова соответствовать устаревшим моделям поведения»⁹⁶. Кроме того, исследование, проведенное в Университете Северо-Запада, показало, что на рынке труда в Милуоки белым мужчинам, ранее совершавшим преступления, легче получить работу, чем чернокожим. Многие афроамериканцы считают, что они и так находятся в невыгодном социальном положении, а из‑за приспущенных штанов их автоматически зачисляют в разряд гангстеров или бывших заключенных.

Многие афроамериканцы, впрочем, не одобряют и законы, запрещающие детям носить приспущенные штаны. В 2007 году городской совет города Делкамбре в штате Луизиана, единогласно проголосовал за то, чтобы «демонстрация… нижнего белья» квалифицировалась как акт непристойного обнажения; это была одна из первых юрисдикций, криминализировавших моду на приспущенные брюки⁹⁷. Впоследствии подобные постановления приняли несколько других штатов, а также администрация некоторых округов в других странах. Британская Королевская прокурорская служба (CPS) пыталась принять закон против приспущенных штанов (или, говоря языком британской молодежи, low batty⁹⁸), но до сих пор не преуспела. Вслед за Голливудом мода на приспущенные штаны проникла в Европу; даже принц Гарри надевал их на военные тренировки⁹⁹. В США, однако, встречаются билборды с призывами запретить приспущенные штаны; некоторые политики включают такие обещания в предвыборные программы. Защитники прав человека утверждают, что подобные законы не толь﻿ко противоречат конституции, но и носят дискриминационный характер. Многие считают, что они попросту ставят палки в колеса молодежному движению. Бен Чавис, бывший директор NAACP, заявлял, что «криминализация способов ношения одежды оскорбительна, и это сводит на нет все благие намерения». Он также призвал «уделять больше внимания социальным проблемам молодежи, а не их гардеробу»¹⁰⁰. В этом нет ничего нового. Как замечает М. Л. Хилл, «от костюма „зут“ до сенатских слушаний по теме гангстерского рэпа, каждое поколение взрослых выражало глубокую озабоченность культурными практиками своих детей»¹⁰¹. Некоторых, однако, раздражает, что проблема так и не находит разрешения, и они пытаются законодательно регулировать тренды черного сообщества. Регги Мур, директор и соучредитель молодежной организации Urban Underground, указывал, что «многие молодые люди одеваются так, как это считается приемлемым в среде их сверстников, однако это не должно подлежать криминализации. Мы не собираемся преследовать белую молодежь с фиолетовыми волосами»¹⁰².

Многие юристы и организации, например Американский союз защиты гражданских свобод, полагают, что запреты имеют расовую подоплеку¹⁰³. Мода на приспущенные штаны возникла в городских районах, где жили черные; она рассматривается как составляющая афроамериканской культуры. Поэтому под ударом репрессивного законодательства оказывается именно черная молодежь. Многие блогеры также отмечают, что слово «приспущенный» (saggin’), написанное задом наперед, превращается в прозвище, унизительное для чернокожих. Считается, что оно сформировалось в языке белого сообщества.

Противники приспущенных штанов пытались также изгнать их из государственных и частных школ, что привело к дебатам по поводу нарушения свобод, гарантированных первой поправкой к конституции США. Многие юристы утверждают, что «ограничивать право людей на ношение брюк тем способом, каким им хочется, – значит пытаться регулировать территорию, „с зыбкими и неопределенными границами“»¹⁰⁴. Проблема в том, что некоторые законодатели, аргументируя свою позицию, опираются на мифы, окружающие моду на приспущенные штаны. Один из них – убеждение, что это эротический символ, принятый в тюремной культуре. Заключенный якобы приспускает брюки, чтобы обеспечить партнеру «легкий доступ»¹⁰⁵. Таким образом остальные понимают, что он открыт для сексуального контакта. При опросе заключенных выяснилось, что это попросту абсурд. Да, существуют заключенные-гомосексуалы, и да, возможно, они используют невербальные знаки, демонстрирующие соответствующий интерес; однако спускать брюки – значит попросту напрашиваться на неприятности¹⁰⁶. Некоторые историки полагают, что распространение таких легенд – это манипуляция, имеющая целью убедить общество подтянуть штаны, и люди, ассоциирующие моду на приспущенные брюки с гомосексуальностью, эксплуатируют распространенные гомофобные страхи и предрассудки. М. Л. Хилл считает, что это попытка «обернуть себе на пользу гомофобное представление о гомосексуальности как социальном пороке, от которого можно избавиться с помощью крепкого ремня»¹⁰⁷. В Далласе (штат Техас) заместитель мэра нанял религиозного рэпера, чтобы тот прочитал рэп о том, что приспущенные штаны приравниваются к гомосексуальным связям. По его мнению, песня могла заставить молодых людей задуматься и отказаться следовать моде из боязни, что их будут дразнить в школе. Это вызвало обеспокоенность гомосексуального сообщества: его представители сочли этот жест оскорбительным и указали на отсутствие доказательств подобного происхождения модного тренда¹⁰⁸. Заместитель мэра, однако, заявил, что песня сделала свое дело и помогла удержать штаны на талии, так что он полностью ее поддерживает. Удивительно, что многие противники приспущенных штанов сами их носят.

Необходимо понимать также, что каждое поколение по-своему использует моду, чтобы бороться с пороками общества. Иногда эта мода ассоциируется с дурным поведением, что отчасти популяризирует криминальную деятельность. История показывает, однако, что по мере развития социума каждое новое поколение привносит в его жизнь нечто новое, будь то искусство, музыка или стиль, и конфликты в подобных случаях неизбежны. В каждом поколении были люди, которых считали преступниками из‑за их гардероба. Проблема в том, что социум в целом судит о людях по первой устойчивой ассоциации. Между тем за человека представительствуют его поведение и поступки, а не приспущенные штаны. Сегодняшние родители, которые в молодости сами отдали дань этой моде, надеялись, что со временем она пройдет – однако ее подхватило новое поколение рэперов и подростков. То же можно сказать и о хип-хопе. Этому движению уже сорок лет, а его продолжают переизобретать и придумывать заново, и ничто не указывает на скорое окончание этого процесса.

Мифы, витающие вокруг моды на приспущенные штаны, вызывают беспокойство родителей: им не хочется, чтобы их ребенок вызывал негативную реакцию окружающих¹⁰⁹. Однако ни история бытования приспущенных штанов, ни законодательные запреты не могут заставить подростков обоих полов отказаться от любимого тренда. Как упоминалось выше, многие молодые люди надевают такие штаны с длинной рубашкой или футболкой, прикрывая нижнее белье, а те, кто носит брюки сильно приспущенными, не видят в этом никакой связи с криминальной и тюремной культурой. Э. Монтгомери замечает:

Гангстерская культура, похоже, утратила былую привлекательность, и приверженность ей воспринимается сегодня как ребячество. Быть в банде больше не круто. Люди, которые цепляются за эту культуру, отстали от жизни и не успели осознать, что эра банд давно закончилась¹¹⁰.

3.2. Сын автора статьи в приспущенных штанах. Из личного архива автора

Итак, с точки зрения представителей нового поколения, приспущенные штаны – просто крутой тренд (ил. 3.2). «В конце концов я перестану их носить… когда стану постарше, – сказал ученик средней школы, с которым мы разговаривали в местном кинотеатре в Вирджинии. – Я знаю, что не смогу так одеваться на работу»¹¹¹. На нем были брюки, сползающие ниже попы и подпоясанные ремнем. Возможно, со временем он их подтянет. Свидетельство тому – Шон «Паффи» Комбс и Джей Зи, два рэпера, которые способствовали популяризации тренда. Они подтянули штаны и теперь отдают предпочтение костюму и галстуку. Они также стали старше, и у них появилось больше обязанностей, больше ответственности. Возможно, когда нынешние молодые люди повзрослеют, они будут с гордостью вспоминать моду своей юности. Не исключено, впрочем, что и они, в свою очередь, будут орать на своих сыновей и дочерей и пытаться заставить их подтянуть штаны.

4. Тюремная фотография и портрет крупным планом: опасность, красота и темпоральная политика фотографической базы данных
СТЕФАНИ САДРЕ-ОРАФАИ

Фотография под арестом

Четкие очертания профиля, портрет анфас крупным планом и фотография в полный рост – это снимки Чарльза Аллена Рида в полицейском досье, из которых мы можем узнать очень мало. Маркировка на стене за спиной человека фиксирует рост (6 футов), на небольшой дощечке перед грудью написано, где и когда были сделаны снимки (пятница, 24 июня 1960 года, полицейское управление Цинциннати), стрелки циферблата часов справа показывают время (15:47). Вместо имени – номер 77373. Мы не находим никакой информации о судебном процессе, обвинениях, приговоре или оправдании (ил. 4.1). Всё здесь – лишь возможность и потенциал. Мы перебираем вероятные сценарии, которые привели к этой фотосессии, и думаем, что же случилось потом. Мы вглядываемся в детали: рассматриваем прическу, одежду, позу, выражение лица. У снимков, однако, есть вполне определенный контекст: перед нами тюремные, или опознавательные, фотографии (англ. mugshot), портреты преступника, и они ассоциируются с опасностью и отклонением от нормы.

Эта серия фотопортретов – одна из сотен собранных, предъявленных и воспроизведенных М. Майклсоном и С. Кашером в книге «Не разыскиваются: столетие американской тюремной фотографии» (Least Wanted: A Century of American Mug Shots, 2006)¹¹². Просматривая их материалы, я поражалась тому, как похожи эти фотоснимки (в том числе портреты человека, о котором шла речь выше, – в футболке-поло с торчащим вверх воротничком, с аккуратно уложенными волосами и, казалось бы, спокойным взглядом) на те, что спустя полстолетия циркулируют в принципиально ином контексте – в индустрии моды. Речь идет о кастинговой фотографии. У нее действительно много общего со снимками из тюремного досье: освещение, позы, маркеры бренда (название кастингового агентства vs название полицейского управления). В обоих случаях тщательно фиксируются антропометрические параметры модели и даты съемки. Совпадают не только формальные эстетические характеристики, но и эпистемологические предпосылки фотосессий. Иконические, мгновенно считываемые, эти фотографии представляют собой документальные портреты, которые вносятся в базу данных и используются для репрезентации идентичности, спроецированной в гипотетическое будущее и обещающей метаморфозу. Кастинговая фотография представляет нам потенциальную гламурную модель; опознавательное фото предупреждает о вероятном рецидивисте. И то и другое – образы потенциальных возможностей с соответствующими ассоциациями.

4.1. Фотографии из тюремного досье, Аллен Рид, 1960. Публикуется с любезного разрешения Steven Kasher Gallery, Нью-Йорк

Настоящая глава посвящена сравнительному анализу фотографий, сделанных для баз данных, которые используются в криминальном и модном контекстах. Анализируя кастинговые фотографии в сопоставлении с опознавательными снимками из полицейских досье, я ставлю перед собой задачу переосмыслить кастинг и сопутствующие ему фотографические практики как нечто большее, нежели просто начальный этап производства модных иконографических образов. Вместо этого я задаюсь вопросом, как процесс создания кастинговых портфолио соотносится с другими формами реализации экспертного знания, также предполагающими эмпирический подход, проведение фотосессий и классификацию. Материал для этого исследования собирался в течение одиннадцати месяцев, которые я провела в LVX, ведущем модном кастинговом агентстве Нью-Йорка. Я наблюдала за работой агентов и сама участвовала в кастинге, начиная с подбора моделей для работы в сфере высокой моды и заканчивая рекрутингом обычных людей, или непрофессиональных моделей, для рекламы и модных изданий¹¹³.

Прежде всего, меня занимают темпоральные и прагматические аспекты этой деятельности. Какое место занимает фотография в создании объективного персонального досье и как она используется для разработки принципиально неустойчивой типологизации? Как мне представляется, ключевую роль здесь играет прогнозирование задним числом и осмысление конкретных внешних атрибутов (ассоциирующихся с опасностью и девиантностью или с красотой и притягательностью) в разных контекстах. Корреляции между человеческой внешностью и культурными категориями морали, справедливости и неравенства устанавливаются в процессе обсуждения и преподносятся в качестве экспертного знания¹¹⁴.

Глава начинается с обзора литературы, посвященной фотографии в связи с практиками идентификации и классификации; особое внимание уделяется институциональным контекстам. Я постулирую, что, несмотря на развитие современных биометрических технологий, которые превращают тело в данные, в сфере общественной безопасности, как и за ее пределами, лицо по-прежнему играет важную роль¹¹⁵. Затем я перехожу к рассмотрению тех же проблем идентификации, классификации и смысла «лица» в модном кастинге. Я исследую кастинг как репрезентацию профессиональной оптики и анализирую, как именно агенты заполняют свои базы данных. Пользуясь материалом, собранным в процессе этнографической работы, я развиваю некоторые предположения о природе визибильности, количестве и эстетическом качестве социальных типов, а также о том, как агенты интерпретируют и преподносят данные своим клиентам. В заключение речь пойдет о том, как обнаружение точек пересечения между опознавательной и кастинговой фотографией помогает нам точнее отследить динамику наших привычных представлений о социальных различиях и понять, какими маркерами мы при этом пользуемся.

Фотография, идентификация и классификация:
лицо в криминальном и коммерческом контекстах

Как замечает П. Фрош, «фотографии, циркулирующие в разных контекстах —административном или государственном (фотографии на паспорт и удостоверение личности, тюремные опознавательные фото, полицейские досье, медицинские карты), академическом (естественные науки, антропология) или корпоративном (каталоги, реклама, буклеты)» являются одновременно объектами и агентами классификации¹¹⁶. Наше представление об объективном статусе подобных образов не задано фотографией как таковой; скорее речь здесь идет о «сложном, исторически сложившемся феномене, [который] реализует себя… только в рамках традиционных институциональных практик и отношений»¹¹⁷. Ч. Гудвин описывает такие институциональные и социально-исторические контексты как профессиональную оптику¹¹⁸. Маркируя границы и предопределяя специфические характеристики профессиональных сообществ, профессиональная оптика является «перспективистской, она встроена в конкретные социальные конструкции и распределяется неравномерно»¹¹⁹. Ее легитимность и результаты ее применения зависят от социального контекста. Профессиональная оптика включает в себя не только визуальные, но также материальные и дискурсивные практики. Выводы Гудвина подтверждаются множеством антропологических, исторических, коммуникативных и культурологических исследований, посвященных фотографии и проблемам идентификации и классификации. Опираясь на фуколдианскую концепцию власти, исследователи утверждают, что наблюдение за людьми и их классификация – это способ их дисциплинировать. Иными словами, в подобных случаях мы имеем дело с формой реализации власти, которая способна и поддерживать, и репрессировать. Все фотографические изображения встраиваются в появившуюся в XIX веке архивную парадигму, устроенную по принципу «социальной и моральной иерархии»¹²⁰.

Говоря об истории опознавательной фотографии, А. Секула замечает, что

вопреки устоявшемуся представлению об эмпирической, безыскусной и денотативной природе «тюремной фотографии», первые инструментальные практики фотографического реализма вырабатывались с учетом полного понимания недостатков и ограничений эмпирического визуального восприятия¹²¹.

Дж. Финн утверждает, что, изучая практики визуальной идентификации преступников, следует рассматривать их не только как репрезентации, но и как инскрипции. Хотя Ф. Гальтон, Ч. Ломброзо и А. Бертильон в конце XIX века полагали, что используют фотографию для «фиксации и документирования улик, на деле она помогала им конструировать предмет исследования как таковой»¹²²: темпоральная и каузальная динамика была органично встроена в их профессиональную оптику. Финн справедливо замечает, что сегодня в полицейской практике используются не немногочисленные досье уже известных преступников, а базы данных, куда заносятся данные о множестве потенциальных правонарушителей. В этой системе живые человеческие тела деконструируются, раскладываются на отпечатки пальцев, образцы ДНК и биометрические маркеры. Между тем и в этих контекстах, где конкретный образ преступника отсутствует, очень важно обращать внимание на то, как работают инскрипции. Недавние исследования в области антропологии¹²³ и коммуникативных практик¹²⁴ также подчеркивают необходимость анализа фотографии в институциональных контекстах с учетом процессов социального конструирования и контингентности.

Подобное аналитическое остранение, однако, – непростая задача, поскольку профессиональная оптика и ее символические визуальные репрезентации (в том числе кастинговая или тюремная фотография) прочно встроены в повседневные практики. Например, помощник начальника полиции, с которым я консультировалась по поводу своего исследовательского проекта, скептически отнесся к моей идее изучения современных опознавательных фотографий, объяснив, что процесс их создания предельно автоматизирован и лишен рефлексии. «Это просто фотокопия человека, насколько она вообще возможна», – сказал он и посоветовал мне приглядеться к фото- и видеоизображениям, полученным с камер наблюдения или снятым на месте преступления: именно там, по его мнению, можно было найти жизненные и интересные кадры. Сотрудники модных агентств, с которыми я работала, также не придавали большого значения кастинговым портфолио, поясняя, что они просто «показывают, как человек выглядит на самом деле».

Между тем нейтральные, казалось бы, методы визуализации, использующиеся в криминальном и модном контекстах, предполагают не только фиксацию внешности. Как отмечает Финн, они обусловливают ее корреляцию с такими моральными категориями, как красота, привлекательность, опасность и отклонение от нормы. Дело в том, что «лицо», которому в упомянутых практиках уделяется пристальное внимание, – это феномен, который, говоря словами Г. Нобла, служит репрезентацией «моральных категорий, аффекта, культурных различий и человечности»¹²⁵. Рассказывая об образе араба как «другого» в современном австралийском обществе, он пишет:

Когда зло обретает лицо, последнее парадоксальным образом конструируется одновременно как конкретное и абстрактное, как познаваемое, но при этом неуловимое. <…> [Это] сопряжение воедино разрозненных событий и в конечном счете акт обезображивания, который предполагает редукцию, замещение и интенсификацию. Он деконтекстуализирует социальные феномены, но при этом облегчает их «объяснение» c опорой на представления о культурной патологии¹²⁶.

Далее исследователь поясняет, что процессы «редукции, замещения и интенсификации» не столько снимают напряжение, сколько порождают «праведную паранойю»: «мы по-прежнему не уверены в том, кто мы такие, но хотя бы располагаем некой объяснительной моделью, наличие которой создает у нас ощущение моральной общности»¹²⁷. Итак, ассоциация с девиантностью и опасностью искажает и обезображивает лицо. Что же тогда делает красота? «Красота, – пишет С. Зонтаг, – это квазиморальный проект»¹²⁸. Подобно расовой принадлежности, она обусловливает процессы «самоидентификации» и «конструирования „другого“», которые, по словам Э. Чан, «определяются точкой зрения смотрящего, стимулируются кризисом идентификации и одновременно вызывают этот кризис»¹²⁹. Замечая, что красота функционирует как «весьма вероятный медиатор расовых – а не только расистских – фантазий»¹³⁰, Чан показывает, что раса и красота ассоциированы с похожими моральными проектами и конструируются в тесной связи друг с другом. Кроме того, коммерциализация расы и красоты играет важную роль в производстве товаров и дифференциации потребителей. Как утверждают К. Дуайер и Ф. Крэнг, «коммодификация – это не то, что происходит с уже существующими этносами и этническими субъектами, это процесс, в рамках которого эти этносы воспроизводятся, а этнически маркированные субъекты активно взаимодействуют с более масштабными дискурсами и институтами»¹³¹. Таким образом, «лицо красоты» в моде обладает такой же дискурсивной и социальной властью, как и «лицо зла», описанное Ноблом. Чтобы понять, как «лицо красоты» функционирует в контексте модной индустрии, нужно сначала понять, как работает кастинг, представляющий собой инструмент профессиональной оптики, а также как именно агенты формируют и анимируют свои базы данных.

Кастинг как профессиональная оптика:
формирование и анимирование базы данных

Чтобы анализировать кастинг как профессиональную оптику, необходимо сначала понять, как он осуществляется на практике. Обслуживая эстетическое суждение, кастинг должен дистанцироваться от других эстетических практик визуализации¹³². Кастинг-агенты не только фиксируют и документируют физические характеристики модели на эмпирическом уровне, но также имеют дело с диагностикой и прогнозами, поскольку им нужно хорошо представлять, как будет выглядеть модель в новом фотографическом или перформативном контексте. Агенты позиционируют моделей сначала в социальном и географическом пространстве, а впоследствии – в коммерческом. Этот процесс требует умения дифференцировать разные типы внешности и знать, где искать людей с нужными параметрами; иными словами, деятельность агента во многом зависит от темпоральных и пространственных факторов.

Если рассматривать кастинг как работу, связанную с отбором информации, управлением ею и прогнозированием (как это делается в последних исследованиях биобезопасности), можно заметить, что кастинг-агенты постоянно заняты мониторингом реальности, причем даже в тех случаях, когда эта деятельность выходит за рамки их непосредственных обязанностей. Вот как описывает это Хэнк, кастинг-ассистент в агентстве LVX:

Изо дня в день мы должны быть в курсе всего… просто знать, кто живет в городе, что в нем происходит, до кого можно быстро добраться, как люди в целом выглядят, как они одеваются, всякое такое.

Хозяйка агентства, Клаудия, часто укоряла своих сотрудников за то, что они, познакомившись с интересным человеком, не уговорили его прийти в агентство и не зарегистрировали в базе. «Вы – мои глаза, – говорила она. – Именно за это я вам и плачу».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

См., например:﻿ Davis 1992; Barnard 1996; Crane 2000; Arnold 2001 (Арнольд 2016); Goodrum 2008; Loschek 2009.

Вернуться

2

См., например: Tarlo 1996; Goddard 2000; Kuchler & Miller 2005.

Вернуться

3

См., например: Flügel 1976; обзор этой работы см.: Barthes 1983 (Барт 2003). Развитие концепций, представленных в двух упомянутых исследованиях, см.: Kaiser 1997.

Вернуться

4

Ribeiro 2003 (Рибейро 2012).

Вернуться

5

Cohen et al. 2002; Hebdige 1979 (Хебдидж 2008–2009). См. также электронную публикацию на платформе Calaméo: www.calameo.com/books/007040374ea0e2016cb10 (дата обращения 04.04.2024).

Вернуться

6

Lanier & Lanier 2006.

Вернуться

7

Pearson 1983; Gerbner 2007.

Вернуться

8

Williams & Dickinson 1993.

Вернуться

9

Livingstone 1996.

Вернуться

10

Реакция на медийные репортажи о преступлениях обусловлена и объективными, и субъективными обстоятельствами и предполагает наличие у читателя и зрителя культурных и эмпирических пресуппозиций, влияющих на интерпретацию. Подробнее см.: Lawrence 2000.

Вернуться

11

Salecl 2004.

Вернуться

12

Ericson et al. 1991.

Вернуться

13

Barthes 1973 (Барт 2008).

Вернуться

14

Например, аудитория датского сериала «Убийство» (Forbrydelsen, 2007–2012), транслировавшегося на канале BBC4, в 2011 году составляла 500 000 зрителей —беспрецедентно много для фильма на иностранном языке, демонстрирующегося в Великобритании с субтитрами: Frost 2011. В свою очередь, аналогичные британские сериалы, например «Безмолвный свидетель» (Silent Witness, первый сезон вышел в 1996 году), еженедельно привлекают более шести миллионов зрителей.

Вернуться

15

Как указывает Ф. Роулингз (Rawlings 1998), пристальный массовый интерес не просто к чужой жизни, но к жизни людей, не вписывающихся в социальные нормы, – весьма устойчивый феномен. То же самое касается популярности большинства современных (авто)биографий. В глазах читателя и зрителя «преступник», или «девиант», превращается в «милого негодяя», с которым можно частично идентифицироваться. Моральные аномалии, представленные в подобных текстах, ставят под сомнение общепринятые нормы поведения, несколько размывая традиционные границы нормы и делая ее податливой.

Вернуться

16

Dugdale 2011.

Вернуться

17

Основателем антропологического направления в криминологии был Чезаре Ломброзо, автор труда «Преступный человек» (L’ Uomo delinquent, 1876). Русский перевод см.: Ломброзо Ч. Преступный человек. М.: Эксмо; МИДГАРД, 2005.

Вернуться

18

Harvey 1995 (Харви 2010).

Вернуться

19

MacLin & Herrera 2006: 197–208.

Вернуться

20

Pidd 2010.

Вернуться

21

Benjamin 1999.

Вернуться

22

Evans 2003.

Вернуться

23

Dyer 1993: 142.

Вернуться

24

«Лицо со шрамом» (Scarface, 1932; реж. Говард Хоукс и Ричард Россон).

Вернуться

25

«Враг общества» (The Public Enemy, 1931; реж. Уильям О. Уэллман, кост. Эрл Луик); «Маленький Цезарь» (Little Caesar, 1930; реж. Мервин Лерой, кост. Эрл Луик).

Вернуться

26

Bruzzi 1997: 69.

Вернуться

27

Veblen 1899, цит. по: Barnard 2007: 341 (рус. пер. цит. по: Веблен Т. Теория праздного класса / Пер. с англ. В. Желнинова. М.: АСТ, 2021. С. 168).

Вернуться

28

«Великий Гэтсби» (The Great Gatsby, 1974; реж. Джек Клейтон, кост. Тиони В. Олдридж).

Вернуться

29

«Лихорадка субботнего вечера» (Saturday Night Fever, 1977; реж. Джон Бэдэм, кост. Патриция фон Бранденштайн).

Вернуться

30

«Полуночный ковбой» (Midnight Cowboy, 1969; реж. Джон Шлезингер, кост. Энн Рот).

Вернуться

31

«Человек в белом костюме» (The Man in the White Suit, 1951; реж. Александр Маккендрик, кост. Энтони Мендельсон).

Вернуться

32

Bruzzi 1997: 72.

Вернуться

33

«Каждое утро я умираю» (Each Dawn I Die, 1939; реж. Уильям Кейли, кост. Говард Шуп (сорочки)); «Доктор Ноу» (Dr No, 1962; реж. Теренс Янг, кост. Тесса Прендергаст).

Вернуться

34

«Лицо со шрамом» (Scarface, 1983; реж. Брайан де Пальма, кост. Патриция Норрис). Говорить о колоссальном культурном влиянии, которое оказал этот фильм, на мой взгляд, можно исходя из того, как его образы перерабатываются современными звездами рэпа. Они не только ложатся в основу текстов и используются для оформления обложек альбомов – известны случаи, когда рэперы копировали манеру одежды и поведения, пытаясь быть похожими на Аль Пачино в роли Тони Монтаны.

Вернуться

35

«Неприкасаемые» (The Untouchables, 1987; реж. Брайан де Пальма, кост. Джорджо Армани и Дан Лестер); «Мальчики из Бразилии» (The Boys from Brazil, 1978; реж. Франклин Дж. Шаффнер, кост. Энн Мендельсон); «Захватчик» (The Intruder, 1962; реж. Роджер Корман, кост. Дороти Уотсон).

Вернуться

36

Baudrillard 1983: 37 (Бодрийяр 2015: 30).

Вернуться

37

Gage 1993: 60.

Вернуться

38

Ibid.

Вернуться

39

Диалог из фильма «Захватчик» (The Intruder).

Вернуться

40

Wigley 2001: 177.

Вернуться

41

Gage 1993: 60.

Вернуться

42

Lehmann 2000: 467–486.

Вернуться

43

Harve 2007: 65–94.

Вернуться

44

Диалог из фильма «Захватчик» (The Intruder).

Вернуться

45

Debord 1973 (Дебор 2022: 3).

Вернуться

46

См. слова Д. Дэвиса (цит. в: The Telegraph. 2007. October 8), откликнувшегося на выпуск «безликого» худи модной компанией Criminal Damage.

Вернуться

47

Braddock 2011.

Вернуться

48

Р. Гарнер (Garner 2009) писал об отчете коалиции «Женщины в журналистике», где был представлен конструируемый медиаресурсами портрет подростка как хулигана и преступника: в 4374 из 8629 статей в региональных и национальных изданиях, посвященных подросткам, рассказывалось именно о преступлениях.

Вернуться

49

BBC News. 2005.

Вернуться

50

Shaw 2010. Освещая историю конструирования образа разнузданной и безнравственной молодежи в колонках TES начиная с 1915 года, автор отмечает традиционность современного подхода к этой теме, если не в части методологии, то в части отношения к проблеме.

Вернуться

51

Braddock 2011.

Вернуться

52

Ribeiro 2003: 12 (Рибейро 2012: 7).

Вернуться

53

Bell 1947, цит. по: Ribeiro 2003: 12 (Рибейро 2012: 7).

Вернуться

54

Г. Фило, цит. по: Graham 2009.

Вернуться

55

Knight 2002.

Вернуться

56

Telegraph 2011.

Вернуться

57

Юлия Кристева, цит. по: Oliver 2002: 229 (рус. пер. цит. по: Кристева Ю. Силы ужаса. Харьков; СПб., 2003. С. 36).

Вернуться

58

Craik 1994: 1.

Вернуться

59

Graham 2009.

Вернуться

60

Abbas & Holton 2011.

Вернуться

61

Daniel 2007, Proquest.

Вернуться

62

Из разговоров с матерями в Мидлотианском отделении организации Jack and Jill of America Inc. в Ричмонде, штат Вирджиния.

Вернуться

63

Kim 2001: 206–210.

Вернуться

64

Hatfield 1993: Section 3, p. 61.

Вернуться

65

Kim 2001.

Вернуться

66

См. продукцию компаний, торгующих тюремной униформой (например, The Cuff Shop, The Cornerstone Detention, PX Direct).

Вернуться

67

Alford 2004: 225–236.

Вернуться

68

Ibid.

Вернуться

69

См.: Urban Dictionary. www.urbandictionary.com (дата обращения 20.03.2024).

Вернуться

70

Westbury 2010.

Вернуться

71

Многие блогеры считают, что подростки носят приспущенные штаны именно из этих соображений. См., например, блог Тео Джонсона Now that’s what I’m talkin about, где проводился опрос, что такое приспущенные штаны – модный тренд или демонстрация неуважения.

Вернуться

72

Associated Press 2008.

Вернуться

73

Williams 2010: 1188–1196.

Вернуться

74

Sentinel 2007.

Вернуться

75

Chavis 2010.

Вернуться

76

MC Lyte. «Paper Thin». Lyte as a Rock. Track 6 (First Priority Music/Atlantic Records, 1988).

Вернуться

77

The Outdoor World. «Ben Davis work pants». The Outdoor World [online]. 2011 (www.theoutdoorworld.com/bendavispants.cfm; дата обращения 07.01.2011).

Вернуться

78

Amaral 2007.

Вернуться

79

Сленговое наименование обтягивающего нижнего белья.

Вернуться

80

Calvin Klein History [online]. 2011 (www.buycalvinkleinunderwear.com/calvin_klein.com; дата обращения 30.01.2011).

Вернуться

81

Интервью с пятью молодыми людьми в скейтборд-парке в Манчестере (VA YMCA).

Вернуться

82

TransWorld SKATEboarding. Roots, rock, reggae, skateboarding. 2003. July (skateboarding.transworld.net/1000012446/photos/roots-rockreggae-skateboarding/; дата обращения 13.05.2010).

Вернуться

83

Baker 2009: 46–59, p. 42.

Вернуться

84

Smith. The legend of baggy pants. Metro Spirit. 19 (www.metrospirit.com/index.php?cat=1211101074307265&ShowArticle_ID=1102200508; дата обращения 03.06.2010).

Вернуться

85

Пьер Райт, интервью 3 февраля 2011.

Вернуться

86

Интервью с десятью молодыми людьми – пятью белыми и пятью черными.

Вернуться

87

East 2002.

Вернуться

88

www.saggerboys.com (дата обращения 07.01.2011).

Вернуться

89

Lah 2010.

Вернуться

90

Smith. The legend of baggy pants.

Вернуться

91

Haberman 2008.

Вернуться

92

Heaggans 2009.

Вернуться

93

Schneiderman 2010.

Вернуться

94

Graff 2010.

Вернуться

95

Smith. The legend of baggy pants.

Вернуться

96

Ibid.

Вернуться

97

Koppel 2007.

Вернуться

98

Сленговое наименование для штанов, которые принято носить ниже талии.

Вернуться

99

O’Connell 2010.

Вернуться

100

Koppel. Are your jeans sagging

Вернуться

101

Hill 2010.

Вернуться

102

Johnson-Elie 2005.

Вернуться

103

Ibid.

Вернуться

104

Williams 2010.

Вернуться

105

Daniel 2007.

Вернуться

106

См. сайты (например, anonymousinmate.com), где заключенные могут отвечать на вопросы.

Вернуться

107

Hill 2010.

Вернуться

108

Daniel 2007.

Вернуться

109

Florin 2008.

Вернуться

110

Montgomery 2010.

Вернуться

111

Интервью с пятью белыми и пятью черными подростками, которые предпочитают приспущенные штаны.

Вернуться

112

Michaelson & Kasher 2006.

Вернуться

113

Название компании LVX и имена всех кастинг-агентов в этой главе – псевдонимы. Моя полевая работа в LVX представляла собой часть более крупного этнографического исследовательского проекта, которым я занималась в течение четырех лет (с 2003 по 2007 год). В его рамках я также проводила наблюдения в женском модельном агентстве высокого уровня, в мужском и женском модельном агентстве среднего уровня, в редакциях двух модных журналов и в агентстве по производству фотографий. Все они располагались в Нью-Йорке. Мой проект частично финансировался Фондом антропологических исследований Веннера-Грена (грант № 7493), Фондом Форда и Высшей школой искусств и наук Университета Нью-Йорка.

Вернуться

114

Ср.: Segal 1999: 234–241.

Вернуться

115

Gates 2006: 417–440; Noble 2008: 14–33.

Вернуться

116

Frosh 2006: 92–93.

Вернуться

117

Tagg 1993: 4.

Вернуться

118

Goodwin 1994: 606–633.

Вернуться

119

Ibid.: 626.

Вернуться

120

Sekula 1986: 3–64, 10.

Вернуться

121

Ibid.: 18.

Вернуться

122

Finn 2009: 29.

Вернуться

123

Deborah 2005: 159–179.

Вернуться

124

Finn 2009: 41–68; Maguire 2009: 9–14.

Вернуться

125

Noble 2008: 589–629.

Вернуться

126

Ibid.: 29.

Вернуться

127

Ibid.

Вернуться

128

Sontag 2002: 21–26, 25.

Вернуться

129

Cheng 2000: 191–217, 196.

Вернуться

130

Ibid.: 195.

Вернуться

131

Dwyer & Crang 2002: 410–430, 412.

Вернуться

132

Sadre-Orafai 2011: 123–130.

Вернуться