Иван Вольнов
Лерочка

Предисловие

Выражаю безмерную благодарность своему другу и верному соратнику на литературном поприще – Илье Панину. Без его редактуры и корректуры данное произведение не обрело бы той формы, в котором вы видите его сейчас. Сотни часов усидчивого труда и долгих размышлений на тему: «А может уберём вот эту строчку, да ладно, давай оставим. А может поменять имена? А может добавить чего-нибудь пикантного? А может…». Долгие споры в конечном счёте привели нас к истине. Произведение получилось таким, какое оно есть и, скажу вам, положив руку на сердце – я им горжусь. За обложку выражаю искреннюю благодарность Анастасии Новичихиной. Потрясающий рисунок, а сколько вариантов мы перебрали – это же целая эпопея. Получилось, с моей точки зрения, скромно и со вкусом. Всё, как мы любим.

Основной посыл, как и общий фон произведения, перетёк из предыдущей моей работы «25 декабря». Для непосвященных наступает пора с ней ознакомиться. «Лерочка» по праву может считаться продолжением и завершением цикла повествований об алкогольной зависимости. Всё, что я хотел сказать и выразить на эту тему – в полном объёме содержится здесь. Считайте это моей лебединой песней на данную тематику.

Имена, как и всегда, вымышленные, герои ненатуральные, события абсурдные и что там ещё говорят, чтобы снять с себя всякую ответственность. Данная книга не содержит призывов, не поощряет развития зависимостей никакого рода, а только лишь предостерегает и показывает вид со стороны. Выбор всегда остаётся за каждым человеком, а за автором остаётся право на собственное мнение.

Работа над книгой велась с июня 2023 года по июнь 2024. То есть, ровно год, если быть точным. Многие авторы скажут, что не преследуют какой-либо моральной планки и цели донести до читателя какие-то «смыслы», «убеждения», «истины». Я солидарен с их позицией, но всё же считаю своим долгом отгородить и предостеречь некоторых людей, находящихся в тяжёлой жизненной ситуации. Потеря смысла, как такового, преследует меня многие годы, и я находил разные ухищрения в попытках его обрести. Парадокс заключается в том: чем дольше ты ищешь смысл, тем скорее он от тебя ускользает. Никакими зависимостями невозможно заполнить внутреннюю брешь. Даже та отсрочка, которую вы получите в попытках залить свой внутренний мир теми или иными искусственными красками, покажется вам секундой в сравнении с тем, что вас ожидает дальше.

Предисловия должны быть краткими, как эпиграф, но ёмкими, как хокку. Потому, я завершаю его своим стихотворением, написанным 20 декабря 2023 года.

«Я тут в попытках… написать свою новую жизнь,
Вышло уж как-то неискренне.
Хочется нечто… как будто кого-то убить,
Кто-то во мгле, в аккурат моих замыслов выстрелил.
Я здесь затем, чтобы заново что-то начать,
Путь мой потрёпанный, также бессовестно – вечен.
Что-то грядёт, ну а что-то пришло невзначай,
Новости мне ну никак не влияют на вечер.
Время пусто. Разве вы не читали Марселя?
Жизнь моя, жизнь… превращается в вялотекучесть,
Что меня ждёт… я совсем ничего не умею,
Только обыденность стала синонимом – скучно.
Свет дребезжит. Хотя всё это – пляски фотонов,
Холод ночной продирается в каждую щель,
Я ещё тот… я всё тот же наивный ребёнок,
Двери закрыты, но я их срываю с петель.
Пусть же горит… календарь перевёрнутых чисел,
Жизни мои… собрались, как в кружок одноклассницы,
Я не хочу… приурочить сегодняшний выстрел…
К чьей-то судьбе… я хочу подарить его пятнице.
Пусть же горит… и коптится сквозь зимнюю морось,
Грязные улицы пламенем нужно обдать,
Я не хочу… с головою дружить своей порознь…
Нет… не хочу… я хочу лишь в неё пострелять.
Пусть же горят… небоскрёбы моих разночтений,
Всё это вымысел: я лишь принявший на веру,
Прошлое я – похудевший больной неврастеник,
Новая жизнь… неподвластна вчерашним химерам».

1

Звон будильника нарушил устоявшуюся духоту помещения. Сколько там уже? Чёрт его знает. Никуда не пойду. Мерзость какая-то. Раннее утро. Знаю. Опять на подработку. Сегодня без меня. Выключил. Поставил на авиарежим. Сон.

Слякоть за окном соответствовала душевному устройству. Дождь искривлял загогулины на старом немытом окне. Какой сегодня день? Понедельник? Может среда? А может не надо? Он спал. Сон был прерывистый, лишенный всякого спокойствия и умиротворения. Кошмары неутомимо напоминали о количестве выпитого намедни. Помещение превратилось в пепельницу. Или в мусорку. Бутылки, пивные банки, недоеденные огрызки пиццы, окурки. Каждая деталь устоявшегося ландшафта напоминала картину Верещагина. Да – это апофеоз. Но вот только чего? Почему? И главное – за что? Он просыпался каждые сорок-пятьдесят минут. Лениво устремлял свой взор в потолок, тяжеловесно перекатывался с боку на бок, кряхтел, стонал и снова погружался в тяжесть утреннего похмелья. Пиво закончилось. Вот беда. Ещё и подработку пропустил. Опять занимать… да кто-ж ему займет сейчас? Он и так должен всем. Ничего. Мир не без добрых самаритянинов. Чем больше спишь, тем дольше не чувствуешь голод. Может в холодильнике что-то осталось? Вряд ли. Может в гости наведаться к кому-нибудь? Ой, нет – убогая затея. В таком виде, в таком настроении… люди утратили свою значимость в его глазах. Как и он для них. Сколько уж лет прошло с тех пор, как он перестал быть удачливым авантюристом, молодым юристом, изящливым гедонистом? Точно уже и не скажешь. Одно радует… больше никаких офисов! Никаких обязательств! Минимальная ответственность! Квартира от бабули досталась. Разве мало? Коммуналку бы кто оплатил… ну ничего. Прорвёмся. Как и всегда. Может Лерка поможет? Ой, нет, у неё своих хлопот… ну а вдруг? Посмотрим. Спи.

День проносился стремительно. Днём вообще лучше всего спать, пока все работают. Слякоть за окном… а ну её. Неудивительно, что люди так мало живут. Откуда уж там жизнь возьмется, когда ты только и делаешь, что работаешь. А когда не работаешь, подставляешь свою голову под жадные клювики недовольных домочадцев. Будто Прометей свою печень!

Отвратительно. Ты им и так и сяк, а они всегда недовольны! Вечно у них что-то болит, вечно они чего-то хотят! Слава Богу – не его это история. У него нету семьи, как и постоянной работы. Вообще ничего нет. Свобода в чистом виде. Квартира есть. Пока что…

Вечерело. Люди возвращались домой. Зашторенные окна не позволяли их разглядеть. Да и кому они, собственно, сдались. Сегодня обычный вечер понедельника или среды. Пробки, суматоха в метро, забитые магазины, занятые парковки. Только он никуда не идёт. Только он… везде уже успел. Пора бы уже просыпаться. Боль в голове. И тяжесть. И старость в чистом виде. Сколько ему сейчас? Не сорок. Да и не тридцать. Ну что-то где-то… сложно сказать. Плохо он выглядит. Тощий, бледный, исцарапанный (ну это уж кошка его приятеля). Или Лерка. Неизвестно. Приподнимается. Еле дышит. Воду хоть оставил на столе. Слава Богу! Никуда ходить не нужно. Таблетки… таблетки… таблеточки… вот же они! Ура! Победа! Вы это видели, товарищи? Ещё три штучки! Живём! Закинул одну в рот, жадно запивая застоявшейся вчерашней водой. Снова прилёг. В туалет не тянет. Нет. Что-то с почками уже. Можно, конечно… да необязательно. Что там в потолке нынче показывают? Та же самая паутина. Смотреть на неё уже тошно. Или привычно… убрал бы её кто. Ну не сам же! Может стул ещё поставить? Ага. Только разве что петлю подвесить. А паутина останется.

Придется взять телефон. Неохота, конечно. Как же он ненавидит людей! Наверняка что-то написали. Или не Дай Бог – звонили. А ещё и новости какие-нибудь. Ну как какие… плохие, естественно. Разве другие бывают? «Не читайте перед обедом советских газет»[1]. Да лучше уж вообще никогда ничего не читать! Что там может быть интересного? Спасатели достали котёнка из горящего здания, чиновники ввели новый налог на налог, в Ханты-Мансийске торжественно открыли крематорий… или лавочку в парке. Кому какая разница? Ладно. Убрал авиарежим. Я так и думал. Семь пропущенных! Совсем неинтересно. Пять от Лерки. Да ну её. Потом позвоню. Два от собутыльника. Вот это уже интереснее. Может, он пиво принесет? Или сигарет? Или даже поесть! Ну ладно-ладно, чудес не бывает. Пива бы взял хотя бы. Сейчас позвонить? А вдруг он уже где-то рядом? Нет, я пока сплю. Нужно покурить.

На лестничной клетке ситуация обстояла не лучше, чем в квартире. Окурки, плевки, пустые банки. Что за свиньи здесь проживают? Сволочи. Куда довели страну. Плевать… закурил. Кашель. Сплюнул. Глаз заслезился. Голова кружится. Слава Богу уже не раскалывается. Спасибо таблеткам. Спасибо всей фармацевтике вместе взятой. Без неё мы бы уже точно окочурились. Холодно в подъезде. Воняет. Кто здесь так накурил? Найду – убью. А… здесь же только я курю. Ладно. Значит в другой раз. Вечно сигареты заканчиваются. Мне нужен пожизненный абонент на табачное кладбище. В смысле на завод по производству. Но разница невелика. Ещё одну выкурить? Да две всего осталось. Жаль… может этот ещё принесёт? Или стрельну. Ладно, потом. Возвращаюсь.

После короткой утрене-вечерней умывальной процедуры он всё же решился набрать собутыльнику. Тот ответил не сразу. Видимо уже пьяный. Урод.

– Алло.

– По лбу не дало?

– Чё трубки не берёшь?

– Спал.

– Так у тебя же подработка сегодня.

– Плевать.

– Понятно. Ну чё, когда обмываем!?

– Чего?

– Того! Такой ты тихушник, конечно!

– Ты сбрендил? Кого ты обмывать собрался? Смерть свою что ли?

– Ой, понятно всё с тобой! Как бухать за мои бабки – так ты первый! Как у самого появились – молчок!

– Какие бабки? Ты чем там обкурился?

– Ну ладно тебе. Видел я уже в интернете.

– Чего ты видел? Фотку как ты в блевотине уснул? Ну так за неё бабки не платят.

– Ты её выложил!?

– Шучу.

– Урод. Ладно. Книгу я твою видел, писатель хренов.

– Какую книгу?

– Обычную. Ну эту… как её там. Ну твою!

– Какую мою? Ты точно понял с кем говоришь?

– Ты меня сейчас не разводишь?

– Да это ты чего-то перепутал с перепоя.

– Я что дебил? Твои имя и фамилия на обложке. Даже фотка твоя!

– Чего!?

– Того.

– Я ничего не писал.

– Ну значит показалось. Ладно, давай, счастливо.

– Ты издеваешься?

– Конечно. Книга в интернете появилась! Очнись уже. Твоя книга.

– Но я ничего не писал!

– Ну значит кто-то её написал за тебя. И именем твоим подписался. Ещё и бабки зажучил.

– Кому сдалось писать от моего имени? Совпадение наверное.

– Там твоя фотография!

– Ну это бред какой-то. А ты её читал?

– Я что в школе учился по-твоему?

– Хах, мы же там бухали.

– То-то и оно. Конечно, не читал.

– Кинь ссылку.

– Ща.

– Ага… Вижу… Ничего себе.

– Вот и я о том же.

– Это пранк какой-то. Может белая горячка?

– У обоих одновременно?

– Да было же уже…

– Тогда мы в одной квартире были. И пили три недели подряд. Сейчас уже прошли времена.

– Тогда я ничего не понимаю.

– То есть ты вообще ничего не писал?

– Я на писателя похож?

– Ну ты же раньше что-то там… царапал, Дай Бог памяти…

– Стишки по школе. Не более того.

– Ну, в общем, прочитай. Может совпадение.

– Может. Пиво есть?

– Не в твою честь.

– Достал уже. На следующей неделе гуляем за мой счёт. Как раз кольцо продам.

– То самое?

– Угу.

– Ты же говорил, что в трусах останешься, а его не отдашь.

– Мало ли… чего я там говорил. Сейчас времена другие.

– Ладно. Скоро буду.

– Давай-давай.

Он прочитал предисловие, и мир его разделился на до и после.

Из архивов, датируемых 10.04.23:

«Я бы хотел стать лучше,
Но – все усилия тщетны.
Солнечный доблестный лучик,
Мне не докидывал веры.
Я бы хотел стать мудрее,
Но, наша глупость безмерна,
Всё – чего мы не сумели,
Просто исчезло. Сгорело.
Я бы хотел стать любимым,
Но, мои мысли не сахар,
Выбор, как будто и был там,
Но, я, конечно, проквакал.
Я бы хотел стать богаче,
Деньги уходят бесцельно,
Вечной мелодию ставшей,
Громко звенят моей ленью.
Я бы хотел стать ярче,
Но, моя серость безмерна,
Да, я, конечно, не якорь,
Но ведь тяну своё время.
Тихой весенней луною,
Нежным апрельским теплом,
Чтобы хоть кто-нибудь вспомнил,
Пусть не сейчас… но потом.
Бликом на стёклах соседки,
Жданным и званным на пир,
Я бы хотел стать редким,
Я бы хотел быть другим!
Но, у Вселенной, как прежде,
Мысли свои, да и цели.
Я оставляю в надежде…
Может хоть завтра сумею»?

2

– Алло, Лер.

– Я тебе чуть позже наберу.

– Позже не вариант.

– Почему?

– Я буду в дрын.

– Опять пить собрался! Я тебя прибью!

– Сначала приедь.

– Завтра.

– А какой завтра день?

– А тебе не всё ли равно? Опять всё проспал?

– Не проспал, а сэкономил человеческий ресурс в виде себя.

– Ага, ага. Коммуналку чем выплачивать будешь?

– Задницей твоей.

– …

– Шучу. Чё звонила-то?

– А то ты не в курсе…

– Не говори, что тоже это видела…

– И ты скрывал! От меня!

– Лер, я понятия не имею, кто это написал.

– Ну, конечно. Естественно.

– Я серьёзно тебе говорю!

– Вань, я купила эту книгу.

– Вот же кому бабки девать некуда.

– А что ещё прикажешь, ты же мне её не скидывал!

– Да откуда я мог про неё знать!

– Вань. Я, конечно, всё понимаю, у тебя не лучший период… я стараюсь тебя принимать… честно. Но скрывать целую книгу…

– Лера! Я в стотысячный раз тебе говорю – я ничего не писал!

– А кто написал! Я читала! Передавай привет своей Наташе или Даше, или как её там… я мельком пробежала.

– Какой Наташе? Ты о чём вообще?

– Вань. Хватит. Как царапины – так это кошка. Как бабки потратить – так это другу нужно «здоровье» поправить. А теперь он ещё и книги за спиной пишет. Ты не подумай. Я правда рада. Это очень круто! Но зачем это скрывать?

– Лер. Пошла ты, знаешь куда?

– Сам пошёл!

Связь прервалась. Хорошо хоть не половая. Кто написал эту книгу? Ладно бы имя, фамилия, хорошо. Фотка… ну похож. Хотя поприятнее паренёк, посвежее гораздо. Но содержание… Энгельс… мои стихи две тысячи семнадцатого года… Аня… Наташа… я же их сто лет не видел! Как с Сашей начали встречаться в две тысячи восемнадцатом… так и оборвалась всякая связь. Что за бред. Откуда он знает про Карелию? Что там за доктор такой? Это я ещё не всё читал… звонок в дверь.

– Открывай давай! Писатель.

– Пошёл отсюда! Синячьё.

– Ну раз пивка холодного совсем не хочется…

– Да шучу я. Входи.

– Фу, как же здесь воняет.

– А ты чужие хоромы не нюхай.

– Как сюда Лерка вообще приезжает?

– Сам диву даюсь.

– Это любовь, брат.

– Ты достал уже! Мы с ней друзья.

– Друзья по перепиху?

– Тебя давно по лицу не били?

– А чё ты сразу начинаешь? Тоже мне, святоша! Бедная девка к нему за тридевять земель катается, а он: «Да мы друзья, да ничего у нас и нет». Ты идиот, Вань. Абсолютный. Бесповоротный.

– А ты козлище. Ну-ка доставай своего козлёнка. Тёмный, надеюсь?

– Ну не светлый же.

Тёмный козёл. Тёёёёёёмный. Практически чёрный. Как в одном произведении Есенина. Что может быть блаженнее. Ещё и холодный. Отрада для души. Вжик. И баночка откупорилась.

– Ну так что, уважаемый Толстой? Когда гонорар пропивать будем?

– Твои шутки не доведут тебя до добра.

– А чё ты злишься-то? Думаешь, я совсем дурак? Твою рожу из тысячи не отличу?

– У меня нету таких фотографий, как на обложке!

– И зовут тебя не Иван, а Степан. И никакой ты не Вольнов, а one love.

– Я ещё раз тебе говорю. Я. Ничего. Не. Писал!

– И в Энгельсе ты никогда не жил, и в Карелию не ездил…

– Ты же читать не умеешь!

– Ну пришлось научиться. Пару раз пролистал, пока ждал автобус.

– Слушай. Это мистика какая-то. Там и вправду мои данные. И некоторые случаи из жизни. Но не все. Большая часть – фантасмагория.

– А чё там про Наташу-то?

– Типо мы с ней общались все эти годы. И с Анькой тоже.

– Ну это и вправду бред. Какая дура станет с тобой общаться столько лет. Разве что…

– Твоё лицо не будет прежним.

– Да шучу я! Ты знаешь, я Лерку уважаю. Если бы не она… ты бы уже давно повесился.

– Может быть.

– Сто процентов. Ладно. Покурить есть?

– Две штучки.

– Ну делись. Я пиво вообще-то принёс.

– На.

– В окно или в подъезд?

– Давай уже в окно. За дверью свинарник.

– Ну ещё бы. Ты же здесь живешь.

– Хах.

Из отрытой форточки подуло морозным весенним вечером. Улицы освободились. Водители нашли пристанище для своих тарантаек. Хорошо на улице. Пусто.

– Слушай, я вот чё думаю…

– Ну.

– Если ты ничего не писал… ну кто-то же это писал?

– Да ты капитан очевидность.

– Кто-то другой… кто знает твою жизнь… и тебя самого… какой-то старый знакомый…

– На кого ты намекаешь?

– На себя, естественно.

– Я бы на тебя в жизни не подумал. Ты не то, что книги писать… ты даже с Т9 в телефоне делаешь ошибки.

– Может Лера?

– Вряд ли. Она так обиделась, что я ей не скинул эту книгу.

– Может придуряется?

– Нет. Уверен, что нет.

– Но кто тогда?

– Понятия не имею. Да и какая вообще разница?

– Бабки, брат! Бабки.

– Что бабки?

– Кто-то другой написал книгу про тебя, использовал факты из твоей жизни и сейчас купается в Хабаровсках! Аки Скрудж Макдак!

– Он же купался в золотых.

– Да какая разница! Ты видел сколько прочтений у этой книги? Она в тренде! Бестселлер.

– Это да. Хорош этот… «Иван Вольнов».

– Но это же ты! Ну в смысле… это твоя фотография, твои инициалы, твоя жизнь! Он просто их украл!

– Я понимаю.

– Ты же у нас юрист! Мы можем подать в суд за нарушение авторских прав!

– Суд… ой не… мне их во время практики хватило. Грустное место. На кладбище и то веселее.

– Но бабки, Вань!

– Бабки… бабки… чё ты заладил! Я скоро кольцо продам. Будут бабки.

– Да это… слушай… на один раз. Всё же пропьём…

– А потом ещё что-нибудь найдём. Не парься.

– Вань. Это глупо. Кто-то другой использует твою жизнь в своих корыстных целях, а ты вот так спокойно об этом говоришь! Ладно бабки… но тебе самому неинтересно, кто это?

– Честно… мне уже давно ничего неинтересно.

– А мне интересно!

– Ну вот иди и найди этого паренька. И вытряси с него «бабки».

– Ага, щас. Чтоб меня опять посадили?

– А тебе не всё ли равно… думаешь только о деньгах…

– Я думаю о том, как бы нам выбраться из этой задницы. А ты вообще никаких вариантов не рожаешь!

– Потому что мне плевать. Понимаешь? Абсолютно. Всецело. От всей души.

– Нет, не понимаю, Вань. Выпить, покурить… Лерку подраконить. Вот и все твои развлечения. У меня хотя бы работа есть.

– Говно твоя работа.

– Зато хоть бабки какие-то.

– Голова начинает гудеть. Хватит уже об этом.

– Ладно. Прочитай эту книгу хотя бы. Может поймёшь за что ухватиться.

– Ты видимо не расслышал. Мне плевать, понимаешь.

– Пошел ты.

– Сам пошел.

Они попрощались. Ночь воцарилась за окном. Соседи утихли. Холодно в квартире. Отопление еле-еле, а на улице шесть-семь градусов. Сволочи. Лерке позвонить что ли? Она уже спит. Рабочий человек. Не стоит беспокоить. Не пьяный же. Чем бы себя занять… ах да. Нужно прочитать это «великолепие».

Часы за прочтением пролетали стремительно. Что-то пропускалось ввиду небольшой значительности. На чём-то приходилось остановиться. Перечитать. Вдуматься. Давненько ничего похожего не читал. Это как «Множественные умы Билли Миллигана» или что-то из Кафки. Написано неплохо. Читабельно. Эмоционально местами. Чуть приторно. Ой, четырнадцатая глава… ну это прямо скажем… совсем неуважение к читателю. Что за духота! Вот же Толстой, этот Иван Вольнов. Да никакой он не Вольнов… ещё один Лжедмитрий. Ой, про Натаху неплохо… да, да – так и было всё. Только мы не общались давно. Много лет утонуло в омуте пьянства. Я уж и не вспомню её. Узнаю, конечно, если увижу. Но вряд ли поздороваюсь. Да и она тоже… стихи неплохие. Одно не могу понять: поначалу идут как будто бы мои, а потом не мои вовсе… но в моем духе… мистика какая-то… а эссе… да что эссе… я такие в школе писал, наверное. Что-то припоминаю. Смутно. Про Аньку много… про неё, что ли, книга вся? Да вроде нет. Хотя название… да-да, мы же вроде тогда и познакомились… вот же чудик этот Вольнов. Моей встрече с Анькой целую книгу посвятил! Вот бы она уделалась. Хотя она ничего не читает. Но было бы забавно. А что за фантасмагория с доктором, третьим, четвёртым? У этого Ивана – в голове не без изъяна. Больной что ли… да ещё бы! Содрать половину моей жизни, добавить какой-то ереси, ещё и продать… да он гений! Хороший парень. Эх… мне бы так… Может и, впрямь, посудиться… нее. Спать уже пора. Утро наступает. Пиво закончилось? Да чтоб его… ничего. Скоро кольцо продам.

Из архивов, датируемых 15.03.2020:

«И спать пора, и в небе тучи,
Подобны копоти богов,
И в тёмной бездне чей-то лучик,
Укроет жизнь мою зонтом.
И спать пора, но звёзды ночью,
Раскроют явь моей души,
Помогут стать: хитрей и ловче,
Помогут слёзы иссушить.
И спать пора, но новый день,
Сулит невиданные смыслы,
И древнегреческий халдей,
Бросает звёздам моим вызов.
И спать пора, но в полумгле,
Блестит момент намного лучше,
И судьбоносный арбалет,
Заслужит лишь великий лучник.
И спать пора, но там в тиши,
Хранится подлинное сходство,
Оно украдкой мельтешит,
Меж мною и моим юродством.
И спать пора, но здесь царит,
Двусмысленность и однозначность,
Гутарят принцы, короли,
Как фермеры гудят на ранчо.
И спать пора, но нет причин,
Сомкнуть глаза в одном движении,
И кто-то вдалеке кричит,
Что нет мгновения блаженней.
И спать пора, но в мире всём,
Одна лишь ночь диктует правду,
А утром, вечером и днём,
Я блудный сын в холсте Рембрандта».

3

Звонок в дверь. Кому там жить надоело? В такую-то рань… Уроды. Слов нет. Повторный. Нету меня! Умер! Уехал! Исчез! Третий. Ну ладно, видит Бог, не повинен я в грядущем кровопролитии. Надеть что-нибудь? А смысл? В трусах самое оно. Если свидетели Орифлейма – то сами потеряются. Если соседи… дверь захлопну, да и всё. Ненавижу соседей. Сами с утра до ночи сверлят, пилят, а как я чуть погромче музыку сделаю, так тут же стучат ментам. Крысы. Ладно, иду я! Голова кружится. Давно ничего не ел. Ноги еле плетутся. А может, ну его? Ну позвонят ещё раз десять, да и свалят. Присел. Тяжело жить на Руси. Ещё один звонок. Ладно. Может и впрямь случилось чего? Ага. В лотерею я выиграл. Сто процентов! Миллиард! Прямо в конверте принесли. То-то и звонят, назвониться не могут. Ждут не дождутся своего счастливчика! Да иду я! Щас! Еле дополз до двери.

– Лерка?

Хороший увесистый правый боковой не оставил всяких сомнений в её присутствии.

– Лерочка…

Второй удачно был пойман. Хоть и за секунду до попадания. Поцеловал.

– Ты чего это?

– Я же сказала, что завтра приеду!

– А уже завтра?

– Уже сутки прошли, Вань! Опять авиарежим врубил! До тебя не дозвониться!

– Так в этом же весь его смысл…

– От меня то ты чего прячешь? Трусы свои нестираные? Или задницу свою наглую, оборзевшую?

– Да заходи уже.

– Фу. Какая свинья здесь умерла…

– Упокой, Господи, душу православную…

– Я тебе сейчас покажу душу православную! Где тряпки, швабра?

– А мне почём знать?

– Да пропусти ты уже. Сама всё найду. Пакеты на кухню.

– Да, мэм! Так точно, мэм.

– Чудовище ты. Зачем я к тебе катаюсь…

– Вопрос, интересовавший и Декарта, и Канта… а теперь ещё и Валерию…

– …

– Ну не злись… сейчас я…

Он пошатнулся и не устоял на ногах.

– Сейчас, сейчас Лер… я…

Голова закружилась. Звёздочки поплыли вдоль знакомого уставшего Лериного тела.

– Вань, ты чего! Вань!

– Всё хорошо… я что-то… неважно себя чувствую…

– Сейчас вызову врача!

– Отставить! Кого-кого, а этих я уже видал.

– Вань, да что с тобой! Вань, вставай!

– Я лучше чуток посижу…

– Ты давно ел?

– Ну если шесть баночек козлёнка можно считать за еду…

– Придурок. Пошли на кухню. У меня полные пакеты.

От усталости он уже не мог сопротивляться. Просто взял её за руку, приподнялся и также медленно, отстраненно, как и много раз до этого, снова побрёл за ней…

Через несколько минут в его руках уже красовалась ложка, зачерпывающая суп, а вторая рука жадно теребила горбушку хлеба. Он ел, как сбежавший узник концентрационного лагеря. Ел и ел. Лерка стояла сзади и гладила его по голове. Она уже знала… через полчасика эта квартира засверкает. А затем снова превратится в свинарник. Сейчас он снова скажет, что найдёт новую подработку… а затем уснёт… или попросит купить ему пива… или будет долго лежать и смотреть в потолок… она знала. Но не было силы на земле способной заставить её прервать этот бесперебойный круговорот Сансарры. Больше всего на свете она боялась… нет, не измен. Не вранья. И уж, конечно же, не свинарника. Самый большущий страх, одолевавший её маленькое сердечко, был связан с тем, что однажды… она просто не достучится. Затем кто-нибудь выломает дверь. Толпа людей забежит в этот клоповник… а там он. Снова в петле. Сейчас всё хорошо. Он ест. Уже улыбается. Чавкает, ну право хрюшка какая-то. Как ребенок. Никто его больше так не накормит. Никто не спасёт, не вытащит, не придёт. А она здесь! Прямо сейчас. В эту самую секунду! Как и много дней назад…

– Спасибо, Лер.

– Да ладно тебе, кушай, кушай.

– Устала?

– Да нет. Сегодня пораньше освободилась.

– Лер, я нашел новую подработку…

– Знаю, знаю… ты молодец. Надеюсь, не грузчиком хотя бы?

– Нет, там что-то «высокоинтеллектуальное».

– Ну раз взяли тебя, значит точно «высоко»… хах.

– Сто процентов. Так и сказали. Им нужен именно я.

– Ну, конечно же, ты. А кто ж ещё.

– Лер, я понимаю, ты наверное…

– Давай не будем об этом. Всё хорошо. Я прочитала ту книгу. Прости, я погорячилась.

– Я тоже её читал этой ночью.

– Ну согласись, на фотке один в один!

– Да.

– И имя… и фамилия… я таких совпадений ещё не встречала…

– Как я в том баре говорю тому кренделю, что сегодня у нас два совпадения, хах.

– Твой кулак и его лицо, хах.

– Приятно вспомнить.

Лера, конечно же, знала цену таким «совпадениям». По счастливой случайности тот «крендель» был гораздо пьянее, чем Ваня. И когда первый назвал её «лицом с низкой социальной ответственностью», каким-то чудом наш герой появился тут как тут. А потом его шутка про «совпадение»… а потом их выгнали обоих. Всю ночь они шлялись по улицам, пили шампанское, пели Цоя… Видели ночь, как говорится. А потом… но, впрочем, зачем сейчас об этом?

– Вань, ты не думаешь найти этого паренька?

– На кой он мне сдался! Пишет свои стишочки – пусть хоть обпишется.

– Вань, это большие деньги… я тут посчитала…

– И ты туда же! Что вы все заладили с этими деньгами!

– Кто все?

– Да приходил тут один…

– Этот алкаш! Опять ты его впустил! Я тебя убью!

– Никакой он не алкаш. Это мой друг!

– Скажи мне кто твой друг, и я скажу…

– Ну началось…

– Ладно, неважно. Послушай. Этот псевдо «Иван Вольнов» украл у тебя полжизни. Даже разрешения не спросил! Даже не написал!

– Приятно, что хоть у кого-то из нас есть фанаты. Ты мне просто завидуешь.

Она бы его ударила, да только боялась, что он поперхнётся супом. Промолчала.

– Да ладно тебе, Лер. Ну в самом деле. Украл и украл. Мало ли на земле сумасшедших?

– Вань, это какая-то нездоровая история. Энгельс, Карелия, эта вот «Наташа», чтоб её…

– Ревнуешь?

– Да к кому тебя можно ревновать? Чудище ты моё, ненаглядное…

– А в чём тогда проблема?

– Он может быть психопатом. Он следил за тобой! Он нашёл твои стихи!

– Какой кошмар… вот же ужас… хоть кто-то их нашел. Мелочь, а приятно.

– Всё шуточки шутишь… я так и думала. Ладно. Я пошла убираться. Доедай и присоединяйся.

– Так точно, мэм!

Лерка знала, что он не уйдёт из кухни, пока она не уберёт всё. Этот ленивый свин не способен на такой «тяжёлый» труд. Но, справедливости ради… никто её не заставлял. Не обязывал. Она же сама к нему припёрлась. Опять. Встретились как-то два одиночества…

Через двадцать минут она не могла поверить своим глазам. Он мыл посуду! Ну это уже явный признак душевного помешательства.

– Вань, ты чего это?

– Настроение хорошее, Лер. Ещё заживём, не переживай.

Она всё стояла и смотрела. Как и в тот раз. Сколько-то лет тому назад. Когда он тащил её пьяную до дома. Через полгорода. Денег у них не было. Такси было не на что заказать. Он донёс её до самой постели, снял куртку и обувь… и ушёл! Взял и ушёл. На следующий день она с ужасом осознала, что у неё нету его номера! Сколько она перерыла тогда. Сколько искала. А ещё через день, он пришел к ней сам. Сильно пьяный, весёлый… с какими-то конфетами из Пятёрочки. Она думала, что если счастье и существует, то вот же оно! Уже дрыхнет на её кровати. И сопит. А потом она ушла на работу, а его оставила одного. Ничего не украл. Не сломал. Даже обед приготовил (тогда ещё он не был таким, как сейчас). А потом он показывал ей свои стихи. Странно только, что новых он не писал. Но тогда это было неважно. А как они общались ночи напролёт! Ей казалось, что такого умного человека ей во век больше не встретить! А как он понравился её маме… а как он убрал её детские комплексы (ей казалось, что она слегка полновата) – ему было на это плевать. Каким же он хорошим был в то время… а сейчас… просто период такой… молчит, ни с кем почти не общается. Только пьёт. И песни поёт. Давно бы ушла. Да не хотела, на самом то деле. Что-то в нём было такое, чего она очень сильно страшилась потерять.

Из архивов, датируемых 15.02.2023:

«Буди меня. Как пред рассветом,
Смущают тучи первый луч,
Буди меня. И я приеду,
Но буду резок, приставуч.
Буди меня своей ладонью,
Буди морями чистых слёз,
Буди. Я стану твоей болью,
И буду жить с тобой всерьёз.
Буди меня, как работягу,
Как мать кружится над дитём,
Я буду выть и буду крякать,
И недовольством наделён.
Буди меня! Прошу, старайся,
Избавь от лености мой вид,
Не знаю худшего мытарства,
Чем ты уедешь… не спросив…
И не позвав, не потревожив,
Не прислонившись, не прося,
Острее маникюрных ножниц,
Придёт незванная заря.
И летний воздух, как из детства,
Всё тот же в комнате кружит,
Не знаю худшего соседства,
Чем с одиночеством мой быт.
Не знаю, что случится после,
Смогу ли день свой отстоять,
Случится боль. Я кану в пропасть,
Когда уйдёшь ты без меня».

4

– Лер, ты спишь?

– …

– Лерочка… Лера…

– …

– Ну и ладно. Вот и спи. Я тут чего подумал… а может и, впрямь, посудиться с этим Иваном? Кто его знает, может и выгорит чего путного. Купим тебе новую сумку. И туфли. И ящик пива. Ну не тебе… в смысле, туфли-то тебе, а вот ящик… или два ящика… заживём… Лер…

– …

– И так всегда. Вечно она дрыхнет. Эх. Лера, Лера. А мне этот, прикинь, говорит, будто у нас с тобой… ну того сего… как там его… а я ему… понимаешь, у нас… ну ты же понимаешь? Ай ладно, чего я тебе рассказываю. Спи себе и спи. Завтра рано вставать.

– …

– Лер, я вот думаю, а может у нас и, впрямь, с тобой? Ну это… ну ты поняла. Ты скажи, если что. Может мне… как-то вот… по-другому нужно… но понимаешь… я бы с радостью… но я не могу. В смысле могу, но не сейчас. Нам бы как-то выбраться из всего этого. В смысле мне… у тебя-то всё не так уж плохо… я же не со зла, ты же знаешь… ничего поделать не могу… чёртова апатия. Бывает… как встанешь, как пойдёшь, вот ещё чуть-чуть… а потом думаешь: «Ну и куда? И зачем?». А потом ещё одна неделя проходит. И ещё… и годы… золотые мои годы… Лер, ты точно спишь?

– …

– Ну Слава Богу. Лер, ты знаешь, я так больше не буду. Ну как в тот раз… ну то есть всё будет… как надо. Как должно быть. Вот отсудим у этого паренька пару лимонов… и как рванём в Питер, или куда ты там хотела? Мне всё равно, честно. Я куда-угодно смогу. Правда я, на самом то деле… не хочу судиться. Слов нет, как не хочу. Столько людей… расспросы, допросы… я же их всех ненавижу, Лер! Всех до единого! Будто я должен им что-то доказывать! А они посмотрят на меня… а потом на него… и сразу станет понятно, кто из нас прав. В смысле… да никто мне не поверит! Паренёк-то, видно, и с издательством дружит, и юристы у него видать имеются… я тоже юрист, но ты же знаешь какой… я же толком не учился… только пил и… но не будем об этом.

– …

– Я не против заработать, Лер! Честно – совсем не против. И туфли тебе купить, и коммуналку оплатить… но эти суды… что я им скажу? Некий Иван Вольнов, которого чудом зовут как меня, который выглядит, как я, написал книженцию про меня! Ещё и переврал всё… какая Наташа, какая Аня… я их сто лет не видел, ты же знаешь! Какие к чёрту доктора! Я их вовек не встречал… ну очень давно, по крайней мере… а уж тем более… мозгоправов всяких… глупость, ей Богу… но интересная… даже очень. Тебе самой-то понравилось?

– …

– А ещё он пишет, что в один час взял, да и бросил пить! Ну смешно же а, Лер? Бросил пить… может ещё и курить? Хах. Книга про меня… ну и бредятина… я сам-то не Бог весть какой писатель, но такую чушь явно бы не настрочил… мне больше Буковски нравится… и Хемингуэй… и Ремарк, в конце концов! Реализм… в чистом виде… а этот Вольнов… ну что за детские сказочки про белого бычка… хотя… если всё это белая горячка какая-нибудь… он же бросил пить… ну точно! Свихнулся паренёк!

– …

– Мне одно вот интересно. Почему именно Карелия, почему девятое мая, почему именно эти девушки? Их же было так много… зачем хвататься именно за этих? С одной повстречались какое-то время, ну мало ли… с кем я только не встречался. А с другой… дружили вроде как, неплохо общались, проводили время… ну и что? Мало ли с кем я общался? Мало ли с кем выпивал? Всё это… так несущественно с годами… так глупо… бессмысленно. Я читаю и понять не могу… что в этих людях такого интересного? А как же Катюха? А Ирочка? Вика, на худой конец? Или Сашка? К ним у него какие претензии? Авторский замысел? Да в чём тут замысел! Ну скажи мне, Лер… Лерочка…

Девушка лежала на одном боку, укутавшись потеплее в старенький плед. Она не отвечала ни слова, но по катившейся слезе, можно было представить глубину её «понимания». Жаль только, что свет от фонарного столба не проникал в их чистую, только-только оправленную от учинённых беспорядков комнатушку. Жаль только… она не спала.

Когда часики приблизились к цифре три, он молча встал, не привлекая излишнего внимания, на цыпочках пробрался к Лериной сумке, аккуратно, со знанием дела, извлёк из неё несколько купюр, спешно оделся во что-то неприметное и ускользнул из квартиры. Лерочка осталась одна. Жаль только… она не спала.

Днём, когда головная боль стала непомерной и непреодолимой, он с тяжестью распахнул глаза, мучительно обвёл комнату слева направо, затем в обратную сторону, не обнаружив ни единой живой души, нащупал таблетки на тумбочке и случайно обронил записку, ожидавшую его с самого утра.

Из архивов, датируемых 18.04.2019:

«Ты хотела со мной познакомиться,
Ну а я свесил ноги на крыше,
Ты звала королевскую конницу,
И просила спуститься пониже.
Ты просила кричать полушёпотом,
Ну а я, заливался в распевах,
И ты вторила шорохам, топотам,
В ожидании принца – морпеха…
Ну а я, космонавтом ведь не был,
И в спецназе, увы, не служил,
И не спрашивал: где же ты, где ты,
Мне своей-то хватало души.
Не умел зарабатывать деньги,
И писал в пустоту – прямо чушь.
Разливаясь, как горные реки,
Мимо фьордов и утренних луж.
Ты ждала меня с каждым рассветом,
Ну а я, коротая деньки,
Разносил свои строчки по ветру,
Ведь Творец меня певчим слепил.
Ты просила: «Слезай с перекладин»,
Проведи, хоть, часочек со мной,
Но ведь я, с головою не ладил,
Потому был немыслим покой.
Потому то и пел всем на свете,
Потому то кричал в небеса,
Потому я тебя не приметил,
Потому что не метил в десант.
Не мечтал о стабильной работе,
О покладистой мгле естества,
Я тебя своим видом заботил,
Словно молодец в сказочных снах.
Ты ушла, обронивши слезинку,
Как прекрасный живой херувим,
Не оставив на память и снимка,
«Я тебя никогда не любил».

5

«Я хотела тебе сказать… нет, не так. Я всё пытаюсь до тебя донести… да нет же. Послушай… ох… Как же это… прости меня. Я всё понимаю, знаю – сейчас такой период, ты не виноват… хотя, конечно же, мог бы… но ты… не знаю, как это выразить. То, что происходит сейчас, становится невыносимым для меня. Я пыталась, старалась, видит Бог – я сделала всё, что было в моих силах, но ты… не скажу, что не старался, конечно же, нет. Но ты… это всегда ты. Со своими: «Сейчас, сейчас, ещё чуть-чуть, вот ещё немножечко…». Ты всегда так говоришь! Всегда. А я всегда жду, надеюсь, верю тебе. А ты будто… только и думаешь о себе. Я не уверена в этом… не подумай, я и сама толком не понимаю, что с тобой происходит. Ты вроде бы пытаешься вернуть всё как прежде, но одна капля… и ты снова всё портишь. Мне больно это говорить, но вся твоя жизнь – это какой-то спектакль имени тебя. Фильм, в котором у тебя все на подпевках, все кругом виноваты, все плохие, все злодеи, а ты… жертва обстоятельств, незаконнорождённый сын Зевса, который вот-вот отвоюет своё место на Олимпе. Я в это верила, я ждала… плакала и ждала, рыдала и снова верила. А ты всегда оставался собой. Я не вправе тебя винить, поучать – ты же неглупый человек, никаких сомнений. Но у тебя серьёзные проблемы. И ни с алкоголем, нет. Как бы парадоксально это ни звучало. Твои проблемы – только у тебя в голове. Ты воюешь ни с миром, нет, ни со мной, ни с работой, даже ни с бедностью. Нет. Твоя война – только у тебя в голове. Все твои призраки прошлого, все твои сожаления, горечь утрат, несбыточность надежд, нереализованность целей и планов – отравляют твой сегодняшний день. Мне больно, мне страшно, мне так… тяжко, на самом-то деле. Ты не хочешь победить себя, ты хочешь победить всё живое, всё дорогое, всё существенное, что только окружало тебя в последние годы. Ты жжёшь ни мосты, нет… ты жжёшь то благо, которое было в тебе в те времена, когда мы только встретились. Я ни считаю тебя плохим, нет. Но я вижу потерянного ребёнка, который зовёт маму, зовёт брата, зовёт Господа Бога, кого-угодно, а сам… не хочет ничего изменить. Я не обижаюсь на твоё пьянство, на твоё враньё, на воровство, в конце-то концов! Я обижаюсь… на твоё малодушие, трусость, инфантильность, несостоятельность! Ты же неглупый человек! Не дурак, в полном смысле этого слова. Нет. Ты просто… эгоист. Ребёнок, меланхолик и бездельник. Ты не должен тратить свою жизнь на пьянство! Не должен всё время валяться и причитать! Не должен целыми днями воевать с ветряными мельницами! Ты не Дон Кихот! Ты Ваня. И если ты тот, кого я знаю, кого ценю и безмерно, да, и искренне, и честно, да, без колебаний, без раздумий, люблю больше всего на свете… ты должен дать бой самому себе. Ты должен победить. Хотя бы один раз в жизни. Ни ради меня, нет, ни ради судьбы, ни ради Вселенной, нет. Ради своих призраков завтра. Ради того будущего, о котором ты столько лет говоришь! Ради реализации, ради величия, ради всего святого, что только в тебе существует. Ты должен пройти этот путь, собрать себя по частям, выпутаться, выкрутиться, вырваться… и победить. Я всегда с тобой рядом, я делаю всё, что в моих силах: я хвалю тебя за каждую мелочь, за каждую глупость, за каждый несущественный пустяк! Но ты должен… договориться с самим собой. Всё простить, всё отпустить, переиначить, подлатать, исправить! Ты можешь… я знаю, я верю, я это чувствую! Но мне больно, очень сильно больно, Вань. Я так устала… я выжала из себя всё до капли… а ты и не шелохнулся… Прости меня за этот спич, прости за обиды, претензии, глупые выкрики, прости меня, Вань! Но я правда не знаю, чем я могу помочь тебе прямо сейчас! Я не вижу твоей цели, не вижу пути, не вижу света в конце туннеля. Я вижу лишь твои сожаления, твою фрустрацию, твой гнев… мне больно, очень больно, Вань. Прости меня… я прошу… сделай уже что-нибудь. Хотя бы один единственный раз в жизни – победи себя.

Вечно любящая, вечно ждущая

и вечно помнящая тебя

Лерочка».

Из архивов, датируемых 05.05.2022:

«"Здравствуйте, призраки завтра"[2],
И куда занесёт нас апрель?
Моя дикая дева – Кассандра,
Исчезает, как солнечный день.
Я её ни к кому не ревную,
Да и злости во мне, ни на грамм,
Мы когда-то кричим: "Аллилуйя,
Когда нам поддаётся тропа.
Если нам уходить – мы уходим,
Чтобы снова вернуться к себе,
Впереди будут рвы, да и колья,
На груди лишь простой оберег.
На плече узелок, хоть и ветхий,
Не вместилось в нём столько добра,
Впереди лишь покорные ветры,
Отрастёт по пути борода.
Ничего, я искатель давнишний,
Для меня все пути, как один,
Вспоминаю московские крыши,
Я когда-то уже уходил…
Коренастый, совсем возмужавший,
По заре пробудился герой,
Если нужно стрелять – не промажьте,
Ведь его не возьмёшь впятером.
Я о нём написал столько песен,
Я его, как родного растил,
Отряхнул с него лишнюю плесень,
И следил, чтоб был мягок настил.
Не купить его, даже за царство,
И ничем его не изменить,
То строптивым он был, то обласкан,
И не хватит на свете мерил.
То ленился, то шлялся без цели,
Как повеса, ну прям vagabund,
Но я знал, что в себя-то он верил,
Не копил он добро, как сундук.
Про него ходят разные сказки,
И по пальцам, увы, их не счесть,
Не заморский он принц и не Датский,
И вода вся по уровню плеч.
Но со дна поднимать приходилось,
И вытаскивать из передряг,
У него – то ли бзик, то ли шило,
Ну такой вот кипучий смутьян.
Я о нём не сказал бы плохого,
Родились как никак в один день,
Он умён и в науке подкован,
Но порою совсем дуралей.
Ну зачем он бежит за той девкой?
Ну на кой, вы скажите мне, ляд?
И не уж-то все звёзды померкнут,
Если кто-то не любит тебя?
Он ответил, ну так, отшутился,
"Впереди ещё долог мой путь,
Я с рождения не был провидцем,
Но меня не заставишь свернуть.
Я пойду, я убью всех драконов,
И добуду священный Грааль,
У меня только чётки, иконы,
Чтобы крепче на месте стоять".
Он пойдёт. И попрёт словно трактор,
И развеют ветра его дым,
"Здравствуйте, призраки завтра",
Возвращайте героя живым».

6

Да и пошла она, если честно! В самом деле, нашлась королева! Будет мне рассказывать за «сложные периоды» и прочую муру. Не нравлюсь – дверь всегда открыта! Тоже мне… принцесса на горошине! Думает, я растрогаюсь и прибегу, как пёсик! Уже бегу, волосы назад! Цирк. Да – у меня нелучшие времена, да – я не хочу возвращаться в вонючий офис, да – мне было грустно, и что с того? А у кого не бывает «периодов»! А кто из нас святой? Пусть бросит в меня камень! А я ему голову проломлю. Цирк какой-то… ладно, Бог с ней, пиво осталось ещё? Чёрт! Снова нет. Ладно, хорошо, обложили враги со всех сторон! Ничего, мы ещё с вами, как с немцами в сорок пятом! Где мой телефон?

– Алло.

– По лбу не дало? Ты где?

– На работе.

– Какой работе, чё ты там забыл?

– Будний день – совсем с дуба рухнул, работаю я.

– Ладно, есть на карте рублей сто?

– Откуда? До зарплаты ещё, как до Китая на ослике.

– Вообще по нулям?

– Гол, как сокол.

– Бог с тобой.

Сбросил. Так, ещё варианты? Как же я за ночь-то всё пропил? Где я был вообще? Вроде недалеко от магазина стоял. С кем-то общался. С этим, как его… Васьком что ли… Или с Виталиком… да они на одно лицо! И оба клоуны. Ладно, нужно взять микрозайм. Хотя… опять эти уроды с утра до ночи будут названивать… а какие ещё варианты? Украсть? Не – в тюрьме особо не попьешь пивка… хотя… нет, точно нет. Может в букмекерской конторе осталось копьё какое? Глянем… и вправду! Сто пятьдесят рублей! И как я их не вывел ещё? Ааа… тут же вывод средств от тысячи рублей. Ладно. Кто там играет сейчас? Китайский баскетбол, настольный теннис, волейбол… так, ещё Локомотив с Химками… это хорошо, это уважаемо… нет, не пойдёт. Берем этого теннисиста с коэффициентом 1.3 (ну точно зайдёт, никуда не денется), добавляем Локомотив с коэффициентом 2.1, также совокупляем вот с этими волейбольными командами, которых я знать не знаю – там по 1.85 и 1.65. Хорошо, какой у нас итоговый? 8.33… негусто, конечно… хотя, если со ста пятидесяти рублей… это же 1249! Мне подходит. Ставлю. Сколько им играть? Минут пятьдесят ещё в совокупности. Хорошо. Очень хорошо. Надо покурить…

В детстве я мечтал стать футболистом. Не потому, что любил играть больше всего на свете, а просто мне однажды сказали, что футболисты зарабатывают миллионы долларов! Эва как… миллионы! Играл я прескверно, еле-еле во втором составе родного города Саратова в клубе Сокол. Другие ребята приезжали на тренировку, как на праздник, а я… лишь бы покушать хот-догов на остановке. Параллельно занимался подводным плаванием. Родители заставляли, чтобы спину выровнять. Как же я ненавидел эти двойные тренировки! Лучше бы в музыкальную школу отдали. Зачем заставлять детей делать то, к чему они абсолютно не пригодны? Потому что так принято. Если сын – значит в спорт, если дочь – значит в художественную гимнастику. А я любил петь! Пел не шибко-то красиво, но мне очень нравилось. В душе, в школе (на мероприятиях), по дороге домой (бормоча себе под нос) – пел и воображал себя артистом большой эстрады… и сейчас воображаю, иногда. Если сильно напьюсь. Тренировки происходили мучительно. С коллективом не уживался: вечные склоки, драки, детские обиды… грустно вспоминать. Четыре года длилось моё «рабство». В один день отец от меня наконец-то отстал. Ладно, не нравится тебе футбол и плавание – пойдешь на карате! Три года по четыре тренировки в неделю. Я не любил, я терпел. Всю свою жизнь я усилено героически что-то терпел! «Каратировал» я, конечно, чуть лучше, чем играл в футбол. Без особой охоты, но с меньшими физическими затратами. Иногда, после тренировок, меня отвозили к деду…

Так, что там с моим «экспрессом»? Победа. Господи. Серьёзно? Вот это я задумался… столько времени ушло, а тут такие чудеса происходят! Да где эта чертова трубка?

– Алло.

– Чё алло, гуляем сегодня!

– На какие шиши?

– Я поставил экспресс в конторке.

– Выиграл, что ли?

– Так точно.

– Да ладно… сколько ты им проиграл уже?

– Ну какая разница, сегодня же выиграл!

– А кто там играл?

– Локомотив, волейбол и теннис.

– Ты же не разбираешься в волейболе…

– А тебе, что с того? Победа есть? Значит можно и поесть.

– Что верно, то верно. Ладно, я приеду после работы.

– Не задерживайся, иначе сам всё выпью!

– Я пулей.

Сбросил. Ну вот же, вот же! Видишь, Лерка! Дела налаживаются! Сколько дней я не выигрывал. Чёртова контора. Все деньги высосала из людей. Но только не сегодня! Эх ты, Лера… сама не знаешь с каким успешным человеком общалась… вот и поделом тебе! Проваливай! Знать тебя больше не хочу.

Вечерело. Пакет с пивом и водкой благополучно расфасован в пустом холодильнике. Вермишель на скорую руку с голодухи, как мантра небесная. Майонез. Всё в этой жизни может спасти и поправить. Любое блюдо. Любой ужас залатать. Как же я люблю майонез!

Звонок в дверь.

– О-о, припёрся, наконец-то!

– А то, как же! Гуляем же!

– Проходи, третьим будешь.

– Лерка здесь что ли?

– Какая Лерка! Её здесь больше не будет.

– Почему?

– По кочану! Тебе-то какое дело? Заходи уже давай.

– А кто третий-то?

– Алкоголизм.

– Хах.

После первой рюмки.

– Ну что, и в самом деле выиграл?

– Ну как видишь.

– Молодец, конечно… но завязывал бы ты. Всё же проиграл.

– А что не проиграл, то пропил. Какая разница?

– Ну пропить – дело благородное. Душевное, что ли. А проиграть…

– Сегодня я выиграл!

– Впервые за сколько недель?

– Чё ты до меня докопался! Пей давай.

После второй рюмки.

– Куда Лерка-то делась?

– Да Бог с ней. Исчезла.

– Почему?

– А кто её знает… написала какую-то ересь, хочешь – сам почитай.

– Делать мне больше нечего. Я в школе-то дальше названия предмета не углублялся.

– Ну вот и не вдавайся тогда. Ересь там какая-то… вроде любит, а вроде и не очень… вроде со мной… а вроде я ей надоел…

– Ну ещё бы. Ты ж со своим пьянством кого-угодно доведёшь. Бедная Лерка…

– А чё ты её жалеешь! Вы там часом не сговорились? Сама знала на что шла!

– Да откуда ей было знать… ты же раньше так не пил…

– Раньше было раньше.

– Ладно, наливай.

После третьей рюмки.

– Лера, конечно, ничего такая. Жить можно, одним словом. Но как по мне… дерзкая она… прямолинейная…

– Это точно! Вчера как влепила мне! Ни за что считай! На пустом месте!

– Тем более. Ты к ней со всей душой, со всем сердцем, а она…

– Ну теперь её уже нет.

– Не жалеешь?

– Не о чем жалеть.

– Ну сам смотри. Если не она, то кто тогда?

– Кто-угодно. Мало ли на свете женщин?

– Немало. Да только кому ты нужен?

– Чего!?

– Да это я так… забыли.

– Я нужен всем! Наливай давай!

После четвёртой рюмки.

– Ну так вот. С Лерой или без, а всё у меня будет прекрасно. Подумаешь, вильнула хвостом, знатная особа… таких особ! Да тысячи! Прямо в этом подъезде!

– Да что ты так разгорячился-то. Я же не во зло. Просто Лера – альтруистка, ей от тебя ничего не нужно… а остальные…

– Таких альтруисток… чё ты мне на мозги капаешь. Захочу – выйду на улицу, и как в старые добрые… десять у меня таких Лер будет.

– Не спорю. Но я не думаю, что тебе совсем уж наплевать.

– А мне совершенно начхать! Прям от всей души! Веришь ты или нет. Кто в моей жизни главный? Кто король? Чё хочу, то и ворочу.

– Знаешь, Вань, у меня ведь тоже была девушка.

– Ой, опять это нытьё. Была… ты вон почитай моего однофамильца Вольнова. Он плюс-минус такую же дичь пишет: «Сто миллионов лет назад, была у меня подруга и звали её Наташа».

– Ты концовку-то читал?

– Нет, конечно. Заняться мне больше нечем. «Была у меня подруга и звали её… была у меня когда-то девушка и звали её…». Бредятина. Нытьё. Человек живёт своим прошлым.

– Но ведь он заработал на своём прошлом.

– Он заработал на нытье! На бабском, никому не нужном нытье. О чём ты говоришь вообще? Люди у нас любят пострадать. Такая у них стратагема на жизнь.

– А ты будто не любишь…

– Я люблю пить и песни петь. Вот мои два верных попутчика.

– Ладно, давай ещё по одной.

После пятой рюмки.

– Ну так вот. Была у меня девушка. Тебя кстати недолюбливала.

– Ой, да помню я её. Нашёл, о чем вспомнить.

– Я любил её. И она меня. Наверное. Но потом… Все эти пьянки, походы налево… и не стало её у меня.

– Соскучился?

– Мне одиноко. Вспоминаю её… иногда.

– А она тебя нет. Вот и весь сказ.

– Ты всегда радикализируешь любую ситуацию, если сам испытаешь что-то подобное. «Мы не любим в других, то, что чуем в себе».

– Мне не жаль. Я с этим свыкся. Все эти девушки… Ани, Наташи, Саши… их больше нет. Это невозможно отрицать. Их не существует. Есть только я. И мой осознанный выбор.

– Деградация? Декаденство? В чём твой выбор?

– Выбор – делать то, что я хочу и когда я это захочу. В том виде, который наиболее приемлем для меня. «Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть.» Рузвельт.

– Ну не скажи… помню ты из-за Сашки слёзки-то проливал, хах…

– Слушай. Я знаю этот заход, я понимаю, к чему ты клонишь. Но мы встречались сто миллиардов лет тому назад. С две тысячи восемнадцатого по две тысячи девятнадцатые года. Целая жизнь уже прошла. Всё изменилось. Где я… а где она.

– Ну и где же она?

– Не знаю.

– А где же ты?

– Здесь.

– Нет же. Ты в заднице. Наливай.

После шестой рюмки.

– Задница – штука многогранная. Всё зависит от точки зрения и угла преломления. Посмотришь с одной стороны… вроде это она. Посмотришь с другой… да вроде не всё так уж и плохо. Крыша над головой есть, с голоду пока не помер, выпить удаётся. Hakuna Matata[3].

– Сколько ты ещё собираешься пить?

– Пока не сдохну.

– А сколько тебе ещё осталось?

– Чуть-чуть.

– …

– «Отчего так в России березы шумят? Отчего белоствольные всё понимают?

– У дорог, прислонившись, по ветру стоят и листву… так печально… кидают…

– А на сердце опять горячо-горячо, и опять, и опять без ответа!

– А листочек с березки упал на плечо…

– Он, как я, оторвался от веток…»[4]

После седьмой рюмки.

– Послушай. У тебя же было всё. И любовь, и университет, и способности, и склонности для дальнейшего развития. Ты же всё пропил!

– И что?

– Не пора ли вернуть?

– Любовь?

– Хотя бы деньги. А любовь сама нарисуется.

– Лера не вернётся из-за денег.

– Лера нет. Но ты же сам сказал: «Хрен с ней». Придёт кто-то другой.

– Согласен. Ох… так неохота судиться с этим Вольновым. Почему нельзя просто прийти и сказать: «Дружище, ты мне бабок должен».

– Потому что это незаконно. Да и кто ты такой, чтоб он тебе дверь открывал.

– Что ж… ладно… можно попытаться…

– Зато представь: заработаешь кучу денег и потом…

– Что потом?

– Заживёшь пуще прежнего…

– Дорогой вискарь, девочки легкого поведения, такси бизнес-класса…

– Кому ты позвонишь в первую очередь?

– Когда разбогатею?

– Ну да.

– Не знаю. Раньше думал, что Саше. Потом думал… Лере. А сейчас… мне некому толком звонить. А ты и сам припрёшься.

– А что ты хотел сказать Саше?

– Сказать… прости Саш. Нихрена у меня не получилось в тот раз. Я всё испортил. Вроде любил, вроде старался… но пьянка… не фортануло, как говорится.

– А она бы тебе что ответила?

– Спросила бы: «Ты кто?»

– Думаешь, не помнит?

– Думаю нет.

– И зачем звонить?

– Мы говорим о гипотетической ситуации, тупой ты идиот!

– Да ладно-ладно! Чё ты завёлся-то. Саше, так Саше. А Лере звонить не будешь?

– Уже нет. А смысл?

– Отблагодарить её за все старания.

– По твоей логике я должен отблагодарить целый мир. Но почему-то никто не хочет отблагодарить меня!

– А за что тебя благодарить, Вань?

– За опыт. За полученные знания. За веселье, в конце-то концов…

– Ты всё очернил. Выбил из-под ног всякую возможность взаимодействовать с тобой. Ты же психопат.

– Хах. Но ты-то здесь.

– Я алкоголик. Такой же, как ты. Мне на чужих демонов… начхать. У меня своих непочатый край.

– Эхх… а раньше помнишь… как оно было… в нулевые-то…

– Курили сиги за гаражами, выпивали одну банку пива на троих, прогуливали уроки.

– Даа… хорошее было время. Вся жизнь была впереди…

– Не то, что сейчас…

– Сейчас уже… совсем не то. Мне иногда кажется, что так, как было раньше уже никогда не будет.

– Тебе не кажется. Первые эмоции, первые выбросы дофамина… первая любовь… первая драка… первая дружба… уже никогда не повторятся.

После восьмой рюмки.

– А кого ты там любил-то в школе?

– Ох… я помню, в седьмом или шестом классе у меня была девушка… звали её Настя. Соседка по даче. Ну мы с ней так… гуляли… мороженое кушали… целовались…

– Хах. Ну ты ей это? Того самого? Вкрутил шуруп, хах.

– Да нет, конечно. Всем сказал, что вкрутил. А на деле…

– Ах ты, врунишка.

– В школе это было важно. Выпендриться перед ребятами. Я первый! Я смог! У меня был секс! Вот я и хотел стать первым.

– А на самом деле? Кого ты впервые «осчастливил»?

– Проститутку в шестнадцать лет. Её друг привез на дачу. Мы там что-то с ней выпили… и я впервые…

– То-то у тебя такая любовь к девушкам легкого поведения!

– Конечно. Мой первый раз был не по любви. Зато второй, вот это да. Вот это было дело. Тоже на даче, хах. Буквально через неделю или две.

– Тоже с соседкой?

– Да нет, привезли там одну барышню. Мы с ней тут же начали встречаться. А потом она меня резко бросила. И у меня осталась какая-то… ненависть, что ли. Но не к ней. Я её толком не помню уже. К женщинам, в целом.

– А причем тут все женщины?

– Не знаю. Просто тогда я понял, что они способны на разные гадости. На ложь, предательство… нечестную игру…

– А ты не способен, что ли?

– Раньше я был другим. До той самой барышни в пятнадцатом году. Мне было шестнадцать. А жизнь разделилась на «до» и «после». Раньше я фантазировал, думал… вот скоро появится девушка: мы с ней поженимся, заведем детей… купим себе частный дом… а потом… у меня появилась девушка… и резко меня бросила. Но без причин. Без причинно-следственных связей. Ей было «просто по приколу». Она позиционировала себя «хищницей». Сердцеедкой. Фу, какая гадость, если честно.

– А затем?

– Затем… десятый класс… какие-то дамы появлялись… разные… по пьяни, в основном. Тогда было проще. Выпили и тут же… ну ты понял. Это сейчас уже… старость…

– Ну не скажи. Тебе же не так много лет.

– Я чувствую себя на сорок. Или сто пятьдесят. Здоровье уже не то. Да и интереса, как такового… нету того блеска в глазах. Нету цели… причины, чтобы проснуться. Чаще хочется… повеситься.

– Мне тоже.

– …

– У меня была девушка. Прямо, как твоя Саша. Но дура набитая. Вечно выпендривалась, выёживалась, артачилась. Любил её безумно. Вечно о ней трясся… и вот уж сколько лет прошло, а я всё об одном и том же…

– Да, Сашка была такая. Вредная, статная, горделивая. Чуть что – сразу драться. Но верная. И честная. Дурак я был… такой дурак…

– Жалеешь всё-таки.

– А то, как же. Когда-то… жалел каждый день. А потом годы прошли… синева всё перекрыла, задурманила… уж и не вспомню многих деталей…

– А как вы познакомились-то? Ты вроде рассказывал, но по синьке же, хах.

– Это помню. На даче было дело…

– Да твоя дача! Что за вертеп разврата!

– Хах, что правда, то правда. Мы с ребятами шли вечерком по большой размашистой дороге, единственной, освященной на тот момент. А впереди ковыляли две барышни. Ну и один мой дружок им крикнул: «Девчата, привет!». А я ему: «Ты дурак, что ли, это ж малолетки, пойдем лучше нажремся нормально». А он не угомонился. Ну догнали в общем. Как-то разговор вроде и клеился, да вроде не очень. Ну обменялись страницами в «ВК». И общались потом… иногда…

– Долго общались?

– Да слушай… ну года полтора, наверное…

– Виделись?

– Бывало. Я в Москву уезжал учиться. Возвращался на каникулы. И вот, когда школу закончил… начали с ней встречаться.

– После Аньки уже, что ли?

– Да, после Аньки.

– Долго встречались?

– Целый год. Ровно триста шестьдесят пять дней. С первого января… по первое января.

– А потом?

– А потом две тысячи девятнадцатый. И спился я… собственно говоря.

– А ты про Сашку, часом, не писал стихов?

– Про какую Сашку? Я вообще стихи не пишу. Я же не Вольнов. Ну в смысле… ну не этот вот… словоплёт.

– Да ты же умеешь! Ну не прикидывайся! Слыхал я, как ты по пьяни рифмуешь, хах.

– Ну это по пьяни. А так-то я… не фанат.

– Ну давай я тебе мотив накину, а ты зарифмуешь!

– Чего! Больной, что ли. Давай лучше с балкона поссым, и то толку выйдет больше.

После девятой рюмки.

«Здравствуй, Саша. Вот пишу тебе письмо,
Знаешь, Саша. У меня всё хорошо,
Светит солнце. Всё нормально у меня,
А в Москве стоит туман.
Ты не знаешь, как мы шпарим в кабаках,
Ты не знаешь, как бывает трудно нам,
Как проходят – наши юные года,
На душе царит война.
Под шум и взрыв гранат шагает наш отряд,
По печени моей прошла стрельба,
Под шум и взрыв гранат окурки пролетят,
И от разрывов вся болит душа.
По пьяни вертолёт, но мы идём вперёд,
И не отступим мы с тобой назад…
Но я же не дурак, и я же не осёл,
И по частям себя смогу собрать.
Ушедшее ушло, но время дребезжит,
Храня кусочки всех моих речей,
С тобою на краю, с тобою на межи,
С весёлой детской песенкой моей.
Прошедшее ушло, грядущее идёт,
Готовое булыжником упасть,
И хоть я ротозей, но я же не дитё,
Смогу любую отразить напасть.
Все песенки мои – какой-то грубый сюр,
Которым до сих пор смешу людей,
А вот бы не чужие, а вот бы мне свою,
Мелодию укрыть от всей червей.
Но как я говорил: по пьяни вертолёт,
И может долечу до вас весной,
И жаль, что в этой песне мотив совсем не мой,
Надеюсь, что дойдёт до вас письмо».

– Ну вот, а говорил…

– Ой, да хватит тебе, что ли. Детский сад. Любой школьник так напишет. Причем мотив-то не мой!

– Ну какая разница. Зато душевно. Ладно. Как ты спился-то, Вань?

– Да по чуть-чуть… постепенно. Сначала просто любил треснуть пару баночек пива. Потом перешёл на что покрепче. Сначала ждал праздники. Потом выдумывал праздники. А затем… начал пить без повода.

– Как говорил Илья Репин: «Сначала художник рисует просто и плохо. Потом сложно и плохо. Потом сложно и хорошо. И только потом просто и хорошо».

– Ну первые три стадии я прошел точно. Вечно слоняюсь между «сложно и плохо» и «хорошо и плохо». А вот чтобы «просто и хорошо»…

– А разве нам сейчас не хорошо?

– Честно. Ненавижу я эту синьку! Ненавижу чёртов алкоголь! Ненавижу бадун, перегар, ненавижу бедность, ненавижу свои пьяные выходки, ненавижу себя по утрам! Ненавижу, ты понял!

– Ой, зря я…

– Ну почему же зря! Всё как раз к месту! Нужно найти этого ублюдка Вольнова, дернуть бабки и выйти в дамки. А затем лечиться от всего этого дерьма. Мы же пьем не от хорошей жизни…

– Думаешь, будь у тебя сейчас миллионы долларов, ты бы не пил?

– Понятия не имею. Но попробовать хочу. Да ты же сам хотел поиметь этого писаку!

– И сейчас хочу. Вот только мне кажется… не бросишь ты пить, Вань. Уже никогда.

– Ах ты деморализатор хренов! Не ровняй меня по себе! У меня была хорошая девушка, а не хрен пойми кто! У меня был университет! Ты знаешь вообще такое слово? Я был спортсменом! У меня всё было! А ты кто такой?

– …

– То-то и оно. Ладно, давай по последней.

После десятой рюмки.

– Иногда хочется просто повеситься.

– Ну скажешь тоже… иногда… хах. Каждый день.

– Почему ты не любишь жизнь?

– Не вижу в ней смысла. Одни проблемы, одни загоны, одни неурядицы. Любовь невечная, дружба не бессмертная, здоровья – кот наплакал. И денег вечно не хватает.

– А у меня вот… семьи нету… у всех есть… а у меня ни двора, ни кола. Ни котёнка, ни ребёнка…

– Ну не начинай. Будет у нас всё. Ладно. С завтрашнего дня займемся Вольновым!

– Так точно!

– Тряханем, как следует, воришку.

– Да!

– Поднимем кучу бабок. Найдешь ты свою семью, не ссы. А я… а я… позвоню Лере.

– В смысле Саше?

– Какой Саше! Ты чем вообще слушал? Не помнит она меня!

– Ну ладно-ладно. Лере, так Лере. И что ты ей скажешь?

– Скажу: «Пошла ты на…».

Из архивов, датируемых 08.04.2022:

«В чёрных, как смерть, одеяниях,
Из магазина выходит парень.
Все продавцы его знают.
Кстати, его зовут Ваня.
Ваня здесь местный синюшник,
Ваню всегда видят пьяным,
Кстати, ещё проблядушник,
Вся его жизнь, будто лярва.
Ваня учился на тройки,
Ваня всегда был ленивым,
Ваня – властитель настоек,
Эволюция не победила.
Из магазина выходит парень,
Твёрдо стоит на ногах,
Он много лет читает,
Зовут его, кстати, Иван.
Лекции там, семинары,
Всё изучает подряд,
Может и спеть под гитару,
Может на нервах сыграть.
Всё ему в мире под силу,
Может отжаться раз сто,
В целом, он парень красивый,
Ну прям чуть-чуть голослов.
Из магазина выходит парень,
Тёртый он сыр, как Рокфор,
Яркая речь с матюками,
Зовут его, кстати, Вано.
Он постоянно батрачит,
Все уж места перебрал,
Был и на стройке, а как же?
И поливал чей-то сад.
Был аниматором детским,
Был даже кладовщиком,
Был шлифовальщиком местным,
Был даже ростовщиком.
Был ещё телефонистом,
И неплохим продавцом,
Даже работал юристом,
Ну это так, баловство.
Из магазина выходит парень,
Он разводитель мостов,
Многие сценки играет,
Зовут его, вроде, Вольнов.
Он-то актёр по натуре,
Самый сладчайший поэт,
Всё к его статной фигуре,
Служит антонимом к «нет».
Нету преград и препятствий,
Нету тяжёлых проблем,
Кольца, браслет на запястье,
Весь, как ходячий мольберт.
Он не рисует – рисуется,
Острый словцом, да и носом,
В обществе, чьем-то присутствии,
Он поправляет волосы.
Из магазина выходит парень,
Грузный, тяжёлый, как камень,
Вы бы его не признали,
Даже не помню, как звали.
Этот, который угрюмый,
Бледный, ну прям, с похорон,
Ну и без лишнего сюра,
Вроде ценитель икон.
Этот, который в тенёчке,
Вечно бормочет себе,
Этот, всегда в одиночку,
Ну вот который на В.
Он такой тихий, спокойный,
Вечно себе на уме,
Словно всегда под конвоем,
Словно он в жизни – успел.
Этот, да как его звали,
Вертится на языке,
То ли Вован, то ль Виталик,
Вся его жизнь, как чермет.
Вечные мрачные речи,
Вечно гнетущий настрой,
Словно поломаны плечи,
Тяжесть, ну прям, колдовство.
«Не знаю, не помню, в одном селе,
Может в Москве, а может в Саратове!
Жил мальчик, в простой крестьянской семье,
В детстве любил эскалаторы».
Книги читал и, конечно же, пил,
Всё-то искал свою силу…
В этом прекрасен и странен наш мир,
Эволюция – победила».

7

А если бы Бог вернул бы тебе Сашу, что бы ты сделал? Я бы всё исправил! Что исправил? Всё. Прямо-таки всё-всё? Безусловно! Я бы бросил пить! Я бы забрал каждое своё слово, брошенное ни к месту и ни к времени! Я бы… научился её слушать, понимать, чувствовать! Да я бы на весь мир заявил, какая у меня прекрасная девушка! Я бы любил её больше жизни! Я бы всё отдал за неё…

А если бы Бог, действительно, вернул бы тебе Сашу, что бы ты сделал? Я бы ещё раз убедился, что он точно есть! Он есть – я уверен в этом, просто не в его стилистике себя проявлять. Но он есть! Я бы сказал: спасибо Тебе, спасибо Тебе огромное, теперь всё будет иначе! Завтра же иду на работу! Поправлю все свои дела! Перед всеми извинюсь! И конечно же… изменюсь.

А если бы Бог, и в самом деле, вернул бы тебе Сашу, что бы ты сделал? Я бы заплакал. Господи, эти годы прошли настолько мучительно: я весь извёлся, у меня совершенно нету сил ни на что, я схожу с ума, я хочу повеситься. Но если бы Он это сделал… я бы просто зарыдал. У меня не осталось ни единого повода жить, ни малейшего смысла, никакой логики – вообще ничего. Я просто дышу воздухом, даром проедаю свой хлеб и отравляю окружающую среду углекислым газом. Я просто болтаюсь, как «нечто» в проруби. Да я не живу толком! Моя жизнь не имеет цены. И цели. И вообще ничего… но, если бы Он… только захотел… я бы… я бы попросил у Него прощения за всё.

А если бы Бог, по каким-то неведомым и никому непонятным законам метафизики, неожиданно, вдруг, вернул бы тебе Сашу, что бы ты тогда сделал? Я бы простил себя.

Тяжёлый прерывистый сон – вечный спутник пьющих людей. Слегка приоткрывши глаза, он провёл головой по обеим сторонам, вероятно, в поисках Саши. Никого. Может хотя бы Лера? И её тоже. Даже Бога… и того не было. Только ночь, окурки и пустые банки. Ветка, качавшаяся напротив окна, так и норовила проникнуть в комнату. Спилил бы её давно. Но лень. И кому она мешает, собственно? Это всего лишь дерево. Вроде сон решил всё-таки вернуться. Замечательно…

А если ты найдешь этого Вольнова – сколько ты у него попросишь? Не знаю, может, миллионов пять. Да на что тебе эти миллионы? Чтобы пить и ничего не делать? Да ты и так этим промышляешь. Но сейчас-то меня беспокоят растраты. А вот глядишь… и перестанут. Хорошо. А книга-то тебе понравилась? Ну как сказать… неплохо, конечно. Но не высший пилотаж. Вот Буковски… это да. А тут… всего намешал, всех приплёл. И откуда он выдрал всех этих девчонок? Не видел же их сто лет. А про Сашу почему ни слова? Хотя вроде бы было… но так, мимоходом. В тринадцатой главе вроде. Ну в его тринадцатой главе. Маловато, конечно. Сашку я любил. И она меня. Сто процентов. Жаль, что всё так вышло. Но что сделано – то свято. Да и на кой мне Саша? Я же стану миллионером. Двадцать таких Саш куплю. За деньги и, впрямь, можно всякое. Но не всё. Здоровье я уже не куплю никогда. Да и на кой оно мне? Не вечно же тут прозябать. На этой грешной земле…

То спится, то не спится. Сейчас, вроде бы, и не сон это был. Просто мысли вслух. Нужно готовиться к суду. Эх… знал бы я, что вся та муть, которой нас пичкали в институте, пригодится мне когда-то… Ну ничего, загуглим. Где наши не пропадали? Лерка бы помогла… да где она теперь? Она у нас такая… смекалистая. Дерзкая правда, наглая. Но хорошая. Зря я тогда напился… ну началось! Ушла и ушла. И скатертью дорожка. Я же не со зла, в конце-то концов! Ну выпил разок… ну ещё разик… и тысячи-тысячи раз… ну и что? Пусть кинет в меня камень тот, кто сам без греха. Пьянство, это так… детские шалости…

Ты алкоголик. Думаешь только об этом. Живёшь от похмелья до похмелья. Во что ты превратил свою жизнь? Кто это говорит?! Покажись, сволочь! Я у кого спрашиваю: во что ты превратил свою жизнь? Кто ты! Выходи! Я убью тебя. Тише, тише… успокойся… Кто со мной разговаривает! Думаешь, твои бутылки не оставляют следов? Не мои, а государственные! Нету у меня акцизы на выпуск алкогольной продукции! Хах, занятный ты персонаж… Я найду тебя! Кто бы ты ни был! Ну попробуй, вот же я!

Резкая боль охватила кисть. Осколки впились в самую плоть. Кровь сочилась по руке, перебегая на все подворачивающиеся предметы. Не прошло и шестидесяти секунд, как он рухнул без чувств.

Из архивов, датируемых 11.08.2019:

«Тот, кто был мне нужен – недоступен,
Если быть точнее – не пришёл,
Что-то потускнели мои будни,
Я из-под картофеля мешок.
Тот, кого я ждал – не постучался,
Всячески взывать уже невмочь,
Я ведь не начну уже сначала,
Тушу мне толкать или волочь?
Почерк неразборчивый, признаюсь,
Что-то не горит во мне огонь,
Мне, как будто, ветром сдуло парус,
Так и не взобрался на Афон.
Мысли о безудержной печали,
Мне и погрустить невмоготу,
Знаешь, я сегодня и не чаю,
Плыть ли, улететь или тонуть.
Люди, без которых я бессилен,
Люди, украшающие быт,
Люди столько грязи намесили,
Жаль, что даже ими я забыт.
Люди разбежались по квартирам,
Кто-то их пораньше отпустил,
Я их не удерживал насильно,
Я лишь был развилкой на пути.
Люди не осудят по одежке,
Только лишь по гибкости ума,
Если от меня чего-то ждёшь ты,
Я блюю от яркости путан.
Я не осуждаю и не роюсь,
В грязном окровавленном белье,
Я ведь не посыльный и не конюх,
Сплетни не храню в своём уме.
Знаешь, эти жалкие интриги,
Мерзкие, как дым дешевых смол,
Я ведь не считаю себя диким,
Ты хоть посмотри в моё лицо!
Люди поубавились с годами,
Толку мне гадать в кофейном гуще,
Если не смогли меня оставить,
Значит не считали меня лучшим.
Значит, я всего лишь, как попутчик,
Значит, остановка на пути,
Я хотел хоть чуточку быть лучше,
Я бежал от скуки и рутин.
Люди, дорогие мои люди,
Жалко и болезненно порой,
Хочется при встрече – даже пнуть их,
Хочется облить их кислотой.
Хочется, но я ведь бездыханный,
Знаете, усталость, как болезнь,
Вы там улетайте в свои Канны,
Солнце ведь приблизит ваш конец.
Знаю, омертвевший злобный циник,
Пялится мне в зеркало, в упор,
Знаю, не спасти меня вакциной,
Проще не ходить ко мне во двор.
Люди, я умею быть жестоким,
Кто-нибудь, вколите дофамин,
Кажется, никто вот так не смог бы,
Брошенный, остаться не таким».

8

– Лер, это ты вызвала скорую?

– Ну а кто же ещё, тупой ты кретин!

– Лер, да я тут вообще причём? Мы просто посидели, ничего такого, без эксцессов…

– Почему он лежал на полу в ванной! Что с его рукой!?

– Я знаю не больше твоего, Лер! Ты как позвонила, я тут же подорвался!

– Ага, конечно! Напились, как свиньи и устроили чёрти что!

– Да не было ничего такого, Лер! Мы просто выпили, поболтали, а потом я ушёл домой. Я понятия не имею, что с ним произошло!

– Придурок ты! Не ходи к нему больше!

– А кто к нему будет ходить! Ты же свалила!

Резкий удар протрезвил и вернул в чувства, ошарашенного собутыльника.

– Я же тебе русским языком сказала – не ходи к нему больше!

– Да он же повесится один! Ты с ума сошла!

– С тобой он сделает это ещё быстрее! Откуда у него алкоголь? Это же ты принёс, урод?

– Это не я, ты совсем больная! Он выиграл на ставках!

Осознавши, что сболтнул лишнего, собутыльник сделал пару шагов назад, опасаясь повторного удара.

– На ставках! Вы ещё и в эту дрянь полезли! Уроды! Идиоты! Дегенераты! Когда он придёт в себя, я его убью! А затем я расправлюсь с тобой!

– Да успокойся, Лер! Он же выиграл (хах).

Шутка была явно ни к месту.

– Я тебе покажу «выиграл»! А ну-ка иди сюда!

Собутыльника и след простыл. Из палаты вышел доктор. Возраста он был сорока-сорока пяти, ростом под метр восемьдесят, стройного телосложения, с лёгкой щетиной на лице и хитрыми (хоть и дружелюбными) глазками.

– Доктор, ну наконец-то вы! Что с ним? Что с ним?

– Успокойтесь. С ним всё будет хорошо. Мне, конечно, приятно, когда меня величают доктором, но на самом деле, я всего лишь психолог.

– Психолог?

– А чему вы удивляетесь? Сильная алкогольная интоксикация, разбитое зеркало, осколки по всей поверхности кисти… явно прослеживаются признаки аутоагрессии.

– Ауто… чего?

– Агрессии. Это когда пациент нападает сам на себя.

– В каком смысле нападает?

– Есть много вариаций причинения вреда самому себе. Люди режут руки (бьют стёкла), наносят удары по своим же частям тела, оставляют ожоги… пьют почём зря… кушают всякие медикаментозные препаратики…

– Да что вы со мной, как с дурочкой разговариваете! Зачем они это делают!?

– Ну как вам сказать… с помощью боли физической они борются с болью душевной (или эмоциональной). Ослабляют чувство вины, тревоги… рассеивают мучительные воспоминания…

– О чём вы мне тут лечите! Он что, психопат по-вашему!

– Ни в коем случае! Разве я такое говорил? Просто понимаете… как бы вам на конкретном примере-то…

– Да на любом!

– Вот предположим, у вас произошла какая-либо трагедия (Боже упаси). Вы не можете с ней справиться. Ну никак не получается – и туда её и сюда… а из головы не выходит… и вот в какой-то момент вас одолевает навязчивая идея… а что если… ожог от утюга не доставит таких же хлопот, как потеря близкого человека… или любимого котёнка…

– Если у меня произошла какая-то непредвиденная ситуация, разве ожог от утюга мне поможет!?

– По сути своей – нет. Но по факту… некоторых людей, действительно, возвращает в норму физическая боль. Как бы парадоксально это ни звучало.

– Но причём здесь утюг и мой Ваня! Какая связь?

Психолог понимал, что девушка взбудоражена, разгорячена, и потому старался подобрать наиболее деликатные и простонародные обороты.

– Люди напиваются в стельку не всегда от прилива искрометного счастья. И зеркала разбивают, знаете ли… не по щучьему велению…

– У него просто сложный период! Он не сумасшедший!

– Успокойтесь, пожалуйста. Никто его сумасшедшим не называл. Просто были определённые маячки, которые мы обязаны были проверить. В конце концов… ну мало ли, вдруг… может у него какие-либо суицидальные наклонности имеются?

– Чего!?

– Хорошо, вижу далеко мы с вами не уедем. Спрошу у вас прямо и надеюсь на ваше здравомыслие. Он когда-нибудь совершал попытки покончить с собой?

Лера растерялась. Она помнила один жуткий случай, который уже давно не выходит у неё из головы.

– Нет, не совершал.

Ответила она твёрдо и, насколько это было возможно, убедительно.

– Вы в этом точно уверены?

– Абсолютно.

– Хорошо. В таком случае можете пройти к нему, он как раз бодрствует. Кстати, забыл у вас спросить… а вы вообще кем приходитесь нашему пациенту?

– Я его сестра! Двоюродная, правда… но впрочем… какая вам разница!

Дверь растворилась. Он лежал неподвижно, созерцая белёсую штукатурку нависшего потолка. Что он в нём разглядывал? Какие такие узоры? Когда она вошла, он на секунду вздрогнул и, чуть было не подавившись воздухом, выпалил:

– Лерочка!

– Ну здравствуй, братец!

– Чего?

– Того. С этого дня мы с тобой брат и сестра!

– Чего… Лер, ты пьяная?

– Я тебе сейчас покажу пьяная!

В её глазах сверкала ярость и молнии, подобно тем, что сам Тор или Зевс метали в своих врагов, и не будь этой палаты, этой больницы, этой кровати, его грустного лица и всех тех обстоятельств, что сложились между ними, она бы точно его убила. Но сейчас… она просто разрыдалась…

– Лерочка, ну ты чего…

– …

– Лера… ты всё-таки пришла…

– Ты моральный… нет… аморальный… нет… да просто ублюдок…

– Ну не плачь, ну тоже мне… ну Лер… ну ничего же такого катастрофичного…

– Ничего такого! Ты это серьезно, Вань! Ты в больнице!

– Ну мало ли… все мы в ней когда-то да бываем…

– Но не от пьянства, Вань! И не с порезанными руками! Что ты наделал…

– Лерочка… ну не переживай ты так…

– Тебя нельзя оставить всего на пару дней… я не знала, что мне делать, понимаешь… Вань… я ведь тоже человек…

Лера не могла уже говорить. Она просто плакала, лёжа у него на груди.

– «Ведь я ваш брат, я человек…»[5].

– …

– Ну ладно-ладно, не самая удачная шутка. Ну послушай, Лер, я ведь ничего такого…

– Вань, ты не просто напился в ту ночь… ты ещё и…

– Я знаю. Знаю…

– Ты…

– Я взял твои деньги, Лер. Это правда, мне нечего тут юлить.

Лера слегка удивилась такому признанию, ведь, в большинстве случаев, он просто придумывает самое незатейливое оправдание из разряда: мне срочно нужно было оплатить счёт за квартиру, не хотел будить. Даже если это произошло через пару часов после полуночи.

– Да, Лер. Я и вправду взял твои деньги. И нету мне оправданий. Но я клянусь тебе, Лер… я клянусь… я всё верну!

– Да не в деньгах дело, Вань!

– И это я тоже понимаю…

– Мне ничего для тебя не жалко! Я спину надорву, я твоего собутыльника в окно выброшу… я зубами тебя из любого дерьма вытащу… но ты всё равно пьёшь…

Он не мог ничего ответить. А что тут скажешь? Правда не на его стороне.

Из архивов, датируемых 22.04.2023:

«Хочется всё это сжечь,
Всё, что случилось недавно,
Хочется… где же мой меч?
Грубо, топорно, бестактно.
Хочется всё пережить,
Все свои худшие жизни,
Хочется, чтобы дожди,
Всю мою грязь обезжирили.
Гордость уходит в утиль,
Мчится автобус по встречке,
Хочется, чтобы утих,
Мой обособленный вертел.
Хочется… ты ж моё «хочется»,
Я тебя век культивирую,
Ты, как Отчизна и отчество,
Долго тащу вас по миру я.
Хочется вновь позвонить.
Что-то сказать между делом,
Хочется… я не привык,
Долго печали разделывать.
Нужно всего лишь набрать,
Сколько дерьма ещё выльется,
Хочется прямо в глаза,
«Хочется» – миф или вымысел?
Я не успел укрепить,
Все свои лучшие планы,
Я лишь успел к десяти,
Стать громогласным и пьяным.
Хочется… ну же… звони!
Нет, не созижду, испорчу…
Вот бы пришел проводник,
Он бы помог этой ночью».

* * *

– «Я путь свой закончу в огне, но я не плохой человек»[6].

– Я никогда не говорила, что ты плохой…

– Лер, я сложный. Даже тяжёлый. Очень тяжелый. Но я точно не плохой…

– Будь ты плохим, в жизни бы не стала с тобой возиться…

– А почему возишься?

– Честно… я и сама не знаю… я просто не могу поступить иначе…

– Это жалость?

– Вроде нет… знаешь, когда мы познакомились… ты был такой весёлый, активный… всё у тебя идеи какие-то варились в котелке… и шутил ты… похабно, конечно… но очень смешно…

– А ты всегда была такой…

– Это какой же?

– Наглой, вредной, настырной…

– Я тебя сейчас…

– Шучу, шучу. В смысле: доброй, милой, ласковой…

– Нет, я тебя точно выброшу в окно…

– Хах…

– …

– Пока я здесь лежал…

– Ты же недолго здесь пробыл…

– Да, не шибко-то, но… я о многом подумал…

– А дома тебе прям не думалось! Дома ему мешали значит!

– Ну знаешь… тут так спокойно… и не наливают… сволочи, конечно…

– Ещё бы тебе тут наливали!

– В общем, я вспоминал… как мы раньше выпивали… лет в тринадцать-пятнадцать…

– И как же?

– Весело… не то слово… очень весело… никакого похмелья, никаких мучительных воспоминаний… чувства вины не водилось от слова совсем… только лёгкость… беззаботность… «невыносимая лёгкость бытия»[7]…

– А сейчас?

– А сейчас… мне больно просыпаться… больно засыпать… вернее заснуть, конечно, легко, когда ты пьяный вдрызг… но эти кошмары…

– А зачем столько пить!?

– Я не знаю, Лер.

– Ты же мне сам цитировал Хемингуэя, мол нету таких вещей, которых нельзя объяснить…

– Да, это говорила мисс Баркли в романе «Прощай оружие». А солдат ей усмехнулся в ответ.

– И тем не менее… не может быть такого, что ты пьёшь без причины… это же… у меня в голове не укладывается…

– В пятнадцать лет я пил, чтобы стало веселее. Как все подростки. Литр пива, чекушка водки… вот ты и пьяный в сопли… и друзья твои… тоже блюют по углам (хах).

– А затем?

– Затем… потому что было грустно, наверное… шестнадцать, семнадцать лет… первая любовь… первые обиды… претензии… вопросы к судьбе…

– Да какие у тебя могли быть вопросы к судьбе!? В шестнадцать лет!

– У всех они есть, Лер. Но тогда я не думал об этом в таком ключе. Мне просто было обидно.

– Из-за неразделенной любви?

– Не совсем… история была вот какая:

«Из особых архивов, датируемых 25.06.2023:

До своих шестнадцати лет я жил в уездном городе N Саратовской губернии. Не сказать, что это был город всех городов, сердце России, столица мира или ещё чего. Это был мой город. Таким, каким я его запомнил: зелёным, тихим, спокойным, безоблачным. Лето в том городе всегда выдавалось жарким (под сорок градусов), а зима всегда была снежной и очень холодной (двадцать пять-тридцать градусов ниже нуля). Лет до тринадцати я посещал огромное количество секций – у меня не было времени на всякие там «дворовые штучки» и прочие глупости. Спустя годы я понимаю, что это был правильный путь. Те, кто в детстве предоставлены сами себе – то есть те, кому абсолютно нечем заняться, как правило, остаются такими и в более взрослом, «осознанном» возрасте. Я видел их всех… алкаши, тунеядцы, сопливые наркоманы, «гопники», празднолюбцы… Меня тянуло к ним, но я никогда не мог стать одним из них. Может быть воспитание, генетический код, стечение обстоятельств – да что-угодно. Мы общались, пересекались от случая к случаю, но они никогда не воспринимали меня, как равного, тождественного своей жизнедеятельности. Я был скорее «знакомый моего знакомого, друг моего соседа, чей-то какой-то приятель». Они не относились ко мне плохо, но и уважением особым не наделяли. Иногда я попадал в передряги из разряда: пошли с ребятами покурить за гаражами, наполучали там пинков, обиделись, обозлились и пошли курить в другие гаражи. Хах. Мы были в седьмом классе и нам катастрофически не везло. То в подъезде нас снимут на камеру и передадут классной руководительнице занимательное видео, как мы курим, то чья-нибудь соседка увидит кого-то из нас и настучит родителям, то пьяный кто-нибудь придёт домой, его отругают, а потом накроют всю лавочку. Маме звонили. Мама на меня кричала. В душе, наверное, очень сильно расстраивалась, но с виду была настроена весьма агрессивно. Отец попросту переставал со мной общаться. Срывался редко, но когда это происходило… Господи… это было страшнее всех казней египетских. Я очень его боялся. Классу к восьмому-девятому я всё-таки изловчился. Курить не бросил, выпивать тоже. Но я научился филигранно скрываться! Сейчас как вспомню… и улыбка до ушей. Я оттягивал рукав своей куртки или кофты до середины предплечья, чтобы дым не въедался в ткань. Я употреблял жевательную резинку тоннами, жевал её без остановки, чтобы перебить запах табака. После курения или распития я никогда не приходил домой сразу. Оставлял себе минут сорок-пятьдесят на прогулку вокруг дома или до соседних дворов, или куда-нибудь ещё, чтобы запах выветрился. Друзья смеялись, мол, моя паранойя и актёрская игра заслуживали Оскара. Я рьяно убеждал родителей, что курить я бросил, мол, всё это глупости, детские ошибки… но как сейчас я анализирую опыт прошедших лет, именно в те далёкие ребяческие годы – я стал патологическим вруном. Ложь во имя безопасности и самосохранения! Всё, что ни делалось – всё к лучшему! А потом люди удивляются: да откуда в тебе столько фобий, почему ты так досконально просчитываешь любую, даже самую безобидную случайность, зачем ты врёшь по мелочам? Да потому что данный паттерн отложился в моей голове настолько, что я никак не могу от него уйти. Когда меня ругали за курение или какую-нибудь бутылочку пива – я в голову не мог себе взять, за что меня ругают? С меня требовали извинений. Я не извинялся. Я просто не понимал, за что именно против меня ополчаются родители, родственники, какие-нибудь никчёмные «соседи». В чём моя проблема? Все дети курят, ругаются матом и позволяют себе бутылочку другую в той или иной «неблагоприятной» компании. Ну и что? «Таков закон Сансары»[8]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отсылка к произведению М.А. Булгакова «Собачье сердце».

Вернуться

2

Отсылка к песне «Призраки завтра» рок-группы Мумий Тролль.

Вернуться

3

Песня из мультфильма «Король лев» и одноимённого мюзикла по нему, которую исполняет сурикат Тимон вместе с Симбой.

Вернуться

4

Отсылка к песне «Берёзы» российской группы Любэ на музыку Игоря Матвиенко.

Вернуться

5

Отсылка к песне советской и российской джаз-рок группы Несчастный случай «Генералы песчаных карьеров».

Вернуться

6

Отсылка к песне А.А. Семёнова «Инквизитор всегда прав».

Вернуться

7

Роман Милана Кундера «Невыносимая лёгкость бытия».

Вернуться

8

Отсылка к песне В.М. Вакуленко «Сансара».

Вернуться