Зигмунд Фрейд
Остроумие и его отношение к бессознательному

А. Аналитическая часть

I
Введение

Всякий, кому доводилось когда-либо искать в эстетической и психологической литературе объяснение сущности остроумия и его отношений с другими видами душевной деятельности, должен признать, что философские изыскания не коснулись остроумия в той мере, какой оно заслуживает из-за своего положения в жизни нашей души. Только отдельные мыслители подробно интересовались проблемами остроумия – среди них, впрочем, встречается ряд блестящих имен: это романист Жан-Поль (Рихтер), философы Теодор Фишер, Куно Фишер и Теодор Липпс. Правда, и они размышляют об остроумии как бы вскользь, а главный интерес их исследований сосредоточен на более широкой и более заманчивой теме комического.

При изучении указанной литературы складывается впечатление, будто совершенно невозможно трактовать остроумие вне его связи с комическим.

По Т. Липпсу (1898)[1], остроумие есть «нечто комическое, причем сугубо субъективное»; то есть это комическое, «которое мы сами производим, которое дополняет наше поведение как таковое, к которому мы всегда относимся как его субъект, но никогда как его объект, пусть даже добровольный объект». Это положение разъясняется далее: мол, остроумием называется вообще «всякое сознательное и успешное порождение комического, будь то из созерцания или из ситуации».

К. Фишер (1889) показывает отношение остроумия к комическому с помощью карикатур, которые в его изложении занимают промежуточное положение между остроумием и комизмом. Комическое обращается к безобразному в одной из форм проявления последнего: «Там, где оно [безобразное] скрыто, его следует выявить и представить в свете комического созерцания. Где оно едва замечается, его необходимо осветить и так подчеркнуть, чтобы оно стало ясным и очевидным… Так возникает карикатура». «Весь наш духовный мир – интеллектуальное царство наших мыслей и представлений – отнюдь не обнажается под внешним взглядом. Его нельзя вообразить непосредственно и наглядно. Однако он обладает различными ограничениями, недостатками и уродствами, которые в совокупности своей составляют обилие нелепых и комических противопоставлений. Чтобы выпятить их и сделать доступными эстетическому созерцанию, требуется сила, которая будет в состоянии не просто воображать объекты непосредственно, но и сама сможет судить об этих образах фантазии и объяснять их, – то есть сила, проясняющая мысли. Такой силой может считаться лишь суждение. Остроумие есть суждение, производящее комическое противоречие. Оно незримо присутствует в карикатуре, а в суждении приобретает свою особую форму и свободное поприще для развития».

Как мы видим, Липпс усматривает характерный признак остроумия среди всего комического в активном поведении субъекта, тогда как Фишер опирается на отношение остроумия к своему объекту и считает, что оно должно выявлять скрытое уродство царства мыслей. Обоснованность этих утверждений не может быть проверена; более того, их вряд ли можно признать внятными вне той взаимозависимости, из которой они как будто извлечены. Поэтому необходимо разобрать представления о комическом у этих авторов, прежде чем что-либо прояснится по поводу остроумия. Между тем из других отрывков следует, что указанные авторы сумели обнаружить и описать существенные и общераспространенные признаки остроумия, совершенно пренебрегая его связью с комическим.

Характеристика остроумия, которая, похоже, вполне удовлетворяла К. Фишера, гласит: «Остроумие есть игривое суждение». Для пояснения этого выражения приводится аналогия: «Подобно тому как эстетическая свобода заключается в праве на игривое созерцание мира». В другом месте эстетическое отношение к объекту характеризуется условием, что мы-де от этого объекта ничего не требуем; нам не нужно удовлетворение наших главных потребностей, мы просто довольствуемся наслаждением при созерцании. Эстетическому отношению позволено быть игривым в противоположность труду: «Могло случиться и так, что из эстетической свободы возник особый вид суждения, избавленный от обыденных оков и правил; этот вид суждения я, ввиду его происхождения, хочу назвать «игривым». В этом понятии содержится первое условие, если не целиком вся формула, разрешающая нашу задачу. Жан-Поль говорил: «Свобода дает остроумие, а остроумие дает свободу. Остроумие – всего лишь забава с идеями»[2].

Издавна принято определять остроумие как ловкое умение находить сходство между несходным, то есть выявлять скрытые сходства. Жан-Поль выразил эту мысль следующим образом: «Остроумие… переодетый священник, сочетающий каждую пару брачными узами»[3]. Т. Фишер (1846–1857) продолжает: «Охотнее всего венчает он ту пару, на единение которой родственники взирают хмуро». При этом сам Фишер указывает, что существуют остроты, в которых нет и речи о сравнении, а потому и о нахождении сходства. Тем самым он дает несколько отличное от определения Жан-Поля определение остроумия как умения с поразительной быстротой связывать в одно целое несколько представлений, фактически чуждых друг другу по своему внутреннему содержанию и по общему положению в мыслях. Фишер подчеркивает, что во множестве остроумных суждений отыскиваются не сходства, а различия; Липпс же обращает внимание на то, что эти наблюдения относятся к навыку остроумца, а не к шуткам, которые тот создает.

Кроме того, встречаются иные, в некотором смысле связанные друг с другом точки зрения, которыми пользуются для описания остроумия: говорят о «противопоставлении мнений», о «смысле в бессмыслице», о «смущении из-за непонимания и внезапном осознании».

Скажем, определение Крепелина (1885) отражает именно важность противопоставления мнений. Острота есть «произвольное сочетание или соединение двух противоположных друг другу представлений, обыкновенно посредством речевой ассоциации». Такому критику, как Липпс, нетрудно раскрыть полную несостоятельность этой формулы, но и он не исключает противопоставления – просто передвигает его на другое место. «Противопоставление сохраняется, но дело вовсе не в различии понятийных представлений, описываемых словами, а в противоречии между значимостью или бессмысленностью слов». Примеры проясняют, как надлежит понимать это замечание: «Противопоставление возникает оттого, что… мы придаем словам значение, которое сами не можем признать за ними».

При дальнейшем развитии этого определения приобретает важность противопоставление «смысла и бессмыслицы»: «Кажется, будто нечто является осмысленным, но далее оно оказывается для нас совершенно бессмысленным. В этом и заключается в настоящем случае подлинный комизм… Остроумным какое-либо замечание воспринимается тогда, когда мы по психологической необходимости приписываем ему определенное значение – и тотчас его отрицаем. При этом под значением подразумеваются разные понятия. Мы приписываем выражению смысл, но сознаем, что логически тот ему не подходит. Мы находим в выражении истину, которую, по законам опыта или общего навыка нашего мышления, не можем и не должны найти. Мы признаем за ним логические и практические следствия, выходящие за пределы фактического содержания, чтобы тотчас же отрицать эти следствия, едва принимается во внимание природа самого выражения. Так или иначе, психологический процесс, создаваемый в уме остроумным выражением и лежащий в основании чувства комического, заключается в прямом переходе от признания смысла, выявления истины или от воображения последствий к осознанию или ощущению относительной ничтожности смысла».

Обсуждение выше, безусловно, многое проясняет, однако желательно все-таки задаться вопросом, способствует ли противопоставление смысла и бессмыслицы, на которой якобы покоится чувство комического, определению понятия остроумия как чего-то, отличного от комизма?

Фактор «непонимания и внезапного уяснения» тоже заводит нас глубоко в проблему отношения остроумия к комизму. Кант рассуждал о комическом вообще – дескать, замечательная особенность его заключается в том, что оно «косвенно вызывает на мгновение живую радость»[4]. Хейманс (1896) показывает, как шутка воздействует на человека посредством непонимания, которое сменяется внезапным уяснением. Он подкрепляет свое изложение прекрасной остротой Гейне: тот заставляет одного из своих героев, бедного лотерейного маклера Гирша-Гиацинта[5], хвастаться, будто великий барон Ротшильд обходится с ним как с человеком, вполне равным по положению, – вполне «фамилионерно» (famillionär). Здесь слово, передающее шутку, кажется сначала ошибкой словообразования, чем-то непонятным, несуразным, загадочным. Поэтому оно ввергает нас в смятение. Комизм производится устранением смятения по итогу понимания слова. Липпс дополняет, что за этой первой стадией прояснения, когда мы узнаем, что смущающее нас слово означает то-то или то-то, следует вторая стадия, когда возникает осознание того, что это бессмысленное слово поначалу нас смутило, а затем предъявило свой истинный смысл. Лишь это второе уяснение, лишь осознание того, что причиной недоразумения стало слово, бессмысленное с точки зрения обыденной речи, лишь превращение нелепицы в ничто, – если коротко, лишь оно и вызывает комическое ощущение.

Вне зависимости от того, кажется ли нам более понятной та или другая из приведенных трактовок, мы с помощью рассуждений о непонимании и внезапном уяснении приближаемся к составлению определенного мнения. Если комичность гейневского «фамилионерно» опирается на разгадку якобы бессмысленного слова, то остроумие следует, конечно, сводить к процессу образования этого слова и к его признакам.

Другая существенная особенность остроумия, никак не связанная с обсуждавшейся выше, тоже отмечается всеми авторами. «Краткость – плоть и душа остроумия, даже само остроумие», – говорит Жан-Поль (ук. соч.), видоизменяя таким образом фразу старого болтуна Полония из шекспировского «Гамлета» (действие 2-е, сцена II):

И так как краткость есть душа ума,
А многословье – бренные прикрасы,
Я буду краток[6].

Важно и описание краткости остроумия у Липпса: «Острота сообщает ровно то, что сообщает, – не всегда в нескольких словах, но всегда немногими словами, то есть тем количеством слов, какого, согласно строгой логике или обычному образу мышления и речи, всегда недостаточно. Она может даже сообщить что-то, умалчивая об этом».

Мы уже узнали из связи шуток с карикатурами, что шутки «должны выхватывать нечто спрятанное или скрытое» (К. Фишер). Я подчеркиваю еще раз это определение, так как оно тоже больше относится к сущности остроумия, чем к сущности комизма.

Разумеется, эти скудные выдержки из работ авторов, писавших об остроумии, не позволяют судить о значимости указанных сочинений. При всем моем желании верно передать ход мыслей, столь извилистый и отягощенный мелочами, довольно затруднительно, а потому не стану избавлять любознательных читателей от стремления почерпнуть желательные для них познания из первоисточников. Но я не уверен в том, что эти читатели смогут обрести полное удовлетворение. Указанные авторами признаки и особенности остроумия – деятельное отношение к содержанию нашего мышления, игривость суждений, сочетание несходного, противопоставление мнений, «смысл в бессмыслице», смена непонимания внезапным уяснением, выявление скрытого смысла и особая краткость шуток – все кажутся на первый взгляд наблюдениями настолько меткими и столь легко подтверждаются целым рядом примеров, что мы ничуть не подвергаемся опасности умалить ценность этих взглядов. Однако перед нами disjecta membra[7], которые мы хотели бы видеть объединенными в одно органическое целое. Они приводят к познанию остроумия не более, чем ряд анекдотов о личности, биографию которой мы жаждем узнать. В результате мы совсем не понимаем предполагаемой связи между отдельными явлениями – скажем, между краткостью остроумных замечаний и игривостью суждений. Мы нуждаемся в разъяснениях по поводу того, должно ли остроумие удовлетворять всем поставленным условиям, чтобы считаться остроумием, или только некоторым из них; если второе, то какие из этих условий могут быть заменены другими, а какие насущно необходимы. Еще хотелось бы произвести группировку и классификацию острот, основываясь на их особенностях, признанных существенными. Та классификация, которую мы находим в литературе, опирается, с одной стороны, на технические приемы (игра слов и т. д.), а с другой стороны – на употребление острот в речи (шутки в качестве карикатур, обрисовка характеров, остроумные ответы и т. п.).

Следовательно, нам нетрудно будет обозначить цели дальнейших исследований по объяснению остроумия. Чтобы рассчитывать на успех, мы должны либо внести в эту работу новые точки зрения, либо попытаться проникнуть глубже, усилив наше внимание и углубив интерес. Мы можем утверждать, что в последнем, по крайней мере, недостатка не ощущается. Поистине поразительно, сколь немногочисленными примерами признанных острот довольствуются авторы для своих исследований (более того, каждый из них заимствует те же самые остроты у своих предшественников). Мы также не можем отказаться от необходимости проанализировать те же примеры, которые уже приводились классическими авторами, писавшими об остроумии. Но мы намерены, кроме того, заняться изучением новых материалов, чтобы подкрепить наши выводы более вескими основаниями. Вполне естественно поэтому привлечь в качестве объектов нашего исследования такие примеры остроумия, которые в жизни произвели на нас самих наибольшее впечатление и заставили много смеяться.

Заслуживает ли тема остроумия столь пристального внимания? На мой взгляд, ответ на этот вопрос не подлежит сомнению. Помимо личных мотивов, которые побуждают меня обратиться к загадкам остроумия и о которых будет сказано далее, я могу сослаться на наличие тесной связи между душевными событиями; этот факт придает ценность психологическому познанию даже в какой-нибудь отдаленной области, ибо оно способно обрести нечто ценное и в других областях. Нужно помнить и о том, какое своеобразное очарование вносит остроумие в наше общество. Новая шутка во многом почти сродни событию, к которому проявляют широкий интерес: она передается из уст в уста, словно весть о только что одержанной победе. Даже люди с положением, которые считают нужным сообщать свою биографию, рассказывать, какие города и страны они посетили, с какими выдающимися особами общались, не пренебрегают случаем поместить в своем жизнеописании те или иные прекрасные остроты, ими услышанные[8].

II
Техника остроумия

Следуя прихоти случая, возьмем для изучения первый пример остроумия, приведенный в предыдущем разделе.

В той части «Путевых картин», которая озаглавлена «Луккские воды», Гейне рисует замечательный образ лотерейного маклера и «удалителя мозолей» Гирша-Гиацинта из Гамбурга, который хвастает перед поэтом своими отношениями с богатым бароном Ротшильдом и в заключение говорит: «И вот – пусть меня накажет бог, господин доктор, если я не сидел подле Соломона Ротшильда, и он обращался со мной совсем как с равным, совсем фамилионерно».

Хейманс и Липпс использовали эту шутку (которая считается превосходной и очень смешной) в доказательство своего мнения о происхождении ощущения комического из «непонимания и внезапного уяснения» (см. выше). Но мы оставим этот вопрос в стороне и зададимся другим: что же именно превращает слова Гирша-Гиацинта в шутку? Ответ возможен двоякий: или мысль, выраженная в высказывании, сама по себе является шуткой, или в самом выражении кроется шутка, выявляемая нашей мыслью. В каком из этих двух объяснений нужно искать объяснение остроумия, мы постараемся понять при углубленном исследовании, желая уловить суть.

Мысль может найти свое общее выражение в различных разговорных формах, то есть в словах, которые способны верно ее передать. Признание Гирша-Гиацинта представляет собой особую форму выражения мысли и, как мы догадываемся, форму своеобразную – которую не так-то просто понять. Попробуем высказать ту же мысль другими словами. Липпс уже сделал это за нас и частично объяснил тем самым рассказ немецкого поэта. Он пишет: «Мы понимаем, что Гейне хочет сказать – что обращение было фамильярным, что оно носило тот общеизвестный характер, который обычно не доставляет удовольствия из-за привкуса чужих миллионов». Ничего не изменяя в этом рассуждении, придадим ему чуть иную форму, которая, быть может, лучше подходит к высказыванию Гирша-Гиацинта: «Ротшильд обошелся со мною совсем как с равным, совсем фамильярно, насколько это может позволить себе миллионер». Тут можно добавить, что «снисходительность богача всегда заключает в себе что-то неудобное для того, кто воспринимает это отношение»[9].

Выбрав то или другое, равноправное по значению изложение, мы поймем, что ответ на вопрос, заданный нами самим себе, фактически предрешен. Характер остроумия здесь вовсе не проистекает из мысли. Замечание, которое Гейне вкладывает в уста своего персонажа, верное и меткое – это наблюдение, исполненное нескрываемой горечи, вполне объяснимой для бедного человека при виде большого богатства. Но все же мы не решимся назвать это замечание сущностью шутки. Возможно, что кто-то при чтении замечания в нашем изложении припомнит версию самого поэта и продолжит считать, будто мысль сама по себе остроумна, но в таком случае можно указать на то, что шутливый характер замечания исчезает при нашем пересказе. Слова Гирша-Гиацинта заставляют нас громко смеяться, тогда как достоверная передача смысла, будь то Липпсом или нами, может нравиться и побуждать к размышлению, но отнюдь не провоцирует смех.

Что ж, если сущность шутки в нашем примере заключена не в мысли, тогда следует искать ее в форме, в подлинном тексте высказывания. Нужно изучить особенность этого способа выражения и понять, так сказать, словесную, или выразительную, технику при произнесении этой шутки, уловить нечто такое, что должно находиться в тесной связи с сущностью шутки, поскольку при замене формулировки, как мы убедились, характерные признаки пропадают. Вдобавок мы, придавая такое значение словесному выражению, выступаем в полном согласии с классическими авторами. Так, например, К. Фишер говорит: «Именно форма прежде всего может превратить суждение в остроту, и тут вспоминается невольно рассуждение Жан-Поля, который одной фразой ухитрился объяснить и доказать указанную черту остроумия: “Будь то войны или суждения, победить – значит правильно выбрать позицию”».

В чем же заключается «техника» нашей шутки? Что произошло с мыслью, заключенной, допустим, в нашем изложении, если из нее получилась острота, заставляющая смеяться от души? Случились две перемены, как показывает сравнение нашего изложения с текстом поэта. Во-первых, имело место значительное сокращение. Дабы целиком выразить заключающуюся в шутке мысль, нам пришлось прибавить к словам «Ротшильд обошелся со мною совсем как с равным, совсем фамильярно» дополнение, которое в наикратчайшей форме поясняет: «в той степени, в какой это может сделать миллионер». Но даже так мы ощущаем потребность в поясняющем добавлении[10]. У поэта же все выражено гораздо короче: «Ротшильд обращался со мной совсем как с равным, совсем фамилионерно». Шутка устраняет то ограничение, которое второе предложение прибавляет к первому, извещающему о фамильярном обращении.

Правда, ограничение устраняется не целиком, не без замены, из которой его можно восстановить. Также наличествовало и другое видоизменение. Слово «фамильярно» в нешутливой речи превратилось в тексте остроты в «фамилионерно». Вне сомнения, именно с таким словообразованием связаны характер остроумия и сама смехотворность шутки. Новое слово отчасти совпадает по звучанию со словом «фамильярно» из первого предложения, а в своих конечных слогах – со словом «миллионер» из второго предложения. Замещая одну составную часть слова «миллионер», оно как будто замещает полностью второе, пропущенное предложение и так заставляет нас предполагать его присутствие в шутке. Можно говорить о составном образовании из двух слов – familiär и Millionär. Пожалуй, стоит начертить схему, чтобы наглядно показать рождение нового слова из обоих предыдущих[11].

Процесс превращения мысли в шутку можно представить себе следующим образом. (На первый взгляд он может показаться фантастическим, но, тем не менее, в точности передает действительный факт.)

«Ротшильд обошелся со мной совсем фамильярно (familiär), то есть в той степени, в какой это может сделать миллионер (Millionär)».

Теперь допустим, что на эти предложения воздействует некая сжимающая сила и что второе из них по какой-то причине более податливо. Тогда оно исчезнет, а наиболее существенная его часть, слово «миллионер», которое может сопротивляться, будет как бы вдавлено в первое предложение и сольется с подобным ему по облику словом «фамильярно». Именно эта случайная возможность спасти суть второго предложения будет способствовать гибели других, менее важных составных его частей. Так рождается шутка:

«Р. обращался со мной совсем фамилионерно».

Если удалить из рассмотрения сжимающую силу, фактически нам неизвестную, то можно трактовать процесс образования шутки, то есть технику остроумия в этом случае, как «сгущение», сопровождаемое заместительным словообразованием. В нашем случае замещение привело к появлению составного слова «фамилионерно». Само по себе непонятное, оно мгновенно опознается и наделяется смыслом в общем контексте, приобретает характер, заставляющий нас смеяться, пусть секрет этого механизма нисколько не приоткрылся и после установления техники остроумия. Но всегда ли процесс «сгущения» вкупе с замещающим словообразованием может доставлять удовольствие и заставляет смеяться? Это уже другой вопрос, обсуждение которого следует отложить до тех пор, пока не найден соответствующий подход. Сейчас же продолжим изучать технику остроумия.

Убежденность в том, что постижение техники остроумия необходимо для понимания сущности самого остроумия, побуждает спросить, имеются ли в наличии другие примеры шуток, построенных сходно с гейневским словом «фамилионерно». Их не то чтобы много, но все же достаточно для того, чтобы составить небольшую группу словообразований, полученных путем смешения. Гейне сам создал из слова «миллионер» вторую остроту, как бы подражая самому себе. В главе XIV своих «Идей» он употребляет слово Millionärr – сочетание, как нетрудно догадаться, слов Millionär и Narr (глупец). Подобно шутке, здесь тоже выражается некая подавляемая мысль[12].

Вот несколько других примеров. В Берлине имеется фонтан (Brunnen), сооружение которого доставило много неприятностей бургомистру Форкенбеку. Берлинцы называют этот фонтан «Форкенбекен», и прозвищу нельзя отказать в остроумии, пускай понадобилось заменить слово Brunnen устаревшим словом Becken, чтобы получилось нечто общее с фамилией. Злое остроумие Европы некогда потешалось над одним правителем, которого прозвали Клеопольдом (его звали Леопольд), поскольку он водил шашни с дамой по имени Клео; это несомненная работа сгущения, когда присоединение всего одной буквы создает вполне прозрачный намек. Имена собственные вообще легко подвергаются такой обработке со стороны техники остроумия. В Вене проживали два брата по фамилии Salinger, и один из них был биржевым маклером (Borsensensal). Отсюда возникло прозвище Sensalinger (букв. «Залингер с биржи». – Ред.), а другого брата, чтобы отличать, стали нелюбезно именовать Scheusalinger (букв. «Залингер-уродец», от нем. Scheusal – урод. – Ред.). Всем было удобно и вышло, конечно, остроумно. Не могу сказать, было ли справедливо второе прозвище. Отмечу лишь, что острословы обыкновенно не слишком-то пекутся о справедливости.

Мне рассказали следующую шутку, тоже плод сгущения. Молодой человек, который вел на чужбине легкомысленный образ жизни, навестил после долгого отсутствия живущего на родине друга. Тот опешил, увидев на руке своего гостя обручальное кольцо (Ehering). «Как? – воскликнул он. – Разве вы женаты?» «Теперь да, – гласил ответ. – Венчально[13], но это так». Острота великолепна, ибо в слове «венчально» присутствуют два элемента – слово Ehering, которое превратилось в Trauring, и предложение «печально, но это так» (Traurig, aber wahr). На шутке не сказывается то обстоятельство, что здесь смешанное слово не является непонятным и измышленным продуктом (в отличие от слова «фамилионерно»), а целиком совпадает с одним из перечисленных элементов.

Я сам случайно пополнил запас острот подобного рода, вполне сходных со словом «фамилионерно». Как-то я рассказывал одной даме о больших заслугах одного исследователя, который, как я считал, обойден вниманием. «По-вашему выходит, что этот человек достоин монумента (Monument)», – сказала дама. «Возможно, он его когда-нибудь получит, – ответил я. – Но в настоящий момент (momentan) его успехи крайне малы». Слова «монумент» и «момент» противоположны по значению, однако дама эти противоположности объединила: «Что ж, пожелаем ему монументального (monumentam) успеха».

Также я располагаю рядом примеров на иностранных языках, и они тоже являют собой образы сгущения в духе слова «фамилионерно». Эти примеры предоставила отличная работа А. А. Брилла (1911).

Английский автор де Куинси, рассказывает Брилл, отметил мимоходом, что пожилые люди склонны впадать в anecdotage. Это слово образовалось из слияния частично покрывающих друг друга слов:

[14]

В анонимном рассказе Брилл натолкнулся на обозначение для Рождества Христова в виде «the alcoholidays», то есть на прямое слияние слов:

[15]

Когда Флобер напечатал свой знаменитый роман «Саламбо», в котором действие происходит в Карфагене, французский критик Сент-Бев в насмешку за пристрастие к подробностям заявил, что автор романа впал в Carthaginoiserie.

Carthaginois[16]

и Chinoiserie[17]

Наилучший же пример таких острот исходит от одного из ведущих государственных мужей Австрии, который после многолетней научной и общественной деятельности занял близкую к самому верху должность в государстве. Я позволил себе в качестве материала для исследования взять одну из тех острот, которые ему приписываются[18] и которые действительно схожи между собой; я сделал это, прежде всего, потому, что вряд ли сумел бы добыть материал лучше.

Господин Н. обратил однажды внимание на личность автора, известного целым рядом невыразимо скучных статей, напечатанных в ежедневной венской газете. Все эти статьи повествовали об отношении Наполеона I к Австрии. Автор имел рыжие волосы. Господин Н., услышав как-то его имя, спросил: «Это не тот ли рыжий пошляк (roter Fadian)[19], который плетет историю Наполеона?»

Чтобы понять технику этой остроты, нужно обратиться к процессу редукции, при котором шутка исчезает с изменением выражения и вместо нее вводится первоначальное содержание мысли, безусловно улавливаемое в каждой хорошей остроте. Шутка господина Н. о красном пошляке (roter Fadian) объединила в себе два элемента – неодобрительное мнение об авторе статей и воспоминание о знаменитой притче, которой Гёте начинает выдержки «из дневника Оттилии» в романе «Избирательное сродство»[20]. Недовольная критика могла бы ворчать: «Вот, поглядите, тот человек, который вечно пишет скучные фельетоны о Наполеоне в Австрии!» Это выражение вовсе не остроумно. Столь же неостроумно и прекрасное сравнение Гёте, которое, конечно, не способно заставить нас смеяться. Лишь когда оба эти выражения приходят в связь друг с другом и подвергаются своеобразному процессу сгущения и слияния, тогда возникает шутка, причем перворазрядная[21].

Связь между дурным отзывом о надоедливом историке и прекрасным сравнением в романе Гёте приходится объяснить несколько более сложным путем, чем принято обычно во многих подобных случаях, – по соображениям, которые пока рано приводить. Я попытаюсь заменить предполагаемый фактический ход событий следующей реконструкцией. Прежде всего, постоянное возвращение к одной и той же теме могло пробудить у господина Н. смутное воспоминание о том известном отрывке из романа, который в большинстве случаев цитируется неправильно – словами «Это проходит красной нитью» (roter Faden). «Красная нить» сравнения оказала воздействие на первое предложение из-за случайного обстоятельства: тот, кого бранили, тоже был красным (rot), второе значение слова rot – рыжеволосый. Далее все могло складываться так: вот рыжий человек, который пишет скучные фельетоны о Наполеоне. Затем начался процесс, обусловивший сгущение обеих частей в одно целое. Под давлением этого процесса, который отыскал первую точку опоры в тождестве элемента «красный», слово «скучный» соединилось с «Faden» (нить) и превратилось в «fad» (скучный), после чего оба элемента могли слиться в шутку, где цитата присутствует едва ли не в большей мере, чем само первоначальное ругательное суждение:

«Это тот рыжий, что пишет скучные (fad) истории про (Н)аполеона? (про Н.)?»

Рыжий (красный) Нить (Faden)

__________________________________________

«Это не тот ли рыжий пошляк, который плетет

историю (Н)аполеона (историю Н.)?»

В одной из следующих глав я приведу обоснование этого изложения, а также чуть его подправлю, когда буду анализировать данную шутку под углом зрения, отличным от сугубо формального. Конечно, сомневаться здесь можно в чем угодно, за исключением того факта, что имело место сгущение. Результатом сгущения стало, опять-таки, значительное сокращение высказывания; с другой стороны, вместо броского смешанного слова происходит взаимное проникновение составных частей обоих элементов. Да, выражение «рыжий пошляк» могло бы употребляться и само по себе, просто как ругательство, но в нашем случае это, безусловно, плод сгущения.

Быть может, читатель в этом месте вознегодует по поводу того образа мышления, который угрожает утратой удовольствия от остроумия, но который не показывает источников этого удовольствия. Что ж, попрошу набраться терпения. Мы изучаем саму технику остроумия, и ее исследование уже сулит немалые результаты, а накопление материала и подавно окажется плодотворным.

Анализ последнего примера подготовил нас к следующему выводу: если образчики процесса сгущения встретятся нам и в дальнейших примерах, заменой подавляемым словам и фразам могут выступать не только составные словообразования, но также иные способы изменения выражения. В чем они заключаются, будет видно из прочих острот господина Н.

«Я проехался с ним tête-à bête». Нет ничего проще, чем редуцировать эту остроту. Ведь она может означать лишь то, что кто-то ездил tête-à tête с X., а этот X. – болван.

Ни одна из указанных фраз не остроумна по отдельности. Однако их объединение в одно предложение вида «Я ездил tête-à tête с болваном X.» тоже не блещет остроумием. Шутка рождается, лишь когда слово «болван» опускается, а одно из tête превращается в bête. Тем самым, вследствие столь ничтожного, казалось бы, изменения, подавленное было слово «болван» снова возвращается. Технику для этой группы острот можно описать как сгущение с незначительным изменением; разумеется, шутка будет тем удачнее, чем меньше малое изменение бросается в глаза.

Сходна – и тоже далеко не проста – техника другой остроты. Господин Н. при обсуждении человека, который заслуживал многих похвал, но у которого хватало и недостатков, отозвался о нем так: «Да, тщеславие – одна из четырех его ахиллесовых пят»[22]. Здесь изменение заключается в том, что вместо привычной одной ахиллесовой пяты налицо сразу четыре; то есть герой высказывания сопоставляется с парнокопытным (Vieh). Таким образом, сгущенные в шутке мысли гласили: «Если не обращать внимания на его тщеславие, это выдающийся человек, но мне он все же не нравится – он, скорее, животное, чем человек»[23].

Мне довелось услышать сходную, разве что более простую шутку, in statu nascendi[24] в семейном кругу. Из двух братьев-гимназистов один учится отлично, а другой учебой пренебрегает. Как-то отличник ухитрился получить на занятиях низкую оценку, и мать завела с ним разговор на эту тему, опасаясь, что он далее может вовсе забросить учебу. Другой мальчик, пребывавший до сих пор в тени своего брата, охотно подхватил разговор: «Да, – сказал он. – Karl geht auf alien Vieren zurück» («Карл пятится назад на всех четырех»)[25].

Тут мы видим короткое добавление к уверению, что брат-отличник, по мнению другого, и вправду начал учиться хуже. Однако еще это дополнение воплощает и заменяет собой страстную защиту собственных интересов: «Мама, не надо думать, будто Карл умнее, из-за того, что он лучше меня успевает в школе. Он же глупое животное, то есть гораздо глупее меня».

Хорошо известная острота господина Н. служит прекрасным примером сгущения с небольшим изменением. Об одном человеке, принимавшем участие в общественной жизни, Н. говорил, что у того «великое будущее позади». Человек, к которому относилась эта шутка, был молод и по своему происхождению, воспитанию и личным качествам имел, казалось, все шансы возглавить какую-либо политическую партию и так войти в правительство. Но времена изменились, партия перестала занимать важное место в политике, и можно было предсказать, что человек, которому суждено было стать ее руководителем, ничего в жизни не добьется. Кратчайшее редуцированное изложение взамен шутки должно гласить: этот человек имел впереди великое будущее, но все уже в прошлом. Опускаем слово «имел» и второе предложение, а в первое вносим малое изменение – вместо слова «впереди» употребляем противоположное ему по смыслу слово «позади»[26].

Похожее изменение господин Н. допустил в разговоре об одном досточтимом человеке, которого назначили министром земледелия только потому, что он когда-то был земледельцем. Вскоре общественное мнение убедилось, что он – наименее способный из всех, кто занимал эту должность. Когда он сложил с себя обязанности министра и снова вернулся к своим земледельческим занятиям, господин Н. сказал о нем: «Подобно Цинциннату, он вернулся на свое место перед плугом».

Впрочем, римлянин Цинциннат, которого тоже когда-то оторвали от земледелия, чтобы наделить властью, затем вернулся на прежнее место за плугом[27]. А перед плугом идет, как известно, только бык.

Знаменитому остряку Карлу Краусу[28] принадлежит образчик удачного сгущения с небольшим изменением. Об одном работнике желтой прессы он написал, что тот отправился на Балканы «восточным эшпрессом» (Orienterpresszug). Очевидно, что в этом слове совмещены два других – Orientexpresszug («Восточный экспресс») и Erpressung (шантаж). В общем контексте высказывания элемент Erpressung оказывается изменением для элемента Orientexpresszug. Кстати, эта шутка, как бы выдающая себя за опечатку, представляет для нас и другой интерес[29].

Не составит ни малейших затруднений и далее множить число примеров, но, думаю, уже нет нужды приводить новые случаи, чтобы уловить характер техники во второй группе – для сгущения с изменением. Если сравнивать вторую группу с первой, техника которой состояла в сгущении с составлением смешанных слов, бросится в глаза то обстоятельство, что различие здесь несущественное, что указанные техники легко перетекают одна в другую. Создание смешанных слов и малые изменения суть формы замещения, и, если угодно, мы могли бы описать словообразование путем смешивания как преобразование основного слова каким-то вторым элементом.

* * *

Но здесь мы должны сделать первую остановку и спросить себя, с каким известным в тематической литературе признаком совпадают, целиком или частично, наши открытия. По всей видимости, с краткостью, которую Жан-Поль именовал душой остроумия. Но краткость сама по себе не порождает остроумия, ведь иначе каждое лаконичное выражение следовало бы признавать шуткой. Краткость в данном случае должна быть особого рода. Можно припомнить, что Липпс пытался описать эту особенную краткость. Наше исследование установило и доказало, что краткость остроумия есть зачастую результат своеобразного процесса, который, так сказать, оставляет в шутке второй след – замену. Но при использовании процедуры редукции, который ставит целью опровергнуть сгущение, мы также выяснили, что шутка зависит от своего словесного выражения, создаваемого в процессе сгущения. Так что весь наш интерес теперь сосредоточивается на этом странном процессе, до сих пор не изученном в должной мере. Вдобавок мы пока не поняли, как из него может возникнуть самое ценное в остроумии – удовольствие, которое оно нам доставляет.

Известны ли в какой-либо другой области духовной жизни процессы, подобные тем, которые здесь выводятся как техника остроумия? Да, известны – в одной-единственной и, по-видимому, очень отдаленной области. В 1900 году я опубликовал книгу, в которой, как показывает ее название «Толкование сновидений», попытался объяснить загадку сновидений и заявить, что они суть производные нормальной духовной деятельности. У меня имелись основания противопоставить явное, нередко диковинное содержание сновидений латентным, но вполне логичным мыслям, из которых оно создается. При этом я провел тщательное исследование процессов, которые создают сновидение из латентных «сномыслей», и проанализировал психические силы, причастные этому превращению. Совокупность процессов я описал как работу сновидения. Частью этой работы является процесс сгущения, который выказывает величайшее сходство со сгущением в технике остроумия, тоже ведет к сокращению и тоже создает замещающие образы такого же характера. Каждому, кто вспомнит свои сновидения, наверняка знакомы смешанные образы – людей и даже предметов. Во снах даже образуются новые слова, которые затем можно разложить на части посредством анализа (например, Автодидаскер = автодидакт + Ласкер). В других случаях, быть может, еще более частых, сгущение в сновидениях порождает не смешанные образы, а картины, вполне тождественные какому-то предмету или человеку, за исключением той или иной малости, почерпнутой из иного источника. Тут налицо те же изменения, как и в шутках господина Н. Вне сомнения, в обоих случаях перед нами один и тот же психический процесс, опознаваемый по сходным результатам. Столь далеко заводящая аналогия между техникой остроумия и работой сновидения должна, конечно, повысить наш интерес к технике остроумия и пробудить надежду на извлечение из сравнения шуток и снов полезных выводов для объяснения остроумия. Но мы временно отложим эту задачу – ввиду того, что пока изучили технику остроумия лишь в малой степени, на крайне малом числе примеров, и потому не можем сказать, действительно ли существует та аналогия, которую мы хотим провести. Итак, мы прекращаем сравнение со сновидением и возвращаемся опять к технике остроумия, но будем помнить о возможной нити нашего исследования, к которой в дальнейшем, не исключено, вернемся.

* * *

Первое, что мы хотим узнать, – можно ли доказать, что процесс сгущения и замещения во всех остротах составляет общую характерную черту техники остроумия?

Припоминаю шутку, которая запала мне в память в силу особых обстоятельств. Один из великих учителей моей молодости, которого мы считали неспособным ценить шутки и от которого никогда не слышали ни одной собственной остроты, пришел однажды в институт с широкой улыбкой и охотнее, чем когда-либо прежде, согласился объяснить свое веселое настроение: «Я только что вычитал отменную шутку. В парижский салон ввели некоего молодого человека, родственника великого Жана-Жака Руссо, носившего ту же фамилию. Кроме того, он был рыжеволосым. Но сей юноша вел себя столь неловко, что хозяйка дома упрекнула господина, который привел этого молодого человека: ”Vous m’avez fait connaitre un jeune homme roux et sot, mais non pas un Rousseau”[30]». И мой учитель снова засмеялся.

По классификации классических авторов, это Klangwitz, острота по созвучию, причем не перворазрядная, обыгрывающая имя собственное – отчасти сходная с шуткой капуцина из шиллеровского «Лагеря Валленштейна», построенной, как известно, по заветам Абрахама а Санта-Клара[31]:

Lässt sich nennen den Wallenstein,
ja freilich ist er uns allen ein Stein
des Anstosses und Ärgernisses[32].

Но какова же техника этой шутки? Мы сразу замечаем, что характерная черта, общность которой, быть может, имелась надежда доказать, исчезает начисто: тут нет никакого пропуска, никакого сокращения. Дама высказывает в шутке почти все, что мы можем предположить в ее мыслях: «Вы заинтересовали меня родственником Жана-Жака Руссо – возможно, это родственник по духу. Но оказалось, что это рыжий и глупый (roux et sot) юнец». Да, я делаю предположение, но от этой попытки редукции соль остроты не пропадает. Она сохраняется и выражается в созвучии Rousseau / roux sot. Тем самым мы получаем подтверждение того, что сгущение с замещением не принимало участия в рождении этой шутки.

Rousseau

Расин

Что еще можно сказать? Новые попытки редукции могут убедить, что шутка остается устойчивой до тех пор, пока фамилия «Rousseau» не заменяется другой. Я подставляю, например, вместо нее фамилию «Расин», и тотчас критика дамы, при всей ее обоснованности, теряет всякий признак остроумия. Теперь я знаю, где мне искать технику этой шутки, но пока медлю с формулировкой. Попробуем высказаться следующим образом: техника шутки заключается в том, что одно и то же слово (фамилия) используется двояко – один раз как единое целое, а затем – как разделенное на слоги, подобно шараде.

Можно привести несколько примеров созвучия, которые по своей технике вполне тождественны[33].

Одна итальянка отомстила Наполеону Бонапарту за бестактную шутку, основанную на той же технике двоякого применения. На придворном балу он сказал ей, указывая на ее соотечественников: «Tutti gli Italiani danzando si male» («Все итальянцы танцуют так плохо»), на что она метко возразила: «Non tutti, ma buona parte»[34] («Нет, не все, но добрая часть»; см. Brill 1911).

Когда в Берлине однажды поставили софоклову «Антигону», критики сетовали, что исполнению недостает «духа подлинной античности». Берлинские остроумцы перетолковали эту критику на свой лад: «Antik? Oh, nee» («Антично? О нет»; см. Fischer 1846–1857, 1889.)

Во врачебных кругах рассказывают похожую шутку с разделением слогов. Врач, мол, спрашивает молодого пациента, не занимался ли тот когда-либо онанизмом, и слышит в ответ: «О na, nie!» («О нет, никогда!»).

Во всех четырех примерах, которых вполне достаточно для этого типа острот, налицо одна и та же техника остроумия. Слово употребляется двояко: один раз – целиком, другой раз – с разделением на слоги, причем в этом разделении приобретает совершенно иной смысл[35].

Многократное употребление одного и того же слова (один раз – как целого, а затем по слогам, на которые оно распадается) – первый встреченный нами случай, отличный от техники сгущения. После краткого размышления мы можем догадаться по обилию приходящих на ум примеров, что новооткрытая техника вряд ли ограничивается только этим приемом. Имеется необозримое (сколько их конкретно, можно лишь гадать) число всевозможных приемов, посредством которых одно и то же слово или один и тот же набор слов используется для многократного применения в предложении. Должны ли все эти возможности считаться техническими приемами остроумия? По-видимому, да. Нижеследующие шутки это докажут.

Для начала можно взять один и тот же набор слов и немного изменить их порядок. Чем незначительнее изменение, чем явственнее впечатление, что теми же словами выражена мысль, отличная от исходной, тем удачнее в техническом отношении итоговая шутка.

«Супружеская чета X. живет на широкую ногу. По мнению одних, муж много зарабатывает и при этом откладывает кое-что впрок (sich etwas zurück-gelegt); по мнению других, жена слегка прилегла (sich etwas zurückgelegt) и тем много заработала»[36].

Поистине дьявольски удачная острота! Причем сколь экономно, какими незначительными средствами она создана! Много заработал – кое-что отложил (sich etwas zurückgelegt), слегка прилегла (sich etwas zurückgelegt) – много заработала. Лишь перестановка слов во фразе сказанное о муже резко отличается от намеков насчет его жены. Конечно, и здесь этим вся техника шутки не исчерпывается[37].

Широкий простор открывается для техники остроумия, когда при «многократном употреблении одного и того же материала» применяются слова, ставшие источником шутки, причем сначала в неизмененном виде, а затем – с небольшим изменением. Вот, например, еще одна острота господина Н.

Он услышал от одного человека, который сам по рождению был евреем, враждебный отзыв о характере евреев. «Герр советник, – сказал он, – ваш антесемитизм (ante – прежде. – Ред.) был мне известен, но ваш антисемитизм стал новостью».

Здесь изменена всего одна буква, и это обстоятельство вряд ли будет замечено при невыразительном произношении. Этот пример напоминает о других подобных шутках господина Н. (см. выше), однако, в отличие от тех, здесь нет и следа сгущения: в самой шутке содержится все то, что следовало сказать. «Знаю, что раньше вы сами были евреем. Поэтому меня удивляет, что именно вы ругаете евреев».

Прекрасным примером такой шутки посредством изменения является также известное восклицание: «Traduttore – Traditore!» («Переводчик – предатель!» – Ред.). Сходство почти на грани тождества создает для переводчика настоятельную необходимость стать нарушителем закона в отношении к автору переводимого текста[38].

Разнообразие изменений в таких шутках крайне велико, и среди них нет совсем одинаковых.

Вот острота, якобы имевшая место на юридическом экзамене. Кандидат должен перевести место из Corpus juris[39]: «Labeo ait» – Я падаю, говорит он»[40]. «Вы провалились, говорю я», – заявляет экзаменатор и на этом заканчивает экзамен. Кто ошибочно признает имя великого юриста за другое слово, к тому же неправильно его переводя, тот, конечно, не заслуживает лучшего отношения. Но техника шутки заключается в том, что для наказания кандидата экзаменатор применил почти те же слова, которые выявили пробел в знаниях кандидата. Эта шутка служит, кроме того, примером находчивости, техника которой, как мы увидим, немногим отличается от анализируемой здесь техники остроумия.

Слова суть пластичный материал, с которым можно поступать по-разному. Есть слова, которые в отдельных случаях утрачивают свое первоначальное прямое значение, но обретают его в ином контексте. В одной остроте Лихтенберга[41] подчеркиваются именно те отношения, при которых потерявшие свой первоначальный смысл слова должны снова его получить.

«Как идут дела?»[42] – спросил слепой хромого. «Как видите», – ответил хромой слепому.

В немецком языке имеются слова, которые то исполнены глубокого смысла, то «пусты», причем это случается неоднократно. Из одного корня могут развиться две различные производные: одна превращается в слово, имеющее определенное значение, а другая – в потерявшие прямое значение суффиксы и приставки; тем не менее оба слова произносятся тождественно. Созвучие между значимым словом и потерявшими свое значение слогами при этом может быть случайным. Так или иначе, техника остроумия способна извлечь пользу из подобных сочетаний речевого материала.

Шлейермахеру[43] приписывается, например, шутка, важная для нас как наглядный пример такого технического приема[44]: «Eifersucht ist eine Leidenschaft, die mit Eifer sucht, was Leiden schafft» («Ревность – это страсть, которая ревностно ищет, как бы причинить страдание»).

Сказано, безусловно, остроумно, хотя и недостаточно метко. Здесь пропадает сразу несколько признаков, что может ввести в заблуждение при анализе других видов острот, пока мы не исследуем каждый из них в отдельности. Мысль, выраженную в этой шутке, нельзя назвать ценной. Она дает неудовлетворительное определение ревности. Тут нет ни «смысла в бессмыслице», ни «скрытого смысла», ни «смущения и внезапного понимания». Тут при всем старании не отыскать «противопоставление мнений» и только с большой натяжкой можно разглядеть противоречие самих слов и значений. Тут не найти сокращения; наоборот, высказывание производит впечатление многоречивости. Но все же это шутка, вполне удачная. Единственная ее характерная черта, которая бросается в глаза, одновременно показывает, что с упразднением этой черты соль шутки исчезает. Состоит она в том, что одни и те же слова подвергаются многократному употреблению. Нужно решить, можно ли отнести эту шутку к разряду тех, в которых слово употребляется один раз как целое, а затем – по слогам (как Rousseau или Antigone), или же оно относится к другому разряду, в котором разнородный смысл создается благодаря употреблению составных частей, имеющих конкретное значение, и тех, что его потеряли. Кроме того, заслуживает внимания еще один признак техники остроумия. Здесь наблюдается необычное положение – своего рода унификация, при котором «ревность» (Eifersucht) определяется через собственное имя, через разложение самого слова на значимые части. Как мы увидим далее, это тоже элемент техники остроумия. Значит, указанные факторы достаточны для определения искомого характера остроумия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эта книга показала мне саму возможность исследования и сподвигла меня предпринять практическую его попытку. – Примеч. авт. См. библиографию. – Примеч. ред.

Вернуться

2

Автор несколько перефразирует; Жан-Поль в работе «Приготовительная школа эстетики» утверждал: «Свобода дает остроумие (и вместе с ним – равенство), остроумие – свободу… Желает остроумие только себя и играет ради игры» (здесь и далее перевод А. Михайлова. – Ред.). – Примеч. пер.

Вернуться

3

Там же. – Примеч. ред.

Вернуться

4

«Критика способности суждения» (1, 54), перевод М. Левиной. – Примеч. ред.

Вернуться

5

См. «Луккские воды», здесь и далее перевод В. Зоргенфрея. – Примеч. ред.

Вернуться

6

Перевод М. Лозинского. – Примеч. ред.

Вернуться

7

Разделение на составляющие (лат.). – Примеч. ред.

Вернуться

8

См. Von Falke. Lebenserinnerungen, 1897. — Примеч. авт.

Вернуться

9

К этой шутке мы еще вернемся в другом месте, где будет повод подправить данное Липпсом изложение ее сути – близко к нашему анализу. Но само изложение Липпса не мешает нижеследующим рассуждениям. – Примеч. авт.

Вернуться

10

То же самое относится к изложению Липпса. – Примеч. авт.

Вернуться

11

Слоги, общие для обоих слов, выделены жирным, в отличие от несхожих составных частей. Второе l, едва заметное при произношении, разумеется, можно пропустить. Полагаю, что созвучие нескольких слогов в обоих словах и дало повод «шутливой» технике создать смешанное слово. – Примеч. авт.

Вернуться

12

В русском переводе «Путевых картин» («Идеи» – вторая часть книги) использован прием замещения образа: «Так, например, из одного плотно набитого, толстого миллионера я устрою себе плотно набитое кресло… Подать сюда моего толстого миллионера!». – Примеч. пер.

Вернуться

13

В оригинале Trauring – комбинация слов Ehering и Traurig (печально). – Примеч. ред.

Вернуться

14

Впадение в детство (англ.). – Примеч. ред.

Вернуться

15

Выходные или праздничные дни (англ.). – Примеч. ред.

Вернуться

16

Карфагенский (фр.). – Примеч. ред.

Вернуться

17

Подражание китайскому стилю, изобилующее мелкими деталями. – Примеч. ред.

Вернуться

18

Имею ли я право поступить так? Что ж, эти шутки попали в мое распоряжение вполне законным путем. Они всем известны в этом городе (Вене) и перебывали на устах у всех. Часть из них опубликовал Эдуард Ханслик (венский музыкальный критик. – Ред.) в газете «Neue freie Presse» и в своей автобиографии. За искажения, быть может, внесенные в остальные остроты (их едва ли можно было избежать), я приношу искренние извинения. – Примеч. авт. По всей видимости, «господин Н.» – это Й. Унгер (1828–1913), профессор юриспруденции, с 1881 г. председатель Верховного суда. – Примеч. ред. оригинального издания.

Вернуться

19

От нем. roter Faden – красная нить. – Примеч. ред.

Вернуться

20

«Нам довелось слышать, что в английском морском ведомстве существует такое правило: все снасти королевского флота, от самого толстого каната до тончайшей веревки, сучатся так, чтобы через них, во всю длину, проходила красная нить (roter Faden), которую нельзя выдернуть иначе, как распустив все остальное, и даже по самому маленькому обрывку веревки можно узнать, что она принадлежит английской короне. Точно так же и через весь дневник Оттилии тянется красная нить симпатии и привязанности, все сочетающая воедино и знаменательная для целого» (Гёте И. В. Собрание сочинений в 10 т. Т. 6 / Перевод А. Федорова. – Ред.). – Примеч. авт.

Вернуться

21

Вряд ли нужно особо отмечать, сколь мало согласуется это исправно подтверждаемое наблюдение с утверждением, что шутка есть игривое суждение. – Примеч. авт.

Вернуться

22

Похоже, ту же самую шутку отпустил ранее Г. Гейне, имея в виду Альфреда де Мюссе. – Примеч. авт. А. де Мюссе – французский поэт-романтик, один из классиков французской литературы. – Примеч. пер.

Вернуться

23

Одно из усложнений техники в данном примере состоит в том, что изменение, заменяющее опущенное ругательство, должно обозначать лишь намек на это ругательство, раз далее требуется процесс умозаключения. О другом факторе, тут воздействующем, см. далее. – Примеч. авт.

Вернуться

24

Здесь: в миг возникновения (лат.). – Примеч. ред.

Вернуться

25

Тж. «Карл опускается до четверок» (нем.). – Примеч. ред.

Вернуться

26

Тут задействован еще один фактор, описание которого я приберегу для дальнейшего изложения. Он выражает фактическую природу изменения (представление посредством противоположности или бессмыслицы.) Технике остроумия ничто не препятствует пользоваться одновременно многими приемами, но нам дано изучать их только последовательно. – Примеч. авт.

Вернуться

27

См.: Тит Ливий. История Рима от основания города; кн. 3, где этот римлянин зовется «призванным от сохи». – Примеч. ред.

Вернуться

28

Известный венский журналист и редактор. – Примеч. ред. оригинального издания.

Вернуться

29

Она обозначает границу между шуткой и парапраксисом (оговорками и пр.). См. работу Фрейда «Психопатология обыденной жизни», гл. 6. — Примеч. ред. оригинального издания.

Вернуться

30

«Вы познакомили меня с рыжим (roux) и глупым (sot), однако он не Руссо» (фр.); фонетически фамилия и два отмеченных слова звучат одинаково. – Примеч. ред.

Вернуться

31

Наст. имя Ганс Мегерле, августинский монах, проповедник-сатирик. – Примеч. пер.

Вернуться

32

И Валленштейном ведь зваться привык:

Я, дескать, камень – какой вам опоры?

Подлинно – камень соблазна и ссоры!» (перевод Л. Мея). Букв. «для нас всех (allen) он камень (Stein) напора и неприятностей». – Примеч. ред. Данная шутка в силу другого фактора заслуживает еще более высокой оценки, о чем будет сказано ниже. – Примеч. авт.

Вернуться

33

Во всех примерах ниже имеется звуковое сходство между ключевым словом (Бонапарт, «Антигона», онанизм) и откликом. – Примеч. пер.

Вернуться

34

Созвучие с фамилией «Бонапарт». – Примеч. ред.

Вернуться

35

Удачность этих шуток объясняется тем, что в них одновременно находит применение другой технический прием, более высокого порядка (см. ниже). Здесь, пожалуй, следует еще обратить внимание на связь между шутками и загадками. Философ Брентано (см. приложение. – Ред.) сочинял загадки, в которых требовалось отыскать один-два слога, каковые, будучи соединенными в то или иное слово, придавали ему, в силу своего сочетания, другой смысл. Например: «liess mich das Platanenblatt ahnen» (букв. «кленовый лист заставляет думать». – Ред.), где слова Platanen и blatt ahnen звучат почти одинаково. Или: «Wie du den Inder hast verschrieben, in der Hast verschrieben» (букв. «Выписывая рецепт индийцу, вы в спешке сделали описку». – Ред.), где сходно звучат выражения Inder hast и in der Hast.

Слоги, которые нужно отгадать, заменяются в предложении слогом «dal», который употребляется вместо каждого недостающего слога. Коллега Брентано остроумно отомстил ему, когда услышал о помолвке философа, человека зрелых лет, и спросив: «Daldaldal daldaldal? – Brentano brennt-a-no?» («Брентано еще тлеет?»).

В чем же заключается разница между этими daldal-загадками и приведенными выше остротами? В загадках техника есть условие и нужно отгадать слова, а в шутках слова налицо, тогда как техника скрыта. – Примеч. авт.

Вернуться

36

Daniel Spitzer, 1912. — Примеч. авт. Слово zurückgelegt имеет два значения. – Примеч. ред.

Вернуться

37

То же самое справедливо для отличной шутки, которую цитирует Брилл. Оливер Уэнделл Холмс (американский врач и литератор. – Примеч. пер.) однажды сказал: «Put not your trust in money, but put your money in trust» («Не доверяй деньгам, но доверь деньги тресту». – Ред.). Здесь предсказывается противоречие, которое все-таки не возникает. Вторая часть предложения упраздняет противоречие. Кроме того, это хороший пример непереводимости острот с такой техникой. – Примеч. авт.

Вернуться

38

Брилл приводит вполне сопоставимую шутку, тоже основанную на малом изменении: amantes – amentes (влюбленные – глупцы). – Примеч. авт.

Вернуться

39

Свод законов (лат.), канонические акты римского права. – Примеч. пер.

Вернуться

40

Марк Лабеон – римский юрист и теоретик римского права. Фраза должна переводиться как «Лабеон говорит», но кандидат путает имя со словом labeor – я падаю. – Примеч. пер.

Вернуться

41

Немецкий мыслитель, публицист, автор сборника опубликованных посмертно афоризмов. – Примеч. пер.

Вернуться

42

Wie geht’s? – букв. «Как ходится?» (нем.). – Примеч. ред.

Вернуться

43

Немецкий философ и богослов, один из классиков догегельянской философии. – Примеч. пер.

Вернуться

44

Шутки такого рода очень часто непереводимы. – Примеч. ред. оригинального издания.

Вернуться