Каролина Роннефельдт
Квендель
Книга 1
Сумрачный лес

Моей маме и Айрис,

первым читателям.

Caroline Ronnefeldt

QUENDEL

© Ueberreuter Verlag GmbH, Berlin, 2018

© Вера Гордиенко, перевод на русский язык, 2024

© Вера Соломахина, стихотворения, перевод на русский язык, 2024

© Agniy ART, рамка на суперобложке и в блоке, 2024

© Екатерина Кравченко (Catherine Moirah), иллюстрация на переплете, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Представьте, кем бы вы были сегодня, если бы в детстве вас не кормили рассказами и сказками, а пичкали географией и природоведением?

Чарльз Лэмб – Сэмюэлу Кольриджу

В лесах и в болотистых пустошах, в темных уголках и в подземных норах на зеленом мху живут лесные человечки, сами все окутанные мхом. Это настолько известный образ, что мастера-ремесленники вырезают статуэтки моховиков и предлагают на продажу. Лесных моховиков неотступно преследует Дикий Охотник, который то и дело бродит по окрестностям, и нередко можно услышать, как жители говорят друг другу: «Ну вот, Дикий Охотник снова взял след, вчера ночью стоял жуткий треск и скрип».

Братья Гримм

В горных долинах, куда редко проникало много света, тени вдруг стали гуще, как будто солнце совсем перестало согревать эти места, и даже луна сочла напрасным тратить серебристый блеск на то, чтобы освещать такую мрачную пустошь. Впрочем, тени уже давно перестали довольствоваться тем, чтобы оставаться просто тенями.

Здесь появилось что-то иное, непознаваемое, давно забытое и еще не осязаемое, но занимающее все больше места, будто жар невидимого костра. В угасающем свете крутые скалы сближались, а долины исчезали во тьме, в которой не было ничего и в то же время было что-то.

Глава первая
Картограф из Зеленого Лога

Ступай дорогой правой,
Крадись, напрягши слух.
Беги ведомым жатвой,
Чтоб вышел смелым дух! [1]

Йозеф фон Эйхендорф

Стояли последние дни лета. Свет стал золотистым, а тени немного длиннее. Теплый ветер уносил паучков на блестящих нитях паутинок.

В маленькой зеленой гостиной у открытого окна сидел Бульрих Шаттенбарт. В косых лучах солнца плясали мелкие пылинки, а с опушки леса по соседству доносился крик кукушки.

В то утро Бульрих встал позже обычного и теперь коротал время за обильным завтраком. Пока над пузатой чашкой с чаем поднимался ароматный пар, Бульрих просматривал ворох топографических карт, которые нарисовал сам, без чьей-либо помощи, стараясь не оставлять на хрупких листах жирные пятна. С наслаждением впившись зубами в третью булочку с медом, он удовлетворенно подумал, что уже нанес на карту почти все окрестности. По крайней мере, все к северу от Зеленого Лога, его родной деревни, до самых берегов Холодной реки, а на юго-западе – до Болиголовья и Звездчатки, деревень у пограничных земель Эндлунда, а на востоке – через речушку Сверлянку и городок Баумельбург до изгибающегося дугой водного потока.

Запивая булочку чаем, квендель рассматривал карту, лежавшую на самом верху стопки. Бульрих всегда очень тщательно вырисовывал все подробности. Сначала, во время прогулок, делал наброски на бересте, а вечерами скрупулезно копировал их при свете лампы. Близоруко щурясь, он всматривался в загогулины, разбирал пометки и рисовал, напряженно прикусив кончик языка. Перед ним на карте раскинулось Холмогорье, родина квенделей с начала времен. Ну, или с тех пор, как квендели начали рассказывать истории, а это, судя по всему, случилось очень давно, потому что в Зеленом Логе издавна приговаривают: «Квендели болтают без умолку с того часа, как поселились среди корней», – хоть никто уже и не помнит, что это значит.

Бульрих отставил чашку с чаем, не отрывая взгляда от драгоценной карты. Черными чернилами он очертил полукруг, указывая русло реки, огибавшей Холмогорье. Картограф с удовольствием проследил взглядом за линией, которая непрерывно тянулась от Болиголовья до задворок Запрутья. Рисуя реку, он ни разу не оторвал перо от бумаги.

– Здесь я все знаю, сам исходил, шаг за шагом, – пробормотал Бульрих, хваля себя за приложенные усилия.

Как спокойно лежит страна холмов в излучине могучей Холодной реки! Внезапно квендель нахмурился. А что там, за бурным потоком?

Бульрих не раз откладывал исследование другого берега. Там, на северо-западе, страну оберегали Восемь Воронов – высокие холмы, у подножия которых, на одинокой скале над рекой, темнели мрачные руины Вороньей твердыни. От этого места квендели предпочитали держаться подальше. Никому и в голову не приходило поселиться у развалин, хоть земли там и плодородные, а луга вдоль берега зеленеют на солнце и сверкают бесчисленными звездочками ромашек. Однако стоило немного отойти от реки, и земля вспучивалась, а из травы поднимались обветренные валуны, как будто из глубин лезло каменное чудовище, пробивая луга гранитными лапами. На вершинах открытых всем ветрам холмов среди стеблей желтой, сухой травы возвышались, словно заколдованные крепости, огромные камни. Точь-в-точь как причудливые короны, они венчали каждого из Восьми Воронов, и ветер свистел и пел в трещинах, проникая в закоулки зубчатых нагромождений.

На самом западном холме среди камней стояла серая башня, высокая и стройная, – одинокая свеча на фоне алого вечернего неба. Если квенделей что и влекло к Восьми Воронам, то лишь стремление увидеть легендарные закаты за серой башней. Внутри она давно была полая, как старый гриб-дождевик; лестницы и залы исчезли. Никто в Холмогорье не знал, кто ее воздвиг. Ни одному квенделю не удалось бы взгромоздить друг на друга такие огромные гранитные плиты. Поговаривали, что башню построил другой народ, более высокого роста, что их мастера возвели и Воронью твердыню, от которой остались лишь руины, и мост через Холодную реку. Мост был на редкость необычным сооружением – высокая узкая арка с каменным парапетом по обе стороны ровным изгибом поднималась над стремительно бегущими водами. Кое-где на обтесанных камнях остались неровные выемки, в которых проросли мох и лишайники, так что в некоторых местах стены словно были покрыты непонятными зеленоватыми письменами.

Бульрих потянулся за пятой булочкой и опять поставил на огонь чайник. Он вспомнил, как рисовал русло бурлящей Холодной реки: провел полоску над Мельницей, но за этой линией на карте так почти ничего и не появилось. Восемь маленьких дуг обозначали Воронов, а прямоугольник – серую башню. Крючок, изгибающийся над рекой, указывал на каменный мост. За ним не слишком четко прорисованный крест отмечал местоположение руин Вороньей твердыни. Бульрих кивнул сам себе, сравнив окончательный вариант рисунка с эскизом, и с удовольствием взялся за чашку, которую налил уже из заново вскипевшего чайника в это безмятежное утро. Он смотрел на замысловатый росчерк пера под скоплением домиков с низкими покатыми крышами. Самым изысканным почерком, ярко-красными чернилами, которыми он всегда выводил названия, там было написано: «Квенделин».

Квенделин, единственное поселение квенделей на северном берегу Холодной реки, издавна принадлежало роду Рыжих Райцкеров. Местоположение деревни до сих пор осуждалось, а семьи, проживающие там, считались на редкость дерзкими. Когда они появлялись в Баумельбурге по случаю ежегодного карнавала, некоторые их странности и необычные черты характера бросались в глаза. Нынешний глава клана Райцкеров, Бозо, немолодой квендель внушительного вида, жил в большом доме, возвышавшемся над террасными садами. Довольный собой и миром, Бозо никогда не упускал случая добродушно подшутить над трусишками, обитавшими за рекой.

Бульрих вспомнил последний день рождения, на который Бозо пригласил всех квенделей, украсив сады фонарями. Может, обитатели на том берегу и были странными, слишком молчаливыми и высокомерными, но веселиться они, несомненно, умели. Праздник в честь дня рождения Бозо длился четыре дня и три ночи и закончился весьма внезапно – только когда в вечерних сумерках сильный ливень погнал гостей вверх по склону на широкую крытую веранду. Оттуда они видели, как под дождем гаснут фонари, превращаясь в уныло висящие сорняки.

Бозо достал из своих почти неисчерпаемых запасов продовольствия пряный пунш и пироги с ореховой начинкой. Изумрудная, цвета мха, гостиная с окнами в сад была переполнена болтающими гостями.

Табачный дым смешивался с ароматом пунша и запахом горящих в камине поленьев и теплыми струйками поднимался к потемневшему потолку. Когда допили последний кувшин, жена Бозо, Валли Риттерлинг-Райцкер, одна из самых радушных хозяек среди квенделей, признанная мастерица устраивать праздники, предложила взять зонты и фонари и прогуляться напоследок к каменному мосту у Вороньей твердыни. Все гости, кроме самих квенделинцев, явились с другого берега, и перебраться обратно через реку теперь можно было только по мосту. Ясно, что переходить в темноте и сырости бурный поток по большим камням, разложенным на мелководье у Квенделина, – дело гиблое.

Скрестив сухие ноги под столом, Бульрих позволил себе невесело усмехнуться. Он всей душой не любил воду, особенно если она неслась бурным потоком. Задумавшись, он припомнил, как однажды весенним днем, когда кое-где еще лежал снег, но солнце уже ярко сияло, он развеселил собравшихся на пикнике у реки квенделинцев: после искусного пируэта на третьем камне, считая от побережья у Колокольчикового леса, он с размаху плюхнулся в ледяную воду. Все эскизы – их после напряженной работы тем утром накопилась целая стопка – были безнадежно испорчены, а его любимая старая фетровая шляпа уплыла навсегда. Но самым ужасным для Бульриха стало другое: веселый смех Гортензии и прочих дам ее кружка, которые – ну как же иначе? – именно в тот день приняли приглашение Валли и явились на пикник. Собрались все, даже Бéдда и ее невыносимая кузина Афра из Звездчатки с тремя подругами. Пришла и Хульда Халлимаш из Зеленого Лога, которая нравилась Бульриху и перед которой ему вовсе не хотелось предстать в таком неприглядном виде. Рядом сидели и сестры Кремплинг – Иза и Камилла из Баумельбурга, достопочтенная Валли и сама Гортензия, как раз набившая рот сладкой лепешкой. И все они залились радостным смехом, прерывая как всегда оживленную, но весьма однообразную беседу. К огорчению Бульриха, дамы бросились перемывать ему косточки, особенно усердствовали Гортензия и Бедда.

На широких коленях Бедды Шаттенбарт, в накрахмаленных складках маминого фартука, уютно устроился Карлман, любимый племянник Бульриха, наблюдая за происходящим с дядей. Бульрих на мгновение с головой исчез в потоке, раздувшемся от тающего снега, и появился вновь, барахтаясь и шлепая руками по воде. Рядом с ним всплыл маленький сверток, крутнулся на месте и стремительно уплыл по течению. Карлман не сдержал веселого смеха и тут же погнался за переливчатой голубой бабочкой вместе с Эппелином Райцкером, младшим отпрыском Бозо и Валли, которые, как и другие квендели, вышли погреться под весенними лучами солнышка.

Бульрих отвернулся, чтобы не слышать звеневшего над рекой смеха, и, с шумом разгребая воду, побрел к берегу, мокрый до нитки, будто после майского дождя. К счастью, оставшиеся три камня-ступеньки он миновал без приключений и исчез в кустах на опушке леса, стремясь скрыться от насмешливых взглядов. Спустя двадцать шагов, которые, как он надеялся, выглядели вполне достойным отступлением, Бульрих задрожал от холода.

Добравшись в сумерках до Зеленого Лога и петляя по закоулкам, Бульрих подошел к своему дому с обратной стороны, через сад, и вдруг обнаружил, что ключ от входной двери тоже потерян.

– Ох ты ж, гнилой трюфель! – вырвалось у Бульриха, и он громко чихнул.

Ладонь, которой он взялся за ручку двери, дернулась вниз. Судьба, похоже, решила сжалиться над ним: дверь оказалась не заперта.

Теперь же, удобно устроившись в кресле за обеденным столом, Бульрих потянулся и достал жестянку с табаком и трубку. После сытной еды клонило в сон. Стоило выкурить трубочку – развлечься. Размеренно, не торопясь, он принялся набивать любимую трубку и задумчиво улыбнулся, перебирая в памяти события последних дней.

В списке потерь после того злосчастного купания в холодной воде значились: стопка отличных топографических эскизов, любимая шляпа, пачка розового табака марки «Привесок перистолистный» (совершенно испорченная) и моховая трубка, полная воды, – а единственным приобретением стала прегадкая простуда. Больше недели Бульрих лежал в постели, потея и сопя. Гортензия поила его отвратительным чаем, осыпала упреками и замучила своей заботой. Вдобавок ко всему она запретила ему курить.

Зато всю эту крайне неприятную неделю его навещал племянник – милый малыш Карлман. Он тогда был еще совсем маленьким и сбежал от гостившей у Гортензии матери, чтобы присматривать за больным дядей. Бульрих восхищался племянником. Малыш был умным, задумчивым и одиноким – в нем Бульрих с тоской узнавал себя в юные годы. Виделись они редко, ведь от Зеленого Лога до Звездчатки не ближний свет. При каждой встрече Карлман неизменно просил рассказать ему историю – ничего необычного для квенделя, даже типично для такого смышленого квенделенка.

Однако поскольку Бульрих был одинок и не завел семьи, их беседы у потрескивающего камина были ему очень дороги. Длинные истории Бульриха сильно отличались от коротких рассказиков Бедды или громких анекдотов у липы, куда Карлман иногда ходил с матерью. И когда Бульрих рассказывал о Холмогорье, малышу казалось, что даже деревья в светлом Колокольчиковом лесу намного старше, чем он думал, – сгорбленные, покрытые лишайником, с бородами из мха.

– Бульрих, сколько лет лесу? – мог спросить он невнятно, держа за щекой карамельку из кленового сахара, сделанную Гортензией лично для дорогого соседа.

– Лес гораздо древнее, чем многие квендели могут себе представить, – отвечал Бульрих. – По нему в незапамятные времена разгуливали очень странные существа. Если бы деревья умели говорить, то каждое из них поведало бы историю куда интересней, чем самые прекрасные наши саги.

Теперь же уютные часы у камина, к сожалению, ушли в прошлое. Карлман достиг того возраста, когда квендели обретают самостоятельность и начинают испытывать себя на прочность: изучают окрестности, устраивают глупые засады на девчонок или ведут показательные бои со сверстниками из соседних деревень. Что поделать, у молодежи полно забот, им некогда навещать старых дядюшек.

Бульрих поднялся с трубкой в углу рта и сгреб разложенные карты, чтобы убрать их в большой дубовый сундук, стоявший у каминной скамьи. Тут же на стене висел в рамке особенно удачный рисунок, изображающий его родную деревню Зеленый Лог в окружении Колокольчикового и Сумрачного лесов. Бульрих задумчиво пососал трубку.

Перед висящей картой заклубился пряный, ароматный туман. Но вот облачко рассеялось, и Бульрих, прищурившись, принялся искать определенную точку. Там, на юго-восточной границе владений Краппа, начиналась живая изгородь, пересекавшая у сторожки речку Сверлянку. Огибая Зеленый Лог, она уходила к западной окраине Колокольчикового леса и, наконец, достигала Вороньей деревни, раскинувшейся между посевными полями.

Рукой Бульриха, крючковатыми красными буквами, на обширном участке, начинавшемся на холме у Зеленого Лога в нескольких сотнях шагов за живой изгородью, было написано «Сумрачный лес». Небольшие завитушки, похожие на облака, обозначали деревья. Бульрих снова уставился на надпись и деревца, окутывая себя все более плотной завесой дыма. Из густого табачного тумана Бульрих всегда выныривал внезапно, и в эту минуту ему в голову приходило нечто особенное.

За открытым окном шмель лениво прожужжал над кустами розмарина, порылся в желтой пыльце ромашки, затем, остановившись ненадолго на ярком лютике, перелетел на пышную, поражающую великолепием настурцию и, наконец, исчез в огненно-красном цветочном бутоне. Цветок неуверенно накренился под тяжестью гостя, и из его прохладного нутра послышалось приглушенное гудение. Розовый дым из трубки Бульриха выходил из гостиной сквозь открытое окно, смешивался с легким ветерком, который нес ароматы ежевики и дикого меда, и улетал через садовую ограду в сторону деревенской улицы.

– Восточный ветер, – заметил Бульрих, разгоняя табачный туман. С громким жужжанием шмель покинул яркий цветок и деловито направился к следующему. Квендель высунул голову из окна и втянул ароматы позднего лета.

– Дым из норы, – пробормотал он себе под нос. – Елки-поганки! Потом разберемся!

С этими словами он оставил на столе посуду с остатками завтрака, сунул в карманы штанов несколько свертков бересты и кусок угля и вышел из дома, полный сил.

В день, когда планируется нечто необычное и значительное, лучше отложить ответы на загадочные вопросы до той минуты, когда все уже сделано и можно сидеть в кресле, дерзко подмигивая, в окружении ожидающих слушателей.

Был уже почти полдень, и квендель не сомневался, что встретит на улице знакомых. Скрывать что бы то ни было он совсем не умел, поэтому решил выйти с другой стороны и перелезть через стену собственного сада. Взмахнув левой ногой, Бульрих тихо застонал, почувствовав, как шипы дикого плюща зацепились за отворот брюк. После сильного рывка колючки отцепились, ткань сухо треснула, и Бульрих уселся на стене.

– Елки-поганки, – проворчал он про себя, хмуро глядя на расползающиеся нитки. – И что теперь?

Как и всякий квендель, он внимательнейшим образом относился к предзнаменованиям, не позволяя себе, однако – что отличало его от сверстников, – отказаться от задуманного.

Более тонкому по натуре квенделю достаточно было услышать поутру тревожный крик сойки, чтобы весь день пошел наперекосяк. И хорошие, и плохие приметы найдутся всегда и везде, но, если тщательно их растолковать, можно предотвратить беду и призвать удачу.

Грозный мельник по имени Уилфрид фон ден Штайнен, весьма замкнутый квендель, обладавший глубоким умом, возвел толкования примет в настоящую науку, как и свое ремесло. Многие квендели, увидевшие, скажем, жука-оленя на чайном столе или поганки в своем саду, а также те, на кого непременно чихали встреченные на улице дальние родственники (что предвещало свадьбу), и прочие жертвы зловещих сил судьбы тут же мчались на шаровую мельницу. Уилфрид обычно сидел на поросшей мхом каменной скамейке у мельничного пруда, выдыхал синие облачка табачного дыма и спокойно смотрел на гостей. Он многое понимал по одному их виду: если кто-то еле плетется по лугу, засунув руки в карманы и опустив голову, значит, бедняга ожидает неприятностей. Все они надеялись услышать от Уилфрида такое толкование приметы, в котором утешающе было бы сказано: жареные грибы не едят тотчас со сковороды.

Однако с прорехой в штанах или без нее, Бульрих не ждал ничего, кроме серьезных неприятностей. Любой простак пришел бы к такому же выводу, нашепчи ему летний ветерок дерзкий план, который старик Шаттенбарт составил за три затяжки трубкой. Тут и к Уилфриду не ходи.

В пышных клубах табачного дыма у Бульриха созрела мысль, которую любой во всем Холмогорье, от Звездчатки до Баумельбурга, назвал бы откровенным безумием. Бульрих решил отправиться в Сумрачный лес.

В самом сердце холмов, всего в пятистах шагах от одной из старейших деревень квенделей, творилось нечто неслыханное для их маленького уютного мирка. Сразу за живописным Зеленым Логом с его поросшими мхом домами, что дремали в колыбелях уютных цветников, лежал, будто бесплодный остров в зеленом море, кусок мертвой земли – негостеприимная, неизведанная территория, куда квендели боялись и нос сунуть. Это был тот самый лес, который Бульрих обозначил на своей любовно составленной карте крючковатыми буквами. Взглянув на них в это летнее утро, полное сонного жужжания и цветочных ароматов, он угрюмо нахмурился.

Сумрачный лес уже давно доставлял головную боль картографу из Зеленого Лога. Лес этот был поистине белым пятном на карте, да и на всех картах, которые когда-либо составлялись в Холмогорье. О нем все знали, и все обходили стороной. Глядя издали с робким трепетом на Восемь Воронов со старой башней и развалинами, Бульрих чувствовал тяжесть на душе. Мрачные мысли навевали на него позабытый было страх – наследие далеких предков, чья жизнь среди корней и валунов напоминала скорее непредсказуемое существование беззащитных зверьков, чем мирные дни их живущих в покое потомков. Нельзя сказать, что ни один квендель никогда не ступал по этим сумеречным землям. Но редко кто являлся сюда по своей воле, памятуя о трагическом конце знаменитых искателей приключений в этом мрачном месте. Сумрачный лес предпочитали обходить стороной, не обращать на него внимания, как не смотрят на темно-серые зловонные поганки при сборе грибов. Дремучую чащу огибали по тропе, проложенной под защитой живой изгороди.

Даже при обычных обстоятельствах любой квендель предпочитал прогуливаться по дорогам, обнесенным защитными стенами. Именно поэтому почти все пути-тропинки за пределами деревень были обнесены хотя бы живыми изгородями. Мало-мальски защищенная от ветров сельской местности, иногда уютно затененная, а чаще песчаная и сухая, такая тропинка служила идеальным местом для прогулки после сытного обеда.

Живая изгородь, к которой сейчас приближался Бульрих, несомненно, могла считаться в своем роде образцовой: несколько лет назад она была обнесена с обеих сторон стенами высотой по плечо квенделю среднего роста, сложенными из камней хоть и неплотно, но так искусно, что ни ветер, ни непогода не могли ее разрушить. В швах неровной кладки поселились всевозможные растения – их нежные корни цеплялись за крупицы земли, которые ветер заносил в трещины.

Но как бы ни были слабы отдельные корешки и травинки, постепенно они сплетались в тонкий и прочный ковер. Появлялись новые растения, стена обрастала мхом и лишайником. Серые ее камни медленно светлели на ветру, а со временем исчезали без следа, скрытые зеленым, бледно-желтым, иногда рыжеватым покровом.

Когда шел дождь, моховые наросты впитывали воду, будто губка. Вода струилась сквозь все поры и трещины, и прохладная влага надолго задерживалась в углублениях, отчего трава росла еще быстрей. Из мшистых щелей протянулись длинные побеги плюща, свесились до земли и теперь развевались на легком ветру, будто праздничные гирлянды у свадебного стола. Бесчисленные улитки облюбовали мшистые валы и оставляли на камнях блестящие следы. По верху стен прижились кустарники и даже небольшие деревца: невысокие дубы с причудливо закрученными стволами, а между ними рябина, кусты орешника, изящные березки и плакучие буки с шелковистыми листьями. Даже те деревья, что тянулись из земли-колыбели за стеной, устремляли сплетения корней на мшистые приступки или прямо в стены. Там, где ветви сходились над головой, дорожка за живой изгородью превращалась в накрытую зелеными листьями аллею, и жаркими летними деньками не найти было более живописного места для отдыха, чем под этим уютным навесом.

Бульрих дошел до тропинки, по краю которой пышно разрослась ежевика. Прищурившись, он посмотрел сначала налево, потом направо. Щебетал крапивник, а пара стрекоз пролетела так близко от правого уха Бульриха, что он ощутил шелест их крыльев. В сонной полуденной жаре царила тишина. Встав, будто на ступеньку лестницы, на разветвленный корень, квендель ловко вскарабкался на первую стену. Он старательно избегал колючих побегов плюща, которые так и норовили опять вцепиться в его порванные брюки. Едва Бульрих собрался спрыгнуть вниз, на светлую песчаную землю, до его ушей донесся шорох: кто-то шел по тропинке вдоль живой изгороди со стороны Колокольчикового леса.

– Вот незадача! – проворчал Бульрих, замерев на стене. – Выходит, дело откладывается…

Прятаться за стеной показалось ему глупой затеей, ведь по неторопливой шаркающей походке он узнал своего двоюродного брата по материнской линии, Звентибольда Биттерлинга из Звездчатки.

Когда Звентибольд появился из-за поворота, пряча руки в карманах брюк и весело отдуваясь, он несказанно удивился встрече с дорогим родственником в таком странном месте. Его кузен Бульрих сидел на живой изгороди, между рябиной и ежевикой, с трубкой во рту и свесив ноги.

– Бульрих, старина, – любезно поприветствовал его Звентибольд, вынимая трубку из уголка рта.

– Мой дорогой Биттерлинг, – улыбнулся в ответ Бульрих.

Звентибольд посмотрел на него с любопытством.

– Неплохое местечко, чтобы перевести дух… – В этих словах скорее звучал вопрос, чем утверждение. – У тебя здесь какое-то дело?

– О, собираю белые грибы, видишь? – неопределенно пробормотал Бульрих, опустив взгляд и болтая ногами.

– Здесь? – с искренним удивлением спросил Звентибольд, оглядываясь по сторонам. – Никогда не слышал, что они здесь бывают.

– Иногда бывают, – уклончиво ответил Бульрих и сменил тему: – Во сколько, елки-поганки, ты сегодня встал с постели, чтобы в полдень незаметно миновать Зеленый Лог?

Он приглашающе подвинулся в сторону. Звентибольд с трудом вскарабкался на стену и, сопя, сел рядом с Бульрихом.

– Я ночевал в Вороньей деревне, у Лорхеля и Ламеллы, – пояснил он. – Теперь собираюсь заглянуть к Моттифордам в Крапп. Настало время: ты же знаешь, я иду в Баумельбург.

Бульрих растерянно посмотрел на него, и Звентибольд почти снисходительно добавил:

– Неужели забыл? Скоро Желудевая Луна. В Баумельбурге будет карнавал. Я, как и каждый год, вхожу в совет устроителей.

Бульрих показал трубкой за спину, на луг, мерцающий в полуденном зное.

– Жара, июнь на дворе! А ты хочешь, чтобы я вспомнил о каком-то карнавале, который будет на пороге зимы?

– Ну что ты, Бульрих! Называть Праздник Масок в Баумельбурге каким-то карнавалом довольно странно. Разве есть во всем Холмогорье хоть что-то удивительней?

– Зимнее солнцестояние, – серьезно и твердо заявил Бульрих.

– Зимнее солнцестояние! – фыркнул Звентибольд. – Согласен, знаменательное событие, но, как по мне, оно больше подходит для стариковских посиделок у камина! И еще, мой дорогой Бульрих, это же немного страшный день. Никогда не знаешь, кто там стучится в дверь, – то есть, конечно, не узнаешь, пока гости не запрыгнут к тебе в дом с громким воем и снежным шквалом. – Он покачал головой и зажал трубку в углу рта. – В прошлом году один из этих неуклюжих гоблинов скинул с каминной полки мой лучший чайник, когда широко размахнулся своей метлой.

– Зато костры – это красиво, – мечтательно проговорил Бульрих, вспомнив посреди летней жары о пылающих огнях, вокруг которых топчутся на снегу квендели, потягивая пунш со специями.

– Согласен, – кивнул Звентибольд и потянулся за ежевикой. – Полуночные костры – это неплохо, но остальная чехарда… Я предпочитаю мир и покой в родных четырех стенах. – Он прожевал одну ягоду и сорвал вторую. – Карнавал в Баумельбурге – куда лучше, чем вся эта суматоха до самого рассвета! – вернулся он к любимой теме.

Звентибольд очень гордился тем, что его пригласили в совет устроителей празднества. Из каждой деревни присылали от одного до трех представителей. Все они съезжались в Баумельбург, где раз в год благотворители Холмогорья обсуждали необходимые приготовления. Двоюродный брат Бульриха занимал ответственный пост уже много лет, но, похоже, до сих пор получал от этого удовольствие и не уставал рассказывать любому встречному-поперечному все, что знал о Празднике Масок. Вот и сейчас он завел длинную речь, и Бульрих беспокойно заерзал.

Солнце медленно клонилось к западу, и кромка леса лежала в уютном сиянии. «Самое время, чтобы погрузиться в лесной мрак», – подумал Бульрих.

Однако Звентибольд все говорил и говорил. Он переходил от одного праздника к другому, хотя, конечно, речь его крутилась вокруг большого события в конце осени. Бульрих попыхивал трубкой короткими, недовольными затяжками. Время шло. Кузен Биттерлинг как раз начал рассказывать о диковинных масках изобретательного семейства Моттифордов, когда Бульриху пришла, как ему сначала показалось, блестящая идея.

– Как глава семьи, добряк Гизил мог бы и в самом деле уделять чуть больше внимания форме, – как раз говорил Звентибольд. – Моттифорды уже по меньшей мере пять маскарадов напяливают на свои толстые холеные физиономии эту новую дрянь! Как будто старые фамильные маски не годятся для этих чванливых серых поганок! Но ты знаешь: фальшивая шляпа не бывает хорошей! Это относится и к Моттифордам, которые теперь и в самом деле…

– Именно так всегда говорит наша добрая Гортензия, – поспешно вмешался Бульрих, слегка покраснев от очевидной лжи. Гортензия восхищалась Моттифордами и Краппом, их грандиозным поместьем с большим парком на дальнем берегу Сверлянки. Гортензия, разумеется, не стала бы уничижительно отзываться о столь уважаемом старинном семействе, ведь Самтфус-Кремплинги, как известно, держатся за положение и родословную.

Однако Звентибольд, похоже, об этом не знал, поскольку и в самом деле прервал словесный поток, наконец-то отдышался и с любопытством взглянул в лицо Бульриха, который покраснел еще сильнее оттого, что в этой щекотливой ситуации ему пришлось к первой лжи добавить вторую. Возможно, идея была не такой уж блестящей. Но ничего не поделаешь, если он хочет сегодня попасть в Сумрачный лес, поэтому он продолжил:

– О да, Гортензия уже давно подумывает о том, чтобы войти в совет карнавала. То есть, если бы ее пригласили, я думаю, она бы не отказалась. По крайней мере, так говорит моя невестка Бедда, а уж она-то знает…

Бульрих вспотел, понимая, что несет ерунду. Вряд ли его слова прозвучали убедительно. Однако Звентибольд, похоже, ничего не заподозрил; во всяком случае, не стал прерывать кузена. Бульрих торопился, мучительно стараясь добраться до самого главного – приманки, на которую собеседник мог бы клюнуть.

– Гортензия происходит из прекрасной семьи. Она очень любит традиции и старинные обычаи. Только на днях я слышал, как она говорила Бедде: «Клянусь всеми трюфелями леса, эти Моттифорды превращают наш прекрасный праздник-карнавал в настоящий фарс! Пора вернуться к прежним традициям маскарада. Нужно обратиться в совет!»

Бульрих закрыл рот и замолчал. Трубка его погасла.

– Ну надо же… – искренне удивился Звентибольд. – А я думал, что наша милая Гортензия посещает только элегантные дамские приемы. Моя Тильда уже несколько лет надеется на приглашение… Но она, несомненно, обогатила бы совет устроителей. Я имею в виду Гортензию… С ее вкусом, прекрасными манерами и прочим… И она, конечно, внесла бы большой вклад. Знаешь, – он доверительно подмигнул кузену, – Самтфус-Кремплинги весьма неохотно жертвуют угощение из своих легендарных кладовых.

Внезапно он повернулся и перекинул ноги через стену, после чего с легким «шлеп!» плюхнулся на лужайку.

– Бульрих, старина, я очень обязан тебе за подсказку. Пожалуй, сделаю небольшой крюк через Зеленый Лог. Заскочу на чашку чая к одной весьма почтенной даме. От помощи отказываться никогда нельзя.

Бульрих чувствовал себя крайне неловко, но, по крайней мере, мог наконец уйти. Он очень надеялся, что Гортензии не будет дома, когда у ворот ее сада появится пышущий энтузиазмом Звентибольд. Между тем Биттерлинг затянулся трубкой и на прощание похлопал Бульриха по правому колену.

– Прощай, кузен, – сказал он и отвернулся, собираясь уходить. – Я передам от тебя привет Гортензии и расскажу, какой у нее внимательный сосед.

– Н-н-н-нет!!! – Бульрих чуть не упал со стены. – Я хотел сказать, – поспешно объяснил он, увидев перекошенное от изумления лицо кузена, – я хотел сказать, что ей не нужно знать, от кого ты обо всем услышал. Гортензия такая гордая, будет все отрицать, вот увидишь. – Он откашлялся и беспомощно взмахнул рукой. – Я просто хотел сделать ей приятное, вот и все. Ведь она так хочет внести посильный вклад…

– Понятно, – сказал Звентибольд, задумчиво почесывая за левым ухом черенком своей трубки. – Вижу, Бульрих, старина, все вижу… – И весело подмигнул.

Бульрих подумал, что это глупо, потому что не знал, как еще расценить озорную улыбку Звентибольда.

– Елки-поганки, – едва слышно пробормотал он и потянулся к холодной трубке.

Звентибольд шутливо погрозил ему указательным пальцем и рассмеялся. Бульрих угрюмо задумался, что же могло на него так подействовать. Вся эта история была крайне раздражающей и неприятной.

– Клянусь белым грибом, – сказал наконец на прощание кузен, являя собой образец понимания, – ты можешь рассчитывать на меня, лучший из Шаттенбартов. Я последую твоему совету. Ни слова Гортензии об одиноком старом барсуке. Ни слова! Прощай!

И прежде чем Бульрих успел что-то сказать в ответ, он стремительно зашагал по лугу в сторону Зеленого Лога. У подножия холма Звентибольд обернулся и помахал кузену. Бульрих помахал в ответ. Немного растерянный, он остался сидеть на том месте, где его только что оставил Биттерлинг.

Он правильно расслышал? Одинокий старый барсук? Бульрих презрительно фыркнул. Он уже меньше сожалел о том, что отправил своего дорогого кузена к Гортензии. Понятно, что барсуком кузен назвал именно его, Бульриха. Что ж, пусть поболтает с Гортензией, пусть перемоют ему косточки, раз уж сплетни о нем дошли до Звентибольда. И пусть! Лишь бы ему позволили осуществить дерзкие планы ради всеобщего блага… О да, в один прекрасный день об одиноком старом барсуке действительно будет что рассказать! Нечто неслыханное, удивительное, что заставит все женские сердца в Холмогорье трепетать в немом благоговении! Но ради этих золотых дней картографу из Зеленого Лога еще нужно поработать.

– Елки-поганки, – еще раз решительно сказал себе Бульрих и наконец приготовился спрыгнуть на тропинку за живой изгородью.

Казалось, прошла целая вечность с той минуты, когда он первый раз хотел спрыгнуть со стены. К счастью, ничто не возвещало о новых задержках, и Бульрих мягко приземлился на песчаник. Сделав несколько шагов, он подошел к противоположной стене и даже не стал искать удобно расположенных корней, на которые было бы удобно опереться. Состояние брюк его уже не волновало. Пыхтя, он подтянулся, вцепился в первый же согнутый корень орешника и вскарабкался на стену.

Оттуда, между стволами орешника, ясенем и ежевикой – вторая защитная стена ничем не отличалась от первой, – открывался вид на луг до самого горизонта. Черная кромка леса вырисовывалась темной, густой тенью приблизительно в четырех сотнях шагов от Бульриха. Он не стал задерживаться, а сразу же спустился по ту сторону живой изгороди и пристально огляделся. Ему показалось, что он пересек невидимую границу.

Из Зеленого Лога донеслись далекие детские крики, очень тонкие, но отчетливые в застывшем воздухе. Бульрих на мгновение вспомнил свой сад и прохладный уголок на скамейке под бузиной. Голоса квенделят смолкли, и Бульрих встряхнулся, словно очнувшись от сна. Затем он бодро зашагал вперед. В этот день картограф был полон решимости – отныне никто и ничто его не остановит!

Глава вторая
Сумрачный лес

Вам наверняка знаком темный, часто мрачный лес, где в беспорядке смешиваются лиственные и хвойные деревья, обломки камней и поваленные стволы, ковер из мха и колючей травы, которая скрывает валуны, цепляет одежду, царапает кожу и не дает двигаться вперед.

Пауль Герман

Луг поло0го спускался к опушке леса. Бульриху показалось, что здесь распустилось меньше цветов, чем за прогулочной дорожкой у Зеленого Лога. Насекомые тоже куда-то исчезли. Во всяком случае, ни голубоватых бабочек, сопровождавших его раньше, ни стрекоз, ни шмелей он больше не видел.

– Чушь, просто совпадение, – подбадривал себя Бульрих.

Солнце по-прежнему светило на безоблачном небе, но опушка леса, которая с каждым шагом становилась все ближе, не казалась светлее. Темная стена деревьев будто поглощала свет яркого дня. Бульрих вспомнил то немногое, что знал о лесе, и понял: ничего хорошего на ум не приходит. Нечто безымянное накрывало дремучую чащу непроницаемым пологом страха и трепета.

Бульрих стиснул зубы. Шагая смело и решительно, он все же чувствовал, как ужас сжимает его сердце. Когда до леса оставалось около пятидесяти шагов, он остановился и потер нос указательным пальцем. Попытался было со своего места хоть что-нибудь рассмотреть, но это ему не удалось – исполинские деревья на опушке казались неотделимыми от лесной чащи. Заросли подлеска и кустов еще сильнее закрывали обзор.

– Клянусь сморчками, непростое дело ты затеял, старина Бульрих Шаттенбарт, – сказал он вслух, замечая, что его голос звучит грубо и хрипло.

Едва эти слова прорезали зловещую тишину, квендель вздрогнул и настороженно огляделся. На мгновение у Бульриха возникло неприятное ощущение, будто из чащи на него кто-то смотрит. Может быть, смотрел сам проклятый лес, такой враждебный и неприветливый, что Бульриху внезапно расхотелось ступать под его мрачные своды, мимо поросших мхом гигантских стволов. Но если кто-то и наблюдал за ним, то он не выдал себя ни единым звуком. Ни хруста сухой ветки, ни шороха листьев не доносилось до навостренных ушей Бульриха. Было очень, очень тихо.

Квендель запретил себе думать о «мертвой тишине», но все равно в голове его мелькнуло: «В лесу, который настроен по-доброму, было бы больше звуков».

Он уже соскучился по ободряющему пению птиц и по всему привычному шуму, который обычно можно услышать вблизи леса. Шелест ветра в верхушках деревьев, шорох множества листьев и веток или тихое потрескивание в подлеске, когда по нему пробирается какой-нибудь зверь. Лихорадочно блуждающий взгляд Бульриха задержался на огромной ели с потрескавшейся корой и покрытыми мхом ветвями. Она была неизмеримо высокой. Казалось, если исхитриться и окинуть взглядом ствол от земли до самой верхушки, закружится голова. Все деревья: будь то ель, пихта, бук или дуб – все были огромными, грозными и древними.

– Ага, смешанный лес, – пробурчал квендель, решивший шепотом разговаривать сам с собой. Трезвое это замечание осталось без ответа, и Бульрих нашел в себе силы успокоиться. Он пошарил в карманах в поиске березовых свитков и древесного угля.

– Начать, конечно, можно и отсюда. Не спеши, старина Шаттенбарт, – пробормотал он про себя и сделал несколько пометок на первой бересте.

Однако тут же он поспешно поднял голову и еще раз осмотрел опушку леса, приглядываясь, не шевельнется ли там что-нибудь угрожающее, пока он, беззащитный, склонился над своими записями. Все осталось по-прежнему, но Бульриха не покидала тревога. Ужас поднялся в нем от онемевших коленей почти до корней волос. Его обычно твердая рука нервно чертила тонкие линии на безупречной серебристой поверхности коры, и Бульрих с удивлением обнаружил, что дрожит.

Страшно было стоять в одиночестве посреди освещенного солнцем луга, открытого всем взглядам, когда совсем рядом таится нечто неизвестное. Там, впереди, среди теней, возможно, пряталась бестелесная тварь, что не решилась бы с чистой совестью выйти на дневной свет. Или это всего лишь игра воображения, порождение беспокойства и тревоги? Однако бежать в лес, навстречу неведомым опасностям, Бульриху что-то не хотелось…

Время ползло густыми, вязкими каплями. Было так тихо, будто все звуки угасли навсегда. На что похожа песня птицы? А жужжание пчелы в чашечке цветка? За спиной квенделя весь знакомый ему мир исчез, оставив его наедине с угрюмым лесом. Закончив чертить, он аккуратно засунул бересту и уголь обратно в карман. Ему ничего не оставалось, как смотреть прямо перед собой.

У подножия могучих деревьев образовалась непроходимая стена из переплетенных чахлых кустов, наполовину скрытых валежником. Нигде не было ни просвета, ни даже намека на тропинку. Перед ним, всего в нескольких шагах, лежала враждебная пустошь, о которой никто ничего не знал наверняка, кроме того, что она существует. Как могли его никчемные каракули заполнить эту зияющую дыру в вековых знаниях?

Бульриху все меньше хотелось совершать подвиги, его охватило глубокое уныние. Это вам не крутая вершина, на которую невозможно взобраться, не глубокое озеро с коварными водоворотами, которое нельзя переплыть. Попасть в Сумрачный лес ничего не стоило, коли приложишь капельку усилий. И вряд ли там обитают дикие звери, ведь за столько лет хоть кто-то попался бы на глаза. Но ни один голодный волк не забредал темными зимними ночами в Двенадцать Дубов или Зеленый Лог. Ни один дракон не поднимался над верхушками деревьев, чтобы дыхнуть на Воронью деревню огнем и дымом. В окрестностях не замечали ни одного следа страшных диких тварей: ни волосатой землеройки, ни бледной кобылы с горящими глазами и тощими ногами.

Говорили только, что по ночам над Черными камышами близ Звездчатки танцуют гадюки. Только и всего. Даже легенда об Эстигене Трутовике теперь казалась ерундой. Бульрих сжал кулаки.

– Пещерные создания, – фыркнул он, с горечью вспоминая себя и всех ныне живущих и ушедших квенделей Холмогорья. Потом он вспомнил пятерых отважных братьев из Звездчатки, которые однажды осмелились сунуться в Сумрачный лес. Когда опустился туман, они добрались до черных дыр в земле и обнаружили его источник. Да уж, туман… Он поглотил тех бедолаг, да так и не выпустил обратно.

Звентибольд не любил страшные маски, сделанные в память о той старой истории. Наверное, в детстве он слышал ее бесчисленное множество раз.

Несмотря на неудачный исход этого предприятия, Биттерлинги гордились своими храбрыми предками и чтили память о погибших героях в сагах и песнях. Те несчастные братья погибли, когда дед Бульриха, Эрдман Шаттенбарт, был еще молодым квенделем. С тех пор не находилось никого, кто попытался бы повторить тот подвиг.

Вот еще мгновение, и тьма оживет, бросится, чтобы схватить его, или, может, даже неведомая тварь выпрыгнет из-под деревьев, стоит ему развернуться, чтобы пойти домой.

Он, Бульрих Шаттенбарт, самозваный картограф из Зеленого Лога, не осмеливался сделать то, что сотни квенделей до него даже и не попытались.

Квендель, голова зелена,
Любопытна и смышлена.
Ухнула в лесу сова —
Враз под юбкой голова!
Квендель – это вам не гномы:
Не трудяги-камнеломы.
Смелость обрети сперва![2]

Старая насмешливая песенка невольно пришла Бульриху на ум, и он впервые с горечью осознал, что в этих словах слишком много правды. И даже удивился, как можно чувствовать себя несчастным, когда утром того же дня так уверенно вышел из дома.

– Кое-что следует оставить другим, – пробормотал он, не совсем понимая, о ком говорит.

Пытаясь вернуть самоуважение, он достал трубку и табак и повернулся, чтобы уйти.

– Прощай, Сумрачный лес, – негромко бросил квендель через плечо.

В это мгновение что-то произошло. Что-то очень знакомое, но совершенно неожиданное для Бульриха. Всего в двух шагах от того места, где он стоял, задрожала земля.

Конечно, это было небольшое сотрясение, случившееся только в одном месте, но там трава неожиданно вспучилась, и из темной трещины через равные промежутки времени забил фонтан рассыпчатой черной земли. Если бы Бульрих оказался дома, в своем саду, то ему в мгновение ока стало бы ясно, что происходит. Здесь же, в двух шагах от лесного мрака, ему потребовалось чуть больше времени, чтобы осознать происходящее, и за эти несколько секунд в неопределенности бедняга так перепугался, что у него едва не остановилось сердце.

Несомненно, здесь рылся крот. Хорошо знакомый, безобидный зверек, время от времени появлявшийся в саду, который, с одной стороны, радовал Бульриха, поскольку кроты казались ему симпатичными. Ему нравился их острый хитрый нос, бархатистый мех и аккуратное маленькое тело. С другой стороны, он с некоторым беспокойством смотрел на черные курганы, расползающиеся по его ухоженному газону.

Но здесь? На огромном, пустом лугу, где ни единая кочка в лохматой траве не выдавала присутствия кротов, Бульрих с ликованием отмечал каждый следующий сноп рассыпающейся земляной пыли. Это был ободряющий знак, призыв не отчаиваться, дружеский привет из обычной жизни.

Словно луч солнца, внезапно проникший в темную комнату после сильной грозы, вид кипучей деятельности у его ног высветлил мысли Бульриха. Раз уж малыш-крот отважился зайти так далеко, то и взрослый квендель в расцвете сил наверняка справится, рассудил Бульрих.

Тем временем подземный копатель насыпал вполне приличный по меркам кротов курган. Бульрих наклонился и втянул густой запах влажной земли.

– Покажись-ка, малыш, – ободряюще проговорил он, внимательно наблюдая за вершиной небольшого холмика. – Мне не повредит компания в этом негостеприимном месте, особенно рядом с пустотелыми трюфелями и вонючими сморчками мрачного леса!

Не отрывая глаз от кротовой горки, немного нервничая, он пошарил в карманах жилета в поисках кисета с табаком и куда более решительно принялся набивать трубку. Подземные работы явно затихли: фонтаны земли больше не устремлялись ввысь, только несколько крупинок упало с вершины холмика на траву, а потом все стихло.

– Ну, вылезай, – попросил Бульрих и раскурил трубку, в любую минуту ожидая увидеть розовый острый нос и лапы, разгребающие рыхлую землю. Он опустился на колени, впившись взглядом в кротовую горку, и простоял так довольно долго, тихонько пыхтя.

Но больше ничего не происходило. Похоже, крот, столь решительный поначалу, вдруг развернулся и занялся подземными делами. Возможно, ему вдруг захотелось создать там, в глубине, еще один проход, стать отважным исследователем, подобно квенделю, только в своем животном царстве.

Ожидание Бульриха осталось тщетным. Кроме всего прочего, он заметил, что у него начинает болеть спина. Тогда он выпрямился.

– Ничего, малыш, – с сожалением вздохнул он, – наверное, тебе лучше и правда остаться там, внизу.

Внезапно он понял, что уже довольно давно не обращал внимания на опушку леса. Так и стоял на коленях, один посреди луга, залитого солнечными лучами, перед такой простой штукой, как кротовый холмик. Возможно, виной тому был особенно хороший сорт табака или аромат свежевскопанной земли. Как бы то ни было, Бульрих посчитал кротовую горку, по примеру всех квенделей, благоприятным знаком, напомнившим ему обо всем светлом и дружелюбном в мире.

Как если бы прозорливый мельник ободряюще похлопал его по спине и призвал смело отправиться в путь от имени всего Холмогорья, Бульрих сделал последний решительный шаг, окончательно перейдя из солнечного света в лесную тень.

Теперь он заставил себя думать о повседневных вещах. Об идиллическом Зеленом Логе, о летних садах в сонном полуденном покое, о тихом уютном доме… Нет, этого было недостаточно, чтобы отвлечься. Нужно было унять беспокойные мысли чем-то посложнее. И он попытался представить себе, как Звентибольд, чистый и опрятный, подходит к воротам сада Гортензии, а Гортензия, скептически приподняв брови, встает со своего места в розовой беседке, чтобы с достоинством встретить нежданного гостя, и направляется к нему через лужайку. Бульрих изо всех сил сосредоточился, чтобы представить, как именно она идет. Каждый шаг воображаемой Гортензии по бархатистой траве сада он делал сам уже в реальном мире, на пороге лесного мрака.

Вот только под подошвами ботинок он не чувствовал мягкого травяного ковра. Даже колючие стебли становились тем реже, чем ближе он подходил к деревьям. Еще четыре шага, три, два, и вот последний…

Дрожь пробрала его, но он решительно поднял руки, уперся в колючие, хотя и податливые ветви темного остролиста справа и в лохматую бороду покалеченной ели слева и попытался пролезть между ними. Вышло куда легче, чем он ожидал. Ему даже показалось, что лес намеренно дал ему пройти, чтобы вновь бесшумно закрыть за ним проход. Сумеречный лес поглотил его, не оставив ни малейшего следа.

Немного растерявшись от случившегося так быстро и собственной смелости, Бульрих остановился.

– Святые трюфели и двулистный клевер, пребудьте со мной, – пробормотал он, невольно пригибаясь.

Сумерки в лесу были такими густыми, что уже через несколько мгновений квендель неуверенно оглянулся на луг и открытое небо. Не наползло ли облако на солнце? Нет, среди стволов и спутанных ветвей он отчетливо различал на голубом своде сияющий шар. А если наклониться немного влево, можно было увидеть кротовую горку, за которой проглядывал небольшой, скрытый среди зелени пень сломанной рябины.

Бульрих любил в жаркий день окунуться в лесную прохладу. Как приятно прогуливаться в зеленом приглушенном свете под высокими деревьями, когда от лесной травы и прошлогодней листвы исходит пряный запах, обещающий грибы осенью!.. Но совсем не то ощущал он, войдя под сень Сумрачного леса, – как будто погода в одночасье сменилась с хорошей на плохую. Мрачный лес казался Бульриху чуждым во всем, в его влажной прохладе не было ничего приятного, она прилипала, как пропитанная потом рубашка в жару. Сероватые сумерки не успокаивали глаз, а портили и без того тусклые краски однообразного пейзажа. Даже зимний лес, застывший на сильном морозе, не угнетал столь полным оцепенением.

Сделав несколько неуверенных шагов, Бульрих остановился. Сердце его колотилось. Ему чудилось, что из лесной глуши ушли все добрые силы животворящей природы. Остались лишь плесень и гниль, да разросшиеся, всепоглощающие сорняки, да мертвая древесина и потрескавшаяся кора. Поднимая взгляд по мшистым стволам к головокружительной высоты кронам, он видел не яркую игру светло-зеленых тонов, а плотный, мрачный полог листвы, поглощающий небесный свет. Все в этом лесу превращалось в свою тоскливую противоположность, и Бульрих подумал, что название «Сумрачный лес» очень подходит этому месту. Пожалуй, само слово «сумрак» коротко и точно описывало всю глубину разрушительного его воздействия.

Погрузившись в эти размышления, Бульрих решил подумать вот о чем. Он хотел, насколько это было возможно на пересеченной местности, продвигаться по прямой линии от исходной точки в глубь леса. Впервые очутившись здесь, он не собирался заходить слишком далеко. Одно он знал точно: дожидаться тут сумерек или даже малейшего признака наступающей темноты ему не хотелось, хотя он немного сомневался, что успеет в этом царстве теней вовремя заметить закат. Час или больше – столько времени среди угрюмого мрака показалось Бульриху вполне достаточным для первого знакомства и стало настоящим испытанием для его неровно бьющегося сердца.

– Топор мне бы сейчас пригодился! – заявил Бульрих вслух. Громко сопя, он попытался высвободить левую ногу из пут плюща, который коварной сетью оплетал лесную почву.

Уже довольно долго квендель продирался сквозь кусты, густо росшие между деревьями. Одежда то и дело цеплялась за ветки, а ноги тонули в густых лианах, которые, будто щупальца, прятались под жухлой листвой. Воздух давил свинцовой тяжестью, пахло поганками, на которых он, не заметив их, поскользнулся. Стоило квенделю выбраться из-под путаницы ветвей, как листья полезли в волосы, прилипли к куртке. Он так упорно боролся за каждый шаг, что почти забыл о страхе. Не успел Бульрих толком оглядеться, как уже угодил в очередную подлую ловушку – казалось, темный лес приготовил для незваных гостей целые их тысячи.

Окружающая тишина зловеще и будто укоризненно давила на плечи. Похоже, звуки в этом лесу издавал только Бульрих. Точно в кошмарном сне, не зная, куда еще идти, он просто шел вперед, едва переставляя свинцовые ноги. Он шел все дальше и дальше, надеясь добраться до середины леса. Он поставил себе эту неясную цель, потому что уже слышал об этом месте. О нем рассказывала легенда об Эстигене Трутовике, а в истории о злополучной экспедиции братьев из Звездчатки встречались кое-какие упоминания. Примерно там, в самом сердце Сумрачного леса, должны были находиться три черных лесных озера, для которых единственный видевший их собственными глазами квендель не придумал более благозвучного названия, чем «дыры». Так было написано в Анналах Баумельбурга, которые Бульрих подробно изучил. Однако теперь он не думал, что в такой поздний час сможет добраться в этакую даль. Он даже не был уверен, что хочет этого.

А лес точно насмехался над задуманным им приключением. В сотый раз отцепляя рукав от колючей ветки, Бульрих чувствовал, что его одолевают сомнения. Какой смысл составителю карт продираться сквозь местность, будто новичок-путешественник, не глядя ни влево, ни вправо и не пытаясь запомнить отличительные особенности? Ведь если он заблудится, это будет просто немыслимо! Левая нога снова запуталась в траве, и Бульрих скомандовал себе остановиться.

Он задыхался. Только сейчас квендель понял, как сильно разгорячился. Пот струйками стекал по его спине. Бульрих вытер влажный лоб тыльной стороной ладони и внимательно осмотрелся.

Он стоял на краю небольшой впадины, дно которой настолько заросло высокими папоротниками, что земли под ними совсем не было видно. Деревьев тоже не было. Лес образовал здесь небольшую поляну, но огромные стволы раздвинулись совсем немного, и их кроны так густо ветвились высоко над головой Бульриха, что внизу, несмотря на прогалок, было не особенно светло.

«А ведь здесь можно и порисовать», – подумал он, но внутренний голос грозно возразил: «Эх, сморчки и мшистые камни! Не смей стоять на месте да беззаботно рисовать. В этом жутком лесу нельзя останавливаться!»

Бульрих попытался подавить нарастающий ужас, зашарив по карманам в поисках коры и угля. Его трясло, и черный кусок выскользнул из рук.

– Елки-поганки всего Холмогорья! – выругался он и нагнулся. В ту секунду, когда его пальцы схватили уголь, в папоротниках перед ним что-то шевельнулось.

В действительности это дрожали листья папоротника слева, в глубине лощины, – вряд ли двигались сами растения. Листья их то выгибались дугой, то снова опускались, будто что-то ползло под ними или будто кто-то приподнял и сразу опустил навес, бросив взгляд из укрытия.

У квенделя от страха волосы встали дыбом, и он едва не закричал. Затаив дыхание, он смотрел на опасное место и ждал чего-то донельзя ужасного. Папоротник снова замер, точно в этом безветренном, бездыханном лесу ничего не двигалось. И все же…

Быть может, там что-то едва слышно зашуршало? Может быть, неведомая тварь пытается спрятаться там, переждать, как и Бульрих?

Если бы он стоял не в темноте, а в рассеянных солнечных лучах Колокольчикового леса, он бы лишь мельком глянул вниз и решил, что под папоротниками прошмыгнул дрозд или заяц. Но здесь, где не виднелось и следа живого существа, внезапное движение было не к добру. Бульрих не двигался с места, сердце его колотилось в горле, и он напряженно вслушивался в тишину.

– Посчитаю до десяти, – уговаривая самого себя, прошептал Бульрих. – До самого конца досчитаю, и, клянусь всеми священными грибными кольцами Квенделина, если ничего не сдвинется с места, я нарисую на коре эту поляну! Нельзя сдаваться, Шаттенбарт, дрожащая ты поганка!

Он начал медленно считать: на цифре «пять» все по-прежнему было тихо, на цифре «семь» папоротник оставался недвижим. Он досчитал до восьми и, сделав глубокий вдох, сказал «девять» и «десять».

Ничего не произошло. Бульрих облизал пересохшие губы и смело взялся за кору и уголь. От кривой линии, которой он ранее обозначил край леса, он провел прямую черту. Она привела к кругу, рядом с которым Бульрих изобразил несколько неровных символов – это была папоротниковая полоса. Стараясь не поднимать взгляд, он заставил себя коротко подписать знаковые места. Он отметил «Опушку» и «Кротовый холм», поскольку тот был здесь единственным и, скорее всего, надолго. Наконец, место, где он сейчас находился, он окрестил «Папоротниковой поляной». Несмотря на все страхи, Бульриху здесь так понравилось, что он заново уверился в своей смелой затее. Ему хватило лишь маленькой ободряющей приметы посреди, казалось бы, безнадежной ситуации, чтобы с новым пылом взяться за дело.

Он, Бульрих Шаттенбарт, стал первым квенделем Холмогорья, рискнувшим дать имена проклятым землям. И, словно в этом таилась сила, способная держать зло в узде, он наконец обрел уверенность и поднял голову.

Папоротниковая поляна лежала у его ног в прекрасной тишине. Что бы там ни шевелилось, оно либо бесшумно уползло, либо оставалось неподвижным, наблюдая за происходящим светящимися глазами. Бульрих предпочел всеми силами придерживаться первой догадки. Может быть, во мраке все-таки водились кролики или у корней жили птицы, которые никогда не чирикали. Наверняка это что-то совсем обычное, и квендель очень надеялся, что так оно и есть.

Аккуратно убрав кору и уголь в карман, он задумался о дальнейших действиях. Конечно, лучше всего было бы придерживаться выбранного направления и пойти от Папоротниковой поляны по прямой, чтобы сделать еще несколько открытий. Всего в нескольких шагах, в глубине чащи, находилось другое поразительное место, которое, возможно, уже давно ждет своего первооткрывателя.

Любовь и преданность, с которыми Бульрих отдавался составлению карт, вытеснили остальные тревоги и страстно потребовали провести плодотворное исследование Сумрачного леса. Мыслями Бульрих унесся в золотое будущее, полное славы и почета. Вот он, Бульрих Шаттенбарт, который сорвет сумрачные покровы безликого прошлого с этого неведомого леса и откроет для современников угрюмую ничейную землю, где нет ничего, кроме угля и бересты. Он подумал о лесных квенделях седых доисторических времен, которые, возможно, боялись Колокольчикового леса так же, как он боялся Сумрачного. Однако там, где раньше царили неразбериха и хаос, теперь стояли уютные деревеньки. Настал черед Бульриха совершить подвиг первопроходца.

Он с ликованием представил себе изумленные лица собравшихся квенделей, когда он раскроет свой великий секрет и наконец-то развернет первую полную карту темного леса перед голубыми глазами соплеменников. По такому торжественному случаю его наверняка пригласят в Баумельбургский магистрат. Он буквально чувствовал, как драгоценный пергамент медленно разворачивается на старой столешнице большого дубового стола перед камином, открывая великолепную кропотливую работу.

Какой будет триумф, когда Гортензия с единственным безмолвным вопросом в изумленных глазах ошеломленно прильнет к его губам! Вопрос, на который он небрежно и твердо ответит: «Да, дорогая, я был там… Елки-поганки, это Сумрачный лес, и я нанес его на карту!»

Старый Райцкер из Квенделина благодарно похлопает его по спине, а у всех Биттерлингов из Звездчатки на глаза навернутся слезы умиления в память о храбрых предках, дело которых он сейчас завершит. Карлман, дорогой мальчик, несомненно, станет гордиться своим храбрым дядей, а Звентибольд…

Шлеп!

В трех шагах от того места, где стоял Бульрих, что-то мокрое звучно плюхнулось на нежный куст папоротника, оставив небольшое круглое пятно. Лист слегка вздрогнул и снова замер, но это мгновенно вывело Бульриха из задумчивости. Он вздрогнул и огляделся, пытаясь понять, откуда могла упасть капля.

Любое шевеление было здесь подозрительным… По шее Бульриха пробежало горячее покалывание, но вскоре он облегченно рассмеялся. По его лбу стекла бисеринка пота, нахально спрыгнув на кончик носа и вниз. Хотя к этой минуте он уже немного оправился от утомления после трудного пути сквозь чащу, ему все еще было очень жарко. Воздух между огромными деревьями был густым, как сироп, а тусклая влажность земли дополняла картину.

Бульрих вытер лоб и вздохнул. Он с тоской подумал о своих смелых мечтах и о прохладном ветерке, дующем в окно. О том самом свежем летнем ветерке, ласкающем щеку, когда квендели, полные надежд, с корзинами для пикника в руках выезжали на симпатичные холмы у реки за Колокольчиковым лесом.

– Паутина в мозгу и мухоморы! – мрачно пробормотал он. – Что за глупости приходят тебе в голову, косолапый тупица! Прежде чем тащить сюда корзины для пикника, надо изрядно потрудиться, Шаттенбарт, старый ты болтунишка!

И он направился в обход Папоротниковой поляны, чтобы отвоевать у Сумрачного леса еще двадцать-тридцать шагов неосвоенной дотоле территории.

Легче, чем раньше, не стало, но, по крайней мере, Бульрих привык к цепляющимся за ноги веткам и траве. Он решил больше не принимать это близко к сердцу и приказал себе оставаться спокойным и осмотрительным.

Прежде чем погрузиться в полумрак лохматой еловой рощи, он еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что Папоротниковая поляна у него за спиной мирно спит. Судя по всему, его никто не преследовал. Ели упрямо не пропускали его, царапали лицо и руки. Бульрих свернул влево, чтобы попытать счастья с невысокими тисовыми деревьями, окружавшими три могучие ели. Он не мог понять, были ли эти тисы молодняком или же древними, сварливыми созданиями, которым мешали еловые ветви. Длинные лишайники свисали с елей, будто бледные бороды, и Бульрих замер в изумлении, когда один из них погладил его по голове.

– Воистину, это к добру, Шаттенбарт, – пробормотал он, подняв голову и поспешно проведя рукой по волосам, проверяя, не осталось ли там чего-нибудь отвратительного.

Теперь он решил держаться правее, чуть дальше от елей, которые загородили путь. Больше делать было нечего. Как раз в том месте, куда он направлялся, лежал огромный поваленный ствол. Бульрих не сразу разглядел, что это за дерево, настолько оно заросло мхом. Там, где покоился остов нависающей кроны, во все стороны разросся плющ, вплетая лозы в мертвые ветви.

На другом конце ствола огромная корневая пластина поднималась из лесной подстилки, как стена. По ней вился дикий виноград, а в яме, которую оставило в земле выкорчеванное дерево, росла крапива высотой по колено вперемешку с незнакомой Бульриху травой с мелкими продолговатыми листьями. Он догадался, что за дерево перед ним, увидев, что из пня прорастали свежие побеги – удивительное зрелище в полутьме Сумрачного леса. По молодым листьям Бульрих понял, что это был дуб, и задумался, что заставило его рухнуть. Возможно, под огромным весом почва тут постепенно просела, и корни перестали удерживать ствол.

Бульрих снова достал бересту и древесный уголь. Вот еще одно место, которое можно безошибочно найти на карте. Опустив взгляд на зарисовки, он сделал шаг вперед и так сильно споткнулся, что упал ничком. Береста и уголь улетели куда-то за дубовый пень.

– Вьюнки дубовые и жухлая трава! – задыхаясь, выкрикнул проклятие Бульрих.

Он терпеть не мог падать. Это всегда было унизительно, даже в такой глуши, как эта. Ворча про себя, он поднялся и отряхнул одежду, а потом мягко осел на липкий мох.

«Как мокрая перина», – подумал он, глядя на свои влажные колени.

Посмотрев вперед, он обнаружил среди вывернутых из земли корней бересту с наброском Папоротниковой поляны. Бульрих сунул кусок коры в карман и отправился на поиски угля. У него не было с собой лишнего кусочка, и потеря его огорчила.

Ползать по земле было совсем не весело. Обломанная большая ветвь с тянущимися в пустоту мертвыми сучьями выглядела весьма зловеще и напоминала Бульриху огромную ястребиную лапу, мимо изогнутых когтей которой он пробирался в глубь застывшего кулака.

Обнаружив-таки кусок угля, он понял, что случилось чудо. Уголь лежал прямо перед ним, там, где густой плющ покрывал темно-зелеными гирляндами всю поверхность древесного среза. Не желая страдать от неуклюжести, Бульрих нагнулся, уперся левой рукой в стену плюща – и чуть не рухнул в пустоту.

В мгновение ока он отдернул руку и зажал левую ладонь правой, словно опасаясь, что коварный дуб ее проглотит. Поваленное дерево было полым, а лианы плюща закрывали круглые ворота в его недра таким плотным занавесом, что за ним ничего нельзя было рассмотреть.

Поскольку с рукой ничего не произошло, Бульрих снова сурово призвал себя успокоиться. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки. В первую очередь он аккуратно положил уголь в карман брюк, не прикоснувшись ни к одному листочку плюща. Чтобы приободриться, он снова вызвал в памяти благородный образ знаменитого картографа из Зеленого Лога в магистрате: вот Звентибольд удивленно раскрывает рот, вот Гортензия бросает на героя взгляд без всякой насмешки, вот звучат звон бокалов и аплодисменты…

Собравшись с силами, Бульрих вцепился обеими руками в лианы плюща, чуть раздвинул их и напряженно вгляделся в темноту. Сначала он увидел только глубокую черноту, но отчетливо ощутил прохладу, исходящую из полого дубового брюха. Он ожидал ощутить затхлый запах гниющей древесины, склизких грибочков и лишайников. Однако здесь пахло сухостью и чем-то странным – этот запах квендель попытался вспомнить, как только уловил его. Когда-то и где-то он его уже вдыхал. Пахло сладко, пряно и немного землисто, будто свежий мох, но не обычный, а какой-то странный.

– Гриб или трава? Может, табак из дальних стран?

Бульрих вспомнил, как в магистрате до его ноздрей иногда долетали ароматы табака неизвестных сортов, когда иноземец переступал порог и уютно устраивался у камина, с любопытством разглядывая завсегдатаев.

Он содрогнулся от одной безумной мысли, что в дубе еще недавно курило трубку какое-нибудь существо. Тем временем его глаза приспособились к темноте, и он разглядел округлую гладкость деревянных стен. Однако бледный свет, проникающий снаружи, не достигал конца тоннеля, где ствол разделялся на крупные ветви. Когда за спиной любопытного исследователя опустилась плотная завеса лиан, внутри дерева воцарился мрак. Бульрих, при всей своей смелости, не испытывал ни малейшего желания залезать в эту мрачную трубу, но ее вид все равно поразил его. Если бы старый дуб находился в Колокольчиковом лесу, сюда можно было бы поставить скамейки и столик, а позади устроить небольшой чуланчик с шерстяными одеялами и фонарями. Под одной из скамеек обязательно стояла бы пара кувшинов с можжевеловой настойкой – на случай, если кто-то попадет в сильную бурю и ему понадобится кров. Если подумать, настойка – отличный повод для создания такого убежища.

Бульрих решил завершить сегодняшнюю разведку беглым осмотром дуплистого дерева, пусть и не целиком, поскольку он не захватил с собой ни фонаря, ни факела. Но зажечь спичку он мог, а это позволило бы бросить взгляд-другой. Он пошарил в карманах и нашел деревяшки, хорошо сохранившиеся в табачном кисете. Чиркнув спичкой, он поднял горящую щепку над головой. Мерцающий свет заплясал по круглым стенам, показывая их безупречную гладкость. Бульрих вспомнил деревянные миски, которые Либвин Эгерлинг, плотник из Зеленого Лога, выдолбил для замешивания теста. Гортензия посадила в одну из этих искусно выполненных посудин фуксии, а мельник Уилфрид использовал остальные как кормушки для овец. Дубовое нутро перед глазами Бульриха действительно было выскоблено так же гладко, как чаши для теста.

Он опустил руку со спичкой и осветил дно. К его полному изумлению, оно было густо усыпано сосновыми иголками. В голове Бульриха мелькнуло: «Как аккуратно…» Ему не верилось, что порыв ветра может сдуть иголки прямо в дупло, да еще так ровненько. Здесь была только хвоя – ни веточек, ни листочков, ни чего другого, – коричневые, сухие, равномерно разбросанные иголочки. Этот ковер тянулся так далеко, как только можно было разглядеть в отблесках маленького пламени.

– Там должно быть… – Бульрих невольно сделал еще один шаг вперед. Занавес плюща колыхнулся за его спиной, пламя замерцало на сквозняке, вспыхнуло на прощание и угасло.

– Клянусь черными мухоморами! – в ужасе прошептал Бульрих.

Окутанный кромешной тьмой, квендель дрожащими руками нащупывал спички. Ему с трудом после нескольких неудачных попыток, которые продлевали его мучительную слепоту, удалось зажечь еще одну.

Слегка склонившись, он осветил ею то, что лежало впереди, и сделал пару нерешительных шагов, отчего послышался треск и хруст сухих иголок. Под ноги его попалось и несколько шишек.

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, – растерянно пробормотал Бульрих. – Кто-то навел здесь порядок.

Осторожно приподняв огонек, он осветил глубину дупла. Рассыпанная хвоя терялась в темноте, как развернувшаяся ковровая дорожка. Бульрих с трудом верил своим глазам. Ни одно известное ему животное не разбрасывало так тщательно хвою, сухие веточки и стебельки, да еще на такое большое расстояние. Значит, в темноте все-таки притаился кто-то живой. Неизвестное существо, которое устилает дуплистые деревья ковром из иголок.

Бульрих встревожился: кто живет здесь в полной тайне? Но, пожалуй, хозяин этого места производил впечатление скорее благоразумного существа, чем опасного. Костей или чего похуже тут не было. Но что, если это просто следы квенделей? Неужели он нашел покинутое жилище Эстигена Трутовика? Или неизвестное убежище братьев из Звездчатки? Может, это последнее пристанище отважных предков Звентибольда перед тем, как они встретили свою судьбу?

Но что, если дело обстоит куда хуже и лес населяют не просто дикие животные, а злобные чужаки, о соседстве с которыми в Холмогорье ранее никто не догадывался? Надолго ли останется тайной мысль, что Сумрачный лес обитаем?

Рука Бульриха дрогнула, а вместе с ней дрогнуло и угасающее пламя. Он снова огляделся. И вдруг различил нечто, мерцающее во тьме, два влажно поблескивающих пятна, плывущих совсем рядом, а под ними – еще что-то, блеск, словно от зубов.

Увидев это, он замер еще прежде, чем все понял. Последний проблеск света мелькнул над созданием, не успевшим отпрянуть, скрыться от изумленного взгляда Бульриха, а потом призрачный образ вновь поглотила тьма.

Спичка догорела и обожгла пальцы Бульриха. Это испугало его, как и непроглядная чернота, в которой он внезапно оказался не один. Ужас объял его храброе сердце, и с громким криком квендель развернулся, вслепую пытаясь выбраться наружу. Страх настолько затуманил его чувства, что он растерялся и потерял выход. И вот он уже чувствует ледяное дыхание на своей шее, вот он слышит, как по его следам ступают чьи-то ноги, медленно и тихонько приближаясь по ковру из хвои…

Бульрих кинулся влево и больно ударился плечом о стену. Дико размахивая руками, он еле ухватился за лианы плюща. Раздался громкий шелест, но Бульрих не понял, откуда он доносится – спереди или сзади. Он из последних сил бросился наружу, срывая растения. Зеленый занавес сомкнулся за его спиной, но теперь между лианами зияла дыра.

Наконец, он вылез из согнутого, будто когти, корня и даже по воле благоволящей ему судьбы не свалился головой в крапиву. Вместо этого он угодил в куст остролиста, который сильно расцарапал ему лицо и руки, однако боли квендель не почувствовал. Кровь смешалась с потом и слезами, стекавшими по его щекам. Он присвистнул, заметив, какой шум произвел, продираясь сквозь заросли, и как сильно удлинились тени. Больше Бульрих не смотрел ни влево, ни вправо, ни тем более назад. Он бросился вперед и уже не искал преследователей и не слышал собственного тихого поскуливания между лихорадочными вдохами. Не раз он спотыкался, падал и почему-то оказывался на том же самом месте.

В один миг он все же попытался взять себя в руки, но безуспешно. Его одежда, в которую то и дело вцеплялись ветки и колючки, превратилась в лохмотья, но он ничего не замечал. Бульрих не хотел и не мог остановиться и потому все полз и полз сквозь заросли, которые расступались крайне неохотно. Он двигался, будто загнанный олень, не разбирая дороги, лишь бы подальше от неведомого ужаса за спиной. В конце концов поймавшая его ноги мертвая ветка остановила этот дикий бег, и Бульрих грохнулся в кучу жухлых листьев.

Ему было очень страшно. Он лежал неподвижно и с опаской вслушивался в тишину. Сумрачный лес, как и прежде, молчал. Бульрих неожиданно понял, что в чаще заметно стемнело. Сколько времени прошло с минуты его панического бегства от проклятого дуба?

Медленно, не выпрямляясь до конца, он бросил неуверенный взгляд туда, откуда пришел. Все было по-прежнему тихо. Бульрих надеялся лишь, что за ним никто не следит. Он решительно отбросил всякую мысль о том, кому могли принадлежать блестящие глаза. Не сейчас, не здесь – он обязательно разберется с этим, он еще встретит ужас лицом к лицу… но сперва надо как можно быстрее найти выход из коварного леса.

Квендель подозревал, что это будет непросто, поскольку не имел ни малейшего представления о том, куда его занесло. Все вокруг выглядело одинаково и становилось совсем неразличимым в наступающей темноте. Он оглядел окрестности в поисках хоть какой-нибудь зацепки, которая могла бы указать ему направление, но ничего примечательного не обнаружил. Деревья одно за другим тянулись вдоль тропинки, а между ними вставали стены дикого подлеска, которые мешали обзору и не позволяли ступить и шагу.

Бульрих заставил себя подняться, несмотря на охватившее его отчаяние. И все же сидеть сложа руки он не мог. Если продолжить путь, то останется хотя бы крошечная надежда на то, что он по счастливой случайности выберется отсюда. Одной кукушке известно, где он выйдет из Сумрачного леса – около Двенадцати Дубов или, может, у Звездчатки.

Кто знает, вдруг он ходит по кругу и вскоре окажется у кротовой норы? Холмик, на который он так пристально смотрел днем, теперь казался чем-то удивительным, из другого мира и времени. Бульрих мучительно тосковал по открытым полям и бархатистой синеве вечернего неба над головой, когда над сумрачными садами веет жасминовый ветерок, а в бузине поет черный дрозд…

Внезапный прилив сил побудил его идти вперед. Раздвигая сопротивляющиеся ветки, он все шел и шел, порой вздрагивая от хруста и треска очередной ветки, попавшейся под ногу. То и дело ему казалось, что из-за ствола следующего дерева вот-вот покажется мохнатая рука. Но жуткий лесной хозяин больше не появлялся, и ни один подозрительный след не выдавал ни его, ни чьего-либо другого присутствия. И все же опасения Бульриха, что он не сможет выбраться до темноты, еще больше усилились.

Он пробирался вперед уже довольно долго – иногда полз, иногда брел спотыкаясь, – как вдруг кусты расступились. Ошеломленно замерев, квендель обнаружил, что стоит на краю большой поляны. Он отступил на шаг и, тяжело переводя дух, остановился между стволов. Картограф никак не ожидал встретить среди мрака пустую, не заросшую деревьями землю. Высоко над ним раскинулся долгожданный небосвод, и, сам толком не понимая, чувствует ли он тревогу или спокойствие, Бульрих увидел, как вверху нежно блеснула первая звезда, возвестив о приближении ночи. Стало быть, солнце уже зашло.

Земля впереди немного просела и превратилась в скудный луг. То тут, то там лежали большие валуны. Между ними Бульрих различил мохнатые заросли, но деревья тут не росли. Посередине тянулся длинный ряд разных по величине камней, и Бульрих подумал, не наткнулся ли он на высохшее русло реки. Он нерешительно вышел из лесной тени на открытое пространство и, пройдя несколько шагов, вздохнул с облегчением. Под открытым небом дышалось куда легче.

– Клянусь черными мухоморами, – пробормотал он себе в бороду. – Хоть бы не пришлось возвращаться в тот ужасный лес… Нет, только не туда!

Ему ничего не оставалось, кроме как попытать счастья на дальней стороне просеки в надежде, что уже очень скоро он увидит родные холмы.

Бульрих дошел до камней, разбросанных посреди поляны, и снова замер: перед ним зияла в земле глубокая трещина, кое-где узкая, как борозда, а кое-где расширяющаяся так, что и не перепрыгнешь. По краям, словно выброшенные из глубины, покоились камни, и Бульриху невольно вспомнился кротовый курган.

Между отвесными стенами царил глубокий мрак, еще более затененный тщедушными кустиками, цеплявшимися за них корнями. Из глубины поднимался прохладный ветерок, от которого Бульрих задрожал. Сейчас, в быстро угасающем свете, незачем было доставать бересту, но в любом случае такое заметное место картограф не мог не запомнить.

Вздохнув, Бульрих опустился на ближайший валун. Он страшно устал: колени его дрожали, ноги изнывали от боли сверху донизу. Он нащупал кисет с табаком и сам удивился, что ему захотелось курить. Хотя трубка могла бы и успокоить, кто знает?

Вскоре над квенделем поднялись душистые облака, которые он задумчиво выдувал одно за другим. Пряный аромат рассеялся в прохладном вечернем воздухе. Вдоль расселины на дальней от лесной опушки стороне потянулись вихри. Там, где они спускались вниз, к поднимающимся от земли испарениям примешивались нотки сухих лепестков роз и дикого тимьяна. Завитки мяты и розмарина, проникая через тощие стебли, касались поверхности камней, а некоторые из них, полные невинной нежности, уплывали в бездну и, минуя корневища и голые камни, терялись в глубине.

Сидя на валуне посреди поляны, Бульрих в последний раз затянулся остывающей трубкой. Пора было собраться с оставшимися силами, чтобы навсегда покинуть Сумрачный лес. С трубкой в руке квендель заторопился вдоль трещины. Потом повернул направо, раздумывая, стоит ли переходить на другую сторону в узком месте или нет. По большому счету, это было неважно. Ему вдруг пришло в голову, что Уилфрид фон ден Штайнен знает звезды и умеет определять направление по ночному небу.

Бульрих не мог вспомнить, где взошла вечерняя звезда: на западе, где яркая точка горела над верхушками хвойных деревьев, или это совсем другая звезда? Может быть, вон та, лучистая звезда справа? Точно он не знал, и ему пришлось положиться на удачу, хотя он не был уверен, что она, и так донельзя снисходительная, улыбнется ему еще раз.

Приближаясь к особенно широкому участку расселины, Бульрих вдруг заметил в воздухе перед собой мерцание и тут же остановился. Он протер глаза и снова открыл их. Несомненно, над пропастью что-то сверкало. Воздух там не был прозрачным, словно на том месте рассыпали мельчайшую светлую пудру. Мягко, волнообразно покачиваясь, необъяснимая пелена начала расползаться над трещиной.

Странное это сияние не могли испускать обычные светлячки или другие насекомые, ведь тогда их потребовались бы мириады, чтобы светить столь ярко. Квендель с трепетом спрятался за очередной каменной глыбой.

Воздух продолжал мерцать и переливаться, но сквозь него по-прежнему проглядывали темные очертания леса. Не так ли поднимается с росистых лугов бледный утренний туман, чтобы рассеяться с первыми лучами солнца?

Однако здесь все было по-другому, и Бульрих это понимал, как знал и то, что следует остерегаться всего незнакомого в лесу, который не таит в себе ничего, кроме бед.

Оглянувшись, он увидел, что теперь мерцание хаотично блуждает по всей поляне. Сияющая линия, изломанная то тут, то там, повторяла в воздухе очертания глубокого разлома в земле.

Бульрих не верил своим глазам. Он никогда не видел ничего подобного. Быть может, на самом деле он дома, лежит в теплой постели и ему снится жуткий, но очень увлекательный сон, навеянный слишком большим куском орехового торта на десерт? Происходящее было таким диковинным, что Бульрих почти позабыл о страхе.

Сияющая завеса манила невероятной красотой. Могло ли с ней сравниться прекрасное вечернее светило, уходящее за серую башню? Найдется ли на свете более тонкое плетение, чем паутина этой волшебной дымки?

Неодолимая сила вытолкнула Бульриха из укрытия. Он вышел из-за камня и подошел к краю обрыва так близко, что кончики его пальцев нависли над краем. Крупицы земли осыпались и полетели в пропасть, когда он подался вперед, вытянув перед собой руку.

Он хотел, он должен был прикоснуться к мерцающей дымке. Но чем ближе оказывалась его рука, тем больше съеживался свет неведомого тумана. «Какой упрямый свет, сияет только для себя», – сердито подумал Квендель. Мерцание вдруг показалось ему холодным и голубоватым, а не золотисто-теплым, как совсем недавно.

Наконец, Бульрих дотянулся рукой до завесы. Время остановилось, и мир, каким он его знал, задрожал и затаил дыхание. Ничего вроде бы не изменилось, и в то же время все стало другим, когда маленькая коричневатая рука квенделя прорезала облако света и погрузилась в черноту за завесой. Там было холодно: он будто коснулся гладкой серебряной пластины, или густого ночного воздуха, или ледяной воды, и этот холод скользнул под кожу и пронизал его до самой глубины души.

К чему он тянется, Бульрих сказать не мог, но догадывался, что за призрачной дымкой скрывается отнюдь не Сумрачный лес. Возможно, когда-то давно это нечто поглотило братьев из Звездчатки и Эстигена Трутовика, а теперь сожрет и его самого, картографа из Зеленого Лога, так глупо отправившегося искушать судьбу. Ведь это, безошибочно понял Бульрих, была граница – граница света и тени, что вела к некой тайне, похитрее, чем все чащобы и ловушки, вместе взятые, а сам Сумрачный лес – не что иное, как безмолвный страж этой тайны.

Бульрих отдернул руку и ошеломленно посмотрел на пальцы. Изменений он не заметил, но в темноте толком было не разглядеть. Рука постепенно немела от кончиков пальцев к плечу, голова кружилась. Должно быть, это просто усталость одолела его после невероятных усилий, приложенных ради сегодняшнего величайшего открытия… Или же его уже давно и прочно обхватила странная мерцающая лента? Колени его подкосились, и он забыл обо всем.

– Звентибольд… Зеленый Лог… Гортензия! – услышал он вдруг бессвязные имена, которые сам же и бормотал чужим пустым голосом. – Елки-поганки… Карлман, мой дорогой мальчик… – Последние слова прозвучали едва слышно.

Бульрих упал ничком и лишился чувств. Его левая рука соскользнула через край пропасти и повисла, точно маленькое перышко, в блестящей воздушной мгле. Квендель уже не слышал, как нечто стало приближаться к нему из глубины разлома, как неспешно и вдумчиво, но вместе с тем ловко и неотвратимо ползло оно вперед.

Воистину, ночное небо всего лишь отражает свет солнца, однако Млечный Путь величественно озарил поляну, лиственный мрак и холмы, дремлющие в глубоком покое. Тысячи и тысячи звезд мерцали там, в вышине, далекие и холодные.

Наступила ночь.

Глава третья
Неожиданный визит

Теплынь и тишь; луг словно спит
В лучах полдневного светила,
И отблеск розовый летит
Вокруг надгробий на могилах,
Да разнотравья аромат
Небесный наполняет сад [3].

Теодор Шторм

Шагнув на главную улицу Зеленого Лога, Звентибольд принялся насвистывать бойкую песенку. Он прошел мимо деревенского магазина, перед которым две симпатичные дамы остановились потолковать после прогулки. Звентибольд тепло поприветствовал их, и они дружно прощебетали что-то о прекрасной погоде в конце лета.

Ему показалось, что они смотрят на него благосклонно. На нем всегда была лучшая одежда, и встречные обращали повышенное внимание, когда он делился новостями, доходившими до его ушей во время поездок по Холмогорью.

На деревенской площади на скамейке в тени огромной липы дремал старый Одилий Пфиффер. Рядом с ним в корзине свернулся его рыжий кот, лишь приоткрывший янтарные глаза, когда мимо прошагал Биттерлинг, чтобы свернуть на Бузинную улицу. На холме, с которого открывался прекрасный вид на деревню, стоял аккуратный домик Гортензии в окружении прекрасного сада. Вдоль белой ограды, увитой виноградными лозами, росли настурции, чуть дальше пышные клумбы украшали бархатистый газон, из которого не смел высунуть нос ни один крот (непостижимая загадка для соседей, которую пока никто не разгадал).

Звентибольд смотрел на все это великолепие с тихим ликованием. Над входной дверью красовался фамильный герб Самтфус-Кремплингов – пожалуй, несколько самонадеянно для самого обычного дома, как заметил кто-то из деревенских. Однако Звентибольд посчитал, что это обязательное условие симметрии, учитывая величественный фасад с двумя большими эркерами слева и справа (кузен Бульрих втайне называл их глазами). После доверительной беседы с кузеном Звентибольду уже не хотелось в чем-либо упрекать Гортензию.

Славный Бульрих, этот старый мечтатель, похоже, оказал ему добрую услугу. А сам между тем рылся вдоль изгородей в поисках белых грибов! Что ему опять взбрело в голову? Ему крупно повезет, если он обнаружит под корнем хотя бы дурацкий подосиновик!

Звентибольд благожелательно улыбнулся: «Грибной милостью разговор с хозяйкой окажется полезен, чтобы помочь старому барсуку». Звентибольд высоко ценил своего кузена, но считал его несколько рассеянным. Конечно, это во многом объяснялось скрытным характером. Бульрих так долго жил один в своем маленьком домике на окраине Бузинной улицы, которая тут превращалась в тропинку и вела среди кустов черники и бузины в Колокольчиковый лес! Иногда, как признавался кузен, он выходил из дома тайком и пробирался через сад, чтобы скрыться от пристального взгляда Гортензии.

Звентибольд задумчиво посмотрел на высокие эркеры с остроконечными арками. Как бы то ни было, скорее всего, старина Бульрих был просто застенчив. Чаще всего он старался держаться подальше от любых симпатий. Но если благодаря подсказке Бульриха совету по устроению великолепного маскарада и впрямь удастся заручиться энергичной поддержкой столь благородной дамы, как Гортензия Самтфус-Кремплинг, то он, Звентибольд Биттерлинг, ни в коем случае не откажется посодействовать медлительному кузену в делах сердечных. Конечно, насколько это будет в его силах, ведь Гортензия, при всем ее благородстве, считалась натурой гордой и неуступчивой. Поэтому он тщательно разгладил бархатный жилет, поправил воротничок и дважды откашлялся. И лишь после этого отворил засов садовой калитки и вошел во владения Гортензии.

В тот день Гортензия работала в дальней части сада. Она собирала валежник, обрезая сухие ветви из разросшейся живой изгороди из диких роз, как вдруг послышался стук: калитка открылась и закрылась. Гортензия недовольно опустила садовые ножницы. Она не ожидала гостей и со вздохом посмотрела на кучу веток, сложенных у ног. Оставалось проредить изгородь с другой стороны.

– Не дадут закончить… – угрюмо пробормотала она, когда на лужайке послышались шаги.

Гортензия положила ножницы и перчатки в плоскую плетеную корзинку и привычным бодрым шагом свернула за угол дома. Там она столкнулась с удивленным Звентибольдом, который резво искал хозяйку дома.

– Палки-мочалки! – охнул Звентибольд. Оба отступили на шаг.

– Ну и дела, – фыркнула Гортензия и поправила лямки садового фартука.

– Клянусь всеми лесными трюфелями, я умоляю о прощении! – горько вздохнул гость. – Надеюсь, вы не ушиблись?

Он заметно струхнул и мигом растерял достойный вид, с которым собирался приветствовать хозяйку.

– Спасибо, ничего страшного, – бросила Гортензия и мельком оглядела себя.

Звентибольд неуверенно посмотрел на ее хмурое лицо и поспешил разыграть изначально задуманное приветствие. Он приподнял фуражку, которая после произошедшего между ними казуса съехала набекрень.

– Достойнейшая Гортензия, мое почтение! Какое счастье встретить вас сегодня, хотя и немного на бегу! – Он с улыбкой подмигнул ей. – Я вас, случайно, не отвлекаю?

– Не очень, – последовал сухой ответ, от которого Биттерлингу легче не стало. Он представлял, что все будет несколько проще.

– Должен сказать, – попытался он завязать непринужденный разговор, – ваш сад выглядит просто великолепно!

Вы прирожденная садовница! Именно это я и сказал на днях Тильде… Она так мучается со своими магнолиями, а они все никак не зацветут.

– Тильда была бы рада это услышать, – заметила его собеседница.

Неужели? С чего бы Тильде радоваться тому, что ее магнолии не расцветают?

– Да, и правда… – запнулся он.

Гортензия смотрела на Биттерлинга, и ее суровый взгляд постепенно смягчался.

– Так-так, кузен Бульриха начал ежегодное странствие! Значит, моего соседа вы дома не застали?

Это прозвучало так, как будто она уже знала ответ. Звентибольд покачал головой.

– Нет, не застал. Встретил его, нашего добряка, но не дома, а по дороге. Мы немного поболтали, и это натолкнуло меня на мысль заглянуть к вам.

Биттерлинг понадеялся, что не выдал слишком многое.

– То есть вы хотите сказать, что Бульрих послал вас сюда? И что же он сказал?

– Ну, не совсем, – замялся Звентибольд.

Гортензия же продолжила, не обращая внимания на его ответ:

– Я видела, как он сегодня довольно поздно выскользнул из дома. Уверена, он опять ползает по каким-нибудь зарослям!

Кузен из Звездчатки промолчал.

– Вот чудак, – насмешливо добавила Гортензия, – ему все хуже и хуже! Кажется, он уже и не ходит по главной улице. Как это нелепо – скрывать что бы то ни было в его-то годы!

Теперь Звентибольд почувствовал, как в нем поднимается легкое негодование. Во-первых, Гортензия была всего на два года моложе Бульриха, а во-вторых, она, несомненно, сама многое скрывала, например, богатое содержимое своих погребов.

– Он пошел собирать грибы, – произнес он твердым голосом. – Я встретил его на тропинке у живой изгороди. Судя по всему, там особенно много белых грибов.

– Пф-ф, – фыркнула Гортензия, но тут наконец-то вспомнила, как следует вести себя радушной хозяйке. – Не хотите ли чашку чая? Вы, полагаю, пришли издалека…

Биттерлинг одарил ее лучезарной улыбкой.

– Буду счастлив! Примите мою искреннюю благодарность! Конечно же, я с радостью откликаюсь на ваше приглашение! Могу ли я помочь вам чем-нибудь?

Взгляд Гортензии скользнул по его бархатному жилету и безупречно белому воротничку. Она злорадно улыбнулась.

– Раз уж вы так любезны, не составит ли вам труда взглянуть на вьющуюся гортензию по левой стороне дома? Ее необходимо подвязать, а мне никак не добраться до стеблей, даже с лестницей.

– Будет сделано, – заверил ее Звентибольд с непроницаемым выражением лица.

– Великолепно, – отозвалась Гортензия, – а я пока заварю чай. Лестницу и шнур вы найдете вон там, в сарае. Жду вас через четверть часа в розовой беседке, я все принесу туда!

Она стремительно пронеслась мимо него, снимая на ходу садовый фартук. Звентибольд, сдавшись, вздохнул и поспешил к сараю. Чего только не сделаешь для успешного проведения карнавала в Холмогорье! Шагая к дому с лестницей и веревкой, он очень остро ощущал тяжесть этой ноши.

Звентибольд все еще был занят тем, что просовывал боковые побеги гортензии под веревку, привязанную к нескольким крючкам, когда услышал деловитый стук за приоткрытой входной дверью. Через минуту на крыльце появилась Гортензия с полным подносом и недоверчиво уставилась на квенделя.

– Очень хорошо! – похвалила она его работу, критически оглядев сделанное. – Пожалуй, этого достаточно.

Большое спасибо. Если хотите помыть руки, за сараем есть умывальник, там же на крючке висит полотенце.

«Святые пустотелые трюфели, – подумал про себя Звентибольд, – на редкость решительная дама! Уж она-то точно заставит совет потрудиться!»

Он послушно спустился на землю и отнес лестницу и остаток веревки обратно в сарай. Освежившись у умывальника, он последовал за Гортензией в ее легендарную розовую беседку, где она уже накрывала на стол.

Эта беседка изящно возвышалась посреди лужайки перед домом. Несколько деревянных арок переплетались на кирпичном фундаменте, образуя небольшой навес в форме колокола, над которым цвели белые и чайные розы. Внутри можно было отдохнуть в уютной тени, вдыхая нежный аромат. «Чуть пахнет абрикосом и немного медом», – подумал Звентибольд, принюхиваясь.

Возле круглого стола, покрытого изысканной скатертью с цветочками, были расставлены плетеные кресла.

Ловкими движениями Гортензия сняла с большого подноса чайный сервиз. Перед Звентибольдом звякнула прелестная чашка на блюдце. Опустив серебряный заварочный чайник на подогреватель, хозяйка выставила изящное блюдо с нежнейшей выпечкой.

Звентибольд с восторгом узнал пирожные с кремом, кусочки орехового торта с глазурью, пирожки с бузиной и пироги с красной смородиной, увенчанные золотистой меренгой. У него потекли слюнки. Гортензия окинула взглядом стол и с удовлетворением отставила пустой поднос.

– Устраивайтесь поудобнее, – пригласила она Биттерлинга и, усадив нежданного гостя в кресло, села напротив и принялась разливать чай.

– Все просто восхитительно! – заверил ее Звентибольд. Даже после двух пирожных с кремом и кусочка орехового торта он не отказался от предложенной тарталетки с ежевикой.

Тем временем Гортензия благородно покусывала пирожок с бузиной и пила четвертую чашку чая. Ей было интересно узнать, зачем Бульрих, именно он, прислал к ней своего вечно занятого кузена.

Наконец, Биттерлинг смахнул салфеткой крошки из уголков рта.

– Закурить позволите? – осведомился он.

Гортензия милостиво разрешила, и Звентибольд достал кисет с табаком. Он принялся набивать трубку так медленно и осторожно, что терпение хозяйки едва не лопнуло.

– Знаете ли, дорогая, – начал он после первых двух затяжек, – я вовсе не случайно пустился в путь. Уверен, вы уже догадались о причине… До нашего замечательного Праздника Масок осталось совсем немного! Как всегда, дел невпроворот…

Гортензия промолчала, и Звентибольд продолжил:

– Да, невпроворот! Я хотел бы особенно это подчеркнуть, ведь можно подумать, что, раз мы устраиваем праздники из года в год вот уже много лет, у нас все идет как по маслу и подготовка главного маскарада происходит сама собой…

По другую сторону чайного стола по-прежнему царила тишина. Гортензия слушала очень внимательно.

– К счастью, у нас много помощников, но их силы нужно распределять с умом. Когда за деревьями не видно леса, все дело в недостаточном продумывании, не так ли?

Гортензия только кивнула и сделала глоток чая.

Звентибольд затянулся трубкой.

– Вы ведь знаете, кто входит в совет устроителей? – спросил он. – Это квенделинцы, которых, конечно же, представляют Бозо и Валли. Затем Лорхель и Ламелла из Вороньей деревни, Моттенштоки из Болиголовья, еще Грифо и Ада Изенбарт из Звездчатки, а также ваш покорный слуга…

– Ада Изенбарт? – повторила Гортензия, подняв брови. – Я искренне не понимаю, какой вклад может внести Ада в успех маскарада!

Довольный тем, что наконец-то вызвал интерес Гортензии, Звентибольд решил подтолкнуть переговоры к положительному исходу за счет дамы Изенбарт. Квендель надеялся, что она об этом не узнает, да и, в конце концов, речь шла о приобретении важного соратника. В таких случаях излишняя щепетильность совершенно неуместна.

– Как и каждый год, Ада ведет списки масок, которые будут участвовать в параде. Она сообщила, что ожидаются сплошь новые образы.

Гортензия презрительно фыркнула.

– Ничего такого не хочу сказать, но Ада Изенбарт не обладает талантом вести дела и находить подходящие решения. Вы, наверное, бывали в ее доме… Хозяйство тролля, вот как это называется! Оценят лишь дуболомы да лишайные увальни! Я и не знала, что именно Ада занимается масками, но теперь, пожалуй, не удивлена! Достаточно вспомнить остроносые уродства, что нацепили те юные поганки в прошлом году. А черные мантии! Что они должны изображать? Стаю ворон в капюшонах посреди широкого поля на пороге зимы?

– Вы полагаете, что это было неуместно? – перебил ее Звентибольд с невинно-вопросительным выражением лица.

– Вовсе нет! – ответила Гортензия. – Жаль, конечно, но что поделаешь, если в совет устроителей входит пещерный тролль!

– О, я вижу, как прав был мой дорогой кузен! – с энтузиазмом воскликнул Звентибольд. – Без его совета я бы и не сунулся в Зеленый Лог…

– В чем же господин Шаттенбарт был прав? – Гортензия нахмурилась. – Не понимаю…

– Ну как же! В том, что вы, многоуважаемая Гортензия, действительно хотите помочь устроителям праздника советом и делом! Только врожденная скромность сдерживала вас до сих пор, я прав? Молодец Бульрих, все верно подметил. Образцовый сосед, надо сказать!

– Простите? Что же он подметил? – Гортензия была совершенно ошеломлена. – Он обнаружил что-то у меня дома? Или он видит сквозь стены? Можно ли доверять его мнению?

– Разумеется! – радостно заверил ее Звентибольд. – Мы будем счастливы видеть вас на встрече совета в Баумельбурге, и, будьте уверены, потомок Самтфус-Кремплингов благородного происхождения, ведущий изысканный образ жизни, – настоящее украшение любых собраний!

Биттерлинг встал и торжественно протянул ей правую руку для пожатия – он любил величественные жесты. Гортензия уставилась на него, переживая одну из тех редких минут, когда она не знала, что сказать.

С Бузинной улицы донеслись голоса. Ворота стукнули во второй раз за день, пропуская Хульду Халлимаш и Бедду, лучшую подругу Гортензии. Обе гостьи находились в прекрасном расположении духа. Следом неторопливо шагал с большой корзиной в руках Карлман, сын Бедды.

Все трое замерли на месте, так как перед ними открылась очень странная картина. В тени роз перед явно растерянной Гортензией стоял Звентибольд Биттерлинг. Он торжественно протягивал к ней руку, будто призывая принять важное решение. Что между ними произошло?

Карлман, рассеянно крутивший головой, столкнулся с попятившейся матерью.

Гортензия, заметив движение в саду, подняла голову. Этот день был полон коварных сюрпризов. Она мгновенно осознала, какое странное впечатление произвели они с Звентибольдом на ее подруг. Поспешно поднявшись с кресла, чтобы поприветствовать гостей, она будто бы не обратила внимания на протянутую руку Биттерлинга.

– Бедда, Хульда и малыш Карлман! – обратилась она к ним, заметно повеселев. – Какой приятный сюрприз! Сегодня я получаю только приятные сюрпризы, верно, Звентибольд?

Биттерлинг опустил руку и с легким раздражением принялся попыхивать трубкой. Как жаль, что нежданные гости появляются в самый ответственный момент! От разочарования он чуть не забыл, что и сам явился без приглашения.

– Ты здесь? – воскликнула Бедда и, легонько пожав руку Гортензии, решительно направилась мимо подруги к Биттерлингу.

– А где Тильда? – спросила она с подозрением в голосе. – Мне показалось, что сегодня утром я видела ее в саду.

Их дома в Звездчатке стояли напротив друг друга.

– Вполне возможно, – ответил Звентибольд, – но я совсем не оттуда.

– Неужели? – сказала она. – Тогда ты, должно быть, заходил к Бульриху?

– Позавчера я был в Квенделине у Райцкеров, а сейчас направляюсь в Крапп.

– К Моттифордам, разумеется. Однако сейчас ты здесь, с Гортензией, – заметила Бедда, – а это несколько необычно, не находишь? Что у вас тут происходит?

Звентибольд решил использовать вопиющее любопытство соседки в своих целях.

– Я только что предложил ей войти в совет устроителей празднеств в Баумельбурге. Прямо-таки непростительно, что мы так долго обходились без ее помощи, – добавил он, бросив быстрый взгляд на Гортензию. – Чрезвычайно нелепое упущение!

Гортензия открыла рот. Но прежде чем она успела что-нибудь сказать, Бедда бросилась вперед и взволнованно сжала руку подруги.

– Ох, Гортензия, какая новость! Великолепная мысль! Я уверена, что благодаря тебе у совета появятся новые блестящие идеи, а мы все будем вам помогать!

– Непременно, – согласилась Хульда, – отличное решение, а ты ни словом не обмолвилась нам, твоим лучшим подругам! Вижу, ты умеешь хранить секреты! – Однако в ее голосе не было упрека.

– Может быть, вы наконец запретите сопливым Моттифордам носить уродливые личины призраков? – довольно дерзко вмешался в разговор Карлман, который до сих пор молча стоял рядом со своей корзиной и слушал. – Они на редкость отвратительны!

– Боже мой! – всплеснув руками, воскликнула Гортензия. – Можно подумать, сегодня зимнее солнцестояние, сколько волнений в тихий день! Но я не могу обещать…

– В этом нет необходимости, – поспешно прервал ее Биттерлинг и повернулся к племяннику Бульриха. – Не торопите события, юный Карлман! Мы не хотим обременять добрую Гортензию такими пустяками. Я уверен, что она совершит нечто куда более значительное, чем поставить на место парочку желторотиков!

Последнее замечание намекало на то, что Моттифорды были юной ветвью одной из старинных семей Холмогорья.

– Прошу прощения, мой дорогой Биттерлинг, – обратилась Гортензия к удивившемуся Звентибольду. – Вы можете смело доверить мне то, о чем мы говорили. Вряд ли кто рискнет отрицать, что в последнее время из дома Краппа выходят весьма сомнительные личности. Возможно, бразды правления клана дерзких квенделей выскользнули из рук дорогого Гизила Моттифорда. Разумеется, на торжественном мероприятии необходимо соблюдать правила приличия! К чему мы придем, если все станут брать пример с Ады Изенбарт? Я наследница Самтфус-Кремплингов и намерена весьма внимательно изучить новые грандиозные идеи для Праздника Масок, можете не сомневаться!

Она замолчала и посмотрела на восхищенных слушателей. Звентибольд одобрительно улыбнулся.

– Браво! – выдохнула Бедда. – Я уже слышу, как ты произносишь пламенные речи под липой. Не могу поверить, что ты не решалась войти в совет раньше!

– Раньше меня никто не приглашал, – коротко ответила Гортензия.

Она была очень зла на себя за то, что ненароком увлеклась. После подобной речи пути назад уже не было, и один взгляд на счастливое лицо Звентибольда подтверждал, что он тоже так думает. Ведь потомки Самтфус-Кремплингов всегда стояли на своем, а она по глупости не поскупилась на слова.

Пустотелые трюфели и елки-поганки!

После дружных поздравлений с таким замечательным событием гости заняли свои места в розовой беседке, и Гортензия радушно предложила заварить еще чаю. Немного отойдя от волнений, она взяла пустой чайник и направилась в дом. Остальные продолжили веселую болтовню.

Звентибольд был весьма доволен собой. В конце концов, он добился задуманного и надеялся, что Гортензия сдержит обещание. Сервированный к чаю стол был великолепен, и Биттерлинг увидел в этом доброе предзнаменование. Приятное зрелище вернувшейся с кухни Гортензии со свежим чайником, казалось, с лихвой подтверждало его правоту.

Карлман превзошел самого себя, умудрившись съесть девять пирожков с бузиной вместо обычных семи. Когда, наконец, все сошлись на том, что в ближайшие три дня едва ли смогут проглотить хотя бы одно ореховое печенье, Бедда откинула ткань с большой корзины, которую Карлман преданно носил за матерью и теперь поставил подле нее.

– Как раз сегодня утром я напекла пироги, – пояснила она.

Все громко ахнули.

– Самые разные, – продолжала Бедда, – с начинкой из фундука, грецкого ореха, ежевики, а еще с лесными травами, сыром и фруктами. Прошерстила все бабушкины рецепты вдоль и поперек, и вот тогда-то у меня и возникла мысль нанести визит моим дорогим друзьям в Зеленом Логе. Захватив ужин, разумеется! – Она указала на корзину.

Гортензия в притворном отчаянии схватилась за голову.

– Клянусь лесными грибами! А я-то боялась, что этот кусок пирога был последним на сегодня!

Карлман захихикал, а Звентибольд подумал, что день выдался на редкость приятным.

– Пожалуй, Гортензия, я останусь на ночь в Зеленом Логе, – произнес он с доброй усмешкой. – Сегодня мы еще немного попируем, а завтра я расскажу вам о последних задумках совета. Моттифорды потерпят до завтра! Думаю, я переночую у Бульриха. Где он вообще, наш старый добрый Шаттенбарт?

Звентибольд глянул в просвет между ветвями розовых кустов. Тени стали заметно длиннее, солнце садилось. Он снова с благодарностью вспомнил кузена-грибника и понадеялся, что хотя бы сегодня Бульрих решит вернуться домой по главной улице, на виду у всех. Это, несомненно, произведет великолепное впечатление.

– Вы все сегодня мои гости! – объявила Гортензия. – Бедда, ты с Карлманом переночуешь у меня. Ночью до Звездчатки вам не добраться. К счастью, Хульда живет совсем рядом. Звентибольд, неужели ваш дорогой родственник до сих пор не вернулся? Вам следует знать, мои хорошие, что новыми почестями я обязана моему странному соседу!

Ее подруги, да и Карлман с интересом прислушались.

– О да, у меня на редкость странный сосед, – повторила Гортензия. – В тихом омуте много что прячется! Наш дорогой Бульрих Шаттенбарт был сегодня необычайно разговорчив, верно? – Она подмигнула Звентибольду. – Мы непременно попросим его присоединиться к нам позже. Я хочу поблагодарить его лично!

У Биттерлинга слегка закружилась голова от этого поддразнивания, а Бедда, устав сдерживать любопытство, воскликнула:

– Елки-иголки и звездчатка с бахромой! Что все это значит?

– Что надо, то и значит, – успокоила ее Гортензия. – Выпьем лучше по кружечке настойки после всех этих пирожных и тортов. А если хотите, найдется и что-нибудь покрепче. – Она поднялась и собрала на поднос пустые тарелки и чашки. – Карлман, помоги мне, пожалуйста. Поставь корзину, и давай отнесем все в кухню! – приказала она и вытолкала его из беседки в сторону дома.

– Что она имела в виду? – обратилась Хульда к Звентибольду, как только за Гортензией и Карлманом закрылась входная дверь. – Какое отношение вдруг имеет Бульрих Шаттенбарт к Празднику Масок в Баумельбурге? Я и не знала, что он этим интересуется, а уж тем более участвует в подготовке.

– Нет, конечно, – вмешалась Бедда. – Вряд ли его интересует что-то, кроме рисования карт. Хотя какой квендель не заметит болиголов у ельника на повороте и не найдет дорогу домой! Гортензия говорит, что он к тому же пробирается садами, как лис, вместо того чтобы ходить по главной улице. Если не знать, какой он в глубине души добродушный квендель, можно подумать, он что-то скрывает.

Биттерлинг громко втянул воздух.

– Елки-поганки! Ты преувеличиваешь, Бедда! – возмутился он. – Бульрих вовсе не скрытный! Разве что немного замкнутый…

– Не скажи, – возразила Бедда. – Любая мелочь важна, особенно если повод для беспокойства внушает близкий родственник. У Гортензии с ним не все гладко, это точно! Стоит завести с ним безобидную беседу через забор, как он впадает в такое беспокойство, будто у него в штанах муравьи.

Звентибольд живо представил себе такую безобидную беседу.

– По крайней мере, эти муравьи не помешали ему всерьез задуматься о благополучии Гортензии, – парировал он. – Ведь не кто иной, как Бульрих, открыл мне, что она уже давно тайком мечтала войти в наш совет устроителей.

– И не говори! – фыркнула Бедда. – Интересно, как он сумел догадаться о ее скрытых желаниях, если едва способен обменяться с ней парой слов, не шмыгнув в кусты? И как это именно Бульрих узнал о тайных желаниях Гортензии, а не мы, ее самые лучшие, самые преданные друзья?

– Да, в самом деле, немного странно, – согласилась с ней Хульда. – Почему Гортензия не посвятила нас в свои мысли? – Она задумалась. – И все же, если Бульрих действительно разгадал ее тайну, то это очень мило с его стороны!

Звентибольд приветливо ей улыбнулся. Однако его соседку из Звездчатки так просто было не угомонить.

– Когда он тебе об этом рассказал? – поинтересовалась Бедда.

– Сегодня, – ответил Звентибольд. – И я сразу же отправился в Зеленый Лог.

– Понятно, а где же вы разговаривали, если потом пришлось идти сюда?

– На стене у живой изгороди. Бульрих присел немного там отдохнуть.

– О, так вы встретились по чистой случайности? – уточнила Бедда. – Или он направлялся к тебе, чтобы посвятить в свои тонкие наблюдения?

– Не совсем, – честно ответил Звентибольд. – Скорее, все вышло само собой. Поначалу он и не собирался об этом говорить. Он скромный квендель, никогда не лезет вперед.

– Оу-у! – протянула Бедда. – Как все загадочно…

– Почему же? – запротестовал Звентибольд.

Допрос, хоть и дружеский, начинал его утомлять.

– Потому что я не верю, что Бульрих Шаттенбарт всерьез озабочен бедами и несчастьями Гортензии, – сказала Бедда. – До этого дня его все устраивало и он не вмешивался в ее дела.

– Мне кажется, ты могла бы отзываться о родственнике и поласковее, – укоризненно заметил Звентибольд. – Что подумает Карлман, когда услышит, что ты так говоришь о его дяде?

– Верно, – подтвердила Бедда, ничуть не смутившись, – он брат моего покойного мужа! Так что я знаю, о чем говорю! И скажу тебе, что эта история очень уж подозрительна, как склизкие сморчки в сосновом лесу. Есть тут что-то еще, это точно… Скорее бы он вернулся. А может быть, уже сидит в гостиной с трубкой и не зажигает лампы, прикидываясь, что его нет дома!

– Это вряд ли, – твердо произнес Карлман, неожиданно выныривая из кустов.

– А ты откуда взялся? – спросила его мать. – Я думала, ты в доме, с Гортензией.

– Она сразу же отправила меня на улицу, и я прокрался через сады к дому Бульриха. В его зеленой гостиной окно открыто. Я позвал его, но там тишина, а Бульрих вряд ли стал бы от меня прятаться.

– Он ни от кого никогда не прятался, – покачал головой Звентибольд.

– Я совсем не это имел в виду, – пробормотал Карлман и покраснел, – во всяком случае, его нет дома.

– Ну, похоже, он нашел много белых грибов! – Звентибольд старался сохранить легкомысленный тон, хотя мысленно задавался вопросом, взял ли Бульрих с собой фонарь. Кажется, не взял. А сумерки между тем сгустились настолько, что Гортензия, едва вернувшись из дома с подносом, уставленным бокалами и бутылками, попросила зажечь лампы, висевшие среди роз над их головами.

– Прекрасно! – похвалила она, когда Карлман и Звентибольд, выполнив ее просьбу, снова уселись за стол, а розовая беседка засияла теплым светом. – Не желаете ли глоток чего-нибудь? – Гортензия указала на два хрустальных графина, янтарное и рубиновое содержимое которых соблазнительно мерцало в свете свечей. – Здесь у нас медовуха, а тут настойка, на ягодах из моего сада, разумеется.

Звентибольд, как и она сама, выбрал крепкую медовуху. Гортензия принялась разливать, и Бедда позволила сыну выпить немного настойки. Биттерлинг поднял бокал и торжествующе оглядел полные ожидания лица собравшихся.

– Дорогая Гортензия, – начал он, – позвольте мне прежде всего поблагодарить вас за щедрое гостеприимство!

Пусть воспоминания о нем останутся с нами надолго. От имени устроителей Праздника Масок я сердечно приветствую вас в нашем совете! Не сомневаюсь, что с вашим врожденным вкусом и благородством вы достойно представите свой великий род. Да здравствует маскарад и все квендели в Холмогорье и за его пределами!

– Что он имеет в виду, говоря «за его пределами»? – прошептала Бедда, прикрываясь рукой.

– Неважно, – прошептала в ответ Хульда. – Просто это хорошо звучит!

– И за его пределами! – величественно повторил Звентибольд. – Пусть ее идеи будут плодотворны, как урожай ягод в саду, а слова весомы, как содержимое погребов по осени!

Гортензия бросила на него острый взгляд, но Биттерлинг притворился, что ничего не заметил.

– Эх, белый гриб, шляпка зонтиком, давайте выпьем! – воскликнул он, поднимая бокал.

Розовую беседку наполнил веселый звон. Все выпили друг за друга, и Гортензия благосклонно улыбнулась.

– Спасибо, Звентибольд, для меня это большая честь, – сказала она. – Пусть наши праздники будут веселыми, а маски добрыми! За Баумельбург и Зеленый Лог! Ура счастливому союзу!

– Прекрасно сказано, – искренне растрогалась Хульда, вытирая слезинку из уголка глаза.

Они подняли бокалы во второй раз и вскоре наполнили их снова. Карлман, однако, получил выговор от матери, когда протянул опустевший бокал Гортензии.

– Да брось, – рассмеялся Звентибольд, – настойка еще никому не вредила, коли есть где преклонить голову. Пусть мальчик выпьет еще глоток!

И тогда Бедда милостиво разрешила выпить второй бокал.

– Какой добрый кузен, – не удержалась она от замечания в адрес Биттерлинга, потом повернулась в кресле и окинула оценивающим взглядом забор.

В окружавшей беседку темноте светились окна соседних домов. То тут, то там в кустах мелькали огоньки, зажженные в других садах дружескими компаниями, собравшимися насладиться теплом летней ночи.

Не успела Бедда договорить, как Гортензия вдруг резко поставила бокал и спросила:

– Во имя пустотелых трюфелей! Куда же запропастился Бульрих?

Взглянув на Звентибольда, Гортензия поняла, что тревожится не она одна.

Глава четвертая
Крик совы

Переклички стай совиных
Отзываются в долинах.
Слышен, далью повторенный,
Хохот филина бессонный.
Месяц осветил тропинку,
Блещет ящерицы спинка.
По-гадючьи, змей проворней,
Расползлись под нами корни,
А над нами, пальцы скрючив,
Виснет путаница сучьев [4].

Иоганн Вольфганг Гете

– Я совершенно уверена, что он давно дома, уютно расположился у камина и перебирает свои карты, – сказала Хульда в наступившей тишине.

Несмотря на решительный тон, она неуверенно переводила взгляд с одного собеседника на другого. Вечерний покой был безвозвратно утрачен.

– Действительно, он наверняка уже вернулся домой, – поддержала подругу Бедда. Она сказала это без обычной ехидной интонации, с которой почти всегда отзывалась о своем зяте. – Думаю, Хульда права. Мы его не слышали и не видели, а он тайком проскочил мимо нас, старый мошенник!

– Я могу прямо сейчас пойти и посмотреть, – предложил Карлман и встал. – Возьму фонарь и сбегаю к нему еще раз.

– Пожалуй, мы сходим все вместе, – решил Звентибольд, отцепив от вьющейся розы светильник, висевший у него над головой.

Гортензия и остальные последовали его примеру, и вскоре небольшая процессия покинула розовую беседку. За пределами ярких кругов, которые их фонари отбрасывали на землю, было совсем темно. Они миновали садовые ворота и вышли на Бузинную улицу. Слева и справа виднелись освещенные гостиные квенделей, где ужинали или уютно посиживали у камина. В конце улицы дома попадались все реже, а тропинка за ними и вовсе тонула в кромешной тьме.

– Может быть, он уже спит, – предположил Карлман.

Никто не ответил, и только сверчок застрекотал в высокой траве.

– Или зашел к соседу, – добавил молодой квендель.

– Он редко приходит так поздно, – ответил Звентибольд.

– А вдруг именно сегодня это взбрело ему в голову! – настаивал Карлман.

– Но это совсем на него не похоже, – возразил Звентибольд. – Кроме того, внутренний голос подсказывает мне, что это не так.

– Неужели? – прошептала Хульда и, вздрогнув, уставилась в окружающую черноту, где в нескольких шагах стоял притихший дом Бульриха.

Ветра не было. Луна еще не взошла, и на небе виднелись первые звезды.

– Тс-с! – неожиданно прошипел Звентибольд и резко остановился. Хульда с трудом подавила крик, а Бедда, шедшая следом за ней, с такой силой врезалась в подругу, что оба фонаря в их руках погасли.

– Святые грибницы! – выдохнула Гортензия. – Звентибольд, что случилось?

– Тс-с! – снова зашипел Звентибольд. – Тише, кажется, я что-то услышал.

Они прислушались, крепче сжимая разгоняющие тьму фонари.

– Это просто ручеек, – спокойно сказал Карлман, – который протекает у самой стены сада, за домом Бульриха. Слушайте!

Теперь все услышали нежное журчание между кустами бузины.

– Родник выходит тут из-под земли и сразу же исчезает, – пояснил Карлман. – Бульрих говорит, что этот ручей течет под землей куда-то далеко-далеко и, может, впадает потом в большую реку. А еще из-за этого у него всегда сыро в подвале…

– Чудесно! Еще одна история от Шаттенбарта! – раздраженно перебила его мать. – Подземная река! Ты, поди, сможешь отчалить от картофельных запасов Бульриха и, если повезет, когда-нибудь выплывешь к морю. Может, он уже и лодку строит?

– Ну, мама, неужели ты не можешь хоть раз отозваться о дяде без насмешки? – возмутился Карлман. – Чем плохи истории, которые рассказывает Бульрих? Это же так здорово – говорить о необычных вещах! Вот я готов слушать его часами! – Он с легкими угрызениями совести вспомнил, что в последний раз навещал дядю еще тогда, когда с холмов сходил снег. – Он часто рассказывает о таком, чего не знает, кажется, ни один квендель. И почему бы в Холмогорье не течь подземной реке?

– Пожалуй, сейчас не лучшее время для подобных обсуждений, – заметил Биттерлинг. – Давайте для начала поищем Бульриха на поверхности. Спуститься под землю мы еще успеем.

– Мне не нравятся разговоры о подземных реках, – с тревогой в голосе произнесла Хульда, – даже в шутку, а уж тем более в такой темнотище да перед пустым домом!

– Если он, конечно, пустует, – сказала Гортензия. – Сейчас войдем и посмотрим, а если разбудим при этом хозяина, тем лучше – значит, он мирно спит в своей постели.

Она пошла впереди, а остальные – за ней. Тропинка напоследок резко вильнула и вывела их к густым зарослям бузины перед домом Бульриха. Деревянные ворота открывались в небольшой палисадник, где пышно цвела камнеломка, наполняя воздух густым медовым ароматом. Справа от калитки блестела вода. Казалось, что родник бьет прямо из стены, но на самом деле вода вытекала из-под большого треснувшего камня, выступавшего над землей. Ручеек с легким плеском тек по узкому руслу, проложенному в песчаном грунте, ладони на три, не больше. Затем он снова исчезал между папоротниками и зверобоем, под вторым мшистым камнем, который в темноте напоминал приземистую фигуру. Карлман осветил это место фонарем.

– Бульрих называет ее прачкой, – шаловливо сообщил он. – Говорит, что это окаменевшая водяная женщина и что никельщик превратил ее в камень, потому что его рубашки не отстирывались. Но она ничего не могла с этим поделать, ведь у нее недоставало воды, чтобы выполоскать щелок!

– Карлман, хватит болтать глупости! – оборвала его мать. – Оставь эти сказки для встреч с Эппелином и прочими бездельниками! Разве ты не видишь, что Хульда боится?

Ее подруга уставилась на камень так, словно ждала, что «прачка» вот-вот выпрямится и направится к ним, разминая затекшие руки.

– Мозги паутиной перепутаются! – проворчала Бедда, увлекая за собой Хульду. – Надеюсь, ради самого Бульриха, что его нет дома, а то я найду что ему сказать насчет этой мнимой стирки и подземных рек в его погребе!

Все собрались перед закрытой калиткой в стене сада. Темный дом стоял перед ними в полной тишине, ничто не выдавало присутствия хозяина. Биттерлинг отпер калитку и пересек палисадник, затем так громко и решительно постучал в дверь, что даже Гортензия слегка вздрогнула.

– Бульрих! – закричал Звентибольд, снова и снова ударяя молотком по толстым дубовым доскам. – Бульрих, открой! Это я, твой кузен Звентибольд, а еще Бедда с Карлманом, Гортензия и Хульда! Мы хотим пригласить тебя на ужин. Ты, наверное, устал, собирая грибы, но ужин стоит того, чтобы выйти! Будут пироги, ягодная настойка и вино из бузины. Мы хотим устроить небольшой праздник и тебя приглашаем!

Его голос и речь так не вязались с ночными страхами, что Гортензия была уверена: еще мгновение – и дверь наконец-то откроется. Иначе и быть не могло, не в такую теплую летнюю ночь, когда весело стрекочут сверчки и воздух полон ароматом цветов!

Но мгновение прошло, а ничего не случилось.

– Бульрих! – снова закричал Звентибольд с наигранным весельем. – Кузен, не прикидывайся глухим, подсохший ты опенок! Мы все равно не уйдем!

Однако в доме ничего не шевельнулось – ни за входной дверью, ни за черными окнами, едва выделявшимися в темноте на фоне стены.

У Биттерлинга от стука заболели костяшки пальцев. С недоуменным выражением лица он повернулся к остальным.

– Его и в самом деле здесь нет, – сказал он. – А ведь уже так поздно! Не знаю, что и думать. Если бы у него были планы на ночь, то, уж конечно, он сообщил бы мне об этом сегодня днем!

– Разве можно быть хоть в чем-то уверенным, когда имеешь дело со старым шельмецом? – воскликнула Бедда.

– Вряд ли он спит так крепко, что не слышит нас, – добавила Гортензия. – И он не настолько глуп, чтобы ждать в темноте, пока мы уйдем.

– Давайте пройдемся вдоль дома, – предложил Карлман и поднял свой фонарь. – Посмотрю, не открыто ли где окно.

Он свернул за угол, остальные зашагали следом. Сад позади дома выходил на заросшую кустарником лужайку, которая заканчивалась глухой стеной. За ней, совсем близко, начинался Колокольчиковый лес. Карлман молча указал фонарем налево. Отблеск пробежался по стене дома, и все увидели, что окно зеленой гостиной стоит нараспашку.

– Клянусь перезрелым грибом-дождевиком! – проворчал про себя Звентибольд. – Что ж это такое? Довольно глупостей, поганок и дрожащей бороды! – Он подошел ближе и поставил фонарь на низкий карниз, а затем окинул комнату пытливым взглядом. – Стол до сих пор накрыт для завтрака, – с удивлением отметил он. – Можно подумать, утром Бульрих вышел из дома второпях!

– Или просто по-тролличьи насвинячил, – заявила Гортензия, заглядывая через плечо Звентибольда.

В мерцающем свете фонаря небольшой натюрморт на столе отбрасывал причудливые тени на белую скатерть. Рядом с чайником стояли грязные тарелка и чашка, а также большой горшок с медом, в котором наполовину утонула деревянная ложка. В хлебной корзинке одиноко сохла половинка булочки с маком. На другом конце стола высилась гора бумажных свитков, сложенных так неаккуратно, что филигранная конструкция могла рассыпаться от малейшего дуновения ветерка. Один из листов был расправлен – его концы придавливали пепельница и чернильница, не давая свернуться в рулон.

– Одно можно сказать наверняка, – заметил Звентибольд, пока остальные как завороженные разглядывали пустую комнату, – и это так же бесспорно, как то, что в Колокольчиковом лесу повсюду растут лисички!

Звентибольд имел в виду нечто очевидное, не подлежащее сомнению.

– И что можно сказать? – нетерпеливо переспросила Гортензия. – Что дома никого нет? Мы это прекрасно видим, несмотря на плохое освещение!

В ее семействе было заведено в щекотливых ситуациях прикрывать сухими замечаниями любой намек на иронию. Однако Биттерлинг услышал то, что подразумевалось.

– Его не просто нет дома. Он вообще сюда не возвращался с тех пор, как я встретил его на тропинке у изгороди. Вы только посмотрите вокруг! Может, он не захотел сегодня убирать со стола? Но ведь и самый беспутный Траушлинг[5]вечером возвращается домой и закрывает окно, пока не налетели комары.

Квендели погрузились в тревожное молчание. Вечер принял совсем иной оборот, чем предполагало прекрасное чаепитие. «Похоже, сюрпризы еще не закончились, – подумала Гортензия. – Бульрих исчез, а скоро наступит глубокая ночь!»

В эту минуту луна поднялась над кустами бузины на краю лужайки. Почти полная, она залила сад серебряным светом. По крайней мере, ночь теперь будет светлой.

В такую ночь хорошо прогуляться по росистым лугам, понюхать цветы и дикие травы, чей аромат мог показаться более пряным и сильным, чем днем. В такую ночь приятно пройтись по тихой деревне, заглядывая в окна немногих освещенных гостиных. В такую ночь ощущаешь себя смелым, сильным и особенным, ведь в конце пути ждет милый тихий дом с привычной обстановкой, незажженными лампами и камином, у которого можно согреться. И, наконец, радостно закрываешь дверь, оставляя за порогом ночь, которая выпустила тебя из своих теней в светлый домашний уют.

Возможно, Бульрих отправился в путь так поздно, чтобы насладиться ночной прогулкой под луной и звездами?

Гортензия могла бы его понять. Она вспомнила полуночные посиделки времен своей юности в парке Краппа: как жутко было заблудиться между высокими изгородями лабиринта и как пугались до смерти, когда из черной дыры в земле вдруг с громким воплем выпрыгивал один из отважных Моттифордов.

«Если Бульрих, старый тролль-мухомор, вернется целым и невредимым, я отправлюсь с ним на такую ночную прогулку», – пообещала она себе. В то же время Гортензия впервые четко поняла: с ним действительно что-то могло случиться.

– На столе, если не ошибаюсь, лежат несколько его карт! – прервал тягостную тишину звенящий голос Карлмана. Он указал на свитки и листы, лежащие рядом с остатками завтрака. – Может быть, там мы найдем какую-нибудь подсказку и поймем, где он может быть!

– Умный мальчик! – Звентибольд благодарно похлопал его по плечу. – Мы могли бы сразу додуматься до этого, а не топтаться здесь без толку. Идемте в дом! Если дверь заперта, залезем через окно, ничего страшного.

Луна светила уже так ярко, что Звентибольд оставил свой фонарь на подоконнике и повел остальных обратно ко входу. Гортензия была благодарна ему за то, что он проявил вежливость и ради удобства дам не стал лезть в комнату через довольно-таки высокий подоконник. Поскольку явной угрозы пока не ощущалось, можно было не торопиться.

Входная дверь, как и ожидалось, была не заперта. С тех пор как Бульрих упал в Холодную реку, у него вошло в привычку оставлять ключ на гвозде снаружи. Никто из жителей деревни не мог припомнить, чтобы в Зеленом Логе или его окрестностях хоть когда-нибудь слышали о краже со взломом.

Звентибольд осторожно нажал на ручку и потихоньку открыл дверь. Она громко заскрипела на несмазанных петлях, как и добрых два месяца назад, когда Биттерлинг навещал кузена. Поэтому он не испугался резкого звука, в отличие от Хульды, которая в страхе прижалась к Бедде так, точно они стояли перед входом в курган на дикой пустоши, а не на окраине родной деревни.

Дом встретил робких гостей томительной тишиной и легкой прохладой. Приветливо пахло деревом, табаком и пылью, а еще засушенными лепестками в небольших фарфоровых чашах, которые были расставлены на комодах и сервантах. В узкий коридор свет падал с другой стороны, через окно, и лунное сияние, проходя сквозь решетчатые ставни, отбрасывало на пол призрачную сеть. Каждый из ночных гостей уже бывал здесь раньше и не раз видел милый домик Бульриха изнутри, все его комнаты и мебель.

«Однако сегодня дом кажется таким странным и чужим, – подумал про себя Звентибольд. – Впрочем, это неудивительно, все дело в необъяснимом исчезновении».

И все же страх никак не рассеивался.

В гардеробе отсутствовал старый коричневый пиджак Бульриха. Дверь в зеленую гостиную была полуоткрыта.

– Прежде всего, давайте зажжем свет! – скомандовал Звентибольд, стараясь придать голосу бодрость. – Достаньте все лампы, какие только есть, а потом мы станем искать Бульриха до тех пор, пока не обнаружим этого самого сумасбродного квенделя из всех сумасбродов Холмогорья!

Они вошли в гостиную. На подоконнике в нише мигал фонарь Звентибольда. Биттерлинг зажег два светильника на каминной полке и еще один над столом. Наконец, когда были зажжены свечи в настенных лампах по обе стороны от большой карты в рамке, все вздохнули с облегчением.

Они оглядели комнату, надеясь обнаружить какие-нибудь указания на то, куда подевался Бульрих. Но, кроме неубранного стола, ничего примечательного не нашлось. Тогда они заглянули под стол и стулья, открыли буфет слева от двери, где хранились посуда, несколько бутылок бузинного вина, скатерти и салфетки, коробка древесного угля и несколько пачек табака. В сундуке под рамой они обнаружили другие свернутые карты и письменные принадлежности.

Хульда со вздохом опустилась в одно из двух кресел перед камином, а остальные склонились над столом, чтобы внимательно рассмотреть карту, разложенную между пепельницей и чернильницей. Они смотрели на запутанную паутину волнистых и кривых линий, кое-как нарисованных углем.

– Елки-поганки! Что все это такое? – воскликнула Бед-да. – Я ничего не понимаю. Вы уверены, что это Холмогорье?

– Ну да, что же еще? – ответил Карлман. – Это просто набросок карты. Я часто наблюдал за дядей. Сначала он рисует все в общих чертах, а уже потом аккуратно переносит эскиз пером и тушью на плотный лист. И получается самая настоящая карта. Как, например, вот эта. – Он указал за спину на большую раму между настенными лампами.

– Похоже, что утром, за долгим завтраком, Бульрих копался в своих картах, – заметил Звентибольд.

– Но потом ему вдруг пришлось срочно уйти за грибами, а так как было уже поздно, он не убрал со стола, – с легким раздражением продолжила Бедда. – Все очень просто!

– Вообще-то на него это совсем не похоже, – задумчиво протянула Гортензия.

– Ты о чем? – спросила Бедда. – Об оставленной посуде?

– При чем здесь посуда! Я имею в виду карты, конечно же… Не похоже на него оставлять свои драгоценные карты лежать на столе вот так, перед открытым окном, рядом с горшочками с медом и прочим.

– Она права! – кивнул Карлман. – Бульрих очень бережно относится к своим картам, что неудивительно, учитывая, сколько сил и времени он на них тратит. Очень странно, что он не спрятал их перед уходом из дома.

– Что ж, из этого можно сделать некоторые выводы, – с важным видом сообщил Биттерлинг. – Видимо, ему что-то помешало. Либо кто-то зашел и потревожил его, либо он сам задумался о чем-то настолько важном, что вышел из дома, позабыв обо всем на свете.

– Например, о белых грибах на тропинке у живой изгороди?! Не смеши меня! – фыркнула Бедда.

– Но ведь ничего страшного не произошло? – подала голос Хульда из глубины кресла.

– Каменная прачка еще стоит на своем месте у родника, если ты это имеешь в виду, дорогая Хульда, – резковато ответила Гортензия. – Неужели ты забыла, что в полдень Звентибольд встретил Бульриха в полном здравии у живой изгороди?

– Если к Бульриху и заходил гость, то, похоже, нежеланный. Здесь только одна чашка. Может быть, они сразу же ушли вместе, – предположила Бедда.

– Тут не вяжется одно с другим! – нетерпеливо вмешался Биттерлинг. – Вся эта сплошная путаница нам ничем не поможет. Только собьет с толку еще больше! Когда мы встретились, он ни словом не обмолвился о случившемся утром, равно как и о своих планах на вечер. Он нисколько не был взволнован и в полном одиночестве, совершенно спокойно сидел на стене изгороди.

– И собирался искать там грибы? Белые, не так ли? – уточнила Гортензия, слегка нахмурившись. – А сколько их у него уже было в корзине?

– А ведь у него не было с собой корзины, – с некоторым удивлением проговорил Звентибольд. Как он раньше этого не заметил!

– Вы уверены? Значит, он пошел за грибами без корзины?

Биттерлинг растерянно кивнул: Бульрих просто сидел и курил трубку, вот и все.

– Довольно необычное место для любых грибов, а тем более для белых, – продолжила Гортензия. – Мой дорогой Звентибольд, возможно ли, что ваш дорогой кузен был занят чем-то другим, а вы застали его врасплох, и поэтому ему пришлось выдумать на ходу дурацкую историю про грибы?

– Застал его врасплох? – изумленно повторил Звентибольд. – Он курил трубку… Может, сел отдохнуть под кустами ежевики?

– Что же его так утомило – вот в чем вопрос! Ведь он не сказал, что вышел прогуляться, а это было бы самым естественным объяснением. Я знаю Бульриха. К странным отговоркам он прибегает только тогда, когда ему есть что скрывать и когда он не хочет делиться тем, что у него на самом деле на уме. Он всегда так делает, а я всегда вижу его насквозь, – сказала Гортензия.

Звентибольд еще раз прокрутил в памяти дневной разговор. Внезапно ему показалось, что Гортензия попала в самую точку. Сам он был настолько занят мыслями о делах в Баумельбурге, что не заметил в поведении Бульриха ничего странного. Однако теперь он мог с уверенностью сказать, что при встрече тот вел себя весьма подозрительно. Биттерлинг обмер и медленно покачал головой.

– Но что он там делал? Чем занимался? Не рисовал же просто так на бересте… Нет, на самом деле он вообще ничего не делал, – вздохнул Звентибольд.

– Постарайтесь вспомнить, не было ли чего-то необычного? Может, он говорил что-нибудь странное? – не отступала Гортензия.

Звентибольд еще раз хорошенько подумал. Остальные смотрели на него с таким выражением, словно от его ответа зависело немедленное возвращение Бульриха.

– Нет, насколько могу судить, – с сожалением ответил он. – Мы говорили о Празднике Масок в Баумельбурге, и самым необычным было лишь то, что он знал о тайном желании Гортензии войти в совет устроителей.

Гортензия выслушала последние его слова, приподняв брови. Звентибольд ответил ей раздосадованным взглядом и слегка покраснел. Его вдруг осенило: должно быть, кузен решил отправить его в Зеленый Лог под любым предлогом, только чтобы избавиться от него. Не может быть! Биттерлинг и не думал, что Бульрих настолько хитер. Кроме того, он упорно отказывался верить в то, что интерес Гортензии к маскараду в Баумельбурге не был искренним. Она же так убедительно об этом говорила!

Только Карлман, казалось, понял суть безмолвного обмена взглядами между Гортензией и Звентибольдом. Он снова посмотрел на развернутый эскиз на столе и, не найдя там ничего полезного, обратился к карте в рамке. Отыскав Зеленый Лог, он задумчиво проследил путь вдоль живой изгороди.

– Мама, а у Бульриха есть друзья возле Жабьего Моста? – спросил Караман.

– Вроде бы нет, – слегка удивилась Бедда. – Хотя, может, он знаком с Альбином и Куно или с пасечником Камиллусом. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что если он был на тропинке у живой изгороди, то мог направляться туда.

– Но, елки-поганки, с какой стати ему скрывать это от меня? – возразил Биттерлинг.

– Не знаю, – ответил Карлман. – А если наоборот? Может, он шел в Воронью деревню?

– Вот уж нет, – твердо ответил Звентибольд. – Я шел как раз оттуда и упомянул о Лорхеле и Ламелле, но он и слова не сказал, что сам туда собирается…

– Не сходится! – перебила его Гортензия. – Бульрих, как всем известно, путешествует по ближним и дальним окрестностям по одной-единственной причине – чтобы составлять свои карты.

– Это правда, – подтвердила Бедда. – Ничто другое не заставит его выйти за дверь даже в распрекрасную погоду.

– Зачем же ему скрывать это от меня? – спросил Звентибольд. – Ведь он так гордится своими рисунками! Я совершенно уверен, что, если бы он и впрямь собирался набросать там карту, он бы сразу мне об этом сообщил.

Все это время Карлман изучал карту в рамке так внимательно, словно видел ее впервые.

– Судя по всему, у него была только одна причина так поступить, – начал он, лихорадочно дыша, как будто сам не верил своим словам. – Я боюсь, что поэтому он и исчез…

– Что ты хочешь сказать? – спросила Бедда. – Обнаружил на карте давно забытый тайник, о котором знали только вы с Бульрихом?

– Я действительно кое-что обнаружил… Жаль, что это совсем не уютное и приятное местечко.

– Елки-поганки, все-таки Бульрих в опасности! – воскликнула Хульда и поспешно поднялась с кресла.

Она присоединилась к остальным, которые с величайшим любопытством столпились вокруг юного квенделя, застывшего перед картой в рамке. Под мерцание свечей в настенных лампах Карлман указал на точку под Зеленым Логом.

– Примерно здесь вы с ним встретились, верно, Звентибольд?

– Да, именно здесь, – ответил Биттерлинг, и Гортензия пронзительно вскрикнула. Все удивленно уставились на нее.

– Святейший пустотелый трюфель мирного леса, не оставь его! – пробормотала она, в ужасе прикрыв рот рукой.

– Гортензия, о чем ты? – испуганным голосом обратилась к ней Хульда. – Что такое?

– Да разве ты сама не понимаешь? – вздрогнув, прошептала Гортензия. – Разве вы все не понимаете, что Карл-ман имеет в виду? Я боюсь, что он совершенно прав в своих ужасных подозрениях. О, какой кошмар! Я никогда бы не поверила, что он так серьезно относится к этим несчастным картам! Что он, наконец, осмелится…

– На что он, наконец, осмелится? – переспросил Звентибольд, глядя попеременно то на изумленную Гортензию, то на обеспокоенного Карлмана, то на большую карту.

И тут он тоже понял.

– Клянусь братьями из Звездчатки! – вскричал он в ужасе. – Бульрих ушел в Сумрачный лес!

– Ох, нет! – всхлипнула Хульда и попятилась, сбив со стола стопку карт.

Один за другим рулоны глухо ударились об пол и закатились под стол и стулья. Никто не обратил на них внимания. Точно окаменевшие, они в безмолвии пытались постичь последствия ужасной догадки. Хульда разрыдалась. Рядом с ней на стул опустилась Гортензия, лицо ее было белее накрахмаленной простыни.

– Он то и дело сетовал, что Сумрачный лес – белое пятно, – тихо проговорила она. – Проклятие Холмогорья, ничейная земля, пустошь. Но я и подумать не могла, что он осмелится пойти туда на разведку. Святые трюфели, этого не может быть…

– Боюсь, что может, – горестно ответил Звентибольд. – Итак, все сходится. Встреча у живой изгороди, его необычное поведение, на которое я, к сожалению, не обратил внимания. А сейчас уже ночь, и он до сих пор не вернулся.

– О нет, нет, – простонала Хульда. – Нельзя бродить по темноте в такой час!

Она поднесла руки к лицу, утирая слезы, и Бедда молча протянула ей салфетку со стола Бульриха. Хульда взяла ее и громко высморкалась.

– Да уж, это на него похоже. – Бедда печально покачала головой. – Мой благословенный Берольд, по крайней мере, оставил этот мир, лежа в своей постели. А его брат пошел по стопам бедняги Трутовика и неудачливых воронов из Звездчатки. Ох, Шаттенбарт, я всегда подозревала… а беда уже на пороге…

– Но, мама! – возмущенно вскричал Карлман. – Неужели ты думаешь, что его уже нет в живых? Сейчас не время для злых шуток!

– А тебе не кажется, что отправиться в Сумрачный лес – это и есть злая шутка? Как он мог поступить так с нами, его ближайшими родственниками? О, Бульрих забывает обо всем под властью глупого заблуждения, будто бы необходимо исследовать все неизвестное, до чего нет дела ни одному здравомыслящему квенделю! – закричала Бедда и в отчаянии разразилась бурными рыданиями.

Карлман подошел к ней и обнял, пытаясь утешить.

– Надо идти его искать! – возвысил голос Звентибольд, перекрывая поднявшийся гам. Чем дольше он смотрел на крючковатые знаки, которыми его кузен обозначил Сумеречный лес на карте, тем более зловещей казалась ему доселе неопределенная судьба Бульриха.

– Искать его? – переспросила Бедда срывающимся голосом. – Ты что, с ума сошел и хочешь заблудиться в темноте, как этот безумец?

– Мы можем поискать его на опушке леса, давайте хотя бы пройдемся с факелами по тропинке вдоль живой изгороди.

– Выходит, мы должны разбудить всю деревню, чтобы всем вместе отправиться в Сумрачный лес, но кто на такое согласится?

Вопрос Бедды, похоже, относился не только к Биттерлингу.

– То есть мы будем ходить около полуночи из дома в дом с вестью, что Бульрих Шаттенбарт затерялся во тьме, как Эстиген Трутовик? Неужели вы всерьез полагаете, что жители Зеленого Лога не найдут ничего лучшего, чем беспрекословно последовать за нами в ночных рубашках и колпаках и ввязаться в самую чудовищную авантюру со времен злополучного похода братьев?!

Все молчали.

– Звучит, конечно, очень странно, – признала Гортензия. – Но дело все-таки срочное. Вдруг произошел несчастный случай?

– Увы, в этом я уверена! – сказала ее подруга, вытирая глаза уголком фартука. – Да и как можно сомневаться, ведь мы так хорошо знаем Бульриха и его безрассудства: этот мошенник пропал, и мы по нему плачем! Но представьте себе ночные крики и столпотворение под липой в деревне, когда мы всех перебудим и попросим пойти с нами к Сумрачному лесу…

– Ох, гремучая змея и драный заяц! Она права, – подтвердила Гортензия. – Получится неописуемый бардак. Так что придется действовать самим!

– И что ты предлагаешь? – спросила Бедда. – Идти в темноту, вооружившись пятью фонарями?

– Давайте послушаем Звентибольда и сперва осмотрим тропинку у живой изгороди. А там, возможно, и в самом деле рискнем дойти до края леса. Вы со мной?

– Конечно! – тут же ответил Звентибольд, и Карлман кивнул с мрачной решимостью.

– Я не отпущу вас одних, тем более с Карлманом, – поспешно сказала Бедда. – Но разве не следует оставить кого-то здесь на случай неожиданного возвращения Бульриха? Вдруг ему понадобится помощь!

– Я ни за что не останусь! – воскликнула Хульда, прежде чем кто-либо успел раскрыть рот. – Не останусь одна в этом доме на краю деревни, пока мои лучшие друзья уходят в ночную тьму. Кто знает, какие ужасы ждут вас там!

И тут она получила неожиданный ответ. Через открытое окно гостиной из темного сада донесся пронзительный зов. Всех охватил ужас, и они едва осмелились выглянуть на улицу. В ночной мгле ничего было не разобрать, но жуткий крик раздавался снова и снова. Высокий, пронзительный и жалобный, он отдаленно напоминал призыв: «И-ди! И-ди!», и Хульда с тихим плачем спряталась за высокую спинку кресла Гортензии.

– У-у-у-у-и-и-ит! У-у-у-у-и-ит! Иди! Иди!

Вовсе не квендель взывал к ним с опушки леса, но от этого плач не становился менее жутким.

– У-у-у-у-и-и-ит! У-у-у-у! Иди! Иди!

– Это Серая Ведьма! Она идет, – прошептала Хульда, и от ее слов даже Гортензию охватил озноб.

– Это кричит сова, – пояснил Биттерлинг. – Всего лишь сова.

Но голос его звучал неуверенно.

– Вы знаете, что это значит! – Хульда выглянула из-за спинки кресла. – Это не просто крик совы. Это знак! Злое, ужасное предзнаменование! О, вы знаете это не хуже меня… Любой здравомыслящий квендель со мной согласится! Вспомните старую песню.

– Песня Урсель-совы. Песня Ведьмы! – еле слышно произнес Карлман.

– Да, песня Ведьмы, – подтвердила побледневшая Хульда и шагнула из своего укрытия. Дрожа с головы до ног, она нараспев заговорила.

Остальные с трепетом слушали, не в силах оторваться, зачарованные силой слов.

– У-ух! – кричит
Ведьма в темной ночи.
Урсель меж тем
Над холмами под лунным светом
Порхает на крыльях с советом:
Внимание всем!

– Будь осторожен! – кричит
Ведьма-сова в ночи.
В перьях серых брюшко,
Зовет она в мертвый мир
Бледных, бескровных на пир.
Завтрашний день далеко.

– У-ух! – кричит
Ведьма уже не в ночи.
После долгой ночи
Спать Невермор не хочет,
Гаснет очаг, и вновь
Холодеет теплая кровь.

– У-ух! – кричит
Ведьма в темной ночи.
Огонь погас, и в ночь
Душа из дома прочь
На крыльях улетела,
За звуком просвистела.

– У-ух! – и снова кричит
Ведьма в темной ночи[6].

Читая стихи, Хульда плавно покачивалась взад-вперед. Она произносила каждое слово, будто ясновидящая или, как говорят в Холмогорье, будто квендель, «распробовавший поганку».

Когда она замолчала, снова раздался крик совы. Видимо, птица покинула окрестности дома и улетела вглубь Колокольчикового леса, потому что ее «У-ху! У-ху!» доносилось теперь еле-еле. В кустах и кронах деревьев зашелестел легкий ветерок, словно листья отвечали на птичий крик, доносившийся из глубины леса.

Никто не шелохнулся. Никогда еще знакомые слова старой песенки не смешивались так многозначительно и угрожающе с действительностью, как показалось слушателям.

– Улетает на крыльях, спешит на страшный зов! – наконец, умоляюще повторила Хульда. – Вы слышали? Сейчас произойдет что-то ужасное, если уже не произошло! Так велит Урсель, и мы должны следовать за ней.

– Темными ночами она приходит в разных обличьях, – прошептала Бедда. – Поначалу в облике совы, но едва заглянет через окно в комнату, где лежит больной, как превращается в серую старуху с паутиной и перьями в волосах. Но глаза у нее совиные, и на кого ни падет ее желтый взгляд, тот оказывается на смертном одре.

Биттерлинг передернул плечами, а Карлман снова настороженно оглядел сад. За окном никого не было видно, только ветер тихонько перебирал ветви сирени. Всем было бы лучше, если бы кое-кто не забыл закрыть окно.

– Паутина в мозгу и мухоморы! Хватит! – Гортензия первой вышла из ступора. – Нам пора идти, чтобы искать Бульриха, а не слушать тут крики совы!

Ее семья издавна придавала приметам куда меньше значения, чем прочие квендели. Самтфус-Кремплинги все как один считались бесстрашными и отважными с тех самых пор, как возвели Старую стену.

– Скажите мне, – громко и решительно продолжила Гортензия, – что такого особенного в ночном вскрике совы? Не страшнее кукушки в летний день. Хватит тратить время на старые сказки, может, у Бульриха дела совсем плохи! Мы выступаем немедленно!

С этими словами она схватила Хульду за руку и быстрым шагом пересекла гостиную, увлекая за собой подругу.

– Немедленно! – повторила она повелительно, и это прозвучало почти как боевой клич. – Не имеет значения, кто там что кричит и чем угрожает.

Биттерлинг посмотрел на нее, не скрывая восхищения.

– Нам нужны другие лампы, получше, чем эти садовые фонари, – сказал он, размахивая фонарем, который взял с подоконника.

Гортензия остановилась у двери, не выпуская руки покорно идущей за ней Хульды.

– Разумеется, и в моем садовом сарае найдутся походные фонари, факелы и все остальное, что может понадобиться, – с достоинством ответила она Биттерлингу.

– Конечно, простите меня, – пробормотал Звентибольд, немного смутившись, а потом бросился закрывать окно и гасить свет.

Карлман помог Звентибольду потушить все свечи и лампы, кроме той, что висела над столом. Если, пока его будут искать, судьба позволит пропавшему хозяину дома благополучно вернуться, то его встретит приветливое сияние. Затем квендели молча вышли из дома, и Биттерлинг запер садовую калитку.

Гортензия решительно встала между каменной «прачкой» и дрожащей подругой. Она неодобрительно фыркнула, когда та попыталась недоверчиво повернуть голову, и Хульда перевела взгляд на тропинку впереди. Но при мысли о том, что жуткий камень находится так близко, волосы на затылке Хульды зашевелились, а журчание ручейка показалось зловещим шепотом. Она была благодарна Гортензии за то, что та продолжала неумолимо тащить ее за собой, не обращая внимания на заплетающиеся ноги. Вот уже и заросли бузины остались позади.

– С чего начнем? – спросила Бедда, возбужденно размахивая фонарем, свечу в котором она оставила незажженной.

– Сперва возьмем в сарае у Гортензии несколько надежных фонарей и тогда отправимся в путь, – ответил Карлман матери, как будто она спрашивала его одного.

Он надеялся, что его голос имеет теперь такой же вес, как и голоса остальных, потому что он первым догадался, где, возможно, скрывается его дядя. Бедда хотела что-то сказать в ответ, но Звентибольд, стремившийся не отставать от стремительно шагавшей Гортензии, ее опередил:

– Кто из нас будет сторожить в Зеленом Логе? Нужно оставить кого-нибудь на случай, если Бульрих вдруг вернется раненым. Кроме того, я не уверен, хочет ли Хульда бродить по темноте вместе с остальными! – Это должно было прозвучать смело, но в то же время Звентибольд сомневался, сможет ли сам храбро прогуливаться посреди ночи по тропинке вдоль живой изгороди.

– Не сердитесь на меня, – сказала Хульда, – но или мы пойдем все вместе, или пусть кто-то останется со мной по соседству, в доме Гортензии.

– С тобой останется Карлман, – решила Бедда, не обращая внимания на тяжкий вздох сына. – Я не хочу, чтобы он и близко подходил к Сумрачному лесу.

– Я не собираюсь сидеть у камина, пока вы будете искать дядю! Ни за что! – возмущенно крикнул Карлман, едва мать договорила. – Елки-поганки, я иду с вами, и точка!

Его мать сердито остановилась.

– Если я велю тебе оставаться в Зеленом Логе, ты остаешься. Мы не на воскресный пикник отправляемся!

Карлман тоже остановился и демонстративно сложил руки на груди.

– Это я узнал, где сейчас Бульрих! – возбужденно воскликнул он. – Значит, имею полное право пойти с вами!

– Ничего подобного, мой дорогой, ничего подобного! – Голос Бедды зазвучал так же громко, как голос ее сына. – Мы не грибы идем искать, так что выкинь это из головы! Ты остаешься с Хульдой!

Карлман не успел ничего ответить, как Хульда пришла ему на помощь. Она уже немного успокоилась и отпустила руку Гортензии.

– Тише! Вы перебудите всю деревню! Бедда, пусть он идет с тобой. Я не хочу, чтобы мальчик отправился за тобой тайком, сам по себе, а я бы осталась одна в доме Гортензии, не зная, куда бежать. Знаете что, вы все отправляйтесь на поиски, а остаться со мной попросим соседа, старика Пфиффера. Он наверняка еще не спит, в его возрасте вообще спят мало, и он очень умный.

– Но с причудами, – возразила было Гортензия, однако больше ничего не добавила. Ее совсем не радовала мысль, что Одилий Пфиффер, конечно же, явится в ее дом со своим любимцем, рыжим котом. Что ж, придется ей потом вычистить обивку и ковры. Тем не менее совет Хульды был неплох, поскольку старик хорошо разбирался в целительстве, и когда доходило до дела, на него можно было положиться.

– Я совершенно против… – снова попыталась возразить Бедда, но теперь ее перебила Гортензия:

– Я тоже считаю, что Карлман должен участвовать в поисках. Конечно, он еще очень юн для такого дела, но непременно нам пригодится. Он это заслужил.

Карлман зажмурился от неожиданной похвалы из уст наследницы рода смельчаков и с надеждой взглянул на мать, рассчитывая, что она передумает.

– Бедда, – продолжила Гортензия, – я обещаю позаботиться о Карлмане. Даю тебе слово. А ты, – добавила она, строго посмотрев на молодого квенделя, – пожалуйста, не воображай, что не обязан меня слушаться.

Карлман молча кивнул. Все что угодно, лишь бы не оставаться в деревне. Он ведь с ума сойдет, ожидая развязки драматических событий в уютной гостиной Гортензии. Бедда ничего не сказала в ответ, но Карлман понял, что мать сдалась.

Обратно они шли в полной тишине, так как жители окрестных домов давно разошлись по своим спальням. Если не считать редкого света лампы в комнате одного припозднившегося читателя, Зеленый Лог, залитый лунным светом, мирно дремал. Было очень тихо, даже сверчки перестали стрекотать.

Когда маленький отряд добрался до ворот сада Гортензии, Биттерлинг предложил позвать старика Пфиффера. Пока остальные отправились в дом, чтобы взять все необходимое, Звентибольд пересек деревенскую площадь и прошел мимо большой липы, днем в тени которой отдыхал старик. Как мирно начинался его визит в Зеленый Лог!

«Обманчивое затишье, клянусь всеми сморчками, будь оно неладно!» – подумал Звентибольд, проходя мимо. Он не заметил, как над пустой деревянной скамейкой что-то блеснуло – под нижними ветвями липы будто бы мерцали светлячки.

Свернув на улицу Радости, Звентибольд прошел мимо дома Хульды, где над садовой оградой буйно разросся жасмин. Квендель с облегчением заметил, что окна соседнего домика ярко освещены. Узкая кирпичная дорожка вела к крыльцу между грядками с мальвой и волчьей ягодой. Не успел Биттерлинг поднять руку, чтобы тихонько постучать, как дверь открылась, словно старик его ждал.

Звентибольд неожиданно оказался лицом к лицу с обитателем дома. Одилий Пфиффер стоял в дверях, сна ни в одном глазу, и без тени удивления попыхивал трубкой. У него за спиной в камине горел аккуратно разведенный огонь, а над карнизом, заваленным книгами и газетами, Звентибольд различил фамильную маску Пфиффера – мрачное рыло отдаленно напоминало кабана. Мерцающий свет пламени играл в прорезях глаз, вытянутая деревянная морда отбрасывала на стену огромную тень. Возникший откуда-то рыжий кот потерся о ноги Одилия и окинул ночного гостя суровым взглядом.

– Звентибольд Биттерлинг, – тепло улыбнулся старик, и вокруг глаз на его приветливом лице разбежались тысячи мелких морщинок. – Ты придумал что-то столь поразительное для празднества в этом году, что не утерпел выйти на улицу посреди ночи?

Звентибольд невесело усмехнулся этой невинной шутке.

– Добрый вечер, Одилий, или, скорее, доброй ночи. Хотел бы я в столь поздний час оказаться у ваших дверей по такому веселому поводу, как ежегодный маскарад.

Брови старого квенделя сошлись на переносице.

– Заходи, – сказал он и закрыл за гостем дверь. – Что случилось?

Видя, как Биттерлинг неуверенно ступил в комнату, будто заглянул буквально на минутку, Одилий переспросил:

– Что-то ведь случилось?

Он легонько подтолкнул гостя к камину.

Несмотря на срочность, Биттерлинг опустился в кресло и даже принял бокал с моховым вином, который протянул ему Одилий, ведь никогда не помешает перевести дух. Старик Пфиффер облокотился на каминную полку напротив и задумчиво уставился на него сверху вниз. Звентибольд отпил глоток вина и вздохнул.

– Я пришел, потому что нам нужна помощь в одном очень важном деле, – начал он.

– Кто-нибудь заболел? – спросил Одилий, привыкший, что иногда поздним вечером соседи заходили к нему за лекарством от боли в животе или успокоительным при кошмарах. Тогда он доставал целебные травы и заваривал особый чай, а иногда хватало просто добрых слов, чтобы разогнать ночные страхи. По мрачному лицу Звентибольда Одилий понял, что на этот раз слов будет недостаточно.

– Болен ли кто или нет – это пока неизвестно, – сказал Биттерлинг, вскакивая, хотя только-только присел. – Мы были бы вам очень признательны, если бы вы как можно скорее отправились со мной к Гортензии Самтфус-Кремплинг. Я постараюсь все объяснить по дороге, но прошу вас, пойдемте со мной! Прошло уже непростительно много времени с тех пор, как мы узнали о случившемся.

К чести старого квенделя, он без единого вопроса снял с крючка свою старую куртку, затем махнул Звентибольду, привлекая внимание, и указал на потрескивающий камин.

– Займись-ка пока огнем, а я соберу кое-что в дорогу. Там в углу ведро с холодной золой, засыпь им пламя, чтобы погасить угли.

Пока Звентибольд занимался камином, Одилий достал из сундука у стены небольшой льняной мешочек с лекарственными травами. Затем он позвал кота, который сидел в кресле в глубине комнаты и удивленно наблюдал за происходящим.

– Райцкер! – мягко протянул он. – Райцкер, мой маленький лисенок, пойдем, дружочек! Придется еще разок прогуляться в ночи.

Звентибольд так удивился, что кочерга, которой он разгребал тлеющие угли, чуть не выскользнула у него из рук.

– Райцкер? Вы назвали его Райцкером? Но почему? Другого имени не нашлось? Знают ли квенделинцы, что вашего кота зовут Райцкером?

– Знают! О, Бозо Райцкер весьма польщен… Не правда ли, мой повелитель мышей с бархатными лапками? Кот Рыжий Райцкер, из древнего рода зеленологских Рыжиков, один из самых благородных и безмолвных хранителей Холмогорья. К тому же у него есть знатные родственники на том берегу великой реки!

Он снова поманил кота, и Рыжий Райцкер грациозно поднялся, зевнул и потянулся. Звентибольду показалось, что он уснул и что ему снится безумный сон, в котором он гасит огонь в камине Одилия Пфиффера и выясняет, что рыжий хозяйский кот – благородных кровей и как-то странно связан с семьей Бозо. Вот сейчас он проснется в теплой постели в Вороньей деревне и с облегчением поймет, что в действительности не встречался с Бульрихом на тропинке вдоль живой изгороди, куда тот отправился за грибами…

Из задумчивости его вывело плавное движение. Рыжий Райцкер наконец-то откликнулся на призыв и теперь терся о ноги Одилия, собираясь отправиться в ночь.

– Мы готовы, дорогой Биттерлинг.

Звентибольд со вздохом опустил кочергу и уставился на странную пару. Значит, он не спит и, соответственно, не может проснуться и забыть эту странную историю. А может, он все еще видит сон, потому что злой дух или другой какой-нибудь мучитель околдовал его. Да уж, один вариант хуже другого…

Собираясь покинуть дом вместе с Одилием, Звентибольд снова остановил взгляд на деревянной маске над каминной полкой. Может быть, из-за излишних волнений она, как никогда раньше, напомнила ему морду дикого кабана. Огромного злобного зверя из глубин темного леса, чьи красные светящиеся глаза опасно сверкали в ночной мгле. В темноте самой дремучей чащи. В лесной тьме.

– Мозг в паутине да кривое веретено! – Он не смог даже толком выругаться и поспешно вышел из комнаты.

Втроем они покинули дом и сад. Очаровательный Рыжик держался поближе к хозяину, как, по мнению Звентибольда, вели себя только собаки. На улице Биттерлинг рассказал старому Пфифферу о встрече с Бульрихом на тропинке у живой изгороди, о последующем визите к Гортензии и о том, как они все заметили, что сумерки сгущаются, а Бульриха все нет. Потом рассказал о поисках в пустом доме кузена, об открытом окне в гостиной, о картах, разложенных на явно наспех покинутом столе, накрытом к завтраку. Наконец, он дошел до того момента, когда Карлман высказал свои опасные подозрения.

Без крайней необходимости жители Холмогорья избегали даже упоминать о Сумрачном лесе. Утверждать, что там погиб кто-то из квенделей, было таким же дурным тоном, как говорить, что вражеская армия стоит на восточных границах страны, готовая пройти по мосту в Запрутье. Такие слова выставили бы говорящего непроходимым тупицей или, еще хуже, тем, кто умышленно шутит о запрещенном. Поэтому Биттерлинг замялся.

Они снова миновали деревенскую липу, и Звентибольд все еще раздумывал, не ограничиться ли ему пока осторожными намеками, но какой смысл? Ведь старик все равно узнает от остальных, где, по их мнению, находится Бульрих.

– Значит, ты думаешь, что Бульрих заблудился во время последней своей вылазки, – подытожил Одилий. – А вы, случайно, не нашли в его доме какой-нибудь подсказки, куда он мог отправиться?

Не успел Звентибольд ответить, как Райцкер, остановившийся в нескольких шагах от них, вдруг выгнул спину и угрожающе зашипел. Его рыжая шерсть встала дыбом, а хвост распушился, как у белки. Вытаращив глаза, кот уставился на деревянную скамейку под липой.

Звентибольд с тревогой посмотрел в ту же сторону. Не возникло ли там снова то мерцание в воздухе, какое он видел по дороге к Одилию, или ему это только показалось, потому что Райцкер повел себя так странно? Вряд ли его поразила мышь или еще какая интересная добыча, ведь кот не пытался уйти от хозяина. Скорее казалось, что животное боится чего-то, прячущегося в темноте.

– Там что-нибудь есть? – неуверенно спросил Звентибольд.

Одилий покачал головой, но, как и кот, взглянул на липу, туда, где совсем недавно они дремали под лучами яркого солнца. Потом наклонился и левой рукой погладил кота, успокаивающе что-то приговаривая. Вставшая дыбом шерсть Рыжика немного разгладилась, но кот не отрывал глаз от места под деревом. Старик Пфиффер тоже не спешил идти дальше. Очевидно, он всерьез воспринял необычное поведение четвероногого спутника. Тогда Биттерлинг решил выказать смелость и отважно сделал два шага к липе.

– Назад! – прошипел старый квендель так сурово, что Звентибольд сперва подумал, что с ним заговорил кот.

Он остановился как вкопанный.

– Что такое? – хрипло спросил он.

– Тихо, – прошептал Одилий ему в правое ухо. – Стойте здесь с Райцкером и ждите.

Голос старика звучал так энергично, как будто он за минуту помолодел по меньшей мере лет на двадцать. Звентибольд смотрел ему вслед, пока тот осторожно приближался к липе. Кот не двигался с места.

Одилий остановился у самой скамейки. Казалось, он что-то рассматривает вблизи. Ничего не происходило. В усталом мозгу Звентибольда мелькнула шальная мысль: а вдруг под скамейкой прячется Бульрих?

Затем Одилий развернулся и подошел к ним. В лунном свете Звентибольд с растущей тревогой увидел, что выражение лица старого свистуна совершенно изменилось. Даже при таком неясном освещении он заметно побледнел, а его губы сжались в жесткую тонкую линию.

– К чему все эти загадки! – вскричал Звентибольд, забыв об осторожности. – Что там, в углу? Что это за блеск в воздухе? Что все это значит?

– Ты что-то видел там, Звентибольд? Когда проходил мимо в первый раз? Говори! – приказал старик, схватив его за плечо с такой силой, что удивленный Биттерлинг попятился. Одилий тут же ослабил хватку. – Прошу, прости меня, – снова заговорил он своим обычным голосом. – Но это очень важно. Что ты там видел? Блеск в воздухе, говоришь?

– Что-то вроде того, – ответил Звентибольд. – Но я не уверен, возможно, просто померещилось после всех треволнений. Во всяком случае, на мгновение мне показалось, что там что-то мерцает. Прямо над скамейкой, где вы дремали сегодня днем. Может, это всего лишь рой светлячков.

– И ты просто прошел мимо? – спросил Одилий.

– Разумеется, – смутился Звентибольд. – Там не было ничего особенного. Что я должен был заметить? Вам с котом, похоже, это совсем не нравится!

– М-да, – сказал Одилий скорее самому себе. – Сейчас еще слишком рано для такого.

– Для светлячков? – непонимающе переспросил Звентибольд. – Я бы сказал, слишком поздно. Они обычно порхают по вечерам в начале лета, а уже почти осень.

– Бедный мой Биттерлинг, – вздохнул Одилий и с жалостью посмотрел на него. – Позволь тебя просветить. Иногда к старинным легендам следует относиться очень серьезно, и не только в те дни, когда маскарад гуляет по Холмогорью. В легендах почти всегда скрыт глубокий, забытый смысл. К сожалению, не всегда это к добру.

Биттерлинг вспомнил совиный крик Серой Ведьмы и почувствовал себя очень неуютно, хотя в действительности не совсем понял, на что намекает Одилий. Гортензия, наверное, была права, считая старика капризным, а его кота сумасшедшим.

– Может быть, я просто ошибся, – уныло пробормотал он. – Во всяком случае, когда я посмотрел еще раз, там уже ничего не блестело. Так ли важно, есть что-нибудь под липой или нет?

– Пока не знаю, – ответил Одилий. – По крайней мере, этой ночью все пошло не так. Во-первых, пропал Бульрих.

А во-вторых, ты сам видел, как ощетинился Райцкер. Коты распознают то, что остается невидимым для нас, двуногих.

– Но мне показалось, – настаивал Биттерлинг, – что вы тоже что-то видели. Не скажете ли вы мне, что это было? Может быть, это как-то связано с исчезновением Бульриха?

Они пошли дальше, и старый квендель, похоже, успокоился, как и его кот, потому что ни один из них больше не оглядывался.

– Итак, Бульрих Шаттенбарт не появлялся с тех пор, как ты разговаривал с ним у живой изгороди, – отрывисто произнес Одилий. – И, очевидно, ты считаешь, что его нет ни в Вороньей деревне, ни у Жабьего Моста.

Звентибольд ошеломленно понял, что так и не довел свой рассказ до конца. Теперь ему предстояло сообщить, где, по их мнению, стоит искать Бульриха. Они как раз подошли к воротам сада Гортензии. Перед домом царил полумрак, и большие окна тускло темнели на фоне залитого луной фасада.

– Ну да, – нерешительно начал Звентибольд. – Мы думаем… то есть нам кажется, что наш дорогой Бульрих, учитывая карты, разложенные в его доме, и странную привычку постоянно плутать по лесам, путая тропинку и пешеходный тракт… Учитывая все это и тот факт, что в последний раз его видели у живой изгороди и с тех пор он не возвращался…

– Святые пустотелые трюфели! – прервал его Одилий. – Пока мы не вошли в эти садовые ворота, ты должен был, наконец, сказать мне, что Бульрих Шаттенбарт отправился в Сумрачный лес!

Биттерлинг громко задышал. Он уставился на старого квенделя и почувствовал себя очень глупо. Его собеседник будто бы снова сбросил несколько десятков лет, судя по юношеской речи и порывистости.

– Молчи уж, Звентибольд, – невозмутимо приказал Одилий и открыл ворота. – Неужто ты ожидал, что я решу, будто бы меня вытаскивают из дома посреди ночи, потому что Бульрих слишком много выпил в трактире и не может найти дорогу домой? Вряд ли. Кроме того, я знаю нашего добряка картографа. Он не раз показывал мне свои рисунки, потому что знает, что я вижу в них не всякие глупости, а понимаю их пользу и художественную ценность. Он не раз упоминал, как его раздражает то, что Сумрачный лес – белое пятно на его картах.

– Простите, – сказал Звентибольд, – мог бы и сообразить, что вы догадаетесь. Хульда предупреждала, что вы умны, как старый филин.

Одилий довольно хмыкнул, и как раз в ту минуту, когда они проходили по росистой лужайке мимо розовой беседки, слева от дома в темноте засиял свет и навстречу им вышли Гортензия и остальные с ярко горящими фонарями в руках.

Глава пятая
На ночных дорожках

Когда ветер шелестел листвой, ему казалось, что он слышит за спиной шаги; когда вдоль тропинки колыхались и расступались кусты, ему чудилось, будто он видит лица, скрывающиеся за ветвями.

Вильгельм Гауф

В ту самую минуту, когда Биттерлинг и Одилий подошли к воротам сада Гортензии, в родной деревне Звентибольда в который раз открылась дверь трактира «Туманы Звездчатки», и Дрого Шнеклинг, хозяин заведения, выпроводил последнего гостя. Теперь ему оставалось только убрать со стола пустую кружку запоздавшего выпивохи и погасить свет. Тогда он и сам наконец сможет подняться к себе, на второй этаж, где уже давно спали его жена Мета и дети. Один местный пьяница завел привычку приходить далеко за полночь, видимо, полагая, что осчастливит трактир своим сомнительным присутствием. Дрого постоял на пороге, неодобрительно покачивая головой. Он видел, как темный силуэт нетвердой походкой пересек деревенскую площадь и свернул в узкую улочку, ведущую между домами к реке. Потом трактирщик со вздохом закрыл входную дверь и задвинул засов.

Последним гостем «Туманов» был Фендель Эйхаз, квендель с весьма сомнительной репутацией. Кое-кто в Звездчатке даже называл его ложным опенком и склизлой поганкой, мол, ему нельзя доверять. Те, кто подобрее, считали его просто безобидным бездельником, ведущим уединенный образ жизни в развалюхе на берегу реки Лисички.

Фендель обитал в покосившейся деревянной хижине, низкая крыша которой настолько заросла луговым бурьяном, что издалека ее можно было принять за небольшой холмик, а не за дом, построенный квенделем. Поэтому его жилище чаще именовали лисьей норой или болотной ямой.

Неподалеку возвышался каменный мост, по которому проходила дорога от Двенадцати Дубов до Звездчатки. Чем дальше текла река от этого места в темноту, тем болотистее становились луга по ее берегам. После того как Лисичка звонко проносилась под каменным мостом, ее русло становилось все более илистым, а берега теряли четкие очертания, обрастая камышом и спутанными кустами. Недалеко от опушки леса река окончательно превращалась в темное обширное болото, прозванное Черными камышами.

Хотя Фендель Эйхаз обитал слишком далеко от деревни и очень близко к Сумрачному лесу, он все же оставался на правильном берегу – от леса его отделяла вода. Гости к нему не наведывались, разве что деревенские ребятишки пытались выманить отшельника из хижины, громко выкрикивая его имя в отдалении, но им это почти никогда не удавалось.

Только в такие погожие ночи, когда луна, как большой бледный фонарь, сияла над Лисичкой, Фендель выходил из дома и неторопливо шел к трактиру. Когда он переступал порог, оживленные разговоры посетителей ненадолго смолкали, гости переглядывались и перешептывались. Отшельник пробирался в угол между прилавком и камином и заказывал мохового или бузинного вина. Поскольку вел он себя тихо и платил сразу, как ему подавали новую порцию, трактирщик мирился с его присутствием.

В конце концов, Шнеклинг неплохо зарабатывал на молчаливом госте, который почти никогда ни с кем не разговаривал. Только когда беседа заходила об Эстигене Трутовике, он изредка вставлял слово и, многозначительно бормоча и откашливаясь, заявлял, что квендель, исчезнувший в Сумрачном лесу более двухсот лет назад, является основателем его рода. Он говорил: «Эйхазы восходят к Трутовикам и даже к самому Эстигену, а вот другие Трутовики, те из рода Грифолы. Вот так, и никак иначе!» И с этими словами Фендель выпивал еще бокал вина и снова надолго умолкал.

Случалось, что гость из Баумельбурга или Запрутья хотел побольше узнать обо всех этих родословных и норовил подсесть к отшельнику, глядевшему в огонь. Но поскольку даже на самый вежливый вопрос о семье тот отвечал лишь неприветливым ворчанием, любопытный незнакомец вскоре возвращался к своему столу, где местный житель недвусмысленным жестом сообщал ему, что «вон у того парня возле камина не все дома».

Трактирщик обычно присоединялся к ним, выпивал сам и бормотал под нос, что связь с Эстигеном Трутовиком указана правильно – потомки этого клана до сих пор живут в Звездчатке, – но отпрыск славного искателя приключений уж слишком крепко держится за родословную, да так, что живет, будто крыса, на окраине, среди топких лугов, у самого Сумрачного леса. Иногда он подолгу, даже в непогоду, стоит на мосту через Лисичку и смотрит сквозь Черные камыши на опушку леса.

– Бедняга просто не в силах оторваться от злосчастной чащи, – обычно завершал свое объяснение Дрого. – Беда, конечно, да ничего не поделаешь… Ведь на деле он богат, получил в наследство от покойной тетки по материнской линии не один мешок золота. Он хранит эти деньги в каком-то тайнике и однажды забудет, где их оставил. До этого еще дойдет, а пока он платит мне за вино мелкими монетками. Что тут скажешь?

С этими словами он осушал свою кружку и возвращался за прилавок. Тем временем Фендель Эйхаз продолжал сидеть перед камином: пить и заказывать, заказывать и пить. А когда огонь догорал и в зале никого не оставалось, он даже не пытался встать. Дрого по его просьбе приносил кружку-другую, а потом деловито расставлял стулья, тщательно подметал пол, особенно там, где сидел последний гость. Но поскольку Фендель все не собирался уходить, хозяин наконец вежливо, но твердо сообщал, что уже в самом деле пора. И только тогда Фендель находил дорогу к двери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод А. Бабаева.

Вернуться

2

Перевод В. Соломахиной.

Вернуться

3

Перевод И. Назаровой.

Вернуться

4

Перевод Б. Пастернака.

Вернуться

5

Род Грюншпан-Траушлингов из Баумельбурга имел репутацию крайне нечистоплотной семьи. – Прим. авт.

Вернуться

6

Перевод В. Соломахиной.

Вернуться