Анатолий Подшивалов
Господин изобретатель. Часть IV. Абиссинец

Анатолий Подшивалов

* * *

Уважаемые читатели!

Поскольку предлагаемое вашему вниманию произведение относится к жанру «Альтернативной истории», поведение и личностные характеристики реальных исторических личностей являются вымыслом автора и вариантом их поведения в другой реальности, равно как и сходство второстепенных героев с реально существовавшими людьми является случайным, и автор за это ответственности не несет – это же фантастическая художественная литература.

Данное произведение написано от первого лица и представляет собой дневниковые заметки главного героя.

Глава 1. Фитаурари негуса

Прибыл курьер с шифровкой от Обручева. Предлагалось опросить всех военнослужащих, и, если они хотят воевать за абиссинцев, то должны выйти в отставку с правом восстановления на службе после возвращения в Россию. Русскую военную форму снять и с собой не возить. Вопросы найма на службу, денежное и прочее довольствие согласовываются только с местным руководством, Россия за это не отвечает. Кто не захочет служить в Абиссинии, должен покинуть страну на первом же русском пароходе. Командиру подать список и примерное время прибытия в порт Джибути, суточные и дорожные убывающие получат на борту парохода у капитана. Нижние чины едут 3-м классом, офицеры 2-м классом. Все оружие, кроме личного, остается абиссинцам. За личных лошадей казакам будет выплачена компенсация там же, на пароходе, казенные лошади остаются абиссинцам.

Еще короткой строчкой было указано: «Хаким все передал, сейчас он в ВМА».

Информация для меня: инцидент представлен как оборона конвоя русского посланника от неизвестных, захвативших абиссинский форт на абиссинской же территории, а потом другие вооруженные лица пытались на территории Абиссинии совершить нападение на русский вооруженный конвой.

Вот как: ехал-ехал русский посол по абиссинской пустыне и захотелось ему студеной водицы испить. Видит – эфиопская деревенька на горе, форт Мэкеле называется. Ан – нет, не дают отдохнуть ему в тереме злые разбойники, пришлось от них отбиваться пушками да пулеметами (а без них никакому послу не рекомендуется здесь экскурсировать).

Никакой войны к моменту нападения на конвой объявлено не было, то есть, кто может быть этими вооруженными людьми на территории суверенного государства: если не армия этого государства, то только разбойники. Вот так повернули дело «волшебники с Певческого моста»[1]. Выходит, это еще Италия должна у нас прощения просить и компенсацию семьям погибших выплачивать… Но обе стороны благородно отказались от взаимных претензий и разошлись миром, пленные русские будут отправлены на пароходе до Порт-Саида. Тем не менее больше никаких прогулок вооруженных частей в русской форме, в эфиопской – пожалуйста.

Письмо от Лизы: ее разыскал в Цюрихе Агеев и сделал ей предложение, которое было благосклонно принято. Они обвенчались в русской церкви при посольстве и счастливы. Тетушка писала, что Сергей Семенович очень сильно изменился, но стал душой добрее и лучше. А то, что правую руку потерял, его совсем не портит, вид у него все такой же бравый, но с военной службой покончено: он выходит в отставку по болезни и будет жить в Цюрихе, а чем заняться – найдет, да и пенсион ему положен как пострадавшему и получившему увечье на службе офицеру. Еще Лиза писала, что Сергей Семенович очень мне признателен за освобождение, он сразу догадался по вопросам, чьих это рук дело.

Отправился к Ильгу и попросил аудиенции, был сразу же и весьма радушно принят.

– Альфред, пока это еще неофициально, но я получил шифровку из Петербурга по поводу инцидента, устроенного Лаврентьевым при штурме Мэкеле. Всем военнослужащим Российской армии запрещено участвовать в русской военной форме в боевых действиях в Абиссинии. По существу, выходка Лаврентьева могла бытьcasus belli для столкновения России и Италии. Италию бы Россия без труда разбила, но могла образоваться коалиция европейских держав в защиту Италии, пострадавшей от агрессивных русских, тогда было бы плохо. В настоящий момент дипломаты пытаются «замять» конфликт. Теперь обо мне: скорее всего, я подам в отставку, не дожидаясь, когда царь сам меня выгонит с поста посла. Всем военнослужащим моей миссии предписано снять военные мундиры. Если кто-то из них желает продолжить службу в абиссинской армии, то русское правительство не будет этому препятствовать. Кто не захочет служить – должен немедленно вернуться в Россию. Прежде чем говорить с моими людьми, я должен знать, что им может предложить негус при согласии продолжить службу в его армии. Им придется платить жалованье, даже простым солдатам, ведь они уже не находятся на службе царя и он не несет никакой ответственности перед ними и их семьями и ничем им помочь не сможет, если они будут ранены или попадут в плен.

Поскольку это будет первый вопрос, который будет мне задан, я бы хотел знать размер жалованья для солдат и офицеров и какие гарантии и льготы им может дать негус. Теперь второй вопрос, он касается меня. Я, конечно, могу забрать Мариам, обвенчаться с ней здесь или в Петербурге, ведь я получил согласие на брак и титул в качестве приданого. Но я уже сроднился с Абиссинией и покинуть ее в час испытания – не принесет мне чести. Поэтому я согласен перейти на службу к негусу и хотел бы знать, что он может мне предложить.

Ильг ответил, что ему не хотелось бы терять столь умного и осведомленного в очень широком спектре вопросов – от военного дела до медицины, человека, поэтому он думает, что негус найдет мне достойное место среди своих ближайших советников. Он немедленно поговорит с Менеликом, поскольку время не терпит отлагательств, и сообщит мне о решении негуса сегодня же. После этого я могу поговорить со своими людьми и сообщить об их решении в Петербург – императорский курьер отвезет шифровку на телеграф в Джибути. У абиссинцев не так много европейцев на службе, тем более специалистов, поэтому он считает, что негус даст им достойные условия. Про меня и говорить не приходится, они с Менеликом как-то обратили внимание, что, говоря о проблемах Абиссинии, я часто говорю «мы» и «нам», то есть они чувствуют мои симпатии к их стране и то, что я отождествляю себя с ней. На прощание Альфред дал мне пачку европейских газет, где можно было найти упоминания о столкновении в Мэкеле и интервью русского офицера, среди них – пресловутую «Пти паризьен».

Посмотрел на дату и увидел, что они – как раз двухнедельной давности: нужно быстрее строить железную дорогу и тянуть линию телеграфа, а то никаких курьеров не хватит и разоримся на телеграммах, небось, телеграф в Джибути уже озолотился на нас.

В палатке меня ждало письмо от Павлова, переданное с караванщиком. Он написал, что разместили их хорошо, место им нравится, разрешили рубить лес на избы и церковь (еще бы не разрешили, ведь лес-то мой). Привозят еду, вода близко. Абиссинцы на быках распахали им землю, много, земля хорошая плодородная, хватит и пшеницу посадить и под хорошие огороды останется, только семян они маловато взяли. Местные к ним относятся нормально и они к ним тоже, но солдат с ружьем всегда в деревне, они его кормят, но просят прислать им пяток ружей, и оборониться чтобы было чем, и для охоты, а то на крупную дичь с двустволкой-дробовиком не пойдешь. Рудознатцы ушли по реке, просили передать, что нашли, что я велел искать, руда нормальная, можно брать. Комаров и мух нет, ближе к реке – эвкалиптовый лес, комары его не любят, а дух там хороший и в бане веник из него знатный (выходит, и бани уже поставили).

Караванщик, что привез письмо, сказал, что его караван сегодня же разгрузится и пойдет обратно, поэтому он может взять что-то от меня для Иван-ага. Передал, вручив караванщику в виде бакшиша 10 талеров, 7 винтовок с боеприпасами, трехствольный дробовик с охотничьим припасом и сотню кусков мыла. Вторую трехстволку прихватил для Нечипоренко. Написал записку, чтобы три винтовки с патронами отдали рудознатцам и пусть пишут, если что нужно. Особенно пусть в первую очередь ищут на земле Аруси – это теперь моя земля, но и земли раса Мэконына тоже подходят, а вот в другие земли пусть пока не ходят.

Получил письмо от Маши (сегодня – день писем!), пишет, что соскучилась и передает мне горшочек с целебной мазью, чтобы я мазал ей руки и лицо. Маша сообщала, что составляет амхарско-французский словарь и ей хотелось бы, чтобы я добавлял туда русские слова с указанием, как надо произносить (транскрипция будет французской). Прислала мне тетрадку, сшитую из четырех сотен листочков – пока до буквы К. Написал ей в ответ, что все у меня в порядке, она молодец и я поладил с ее отчимом.

Потом пошел к Мэконныну и рассказал о том, что принял решение подать в отставку с царской службы. Но на это еще должен согласиться негус, поэтому жду известий от Ильга – обычно послы просят главу иностранного государства утвердить их отставку через министра иностранных дел, а Альфред и есть такой министр. Рас расстроился и сказал, что я ломаю себе карьеру при царском дворе и все из-за какого-то авантюриста (он выразился крепче, как выражаются марсельские матросы). Я сказал, что карьера для меня не главное, я и здесь князь, а богатство у меня с должностью не заберут. Мэконнын ответил, что хотел бы для Маши европейской цивилизованной жизни, но я его успокоил, пообещав, что я с Ильгом скоро здесь еще лучше все устрою (да нет, не устрою, нельзя так сразу через триста лет развития общества прыгнуть, это только коммунисты обещали отсталым народам, а где они сейчас эти коммунисты… а отсталые народы все такие же отсталые, даже, наоборот, что-то потеряли, приобретя сомнительные европейские ценности). Но если не страну всеобщего счастья с молочными реками в кисельных берегах, то крепкую и независимую державу здесь построить можно, уж как минимум итальянцам сейчас плюх накидать, а там видно будет.

Потом пришел посыльный от Ильга и сказал, что негус ждет меня через час.

С помощью Артамонова облачился в парадный посольский мундир с орденами (в последний раз такую красоту надеваю). Сел на лошадку и в сопровождении казаков доехал до шатра. Менелик не стал устраивать официальных церемоний, тем более что, кроме него, в шатре был только Альфред Ильг.

Негус сказал, что услышал от Альфреда о том, во что вылилась авантюра с попыткой взятия форта, и ему очень жаль, что я получил неприятности в результате этого и моя дипломатическая карьера сломана. В качестве компенсации он предлагает мне место советника по военным и коммерческим проектам в ранге министра с вознаграждением 500 золотых в месяц с чином царского Фитаурари[2], каковой «абиссинский мундир» я могу носить хоть с сегодняшнего дня, если приму его предложение (ну не в «песочнике» же мне ходить или в мундире со споротыми петлицами). Я сказал, что согласен, и негус встал и повелел, чтобы фитаурари рас Аруси Александр подошел к нему. Я подошел и опустился на одно колено, как при посвящении в рыцари. Негус поверх мундира надел мне через голову что-то вроде золотого «слюнявчика», на плечи набросил лемпт из леопардовой шкуры с золотой оторочкой, а на голову возложил головной убор в виде шапочки, которую я носил, когда был фитаурари Мэконнына, но отделанную золотом и тоже с пучком павлиньих перьев. Я встал и отдал честь по-европейски, что понравилось негусу.

Подошел Ильг и вручил мне небольшой круглый щит, также с золотой насечкой и кривую саблю, сказав: «Поздравляю, Александр, теперь ты – настоящий абиссинец».

– Теперь поговорим о твоих людях, фитаурари Александр. Я хотел бы принять на службу казаков, что они скажут, если их командир будет получать 12 золотых или 120 талеров в месяц, а офицеры – по 8 золотых, младшие офицеры (то есть унтер-офицеры, уточнил я) – по 5 золотых и простые казаки – по 3 золотых. Дополнительно они могут брать трофеи и пленных и сами продавать их казне или купцам, но пушки и современные ружья и револьверы – только казне. Выплаты за трофеи передаст Альфред, – Ильг вручил мне бумагу.

– Ваше императорское величество, я сегодня же доведу эти сведения до своих людей, так как не позже двух дней должен отправить телеграмму российскому дэджазмачу генералу Обручеву, а он непосредственно докладывает царю. После этого был милостиво отпущен и запрыгивая в седло (а точнее залезая, хотя у меня уж получается значительно лучше, чем месяц назад, не говоря уже о полугоде), попросил казакам по возвращении позвать ко мне подъесаула Нечипоренко.

– Ваше высокородие, а мы вас хотели к себе пригласить, повечерять. Браты наши вернулись, которые с бароном и Лаврушкиным ушли, живые все, вот радость-то, только один немного пораненный, но до свадьбы заживет. Фершал наш тоже вернулся, а вот доктора убило, жалко. Там много артиллеристов побило, страсть! И Лаврушкин вам пакет прислал, а сам не приехал, боится, значит, хотя пулеметы и пушки вернул, те, что остались, сейчас их чистят и на склад поместят.

– Хорошо, спасибо, братцы, за новость, хотя и печальная она, уж доктора-то как угораздило, он же в бой не ходил, некомбатант[3] же он, вообще-то.

Пришел Нечипоренко, принес пакет от Лаврентьева.

– Аристарх Георгиевич, у меня новость, не знаю хорошая или плохая… В общем так, я ухожу в отставку… Погодите, выслушайте сначала до конца. В связи с известным вам инцидентом, в результате которого погибли наши товарищи, а часть их попала в плен, а были они в русской военной форме со знаками различия, начальником Главного Штаба предложено немедленно снять русскую военную форму. Те, кто пожелает, могут перейти на службу к абиссинскому негусу, а при возвращении восстановиться тем же чином в Российской армии. При этом негус согласился взять на службу казаков, вам предложено жалованье в 120 талеров или 10 золотых (дальше я повторил то, что только что услышал от негуса), и казаки могут продавать трофеи. Те, кто не захочет этого, могут покинуть Абиссинию и вернуться первым же пароходом в Россию. Я согласился пойти служить к негусу и хочу услышать ваше мнение и решение казаков. Мне надо отправить донесение не позже завтрашнего вечера.

Нечипоренко откозырял и сказал, что соберет свой казачий круг и приглашает меня, так как казаки давно уже решили, что я – удачливый и умный атаман, а как же без атамана решать.

– Да уж какой из меня атаман, я ведь не казак по рождению, это скорее вы – наш Ермак Тимофеевич!

– Александр Палыч, не в рождении дело, а в духе, что внутри человека, а он у вас – атаманский.

– Да, и еще, пока я посол и начальник миссии, хочу подписать вам наградные листы за бой с кочевниками. Вам на Георгия офицерского (правда, хочу предупредить, что Дума в мирное время может не одобрить, но распишу красочно, авось, пройдет), сотнику – Анну 3-й степени с мечами, а хорунжему, поскольку у него пока наград не было, – Анна 4-й степени на шашку. А вы, Аристарх Георгиевич, уж расстарайтесь казаков к Георгиевским крестам представить – это для тех, кто непосредственно в бою был, а тем, кто не стрелял и под пулями не был – к медали «За храбрость» на Георгиевской ленте.

Потом передал подъесаулу на память о походе трехствольное охотничье ружье, на которое он всегда заглядывался.

Вечером сидел в кругу казаков, сегодня у них были диг-диги со свежими пшеничными лепешками: оказалось, станичники нашли где-то огромную гомбу[4] с отбитым горлом и сделали из нее тандыр и пекут себе лепешки на внутренней стороне гомбы.

Сначала встал самый старый унтер – старший урядник и сказал, что я, конечно, атаман удачливый и они за моей спиной горя не знали и живы остались, но воевать за эфиопского царя им как-то не с руки… Другой с одной лычкой приказного[5], согласился с мнением заслуженного казака и сказал, что надо домой ехать. Третий спросил, а что за трофейные выплаты обещали. Озвучил: за пушку или пулемет – от 50 до 200 золотых; за ружье – многозарядное – 5 золотых, однозарядное – 1 золотой; за пики-сабли от талера до пяти, в зависимости от качества; за пленного аскари – талер, за европейского солдата – 3 талера, офицера – от 10 до 500 в зависимости от звания, за генерала – 1000 талеров. Казаки загудели – расценки им понравились. Добавил: за лошадей, ослов, верблюдов – от 30 до 70 талеров.

Вижу, что началось обсуждение: для казака война испокон веку – поход «за зипунами», то есть за трофеями. Пока присел, не мешаю, вот вроде выговорились и встал урядник – молодой, чубатый:

– Ваше высокородие, цена нас устраивает, как и жалованье. Браты, кто остается? Давайте ко мне становитесь.

Поднялось сначала пятнадцать, потом, подумав, еще пяток присоединились. Ну вот, почти половина на половину, как я и ожидал.

Сказал, что те, кто уезжает, должны оставить винтовку, патроны и лошадей, они здесь нужнее будут, а взять неоткуда. Казна вам по самым высоким расценкам выплатит, прямо на пароходе, так мне обещали. Шашку, револьвер, у кого есть, можно оставить с собой.

После этого присоединилось еще два человека.

Поблагодарил всех, попросил господина подъесаула составить мне список тех, кто уезжает, и тех, кто остается. Сказал, что господин подъесаул подготовит, а я подпишу наградные листы на всех, кто был со мной в деле, сам я ухожу в отставку и остаюсь здесь.

Потом пошел к артиллеристам, поговорил сначала с офицерами, объяснил им обстановку, сказал, что ухожу в отставку и прошу сделать выбор. Кое-кто начал говорить, что виноват барон, мол, он у самозванца письменного приказа не потребовал. А какого письменного приказа от негуса мог потребовать барон, здесь не Российская армия, все приказы – устные. Вот негус и попросил Лаврентьева помочь абиссинцам. Мало ли что он имел в виду, может, хотел, чтобы есаул взял винтовку и встал в строй, а скорее всего – просил учить ашкеров, как надо воевать (это была бы его настоящая помощь), а не самому лезть на склад за тяжелым оружием и других тащить в пекло. И нечего кивать на барона, господа офицеры, барон пал смертью храбрых на боевом посту, а, как говорится, «мертвые сраму не имут». Ладно, не будем вспоминать, кто что сделал и кто чего не сделал, факты – они налицо. Есть желающие остаться? Так, один фельдшер Петр Степанович не хочет бросить своих подопечных, как бросили их некоторые из вас. Ну что же, вольному-воля, прощайте, господа, хотя я на вас надеялся… Как старший по званию, командовать остается штабс-капитан Букин:

– Господин штабс-капитан, потрудитесь составить список остающихся и убывающих, а потом зайдите ко мне, хочу с вами сверить списки погибших и попавших в плен.

Посмотрел, что привезли: два пулемета в приличном состоянии, два не очень, чистить надо, полно песка внутри, руки бы оторвать за такой уход за оружием. В орудиях я не разбираюсь. Все упаковано во вьюки, а что там внутри, неизвестно. Вот боеприпасов к орудиям, дай бог, если одна треть осталась, а то и меньше.

Из нижних чинов удалось сформировать один расчет, а орудий-то – три… Еще остались два унтера, что были со мной в походе. Попросил фейерверкера Петра Новикова, он у меня теперь старший артиллерист, посмотреть орудийную материальную часть и боеприпасы, завтра доложить к обеду. Одного из унтеров-пулеметчиков, фейерверкера Ивана Матвеева произвел в командиры пулеметного взвода и приказал подготовить все имеющиеся пулеметы, а также брички, на которые установить два пулемета получше, проверить колеса и оси бричек – до обеда завтрашнего дня.

Пришел в шатер, спросил Артамонова, уедет ли он в Россию или останется. Мой верный Ефремыч ответил, что в России его никто не ждет, внуки уже выросли, останется он со мной, как-то привык уже, если я не против, конечно. Я расцеловал старого денщика, поблагодарив его.

Посмотрел записки Лаврентьева: рапорт, конечно, путаный, не поймешь, был ли приказ и какой, про приказ от Менелика взять пулеметы и пушки – ни слова, только слово «помочь», а помочь можно, как известно, по-разному. Вот список погибших: барон фон Штакельберг, доктор – коллежский асессор Петров, старший фейерверкер Подопригора, младший фейерверкер Спичкин и с ними то ли 10, то ли 13 нижних чинов, один человек ранее умер в Джибути от дизентерии. Попали в плен: подпоручик Михневский, топограф – унтер-офицер Швыдкой и с ними то ли 12 то ли 14 нижних чинов. Список, как и на убитых, так и на пленных составлен по максимуму, поэтому некоторые фамилии повторяются со знаком вопроса. Двое были оставлены в госпитале в Джибути и по выздоровлении отправлены домой. Ну, а чтобы картина была полной – из 40 добровольцев, не считая Львова, один умер от тифа в Александрии, двое по выздоровлении были отправлены оттуда же русским консулом в Россию, трое уехали из Джибути самостоятельно с русским пароходом на Дальний Восток, итого на моих землях в Абиссинии сейчас находится 33 русских человека, считая старосту Павлова.

Пришел Букин, какой-то мрачный и потерянный, куда делся тот жизнерадостный румяный юноша, который появился в Одессе четыре месяца назад? Он принес листки, но сверка их с записями Лаврентьева ничего не прояснила. Бежали от итальянцев, бросив убитых и раненых, и так не раз, как рассказал Букин, берсальеры буквально висели у них на хвосте, пока абиссинцы не стали обороняться до последнего, найдя какой-то пригорок в пустыне, где почти все и полегли, осталось только пять сотен ашкеров, что непосредственно их охраняли. Оторвавшись от погони, как-то привели отряд в порядок и пошли на запад, два поврежденных пулемета и ящик гранат зарыли в песок, рядом похоронили умерших от ран. Над умершими прочитал молитву фельдшер, он еще и вроде отрядного батюшки был, так как, в отличие от многих медиков-атеистов, Семиряга был глубоко верующим человеком и все надеялся направить на путь истинный своего коллегу и друга, доктора Петрова. После того как избавились от лишнего веса, закопав ненужное оружие, пошли быстрее и через сутки вышли к войскам раса Мэнгеши. Я спросил, а мог бы он найти место, где закопали пулеметы и гранаты.

– Да, это место все знают, – ответил Букин, – и остающиеся артиллеристы тоже, вот на карте все отмечено. Это два дня хода от того места, где мы встретились с отрядом раса Мэнгеши.

Букин продемонстрировал довольно подробно составленную карту с указанием высот и привязки к ориентирам.

– Вот еще карты всего нашего похода, – штабс-капитан выложил на стол несколько больших подробных листов хорошо вычерченной карты. – Это Швыдкого работа, он рисовал, ну и я, конечно, как штабист, что-то чертил. А вы думали, что я ваших охотников просто так, взял и бросил. Для нас со Швыдким это и была настоящая работа – сделать карты нашего похода от Джибути до Мэкеле и потом от Мэкеле до отрогов гор, где нас встретили. Понятно, когда драпали, не до топосъемки было, да и Швыдкой в плен попал, но я пунктиром обозначил примерное направление. Вот и фотоаппарат Матвея Швыдкого дотащил, только треногу пришлось бросить – зарыта в песке вместе с пулеметами. Матвей как в плен попал? Пока мы отдыхали, он полез на горку координаты наносить, а там передовой дозор итальянцев его и сцапал, он закричал: «Спасайтесь, братцы», ну мы опять убегать, я только обернулся, смотрю, Матвею рот затыкают и руки крутят.

– Спасибо, Андрей Иванович, напишите мне рапорт об этом, я на вас и на него наградные листы напишу, пока еще при делах. А может, останетесь, топограф и штабист мне здесь очень нужен будет! – Смотрю, Букин как-то колеблется, он-то думал, я его позвал разносить за то, что крестьян и мастеровых бросил.

– Александр Павлович, если так, то, конечно, останусь, я ведь думал, вы на меня «зуб держите» за Павлова, только, по правде вам скажу, надоели мне эти бестолковые крестьяне хуже горькой редьки. Хуже солдат-первогодков, те хоть унтеров как огня боятся и отец-командир, что ни скажет – то приказ. А эти только своего Петровича и слушают, тем более, деньги у него, а мастеровые и крестьяне привыкли, что – у кого деньги, тот и главный. Я ведь им велел меня дожидаться, пока не вернемся из похода, а они, значит, сами пошли счастья искать.

Это понятно, гражданские они и есть гражданские, подумал я. Так что надо критичнее относиться к «плачу Ярославны»: «Сами мы не местные, поможите, кто чем может»[6] и «Офицера́ нас помирать бросили, сирых и убогих». А сами эти крестьяне себе на уме, случай со сластями в Константинополе ничему не научил – им хоть кол на голове теши, а нужно, чтобы пять грамотных поколений прошло, прежде чем изменится сознание – «от бар ничего хорошего не жди», они ведь и меня барином считают, которого и надуть не зазорно, а наоборот, получишь уважение от «обчества».

После Букина появился фельдшер Семиряга, уточнил у него, как погиб доктор Петров. Оказывается, они вдвоём пытались остановить кровотечение у раненого, и пуля попала доктору в затылок, разворотив все лицо, он так и упал на раненого. А тот, фейерверкер Спичкин, был ранен в шею и кровотечение было сильным. Спичкин, почувствовав, что конец его близок и никто не поможет, решил снять грех с души и рассказал, что Львов подбил его, когда фейерверкер будет разводящим у денежных ящиков и пароход будет стоять в иностранном порту, связать часового и, прихватив самое ценное, сбежать в Константинополе или Порт-Саиде.

– Спичкин признал в нем унтера из отряда Куропаткина еще в Одессе, но они договорились пойти на уголовное дело вместе и помощник у них был из охотников, тот, который рахат-лукума у турок наелся и его сняли с парохода в Александрии, но он им как ишак нужен был, чтобы лодку пригнал и помог ценности и деньги нести, они с Николаевым (это и есть настоящая фамилия Львова) его потом бросить договорились и вместе во Францию уехать. Покаялся, он, значит, в своем грехе и помер, а потом мы его и доктора с молитвой похоронили и дальше пошли, – закончил свой рассказ фельдшер Семиряга, – доктора Афанасия Николаевича вот только жалко очень, хороший человек и врач он был отменный.

Вот и прояснилась история «шайки Львова», подумал я, а как все просто оказалось…

Спросил Петра Степановича, что с аптечным ящиком, он ответил, что от аптеки почти ничего не осталось, всю перевязку и йод израсходовали. СЦ тоже кончился, банку с мазью пулей разбило, остались кое какие порошки, включая хинин, но он их вместе с хирургическими инструментами в сумки рассовал, а те – во вьюк, вот все, что осталось, и приехало сюда на муле в этом вьюке.

Потом меня пригласили к вернувшемуся с Военного совета Мэконныну. Рас сказал, что теперь я тоже член Совета и мне надо быть каждый вечер на его заседаниях у негуса. Я ответил, что царь еще не утвердил мою отставку, но посещать заседания я буду, что-то мне говорит, что он эту отставку примет, хотя бы для того, чтобы потрафить итальянцам – вот, мол, «ближнего боярина» прогнал в отставку из-за того, что тот недосмотрел. Сказал, что вместе со мной в отставку попросилось еще четверо офицеров и фельдшер, 12 унтер-офицеров и 16 нижних чинов. Все они готовы служить у негуса, причем из казачьих офицеров – все трое и еще капитан-штабист.

Мэконнын сказал, что его корпусу поручено нанести удар по войскам генерала Аримонди, которые начали наступление на юг. В бой пойдет галласская конница и пехота на мулах, то есть весь мобильный отряд в 12 тысяч человек, а затем они должны притворным бегством заманить в ловушку основные силы итальянцев. Рас сказал, что теперь приказывать мне он не может, поскольку я ношу звание фитаурари негуса и подчинен лично ему, поэтому мне нужно пойти сейчас к Менелику и уточнить, как мне действовать. Я сейчас же переоделся в форму фитаурари и поехал к шатру негуса, гвардейцы меня признали и отсалютовали ружьями. Потом один из них скрылся в шатре (видимо, докладывал о моем появлении), и, вернувшись, пригласил внутрь. В шатре были негус, Ильг, а еще четыре военачальника, они стояли перед расстеленной картой. Отсалютовав (то есть отдав честь и поклонившись), я сказал о том, что половина моего отряда согласна служить у негуса на ранее установленных условиях. Как сказал рас Мэконнын, завтра планируется выход мобильных сил. Отряд может принять участие с тремя пулеметами и одним орудием, которое сейчас приводят в порядок. Требуется переодеть моих людей в абиссинскую одежду – 4 офицеров и медика, 12 унтер-офицеров и 16 казаков (вообще, всего казаков из них 27 человек. Остальные – пулеметчики и артиллеристы). Еще мне потребуется два абиссинских переводчика, знающие французский или немецкий. Пока я говорил, по приказу Ильга в шатер, кланяясь на каждом шагу, вошел толстенький человечек, в котором каждый бы признал снабженца – во всех армиях мира их вид одинаков. Ильг написал что-то на бумажке, и снабженец, кланяясь, убежал. Потом меня пригласили к карте, чтобы показать путь следования и диспозицию. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что карта Букина на порядок подробнее и точнее, о чем я и заявил. Попросили принести нашу карту, и я вышел из шатра, приказав одному из сопровождавших меня казаков разыскать капитана Букина и пригласить его с картами в шатер Негуса, только пусть приведет себя в порядок. Через пять минут появился Букин, чистенький и с картами. Расстелил карты и стал показывать, поясняя по-французски (все же офицер, закончивший по 1-му разряду Николаевскую Академию Главного штаба). Доклад его произвел серьезное впечатление, и негус спросил, согласен ли он продолжить службу у него. Букин ответил, что уже написал рапорт об отставке и передал его мне. Тогда негус сказал, что жалованье он будет получать самое высокое из установленных для моих офицеров – 12 золотых в месяц.

Из диспозиции следовало, что сейчас мы находились на южной границе провинции Тигре, отсюда было менее 100 верст до пресловутого форта Мэкеле, который держал под обстрелом единственную дорогу. Предлагалось штурмом взять Мэкеле и потом пойти по дороге навстречу Аримонде. Я ответил, что не согласен с эти планом. У Мэкеле есть уязвимое место – источник воды почти в полукилометре за фортом. Возможно, что внутри форта есть запас воды, возможно (и это – скорее всего, что после первого штурма итальянцы еще больше укрепили форт, добавив артиллерии). Атака в лоб приведет к тому, что мы потеряем несколько тысяч ашкеров и можем ничего не добиться.

Предлагаю: сначала провести разведку в Мэкеле и убедиться, что итальянцы все так же ходят за водой к источнику. Потом отрезать их от этого источника и вызвать недостаток воды в гарнизоне. Полностью окружить и блокировать Мэкеле, исключив подвоз воды. Основные силы могут обойти Мэкеле за пределами досягаемости его стрелкового и артиллерийского вооружения. Оставив блокирующие Мэкеле части, основные силы могут ударить по Аримонде, а Мэкеле, без воды, тем временем сдастся. Второй вариант – вообще оставить Мэкеле в стороне и сразу напасть на итальянцев, для мобильной операции это может быть лучшим вариантом. Помощь Аримонде со стороны Мэкеле исключена: конницы там нет, только туземный батальон – но это было полтора месяца назад, возможно, сейчас там другие части. Третий вариант: комбинировать оба плана – сразу напасть конницей на Аримонди, а потом при отходе, осадить Мэкеле и дождаться, пока итальянцы не пошлют подкрепление осажденным, при этом напасть на марше на части подкрепления, не снимая осаду с Мэкеле. Если же в Мэкеле есть запас воды – отойти назад при подходе основных сил генерала Баратьери, завлекая их в ловушку, поскольку за неделю операции основные силы тоже приблизятся на 100 миль и будут в состоянии дать генеральное сражение.

Основная мысль всех планов: избежать ненужных потерь самим и нанести их как можно больше неприятелю. На мой взгляд, наиболее выгоден третий вариант плана операции. Возражений не было: местные военачальники смотрели на подробную карту первый раз в жизни, и, похоже, мало что понимали.

Негус сказал, что, видимо, придется еще раз завтра собраться и обсудить варианты. За ночь на карте надо нарисовать примерное положение своих частей и частей противника – сможет ли Букин с этим справиться? Штабс-капитан ответил, что сможет, если ему будет представлена информация о численности и местоположении частей, тогда карта становится секретной и на совещании должны присутствовать только лица, непосредственно вовлеченные в операцию. Лучше, если снять 2–3 копии карты, если здесь есть хорошие рисовальщики (про чертежников умолчим).

Глава 2. Военный Совет перед боем в Амба-Алаге

Букин, взяв у Ильга две керосиновых лампы и получив под начало двух рисовальщиков и переводчика, ушел в штабной шатер чертить карты. Я пошел писать и зашифровывать сообщения Обручеву. К наградным спискам добавил Букина, Семирягу, Титова и Швыдкого «за образцовое выполнение служебного долга, обеспечившего успех миссии»: первым трем – ордена Святого Станислава 3-й степени, Швыдкому – медаль «За храбрость». Погибшим, согласно российским законам, наград не полагалось[7], хоть соверши самый героический подвиг, неправильно это, на мой взгляд.

Артамонову сначала хотел написать с той же формулировкой медаль «За усердие», а потом вспомнил, что он был у меня вторым номером у пулемета в бою и написал: «За то, что в бою с кочевниками, находясь у головного пулемета, принявшего атаку основных сил кавалерии противника, выполняя обязанности второго пулеметчика, помогал вести непрерывный огонь статскому советнику Степанову, чем обеспечил уничтожение до 300 всадников противника – достоин награждения Знаком военного ордена Святого Георгия 4-й степени».

Потом понял, что даже если я зашифрую все это, то телеграф задымится, передавая, а телеграфист сойдет с ума, поэтому ограничился списками и приписал, что подписанные наградные листы, рапорта и письма близким погибших передам пакетом с первым российским пароходом, на котором уедут не написавшие рапорта об отставке и службе в абиссинской армии.

Написал записку Лаврентьеву о том, что либо он пишет рапорт об отставке и служит в абиссинской армии, либо должен уехать в Россию. Потом посмотрел письма семьям погибших, что написал Лаврентьев, написаны они были «под копирку» и очень сухо. У доктора никого не было, а матери барона я написал, выразив свои соболезнования и то, что ее сын был образцом офицера и пользовался уважением товарищей и подчиненных, что барон всегда был тактичен и корректен, показывал пример образцового воспитания и мне искренне жаль было, что он навсегда ушел от нас, в общем, постарался написать так, как мне хотелось чтобы когда-нибудь написали и обо мне.

Уже под утро, приготовив пакет для отправки и отдельно – шифровку в Главный Штаб, лег спать, проснулся от того, что Артамонов разбудил меня и сказал, что пришел мсье Ильг (так он отрекомендовался). Я сказал, чтобы денщик приготовил нам кофе, посмотрел на часы – надо же, уже девять, но для дипломатических визитов рано. Тем не менее сам вышел встретить швейцарца. Извинился за помятый вид, сказал, что полночи писал бумаги, списки, наградные листы в Петербург, пока не привел все в порядок. Ильг сказал, что все понимает, время не позволяет отдыхать, но и он просит прощения за непротокольный визит. Обменявшись любезностями, сели пить кофе, и Ильг сказал, что он с негусом много думали над теми планами, что я и мой начштаба им показали.

– Альфред, что, эти планы так сильно расходятся с генеральным планом кампании?

– Дело в том, что у нас нет настоящего генерального плана кампании в европейском понимании этого. Все идет по мере развития событий, как воевали еще пятьсот лет до этого. Поэтому, Александр, я бы просил тебя и господина капитана разработать что-то вроде генерального плана, подобного европейскому, но так, чтобы его можно было понять без военного образования, то есть, упрощенно. Мне принесли карты, которые сделал господин капитан с приданными ему рисовальщиками; там все красиво, но очень сложно для наших военачальников, больше скажу, я хотя и европеец, тоже не понял все эти стрелки, кружки и линии, что там начерчены, правда, у меня инженерное образование, а не военное. Мы решили провести Военный совет вечером, как обычно.

– А как же выход летучего отряда кавалерии раса Мэконнэна? Я бы тоже хотел принять участие в этом рейде…

– Дорогой Александр, мы не можем рисковать тобой, посылая в столь опасный рейд. Ты нам нужен здесь, в штабе, так же, как и капитан, не помню его фамилии.

– Фамилия его очень простая – Букин, зовут Андрей. Он очень грамотный в военном отношении офицер, закончил Академию одним из лучших и служил в Главном Штабе, так же как и я (вот зря я это брякнул, теперь от штабной работы не отвертишься).

– О, так ты все-таки военный, а не дипломат, мы даже поспорили с ним, он считал, что ты – военный, а я – что дипломат.

– И какая ставка была?

– Если бы я проиграл, то должен был разработать рисунки для монет с изображением негуса, а негус, как известно, никогда не проигрывает. Кстати, у тебя нет русских монет? Ассигнации мы пока не планируем, народ не поймет.

– Тогда никто из вас не проиграл. Я – магистр математики, человек гражданский, но известный в России своими изобретениями, о них я уже говорил. Но обычно мне приходят в голову нестандартные идеи, а осуществляют их специалисты. Поэтому царь мне дал задание возглавить миссию в Абиссинию, так как здесь точно будут нестандартные ситуации. А монеты я тебе дам, я предвидел, что кто-нибудь захочет посмотреть, как выглядят русские деньги, поэтому взял с собой новенькие монеты. Кстати, казаки спрашивали, про какой золотой идет речь, здесь много всякой монеты ходит, поэтому золото идет по весу.

– Удивительно, ты – магистр математики, впрочем, эта наука оттачивает ум, а потом не дает ему заржаветь. А под золотой монетой подразумевался британский фунт, он же соверен, все же он считается сейчас эталоном в Африке, к сожалению. А какие золотые монеты есть в России?

«Соверен?! Отлично», – подумал я, рассчитывая только на 20-франковую монету, там вес 6,45 грамма золота 900-й пробы, а в британском соверене – побольше, там 7,99 грамма золота 917-й пробы).

– То есть золото казакам могут выплатить и другой монетой, – сказал Ильг, – например, сейчас у нас много монет по 20 лир короля Умберто I[8], там 6,45 грамма золота 900-й пробы, но с пересчетом на английский соверен.

– В России сейчас два номинала золотых монет: 10 рублей с портретом царя, так называемый империал – вес 12,9 грамма золота 900-й пробы и 5 рублей с государственным гербом (полуимпериал) – там вес 6,45 грамма золота 900-й пробы. – Я достал из денежного ящика новенькие блестящие монеты и показал Ильгу, сказав, что это – подарок, и второй комплект он может отдать негусу.

– Красивые, рубль, конечно, поменьше, чем талер, но тоже выглядит солидно. А империал – очень увесистая и красивая монета. Я думаю, Александр, надо такие же с портретом Менелика II в профиль, видел, что европейские государи предпочитают профильные портреты, как на римских денариях и ауреусах.

– Согласен, Альфред, а на обороте – лев, надписи по-амхарски и на латинице, только, раз уж вы привязываетесь к фунту, монету сделать в восемь граммов, а не как русский империал, но это, конечно, как негус решит, просто тогда можно будет больше монет начеканить. И еще нужны разменные монеты – мелкое серебро: полталера, четверть и одна десятая, пропорционально весу талера в 28 граммов серебра. Раньше, в России XVIII века, вес рубля тоже соответствовал весу европейского талера в двадцать восемь граммов, но потом, в связи с войнами, рубль «похудел».

Дальше мы говорили об истории России и войнах, которые она вела, еще пили кофе, потом я спросил, как отправить шифровку в Главный штаб и пакет с документами. Пока еще в ранге посла, оформил наградные документы на своих подчиненных за бой с кочевниками, к сожалению, за рейд Лаврентьева наградить нельзя, провальный он, хотя Букина и попавшего в плен топографа я представил к награде за картографические работы, доктор тоже исполнял свой долг с честью, но посмертно у нас не награждают.

– Альфред, штабная работа это, конечно хорошо, но я владею оружием, в том числе таким, как пулемет и гранаты. Кто как не я должен обучать владению ими.

– Твои люди, которых ты уже обучил. Поэтому в рейд с расом уйдут казаки, а ты останешься разрабатывать план войны, это сейчас важнее. Сегодня на Совете ты и Андрэ Бу-ки-ин расскажете, как вы его видите и будете подробно разрабатывать. Это ведь не генеральное сражение, а только разведка – тот рейд, куда пойдут рас Мэконнын и рас Микаэль. Как только они вернутся и будет наступление врага, мы должны правильно его встретить.

– Хорошо, но в Генеральном сражении я буду участвовать вместе со своими людьми, а для разведки боем можно выделить не всех казаков, а только часть из них, тех, кто хорошо бросает гранаты и один пулемет на повозке (если она пройдет по дороге хотя бы до форта Мэкеле).

Альфред согласился со мной, и я, приведя себя в порядок, надел абиссинскую форму (но без золотого «слюнявчика», который являлся как бы парадным украшением, я видел такой на Мэконныне, но он был «воротником» в 2 раза больше – как же, комкор!).

Потом отдал Ильгу шифровки и попросил через курьера узнать, когда ближайший русский пароход до Порт-Саида или Александрии. Если же пароход стоит или придет быстрее трех дней – то просил бы подождать, предупредив, что пакет – только для капитана русского парохода лично в руки для передачи русскому консулу в ближайшем порту и отправке русской дипломатической почтой – там все на пакете написано по-французски и по-русски. Если парохода долго не будет, то придется привезти пакет с диппочтой обратно. Альфред сказал, чтобы я не беспокоился, с почтой сделаем как надо, у него есть опыт. Телеграфист в Джибути у них на постоянном жалованье, так что не откажет и квитанцию выпишет по минимуму, а лишнее – ему в карман. Отдал два письма Лизе и управляющему заводами, приложив золотую монету в 20 франков, которую Альфред отдал назад, сказав, что негус оплачивает курьерскую службу вперед.

Казаки уже переоделись в абиссинское и подшучивали друг над другом. Им выдали такие же мягкие сапожки, как и нам со Стрельцовым, может, чуть попроще, зато можно было примерить по ноге, интендант негуса привез обмундирования и обуви на целую здоровенную абиссинскую телегу, запряженную быками. Приказал, чтобы они упаковали свою форму, кресты и медали и оставили Титову под охрану. Я остаюсь здесь, негус велел мне и Букину составлять план кампании, в рейд пойдут не все, а только те десять человек, что хорошо метали гранаты в бою в ущелье и один пулемет на бричке. Командовать будет хорунжий[9] Бяков, пулеметчиками – унтера-артиллеристы.

Уточнил казакам, что золотой, о котором говорил вчера, – это английский соверен, там золота чуть больше, чем в нашем золотом пятирублевике. Пятирублевик равен французским 20 франкам или 20 итальянским лирам, так что еще выгоднее получается, я-то про эти монеты сначала подумал, они здесь самые ходовые. Так что тот золотой, что я упоминал – это соверен в восемь граммов золота, а не шесть с половиной, как во французских или итальянских монетах и нашем пятирублевике. Вообще-то я подозреваю, что большинство рядовых казаков золотых монет в руках отродясь не держали, все же сейчас действует серебряный стандарт рубля, а не золотой, как будет при реформе Витте, и золотых монет чеканится мало.

Поговорил с Бяковым, сказал, что штурмовать Мэкеле не надо, там источник воды в полуверсте, надо убедиться, что итальянцы до сих пор им пользуются, и пусть те, кто хорошо стреляет, отстреливают водоносов. Самим под пули не лезть, даже если в крепости есть запас воды, он когда-то кончится, и они сдадутся сами. Буду убеждать здешних генералов, чтобы Мэкеле вообще не штурмовали, а обошли крепость.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

МИД Российской империи.

Вернуться

2

Фитаурари – перевод «командующий авангардом», генеральский чин ниже дэджазмача и старше кеньязмача. Фитаурари были у негуса и расов, естественно, царский фитаурари был выше княжеского дэджазмача.

Вернуться

3

Некомбатант (нонкомбатант) – человек, не участвующий непосредственно в боевых действиях с оружием в руках, дословно «невоюющий». К ним относились врачи и прочий медицинский персонал, священники, интенданты и прочие гражданские лица при условии ношения ими особых нарукавных повязок (медицинский персонал – с красным крестом). В отношении их действовали особые правила, в них нельзя было специально стрелять, брать в плен и вообще, что-либо делать против их воли. Противоположное значение – комбатанты, то есть военнослужащие.

Вернуться

4

Глиняный кувшин.

Вернуться

5

Приказный – самый младший казачий унтер-офицерский чин, одна лычка поперек погона. Соответствует ефрейтору в пехоте и бомбардиру в артиллерии.

Вернуться

6

Обычная формула побирушек в метро.

Вернуться

7

В Первую мировую войну стали награждать и погибших, посмертно, до этого практики награждения посмертно не было.

Вернуться

8

Этими монетами было получено два миллиона лир «выкупа» за Эритрею.

Вернуться

9

Первый обер-офицерский чин, соответствовал корнету в кавалерии и подпоручику в пехоте, две звездочки и один просвет на серебристых казачьих погонах, выпушка погон по казачьему войску, у Семиреченских казаков – малиновая. XII класс Табели о рангах Российской империи.

Вернуться