Валерий Ковалев
Повесть об отце

На столе, в обычной рамке – старенький портрет.

Рюмка водки, свеч огарки, пачка сигарет…

У березы белой, молодой боец…

При военной форме, издалека,

Мой глядит отец…

Глава 1. Хулиган

– Никола! Будя дрыхнуть, вставай! – донесся снаружи отцовский голос.

Сонно зевая, Колька откинул рядно, которым укрывался, быстро натянул рубаху со штанами, сунул ноги в разношенные башмаки и спустился по приставной лестнице с чердака, где спал на душистом сене.

В загородке у дальней стены сарая переваливала в губах жвачку рыжая корова Зорька, за стенкой похрюкивал кабанчик, на стропилах под крышей ворковала пара турманов*.

Отворив скрипучую дверь, Колька вышел на просторный двор, по которому разгуливали куры. Сбоку от сарая рядом с будкой, положив голову на лапы, дремала крупная овчарка Додик. Наскоро ополоснув в бочке с дождевой водой лицо, утерся подолом рубахи.

Зимой ему исполнилось пятнадцать, был поджарый, широкоплечий и тонкий в талии. Лицо с правильными чертами, глаза светлые, волосы цвета спелой ржи.

– Айда, – появился на пороге хаты отец, с холщовой сумкой через плечо, и они направились через заднюю калитку в сад. Родитель впереди, сын сзади.

Отца звали Львом Антоновичем Ковалевым, по местному Левкой, возрастом был за сорок. Ростом под два метра, кряжистый и с наголо бритой головой. Лицо волевое, с упрямым подбородком и жестким взглядом. Работал забойщиком на шахте «7-бис», вернулся с ночной смены. По национальности белорус, воевал в Империалистическую* солдатом. Приехал в девятнадцатом году из Могилевской губернии в Донбасс на заработки, где и остался.

До работы был жадный, силы непомерной. Мог две смены рубить под землей уголь, а еще увлекался французской борьбой и организовал у себя на шахте секцию из нескольких десятков горняков. Они выезжала на соревнования в Ворошиловград, Сталино* и Ростов, занимая призовые места, за что Льва Антоновича поощряли грамотами и ценными подарками.

Иногда, прослышав, что в окрестные города приезжает цирк с борцами, отправлялся туда и вызывался померяться с ними силой за предлагаемое вознаграждение. В схватках неизменно побеждал, накупал семье подарков и возвращался обратно. Где-то в Средней Азии у него служил в высоких чинах младший брат, но отношений с ним не поддерживал.

В саду, засаженном молодыми яблонями с грушами и черносливом, Лев Антонович снял с ветки две заранее отбитые литовки*, вручив одну сыну, оба пошли дальше.

За последними деревьями открылся обширный, хорошо унавоженный огород. На одной половине зеленели грядки огурцов с помидорами, дальше картошка. На другой – кукуруза и подсолнечник. Между ними, на земле, плети цветущих гарбузов. По сторонам, такие же соседские наделы.

Миновав по меже свой, вышли в голубую степь с цветущим шалфеем и ковылем, направляясь к Мазуровской балке. На востоке алела заря, где-то пищал стрепет*, горизонт тонул в легком тумане.

Через километр в низине открылась балка, густо поросшая дубами с кленами, дикими грушами и кустами гледа. За ее противоположным склоном темнели копер* и высокий террикон, по которому вверх ползла вагонетка.

– Давай вон туда, – показал отец рукой на ближайшую опушку, густо поросшую разнотравьем.

У старого раскидистого ясеня остановились. Сняв с плеча сумку, положил рядом, занялись косьбой. Спустя час из-за горизонта показался край солнца, а за ним в степном просторе разлились далеко слышные звуки. Это пели гудки шахт, под землю спускалась утренняя смена.

– Теперь можно и поснедаць, – утерев пуком травы жало косы, воткнул ее рукоятью в землю отец, сын сделал то же самое.

Пошагав обратно к ясеню, уселись в тени.

Старший открыл сумку, извлек оттуда полотняный сверток, развернул. Внутри были полбуханки житного хлеба, крупно нарезанный кусок сала и несколько пупырчатых огурцов. Разломив хлеб, половину дал сыну, стали с аппетитом есть. Подкрепившись, спустились в прохладу балки, напившись там из булькавшего меж замшелыми камнями родника, затем поднялись наверх и продолжили работу. К полудню ее закончили.

– Не погано, – оглядел опушку с полукружьями скошенной травы отец. – Через пару дней сгребете и перевезете с братами домой на тачке.

Колька молча кивнул чубом, забрав косы с сумкой, пошли обратно. В высоком голубом небе трепетал жаворонок, стоявшее в зените солнце изрядно припекало.

Спустя еще час вся семья обедала в тени за длинным столом, врытым под высоким осокорем* рядом с хатой. Во главе в чистой рубахе сидел отец, по бокам на лавках сыновья. Их было пятеро.

Сбоку от него – Колька, дальше по обеим сторонам младшие братья – Алексей, Васька с Володькой и пятилетний Женька. Была еще годовалая сестренка – Рая, спавшая в люльке на веранде.

На первое ели из мисок наваристый горячий борщ, вприкуску с молодым луком, и ломтями хлеба, на второе мать подала макитру вареников с картошкой и поставила на стол два глечика* холодного молока.

Звали ее Варвара Марковна, на семь лет моложе мужа, тоже высокая и статная, с миловидным, рано увядшим лицом. В девичестве носила фамилию Литвинова, вместе с отцом, матерью и двумя сестрами, приехала в эти места из Миллерово, что под Ростовом.

Для всех ребят, кроме Женьки с Раей, была не родной матерью. Первая жена Льва Антоновича – Татьяна, в 1927 году умерла от тифа, и он посватался к ее младшей сестре. Варвара не отказала, было жаль осиротевших племянников, расписавшись, стали жить вместе.

После обеда отец велел Кольке с Алексеем копать погреб и ушел спать в хату (ему снова нужно было идти в ночную смену), мать в летней кухне принялась мыть посуду, а мелкота убежала гулять на улицу

Старшие же, немного посидев за столом, направились в палисадник.

Он был засажен вишнями, неподалеку от дома темнела квадратная, три на три метра, яма. Сняв рубахи, спрыгнули вниз, взяв в руки прислоненные в углу лопаты. Колька штыковой принялся долбить дно, а Алексей, грабаркой*, выбрасывать наверх глину. Трудились пока не заглубились по грудь, потом Колька сказал «хватит», выбрались наверх и отправились мыться на колонку за двором.

После ужина, когда солнце повисло у горизонта, а жара спала, Колька решил прошвырнуться в поселок. Именовался он Рудником Краснополье. Улица, на который жили, называлась Луговой и считалась выселками. Она уходила вдаль, к железнодорожному переезду с будкой стрелочника, была застроена такими же, как у Ковалевых хатами. В середине пересекалась хорошо накатанным шляхом* ведущему из Ворошиловграда в направлении Сталино*.

Помимо Краснополья, в окрестностях имелись еще шесть поселков: Лозовая Павловка, Анненка, Замковка, Сабовка, Вергелевка и Ломоватка. Кроме Павловки, на всех тоже имелись шахты. Вместе составляли город под названием Брянка.

Население численностью под сорок тысяч человек было многонациональным. Кроме русских с украинцами, здесь проживали белорусы, татары, сербы и даже китайцы. Сербы поселились в этих местах во времена Екатерины, китайцы после Гражданской войны.

Выйдя за двухстворчатые ворота, Колька поздоровался с двумя старушками в платочках, сидевшими на лавочке у дома напротив, сунул руки в карманы штанов и, насвистывая, двинулся вдоль улицы в сторону Рудника.

– О, – сказала одна. – Хулюган нарисовался.

– Весь в батьку, – добавила вторая. – Левка в молодые годы тоже был такой.

Сказанное являлось правдой. Лев Антонович до женитьбы любил поучаствовать в кулачных боях шахтеров против казаков из соседнего поселка Лозовая Павловка.

Колька же был драчуном с малых лет. Сначала лупил пацанов на своей улице, а когда пошел в школу, в первый же день разбил нос однокласснику. Тот обозвал его ржавым. Драчуна отвели к директору, он на первый раз ограничился беседой и отпустил.

А через день случились вторая, со старшим братом обиженного, желавшим посчитаться. Навтыкал и этому.

После этого к директору вызвали отца.

– Нехорошо получается, Лев Антонович, – предложив сесть, блеснул стеклами очков из-за стола. – Вы один из лучших забойщиков на шахте, опять же общественник -ведете там спортивную секцию, а сын форменный хулиган. И рассказал о Колькиных художествах.

– Вас понял, Захар Петрович, – выслушав директора, встал со стула.– Я с ним разберусь. Попрощался и, надев на голову картуз, вышел из кабинета, тихо прикрыв дверь.

Когда после занятий сын вернулся домой, подозвал к себе.

– Ты зачем отлупцевал пацанов в школе? – нахмурил брови.

– Один обзывался, а второй начал первым – взглянул исподлобья.

– Больше чтоб там не смел драться. Уразумел?

– Ага, – шмыгнул носом.

На этом разговор закончился, в школе Колька больше никого не трогал. Только за ее пределами. «Шебутными» были и все его братья, кроме Алексея. Тот был спокойным, хорошо учился и читал много книг, которые брал в поселковой библиотеке.

Миновав последние дома, за высокими заборами которых зеленели сады, Колька оказался на окраине. За ней, разделенный грунтовкой, простирался луг в россыпях одуванчиков. В полукилометре слева высился террикон шахты, на которой работал отец, справа, через дорогу, на пригорке, за дощатой оградой, раскинулся конный двор. Там содержались три десятка лошадей, под навесами стояли брички и телеги.

Через короткое время в обширной низине открылся поселок.

Выйдя на окраину, Колька спустился с бугра и, миновав проулок, вышел на широкую центральную улицу. Затененная высокими тополями, она тянулась километра на два по сторонам. Через равные промежутки, была застроена каменными, на высоких фундаментах, белеными известкой домами.

Длина каждого пятьдесят метров, ширина двадцать. Местные называли их казармами, в каждой жили по два десятка семей. У фасадов зеленели палисадники, перед ними в ряд летние кухни с сараями для живности и угля.

Улица была выложена булыжником.

В центре располагался поселковый клуб, справа от него магазин и школа. Напротив здание почты и медпункт, сбоку за декоративной оградой, ухоженный парк с эстрадой. По воскресеньям там играл духовой оркестр, в павильонах продавали мороженое и ситро, на танцевальной площадке кружились пары.

Для начала Колька направился к клубу. Он был гордостью поселка. С гипсовым лепным фронтоном, высокой крышей и двумя, на всю длину здания, пристройками по бокам. В клубе имелся зрительный зал на три сотни мест, в пристройках – библиотека, различные кружки, парикмахерская и билетная касса.

Перед учреждением культуры чисто выметенная площадка, с рядом цветущих лип. Под раскидистыми кронами две длинные, с чугунными боковинами скамейки, чуть дальше, стойка с афишей. На ней строчащий из пулемета боец, сбоку командир в папахе с выброшенной вперед рукой. В левом верхнем углу броская надпись алым «Чапаев».

Сеанс уже начался, перед клубом было пусто. И это объяснялось не только небывалой популярностью фильма о легендарном начдиве, но еще и тем, что в поселке проживал один из его сподвижников – бывший командир чапаевской разведки Елань. Возрастом под пятьдесят, худой и жилистый, он всегда ходил в кавалерийской форме, с орденом Красного Знамени на груди и именным наганом в кобуре. Вел занятия по военной подготовке в школе, на праздники всегда сидел в президиумах.

Фильм Колька уже смотрел дважды, поэтому расстраиваться не стал и двинулся по улице дальше, намереваясь поглазеть, как летают на планерах курсанты «Осоавиахима». За поселком, в сторону Павловки находился полевой аэродром с парой самолетов У-2 и несколькими такими агрегатами.

Немного впереди, по дороге шла молодая женщина в длинной юбке, с ребенком на руках.

Внезапно из переулка грохоча, вынеслась бричка. Возчик, откинувшись назад, натягивал вожжи, но лошадь, как видно, понесла и не подчинялась. Женщина, прижав к себе малышку, застыла на месте, а Колька, метнувшись вперед, оказался у морды жеребца, повиснув на удилах. Тот прянул в сторону, протащил его десяток метров и остановился, запалено поводя боками.

От ближайшей из казарм тут же набежали люди, женщина с ребенком оказались целы. Колька, отойдя от лошади, отряхивался от пыли.

– Ну, ты хлопец, молодца! – хлопнул его по плечу один из мужиков в тельняшке. – Не забоялся.

– Другие в свою очередь костерили возчика, тот виновато оправдывался.

– Спасибо тебе, – подошла к Кольке женщина. – Он мог нас с дочкой растоптать.

– Да ладно, – махнул рукой и направился дальше.

Отойдя метров двадцать обнаружил, что подмышкой лопнула рубаха.

Чертыхнувшись, решил для ремонта зайти к бабушке, проживавшей черед три казармы. Там раньше жила и их семья, пока отцу не выделили участок для строительства дома. Звали ее Полиной Матвеевной, фамилия Литвинова, по местному – Литвинихой.

Была рослой, крепкой и самостоятельной. Когда зять с Варварой построились на выселках, жить к ним не пошла. Как и к другой дочери – Матрене. Та тоже была семейной и проживала на той же улице, что и Ковалевы.

После смерти мужа, работавшего проводником на железной дороге, дочерей поднимала одна. Во времена НЭПа* открыла в поселке съестную лавку, где успешно торговала. Не бедствовала и сейчас.

Поскольку необычно вкусно готовила, у нее заказывали обеды на дом завшахтой, городской прокурор и начальник милиции, а жители окрестных поселков приглашали в качестве стряпухи на свадьбы и похороны. Кроме того была хорошей швеей и имела в многочисленную клиентуру. А еще Литвиниха отличалась мужской силой. Два года назад, местный участковый по фамилии Кальчун, большой матерщинник и грубиян, нецензурно обозвал ее в магазинной очереди. В ответ получил кулаком в ухо, отливали водой.

Дойдя до нужной казармы, Колька свернул во двор, миновав три жилых секции, поднялся на высокое крыльцо четвертой. Потянув на себя глухую дверь, оказался в коридоре, куда выходили еще три. Постучав в крайнюю, вошел.

– Николка! – радостно встретила внука хозяйка, расцеловав в щеки. – Никак решил навестить старуху? Милости прошу.

Сняв у порога ботинки, вслед за Литвинихой, прошел в жилую комнату. Она была просторной, чисто побеленной, с занавеской и цветущей геранью на окне. В «красном углу» висела икона, под ней стояла швейная машина «Зингер».

У боковой стены пышная кровать с пирамидой подушек, рядом комод, в простенке шифоньер. Посередине круглый стол, накрытый скатертью и несколько венских стульев. Присели.

– Ну, что там у вас дома нового? – принялась расспрашивать Полина Матвеевна. Колька все подробно доложил. Затем, подняв руку, показал прореху на рубахе, попросив зашить.

– Никак опять подрался? – укоризненно покачала головой бабка.

– Да нет, – и рассказал, что случилось.

– Это ж надо! – округлила глаза. – А кто та молодка и возчик?

– Ее не знаю, а возчик дядька Гармаш.

– Вот черт непутевый. Пьяный?

– Да вроде нет.

Снимай рубаху, – встав, направилась к комоду.

Через десять минут привела все в порядок, затем отправились на кухню, пить чай.

К нему подала своей выпечки хрустящие вергуны* с маком и гречишный мед в вазочке. Пили из блюдечек, чашек Литвиниха не признавала. Колька был у нее любимый внук. Когда пошел в школу, купила ему новенькие ботинки, а в пятом классе мечту всех мальчишек – ружье «монтекристо».

Погостив у бабули с час, отправился домой, получив для братишек гостинцы: бумажный кулек орехов и чернослива. На поселок опускался вечер, в небе зажигались звезды, из степи доносило запах чабреца и полыни.

На следующее утро, после завтрака, отец с Колькой и Алексеем продолжили копать погреб, а младшие братишки погнали в степь пасти корову. К полудню пригнали обратно, мать подоила, затем были обед и отдых.

Всхрапнув часок в саду под копешкой сена, Колька отправился на улицу, за ним увязались Алексей с Васькой. Через три хаты от ихней, на другой стороне, влево вел короткий, поросший лебедой проулок. За ним высились два двухэтажных многоквартирных дома из рыжего песчаника, перед фасадам, как в поселке, ряд летних кухонь и сараев. Меж собой местные называли все это «домиками», здесь тоже проживали семьи горняков.

С задней стороны зданий тянулся зеленый сквер, направились туда. Посередине, в деревянной, увитой плющом беседке, «забивали козла» несколько крепких мужиков. Чуть дальше, в песочнице, копалась малышня, с другой стороны, у кустов сирени, трое ребят играли в жошку.

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… доносилось оттуда.

Один, жилистый и вихрастый, ловко подбивал согнутой внутрь ногой пушистый хвост кролика с пришитой снизу размером с гривенник свинчаткой, высоко взлетала в воздух.

На двадцатом ударе промазал (упала на землю) остальные довольно заржали.

– Привет пацаны! – подошли к ним Колька с братьями.

– Здорово, – обернулись.

– А ну-ка, – поднял жошку и ловко набил сорок.

– Могешь, – сказал вихрастый, остальные завистливо вздохнули.

Его звали Володька Резников, был подошедшим двоюродным братом. Жил с родителями на той же улице, что и они. В семье были еще два пацана, поменьше. Володька тоже любил подраться, но Кольку побаивался. Двое других – Васька Свириденко и Степка Фокин, были его одногодки.

– Имеется предложение, цикнул на землю слюной Колька.

– Какое? – навострили уши.

– Сходить в поле за горохом. Уже поспел.

Молодой горох все любили и тут же согласились.

Спустя пять минут, выйдя на окраину, свернули к конному двору, и, миновав его, двинулись по грунтовке в направлении Мазуровской балки.

Вскоре, слева от нее, открылось бескрайнее овсяное поле, куда для урожайности подсаживали и горох. Принадлежало оно колхозу «Червоный прапор», соседнего Попаснянского района, наведывалась туда местная пацанва редко, опасаясь тамошних объездчиков.

У ближнего края рос густой вишенник, войдя в него, затаились и стали наблюдать. По полю от легкого ветерка шли волны, кругом было безлюдно, в высоком голубом небе кружил ястреб.

Никого, – отмахнул шмеля Колька и, выбравшись из кустов, первым вошел в овес. Остальные за ним. Колосья достигали груди, нагнувшись, стали обрывать гороховые плети у земли, набивая ими пазухи рубах Чем дальше угодили вглубь, тем стручки становились крупнее и слаже.

А потом в дальнем конце поля показался всадник. Заметивший его первым Володька, заорал «атас!», вся компания замелькала пятками назад.

Когда до вишенника оставалась метров тридцать, сзади застучали копыта, по заячьи вскрикнул отставший Алексей. Колька, тут же остановившись, обернулся. Объездчик снова пытался достать брата плеткой, тот, уворачиваясь, не давался.

– Ах ты ж гад! – побелев глазами, ринулся обратно. На ходу вырвал пук овса с земляным комом, подбежав, хлестнул им по лошадиной морде. Та, заржав, встала на дыбы, всадник вылетел из седла, тяжело грохнулся спиной о землю.

– Ходу! – бросил Колька брату, на последнем дыхании вломились в вишенник. Друзья ждали там. Объездчик между тем встал, взгромоздился на коня и, погрозив на прощанье плеткой, ускакал.

– Ловко ты его, – утер рукавом потный лоб Васька. – Я бы так не смог.

Вернувшись домой, старшие братья позвали младших, вывалив на стол добычу.

– Ух ты! – выпучили глаза и с удовольствием зачавкали ртами.

Наступил июль, а за ним август. Степь выгорела от жары, в садах дозревала антоновка и чернослив. Погреб, наконец, закончили, обложив стены диким, камнем и настелив дубовый потолок на отрезках старых рельс, Внутри устроили закрома для овощей, над ними ляду* с толстой крышкой и надежной лестницей. Чтобы зимой погреб не промерзал, а весной не пропускал талую воду, сверху утрамбовали глиной и обсыпали землей.

В конце месяца накопали десяток мешков картошки, просушив и ссыпав в закром, засолили по бочке огурцов с помидорами, а первого сентября начались занятия в школе.

Колька учился неважно, в основном на тройки, зато был первым в классе по физкультуре и военной подготовке. Пробегал стометровку за двенадцать секунд, дальше всех бросал учебную гранату, крутил на турнике «солнце». Мог с закрытыми глазами разобрать винтовку Мосина, метко стрелял из малокалиберки по мишеням. Иногда с ближайшим другом и таким же бузотером, Витькой Проваторовым сбегали с уроков и, прихватив «монтекристо», охотились в убранных полях на диких голубей.

Подбив пару, сворачивали им головы, ощипав, выбрасывали внутренности, ополоснув в ручье запекали в глине на костре и с удовольствием съедали.

– Ну как тебе? – вытирал о траву руки Колька.

– Лафа, – облизывался приятель. – Жаль без соли.

Накануне ноябрьских праздников, Лев Антонович, решил заколоть кабана. Были у него они всегда отменные, не подкачал и этот, набрав пудов двадцать. Многие в Краснополье для такого дела приглашали «ризныка», но он всегда колол лично. Жена и старшие братья помогали.

– Гэтага будешь забивать ты, – сказал накануне Кольке.

– Хорошо, – внешне спокойно ответил сын, хотя внутренне напрягся. Зарезать кабана не шутка. Если с первого удара не попасть в сердце, может вырваться и покалечить. Крови не боялся, по просьбе матери не раз рубил головы петухам и курам. В этот раз все было много серьезнее, но был уверен – справится.

За сутки до забоя «ваську» прекратили кормить, давая только воду, он злобно похрюкивал в загородке, а на следующее утро приготовили все нужное: Лев Антонович наточил австрийский штык, когда-то принесенный с фронта, к нему еще нож с топором и устлал сеном часть двора между хатой с сараем; Варвара Марковна вскипятила на печи в летней кухне два чугуна воды, а Колька с Алексеем навертели десяток жгутов из заранее припасенной ржаной соломы, отложив в сторону.

Потом Додика, отстегнув цепь от будки, отвели в сад и привязали к груше. Открыв загородку, борова, выманили из сарая на сено во двор крупным буряком, и как только начал им хрустеть, захлестнули на задней ноге крепкую веревку.

– Готовы? – покосился батька на стоящих рядом Кольку с зажатым в кулаке штыком и Алексея. Те решительно кивнули.

В следующий миг последовал рывок, кабан опрокинулся на правый бок, навалились сверху, и Колька по рукоятку вогнал ему лезвие под ребра, попав точно в сердце. Жертва истошно завизжала, пытаясь освободиться, через секунды визг перешел в хрип. Подергавшись, затихла.

Наблюдавшие за всем со стороны младшие братишки радостно запрыгали на месте, а самый младший – Женька, заревел.

– Ты чего?

– Ваську жалко.

С другой стороны к туше подошла мать с эмалированным ведром, наклонилась. Колька осторожно вынул штык из раны, в емкость хлынула алая струя. Когда наполнив почти доверху опала, унесла емкость на веранду. Муж, вынув из кармана, вставил в рану затычку, после чего со старшими сыновьями начал обработку кабана.

Для начала горящими соломенными жгутами, ворочая за ноги, опалили щетину. Затем, поливая тушу горячей водой тщательно поскребли ножами и опаливали вторично, пока молочно белая кожа не стала золотиться.

– Будя, – сказал Лев Антонович, отсек у кабана ухо и, разрезав на кусочки, оделил всех сыновей. Те с удовольствием захрустели редким лакомством. После, перевернув на брюхо, тушу накрыли старым ватным одеялом. Вовка с Васькой и Женькой уселись сверху, как наездники и, хохоча, стали на ней подсигивать. Это была не игра, такое делалось, чтобы сало стало мягче.

Минуть через десять «наездников» согнали, одеяло сняли. Кабана снова перевернули на спину, отец с Колькой, занялись его разделкой, Алексей помогал. Спустя два часа закончили.

В деревянном ящике на веранде, накрытые крышкой, были плотно уложены обсыпанные крупной солью куски сала, рядом стояла трехведерная кастрюля с субпродуктами, на столе лежала кабанья голова. В погребе, в дубовой бочке, охлаждалось мясо.

Младшие быстро подмели двор, Колька сходил в сад, приведя оттуда возбужденного овчара и прицепив цепь к будке, а отец угостил сторожа куском парной селезенки. Прижав лапами к земле, стал с урчанием пожирать. Далее все помыли в ведре, принесенном с колонки руки, утерев чистой холстиной и, вслед за отцом, отправились в дом.

Там, в большой чугунной сковороде на печи, издавая дразнящий запах, дожаривалась «свежина» из мяса, печени и почек, в зале Варвара Марковна накрывала стол. На нем уже исходила паром рассыпчатая картошка, рядом своего посола огурцы с помидорами, нарезанный ломтями хлеб и бадейка узвара* из сушеных груш. Здесь же стояла чекушка* «Московской». Лев Антонович выпивал не часто, разве что по праздникам и вот по такому случаю.

Дружно расселись по местам, Варвара Марковна поставила в центре шкварчащую сковороду, он, сковырнув с чекушки пробку, наполнил стакан водкой. Подняв, выпил, захрустев огурцом, семья с аппетитом принялась за свежину.

Во второй половине дня пришла сестра матери – Матрена Марковна, про живавшая с мужем и детьми через три дома, помочь начинить колбасы. К вечеру на противне в кладовой благоухали запеченные до коричневой корочки десяток колец и свиной желудок, наполненный кусочками мяса, печени и селезенки, называемый в этих местах «богом».

На следующий день было 7-е ноября.

Утром, после завтрака, празднично одетая семья вышла за ворота и направилась в сторону Краснополья. По дороге к ней присоединялись соседи, чинно раскланивались и дальше шли вместе. Взрослы со старшими детьми впереди, младшие стайкой сзади, чисто умытые и в новых одежках. У клуба, украшенного флагами с транспарантами, собирались жители поселка, рядом играл духовой оркестр.

Понемногу втягивались в зал, занимая ряды кресел, затем музыка стихла. На сцену, с огромным портретом Вождя народов в глубине, вышел президиум, рассевшийся за накрытым кумачом столом. Говор в зале стих, к стоящей сбоку трибуне, направился один из секретарей горкома.

Для начала поздравил присутствующих с очередной годовщиной Великой Октябрьской Социалистической революции (зал зааплодировал) а потом выступил с докладом. В нем сообщил о достигнутых производственных показателях в городе и о том, что на шахте «Центральное Ирмино», в близлежащей Кадиевке, забойщик Алексей Стаханов установил рекорд, превысив норму добычи угля за смену в четырнадцать раз. В этой связи в стране развернулось социалистической соревнование его имени, в которое секретарь призвал активно включаться.

За ним выступили начальник местного шахтоуправление «11 Рау» заверивший, что такая работа уже идет и заведующий передовой шахтой «Мазуровская» Резников.

Как и Елань, он тоже был известной личностью в городе.

В 1918-м, организовав и возглавив боевой отряд из шахтеров, не дал белоказакам захватить и взорвать окрестные шахты, в начале тридцатых за трудовые заслуги был удостоен ордена Трудового Красного Знамени. А еще Егор Степанович приходился Ковалевым родней – был женат на сестре Варвары Марковны.

После завершения выступлений, под исполняемой оркестром «туш»*, состоялось награждение передовых шахтеров и инженерно-технического состава. Вручались почетные грамоты, денежные премии и подарки. Лев Антонович получил отрез бостона на костюм.

На этом торжественная часть закончилась, и был объявлен перерыв, во время которого одни направились в буфет, а другие перекурить на улицу. Далее был показан фильм «Любовь и ненависть», на этом праздничные мероприятия закончились. Все отправились по домам отмечать праздник в семейном кругу.

Ковалевы пригласили к себе бабушку Литвиниху и Резниковых. Женщины быстро накрыли в зале стол, детвору расположили на кухне. Для начала выпили за Революцию, вторую – за себя. Принялись закусывать холодцом, домашними колбасами, горячей картошкой и солеными огурцами с помидорами.

Дети, наевшись, убежали гулять, взрослые беседовали. После третей затянули песню.

Когда мы были на войне,

Когда мы были на войне,

Там каждый думал о своей любимой или о жене!

басовито начали мужчины, в их голоса стройно вплелись женские.

Глава 2. Неожиданная встреча. Стахановец. Призыв на службу

Зима выдалась ранняя. В середине ноября выпал первый снег, потом закружили метели, сугробы достигли метра. Днем над крышами хат вверх поднимался белесый дым, деревья стояли в инее.

С тридцатого декабря в школе начались каникулы, по дому особой работы не было, целые дни Колька с Алексеем гоняли на лыжах. К ним присоединялись двоюродный брат Володька и Витька Провоторов с «домиков».

Лучшим местом считалась степь в сторону Павловки с терриконом давно выработанной шахты. Он возвышался над местностью на пятьдесят метров, и со всех сторон был покрыт снегом.

Сняв у подножия лыжи, ребята карабкались до середины и с воплями неслись вниз. Колька же добирался до верхушки и делал это оттуда. В ушах свистел ветер, вышибая слезу из глаз. Можно была запросто расшибиться, что иногда случалось, но он любил риск.

Накатавшись с террикона, ехали в сторону Краснопольевского леса с нависшими над ним выходами плитняка и скатывались чуть в стороне вниз, к речке, называлась Лозовая. Там снова снимали лыжи, наломав тальника* разводили костерок и, насадив на прутья, поджаривали прихваченное с собой сало, закусывая хлебом. Домой возвращались к вечеру, усталые, но довольные.

В марте снег начал таять, проклюнулись подснежники. Затем зазеленела степь, буйно отцвели сады, наступил июнь.

Одним таким днем, в воскресенье, Колька с друзьями сидели на скамейке у клуба, обсуждая только что просмотренную картину «Тарзан». Она была американская, о приключениях мальчишки жившего в джунглях вместе с их обитателями. У магазина старушки торговали черешней, во дворе почты детвора играла в классики.

Со стороны города донесся шум мотора, к клубу подкатила черная «эмка», остановилась, хлопнула дверца. К скамейке подошел военный. Рослый, крепкого сложения, с ромбами в петлицах и двумя орденами боевого Красного Знамени на груди.

– Добрый день, хлопцы. Подскажите, где живет Лев Антонович Ковалев?

– Я его сын, – встал со скамейки Колька.

– Будем знакомы, – чуть улыбнувшись, протянул ладонь. – Я твой дядя Александр.

– Николай (обменялись рукопожатиями).

– Садись в машину, покажешь, где живете.

Уселись, снова хлопнули дверцы, «эмка» отъехала от клуба.

Огорошенные друзья проводили ее взглядами. Такая машина была только у первого секретаря горкома, а военных с подобными наградами раньше никто не видел.

Между тем автомобиль свернул в проулок и скрылся. Поднявшись по грунтовке на бугор, миновал окраину, за ней синевший справа террикон шахты и въехал на Луговую.

– Вон у тех деревьев наш дом, – показал Колька пальцем на высокие раскидистые вербы.

Подкатив к воротам, «эмка» остановилась. Все вышли наружу, из багажника извлекли саквояж и картонную коробку перевязанную шпагатом.

– Товарищ комдив, – захлопнул багажник сержант-водитель, – разрешите заехать в Алчевск к родителям?

– Хорошо, кивнул фуражкой – завтра в девять будь здесь.

Захватив с племянником вещи, вошли во двор. От будки у сарая басовито загавкала овчарка.

– Цыц! – прикрикнул Колька. Умолкла.

В дальнем конце двора скрипнула калитка, из сада появился отец в распоясанной рубахе. Подойдя ближе, широко открыл рот, – никак Ляксандр?!

Тот поставил на землю чемодан, крепко обнявшись, расцеловались.

– Каким ветром? – отстранившись, утер повлажневшие глаза рукавом Лев Антонович.

– По делам в ваших краях брат. Вот, решил навестить.

– Хорошее дело, – улыбнулся, а на веранде открылась дверь и с крыльца сошла мать.

– Знакомься,– моя жена Варвара.

– Слышал у вас четыре сына,– пожал Александр мозолистую руку. – Вижу одного, а где остальные?

– Бегают где-то чертенята, – смущенно опустила глаза.

– Никола, быстро найди всех и домой,– приказал отец.

– Щас, – выбежал за ворота.

Вскоре вернулся с остальными. Познакомились с дядей, началась раздача подарков. Лев Антонович получил новенькую «тулку», Варвара Марковна отрез панбархата, Кольке дядя вручил свои наручные часы, а младшим по пакету с шоколадными конфетами, орехами и печеньем.

– Хорошо живешь, брательник, – собрав ружье, полюбовался им хозяин.– Богатые подарки.

– Да и ты не плохо, – подмигнул Александр. – Вон, какая славная семья.

– У нас есть еще и сестричка – Рая заявил пятилетний Женька.

– И где же она? – потрепал по вихрам дядя.

– Гостит у бабушки.

Спустя еще час вся семья, принарядившись, сидела за столом в тени дома.

На домотканой скатерти дымился в мисках горячий борщ, исходил паром запеченный гусь, в емкой глиняной макитре белели залитые сметаной вареники. К ним имелись доставленные гостем деликатесы – ветчина, копченый рыбец, сыр и две бутылки коньяка.

Для начала взрослые выпили за встречу (пацанам налили кваса), с аппетитом закусили и налегли на борщ.

– Никогда такого не пробовал, – сказал, опорожним миску Александр Антонович.

– Да, наш белорусский свекольник супротив не потянет, – вновь наполнил стопки Лев Антонович.

Довольная хозяйка зарумянилась и стала нарезать гуся, положив каждому по истекавшему соком ломтю. Вторую подняли за родителей (отдали дань птице) и мальчишки, чинно сказав «спасибо», отправились гулять на улицу. Колька остался.

– Так где ты теперь служишь? Помню, сестры писали, в Средней Азии, воюешь с басмачами – поглядел Лев Антонович на брата.

– Уже нет,– улыбнулся Александр, – три года как в Ленинграде.

– И чин смотрю не малый (кивнул на малиновые ромбы в петлицах)

– Комбриг.

– Серьезно, – уважительно кивнул головой старший брат.

– Как у Чапаева,– восхищенно протянул Колька.

– А семья у вас есть? – поинтересовалась Варвара Марковна

– Жена, зовут Катя. Работает учительницей в школе.

– Детки?

– Пока не завел.

– Ничяго, это дело наживное, – прогудел старший брат, и разговор потек дальше.

Засиделись до заката, а когда пришло время отдыхать, Александр Антонович захотел на свежем луговом сене в копне, что стояла в конце сада.

– Як в детстве? – хлопнул его по плечу хозяин. – Тогда вместях. – Колька, тащи рядно с подушками и кожух!

Под мерцание высоких звезд и треск сверчков проговорили до утра, а во время завтрака Александр Антонович предложил Кольке, – как закончишь школу, приезжай ко мне. Устрою в пограничное училище.

У того радостно загорелись глаза, но отец нахмурившись сказал, – я, Ляксандр, вашей власти не служил, и он не будет. Такое мое слово.

За столом возникло тягостное молчание, а Николай, с закипающими слезами на глазах, вскочил и умчался через сад в степь, откуда показался край солнца. Потом за воротами просигналила машина. Александр Антонович распрощался с родней, оставив адрес, и «эмка» выехав с улицы на грейдер, покатила в направлении Сталино.

«Да, Левка, так и остался ты чуждым элементом» – думал, покачиваясь на заднем сидении Александр Антонович «Вроде и рабочий, а натура кулацкая».

Разлад у братьев случился давно, еще в Могилевской губернии, где они раньше проживали. Вернувшись с Империалистической, в революции Левка не участвовал, и с головой ушел в хозяйство. Александр же вступил в Красную Армию, а после Гражданской войны стал в их уезде* начальником ЧК.

Когда началась продразверстка*, у старшего брата в числе других, власть стала отбирать излишки зерна и живность. Он обратился за помощью к младшему, но получил отказ. В результате Левка уехал на заработки в Донбасс, где и остался. С тех пор, до сегодняшнего дня, братья больше не встречались.

…Домой Колька вернулся только к вечеру, от ужина отказался и ушел спать в сад.

– Ты глядзи, якой обидчивый, – хмыкнул отец. – Ладно. И на следующий день определил его коногоном на шахту, где работал сам.

– Семилетку закончил и будя. Пора самому зарабатывать на хлеб.

Через пару дней, закончив учпункт*, Колька впервые спускался с начальником коногонов по фамилии Чугай, под землю. Был в новенькой брезентовой робе, резиновых сапогах, фибровой каске на голове и с шахтерской лампой в руке, заправленной бензином.

Подойдя к высокому копру (под крышей чирикали воробьи) вошли внутрь, оказавшись перед вертикальным стволом, уходящим на глубину в две сотни метров. Там стоял десятков горняков в таких же, но замызганных, робах. Некоторые с обушками* на плечах.

– Ну, шо пацан, загнал батька в шахту? Чтоб жизнь раем не казалась, – хлопнул по плечу один. Остальные загоготали.

– Колька нахмурившись, промолчал. Себе дороже.

Вскоре снизу пришла клеть, остановилась. Стволовой открыл дверцы, вошли внутрь. Закрыл. Трижды звякнул сигнал, клеть чуть приподнялась и полетела вниз. Закрываясь от летящих сверху брызг, втянули головы в плечи. В неверном свете ламп и гуле вентиляции, перед глазами мелькали металлические балки и слезящаяся водой бетонная армировка ствола, приемные площадки верхних горизонтов*

Через несколько минут падение замедлилось, клеть плавно остановилась. Открыв дверцы, вышли в околоствольном дворе. Мелькая огоньками во тьме, спутники исчезли в коренном штреке, Чугай сказал Кольке, – топай за мной. Свернули в капитальную боковую выработку с редкими светильниками на стенах.

Вскоре оказались в просторном, тоже освещенном бетонном помещении, с деревянными отсеками по бокам. В двух стояли лошади, остальные пустовали. Откуда-то появился мастер, доложив Чугаю, что с откаткой в порядке.

– Добро, – кивнул начальник.

Втроем прошли в ее конец, уселись за длинный дощатый стол, ввел Кольку в курс дела. Оказалось, здесь содержатся тридцать лошадей, сейчас они на работе, две чуть приболели. Уголь доставляют в вагонетках из-под добычной лавы*, откуда выдают по грузовому стволу на гора.*

– Есть одна особенность, – подчеркнул начальник. – Коногон управляет лошадью без вожжей, командами. «Пошла» «прими вправо», прими влево», «стой».

– И что, выполняют? – удивился Колька.

– Ну да. Специально обучены.

– И сколько груженых вагонеток может тянуть одна?

– До восьми. В каждой полторы тонны угля.

– Не слабо.

– И еще. В поездке не лихачить. Вагонетки могут сойти с рельсов и покалечить. А то и задавить насмерть.

– Понял, – ответил Колька.

– Значит так, Петро, – сказал Чугай мастеру. – Закрепишь за ним Ястреба.

Так Колька стал коногоном.

Ястреб оказался буланым жеребцом пяти лет, рослым и спокойным. Через неделю новичок освоился со своей профессией и стал выполнять норму. Бригада приняла его нормально, был в ней самый молодой.

Кольке нравилось курсировать в темноте длинного штрека, подсвеченной его лампой на насыпку* и обратно к стволу, слушать, гул колесных пар, наблюдать, как с конвейера грузятся вагонетки. В перерывах он с удовольствием ел свой «тормозок»* и обязательно угощал хлебом Ястреба.

Проработав коногоном семь месяцев, захотел стать забойщиком, как отец.

Лев Антонович не возражал, устроил сына в бригаду к своему куму – Лушину. Это был его земляк, на пять лет моложе, звали Матвей Васильевич. Для Кольки стал первым наставником. Учил, как рубить уголь отбойным молотком, отгребать его короткой «грабаркой»* и возводить за собой крепь, орудуя пилой с обушком. А еще учил, как спасаться в случае обвала, взрыва метана или прорыва в лаву подземных вод. Такое иногда случалось

В первый месяц, выехав после смены на гора* и помывшись в бане, Колька возвращался домой и, наскоро поужинав, валился спать. Настолько уставал. Затем привык.

От отбойного молотка весом в двенадцать килограммов, который почти все время приходилось держать на весу, вгрызаясь в угольный забой, мышцы налились силой, плечи еще больше раздались, тело стало жилистым и крепким. Зажатым в кулаке гвоздем он на спор пробивал «сороковку»* и не отставал в работе от других забойщиков.

Спустя год Колькина фотография висела на доске почета в клубе среди горняков – стахановцев. Зарплата была высокой, свыше тысячи рублей в месяц, большую ее часть отдавал в семью. На оставшуюся приоделся, купив себе хромовую куртку, кепку-восьмиклинку и ботинки «джимми». А еще давнюю мечту – мотоцикл. Велосипедов в поселке было много, а их единицы.

Это была последняя модель Ижевского завода, мощностью в восемь лошадиных сил, развивавшая скорость до сотни километров. Освоил ее Колька быстро и в выходные дни гонял по поселку или уезжал далеко в степь. В это же время стал посещать борцовскую секцию отца, освоив ряд захватов, бросков и подсечек.

Вечерами ходил в парк на танцы и общался со старшими по возрасту парнями. Иногда там случались драки с «западенцами». Те приезжали со Львовщины, Волыни и Закарпатья на заработки. Отмантулив в шахте год – два и накопив на хату или свадьбу, возвращались обратно.

Дрались, как правило, из-за местных девчат, за которыми приезжие были не прочь приударить. Колька и тут показал себя, уложив в одной из потасовок их вожака Богдана. Он был пятью годами старше, на голову выше и до этого своротил скулы не одному «рудничному».

По такому случаю, решив выпить, сложились. Один из парней сгонял в магазин, доставив несколько бутылок «Московской» и закуски. Водку Колька попробовал впервые, изрядно захмелел, а когда вернулся домой, отец отхлестал его вожжами.

– Рано начал, – пробурчал, закончив экзекуцию. – Яще раз напьешься, выгоню из дома. – Уразумел?

– Угу, – взглянул исподлобья.

Спустя неделю, проводив знакомых девушек, поздно вечером вместе с Володькой возвращались с танцев. В августовском небе мерцали звезды, где-то на домиках пиликала гармошка.

Шел я улицей Донской,

Меня треснули доской.

Ах, ты мать твою ети,

Нельзя по городу пройти!

бодро выдавал молодой голос

– Давай зайдем? – кивнул в ту сторону Володька. – Там еще ребята гуляют.

– Не, я домой. Завтра вставать рано, – отказался Колька.

– Ну, тогда бывай. Пожали друг друга руки, и брат свернул в проулок.

Когда подошел к своему дому, из- под верб нарисовались трое, заступив дорогу. Узнал приятелей Богдана.

– Ну шо кацап* попался?

Дальше слушать не стал, всегда бил первым. Саданул одного в лоб, тот опрокинулся на спину. В следующий миг сам получил чем-то тяжелым по башке, в глазах полыхнула вспышка. Когда очнулся, кругом никого не было, в затылке пульсировала боль. Пощупал, там росла здоровенная шишка.

– Ладно, – встал на ноги. – Еще не вечер. И, отряхнув брюки, похромал к воротам. В течение следующей недели отловил всех троих порознь, изрядно накостыляв. После этого конфликт с «западенцами» был исчерпан. Замирились.

Следующей весной в Краснополье приехал цирк. В его составе были фокусники с жонглерами, акробаты, канатоходец и дрессированный медведь. Представление состоялось в клубе при полном стечении народа. Вездесущая пацанва расположилась на полу у оркестровой ямы.

Артистические номера сопровождались бурными аплодисментами, горняки уважали кино и цирк. В заключение, шпрехшталмейстер объявил коронный номер – борьба человека с медведем, Зал замер в ожидании.

Два служителя вывели на сцену косолапого на цепи, за ним появился здоровенный малый в трико. Сойдясь, облапили друг друга, началась схватка. Зверь пытался свалить человека, человек зверя. Пыхтя, топтались минут пять, затем атлет сделал мишке подножку, тот завалился на бок.

– А-а-а! восторженно завопил зал, хлопая в ладоши, ребятня радостно завизжала.

Победитель, тяжело дыша и подняв кверху руки, обошел сцену и исчез за кулисами. А оттуда снова появился шпрехшталмейстер, став посередине.

Дождавшись, пока овации затихнут, громко объявил, – желающие, могут побороться с нашим медведем! В случае победы цирк выплачивает премию – четыреста рублей!

В зале оживились, сумма была немалая, а затем раздались сразу несколько голосов, – Лев Антоныч! Заломай топтыгу!

Сидевший рядом со старшими сыновьями в третьем ряду, он отрицательно покачал головой. Тем не менее, желающий нашелся. Им оказался забойщик с шахты «11-Рау» Боровик. Верзила ростом за два метра, с мощным торсом и мускулистыми руками. Пройдя вразвалку по проходу, поднялся на сцену, – я желаю!

– Поприветствуем героя! – прокричал в зал шпрехшталмейстер, а когда аплодисменты стихли, увел того за кулисы. Через несколько минут Боровик появился снова, одетый в борцовское трико. Ассистенты подвели к нему медведя, схватка началась. Несколько минут, как и прежде оба топтались по сцене, забойщик гнул зверя, вроде получалось.

– Петро, дави с него глину! – поддержали из зала, тот, с налившимся кровью лицом, усилил напор. В ответ медведь, заурчав, притиснул соперника к себе, он вскрикнул. Борьба закончилась. Человек, раскинув руки, лежал на сцене, ассистенты увели начавшегося злиться зверя. Боровик, мотая головой, поднялся и тоже ушел за кулисы. Болевший за него зал разочарованно вздохнул

– Запомните, хлопцы, человек медведя побороть не может, – сказал Лев Антонович сыновьям.

– А как же тот, что был первым? – спросил Колька.

– Гэта для затравки. Зверя научили поддаваться своим и ломать дурней.

Спустя еще неделю, на «Двадцать первой» шахте, расположенной за поселком в сторону Павловки случилась авария. В ночную смену там шла «посадка»* лавы, завалило бригаду. В такие отбирали наиболее отчаянных горняков, работа была смертельно опасной. Когда часть лавы отрабатывалась, и давление на пустое пространство усиливалось, посадчики в темпе убирали там крепь и быстро выбирались в промштрек. На этот раз не успели.

Через час у освещенной фонарями нарядной было полно народу. У многих на шахте работали отцы с братьями и мужья. Рядом со стволом стояли карета скорой помощи и автобус ВГСЧ*, под землей разбирали завал спасатели.

К утру наверх поднялась клеть с ними, в толпе разнесся слух, что пробиться к похороненным заживо, нет возможности. В нарядную, где заседал штаб, тут же оправилась группа старых горняков, в том числе Колькин бригадир Лушин и отец. Хотел было присоединиться, но его прогнали.

Там добровольцы заявили, что сами спустятся под землю, заменив спасателей. Их начальник возражал, но штаб дал согласие. Во второй половине дня на гора выдали посадчиков. Трех живых тут же увезли в больницу, еще двоих в морг. Заголосили жены погибших, народ стал расходиться.

– Как вам это удалось? Ведь у спасателей не получилось? – спросил Колька отца с Лушиным, когда вместе возвращались домой.

– Они Никола, шли в обход, а мы пробились напрямую, прорубив гезенок*, – устало ответил бригадир.

– Страшно было?

– Тольки дураки не баяцца, – хмуро взглянул на сына Лев Антонович.

После майских праздников (шел тридцать девятый год) Кольке домой принесли повестку, явиться в горвоенкомат. Такую же получил двоюродный брат Володька и еще несколько ребят с Краснополья.

Явившись к указанному времени, узнали – их призывают в армию. На следующий день прошли медицинскую комиссию всех признали годными и распределили по командам. Колька оказался в семнадцатой (артиллерийские войска), Володька в двадцать четвертой – кавалерия, а Витька Провоторов загремел на флот.

Кто-то из остряков тут же выдал поговорку

Лентяй в артиллерии, хвастун в кавалерии,

Пьяница на флоте, а дурак в пехоте!

– Га-га-га! – заржали остальные

Спустя сутки состоялись проводы с гулянками, так велось исстари, после которых в кузове полуторки всех доставили в Ворошиловградский областной военный комиссариат. Он находился на городской окраине в километре от железнодорожного вокзала. Туда доставлялись призывники со всей области, набралось полтыщи человек. Сутки прожили в многоэтажной казарме, на вторые прибыли «покупатели» из воинских частей.

Рекрутов построили на плацу с вещами, пересчитали и в сопровождении сержантов различных родов войск отвели на запасные пути вокзала. Там, под парами, стоял железнодорожный состав. У него снова построили, состоялась перекличка, погрузили в деревянные «теплушки». Каждая на сорок человек или восемь лошадей. Внутри в два этажа нары, застеленные соломой.

Колька с «рудничными», протолкавшись вперед, заняли нижние, под окошком. Определив вещмешки у стенки в головах, принялись наблюдать за другими грузившимися.

Одни по виду были городские, другие из сел и хуторов. Все без исключения в ношеной одежде и такой же обуви. Многие с похмелья, грустные и веселые. Последним в теплушку влез военный с двумя треугольниками в петлицах.

Для начала, выбрав лучшее место, согнал с него какого-то селюка* затем оглядев всех сообщил, – я сержант Лобанов. Слушаться меня как родного отца. Ясно?

– Ясно, – вразнобой ответил вагон.

– Ты и ты,– ткнул в двоих пальцем. – Под нарами брус. Установите в проходе.

Вытащив, вставили в скобы, перекрыв вход.

Через короткое время паровоз дал длинный гудок, по составу прошел лязг сцепок, тронулся. За открытыми дверьми поплыл запасной путь, затем платформа и вокзал, городские, утопающие в садах окраины, застроенные частными домами. Потом исчезли и они.

Колеса прогремели по железнодорожному мосту через Северский Донец, состав, набирая ход, вырывался на степной простор. В нем белели меловые горы, у далекого горизонта синели терриконы шахт.

Ехали несколько суток. Днем, во время остановок, Лобанов, прихватив тройку рекрутов уходил в голову состава за продуктами. Возвращаясь, приносили в мешках хлеб, тушенку, сахар и ведро кипятка, вместо чая. Миска с ложкой и кружкой у каждого была своя. Сержант оказался свойским парнем, был из саперов, служил в Таллине последний. год.

– Вот довезу вас до мест и на дембель. В родную Обоянь, – сказал как-то, закуривая папиросу.

– Так конечная остановка Таллин? – спросил кто-то из ребят.

– Ну да, – выпустил ноздрями дым.

По дороге часть команд выгружали и их уводили военные, теплушки пополнялись новыми призывниками. В Белгороде Колька распрощался с Володькой, обещали друг другу списаться. На одной из станции под Курском увели еще нескольких ребят с Краснополья. Остались с Провоторовым.

Следующей ночью состав остановился в Брянске, там приказали выходить команде, в которой состоял Колька.

– Ну, бывай, Витек, – прихватив тощий сидор*, протянул другу руку. – Еще увидимся.

– Обязательно, – крепко ее тряхнул.

Сошедших, их было человек тридцать, построили на платформе, проверив наличие, и строем увели с вокзала. За ним на площади стояли два грузовика, погрузились, выехали в город. Ночь была светлой, в ней различались многоэтажки с темными окнами, частные дома за заборами и безлюдные улицы. Переехали по автомобильному мосту широкую, с белесой пеленой тумана реку.

– Десна, – сказал кто-то из знающих. Остальные, покачиваясь на скамейках, молчали.

Сразу же за мостом начались густые леса, через полчаса въехали в небольшой городок. Миновав центр, грузовики направились к окраине, остановившись у высокой глухой ограды с железными воротами. Головной просигналил, из кирпичной пристройки рядом выскочил солдат. Проверив у сидящего в кабине лейтенанта документы, вернулся обратно.

Через минуту створки распахнулись, въехали на обширную территорию с булыжным плацем, по сторонам, меж сосен, кирпичные казармы. Остановились у последней, за которой имелись еще какие-то постройки. Хлопнули дверцы, последовала команда выгружаться, посигали из кузовов вниз.

Затем молодняк построили, чуть позже все стояли в просторном высоком помещении. У двери, рядом с тумбочкой, застыл дневальный со штыком на поясе. В другую сторону уходили двухярусные койки, заправленные солдатскими одеялами.

Потом оттуда появился молодцеватый старший лейтенант, затянутый ремнями и с красной повязкой на рукаве, сопровождаемый коренастым старшиной. Пройдя вдоль шеренги, остановились посередине.

– Значит так, – поворочал шеей офицер. – Вы прибыли для прохождения службы в отдельный артиллерийский полк Западного военного округа РККА. Сейчас вас отведут в баню, переоденут, а потом на завтрак. Пряхин, – бросил старшине. – Выполняйте.

– Напра-во! – рявкнул тот. – На выход!

Выполнив команду, пошаркали к двери, спустившись по ступеням вниз, вышли из подъезда на плац. Здесь Пряхин снова всех построил, направились в баню. Она была в одной из каменных построек за казармами. Там разделись, два солдата-парикмахера в серых халатах остригли всех наголо. Каждый получил мочалку с четвертушкой мыла, прошли в моечный зал, утопавший в клубах пара.

Закончив мыться, вернулись обратно, получив из раздаточного окошка по паре белья. В соседнем каждому выдали новенькое обмундирование: хлопчато-бумажную гимнастерку с шароварами, такую же «буденовку», кирзовые сапоги с портянками и брезентовые поясные ремни.

Облачившись в него, гражданское шматье сдали в то же окошко, из бани, строем отправились в столовую. На востоке из-за лесов поднималось солнце, наступило утро.

Столовая находилась на другом конуе плаца, под высокими соснами и была рассчитана на несколько сотен человек. Там было пусто, старшина рассадил команду на лавках за тремя крайними столами. На них высилась пирамидки алюминиевых мисок, рядом ложки, в торце каждого по десятку кружек.

Кухонный наряд быстро доставил бачки с горячей пшенной кашей, заправленной комбижиром, нарезанный крупными ломтями ржаной хлеб, чай в чугунных чайниках и сахар-рафинад из расчета три кусочка на человека. Проголодавшись в дороге, активно заработали ложками.

Далее Пряхин снова отвел молодых в казарму, определив каждому койку и показал, как их правильно заправлять. Затем под его контролем, усевшись на прикроватные табуретки, пришивали на гимнастерки петлицы с подворотничками. Кто не умел, учился наматывать портянки.

– Товарищ старшина, разрешите спросить? – обратился к Пряхину один из ребят.

– Валяй, – ответил, расхаживая по проходу.

– Почему кроме нас здесь никого нету? Вон сколько застеленных коек, да и в столовой пусто.

– Полк выехал в летние лагеря (остановился). На месте только рота охраны и тыловые службы.

– А мы?

– Вы будете проходить курс молодого бойца, потом воинская присяга и распределение по батареям.

Со следующего дня начался этот самый курс. Подъем в шесть утра, затем пятикилометровый кросс, далее зарядка на плацу и завтрак. После них изучение винтовки Мосина образца 1891/30 годов, ее сборка и разборка, зубрежка уставов. Далее обед, короткий отдых, а потом строевые занятия на плацу, обучение штыковому бою. После ужина физическая и саперная подготовка, изучение средств химической защиты. Отбой в двадцать два часа

Занятия проводили лейтенант Бабич из роты охраны и старшина Пряхин. В отличие от лейтенанта, недавно закончившего училище – жесткого и придирчивого, старшина служил последний год, был добродушный и покладистый. В первую же неделю Колька написал короткое письмо родителям, сообщив, что служит в артиллерийской части, кормят нормально, проходит курс молодого бойца.

А еще у него появился друг – Станислав Тоцкий. Родом из Ленинграда, учился в технологическом институте, откуда был отчислен и призван в армию. Невысокого роста, худой и молчаливый, он стал подвергаться нападкам со стороны Мишки Галича. Это был рослый и гонористый западенец из Ровно, любивший изгаляться над теми, кто слабее.

Однажды, во время короткого перерыва в курилке, Галич обозвал Тоцкого жидом. Тот залепил ему пощечину, в ответ получив кулаком в челюсть, покатился по земле.

– Ну, держись, пархатый! – хотел продолжить обидчик.

– Не тронь, – заступил Колька Станислава.

– А то шо, москаль?

Тут же получив под дых, согнулся, а Колька, наклонившись, прошипел, – изувечу.

– Кончайте, хлопцы! – вмешались остальные. Инцидент был исчерпан.

Вечером, после отбоя (их койки были рядом), Стас рассказал, что его отец – поляк, воевал в Гражданскую у Якира*, а потом работал инженером на Адмиралтейском заводе. Год назад арестован и осужден как «враг народа».

– Из института тебя за это поперли? – спросил Колька.

– За это, – сокрушенно вздохнул.

– Ладно, не бери в голову. Давай спать.

В окна казармы лился лунный свет, с других коек доносился храп. Уснули.

Спустя полтора месяца курс обучения закончился, всех грузовиками доставили в летний полковой лагерь. Находился в десятке километров к западу, в сосновом бору. Его пересекала широкая просека, по сторонам тянулись ряды брезентовых палаток. За ними, под навесами, стояли орудия, с другой стороны дымили полевые кухни. Просека заканчивалась уходящей вдаль пустошью, оборудованной под артиллерийский полигон.

На следующее утро, солнечное и росистое, пополнение приняло Присягу.

Часть была выстроена в каре* на обширной поляне, куда после команды «смирно!» парадный расчет под звуки оркестра вынес развернутое полковое знамя. Далее с краткой речью выступил командир, разъяснив молодым красноармейцам значение совершаемого ими действия и обязанности, которые оно налагает.

Вслед за этим над шеренгами разнеслось «вольно!» – начался сам процесс.

Принимающие вызывались из строя, подходили к накрытому кумачом длинному столу в центре, брали в руки и торжественно зачитывали текст Присяги. Вслед за этим расписывались в специальной журнале против своей фамилии.

По такому случаю объявили выходной, повара накормили праздничным обедом, а вечером под открытым небом показали новый фильм «Трактористы».

Очередным утром прибывших распределили по батареям. Колька со Стасом попали в первую, но в разные расчеты. Командовал батареей старший лейтенант Нургалиев. Расчет, в котором предстояло служить Кольке, насчитывал четырех человек.

Командир орудия – сержант Алешин, служил по третьему году, наводчик – младший сержант Воскобойник столько же, замковой – красноармеец Минин, полтора. Подносчик снарядов – красноармеец Улямаев подлежал увольнению в запас. На его замену и пришел Колька.

Расчет принял новичка доброжелательно, командир спросил, – откуда родом, парень?

– Из Донбасса, товарищ сержант.

– Твой земляк, – кивнул Воскобойнику.

– А конкретно? – поинтересовался тот.

– Ворошиловградская область, город Брянка.

– Шахтер?

– Да. Работал в забое.

– Ну а я из Макеевки, сталевар. – Держи пять, – тряхнул руку.

Познакомился и с остальными.

Алешин был сибиряк, в прошлом охотник – промысловик, Минин с Дальнего Востока, плавал на траулере. Улямаев пас овец у себя в Башкирии.

– Ладно, – сказал после этого Алешин, – топай за мной. Покажу, на чем работаем.

Выйдя из палатки направились к навесам, под которыми стояли пушки. У крайнего, в тени, скучал часовой.

– Со мной, – бросил сержант, прошли вдоль длинного ряда, остановились у одной. – Вот она, наша красотка, – похлопал по стволу. – Будет тебе невестой на три года. Ну как?

– Нравится, – энергично кивнул Колька.

– Не то слово. Перед тобой новейшая противотанковая пушка 53-К. Принята на вооружение год назад. Калибр сорок пять миллиметров, дальность стрельбы четыре четыреста метров, скорострельность до двадцати выстрелов в минуту. Масса в походном положении тонна двести, перемещается на конной тяге. А вот это снаряды, – обойдя кругом, открыл крышку одного из ящиков.

– Можно подержать? – спросил Колька.

– Валяй.

– Кило полтора будет, – прикинул на руках.

– Угадал, килограмм четыреста тридцать граммов. С расстояния пятисот метров пробивает сорока трех миллиметровую броню.

– Не слабо, – осторожно вернул на место.

– Ну а теперь расскажу о нашей батарее, – закрыл крышку ящика Алешин.

Как ты уже знаешь, ею командует старший лейтенант Нургалиев. Назначен год назад. В батарее три огневых взвода, в каждом по два орудия. Наш расчет входит в первый – командир лейтенант Семыкин. Недавно выпустился из училища. Общее число личного состава пятьдесят шесть человек. Помимо этого имеются тридцать лошадей, пароконные повозки и полевая кухня. На этом пока все (закончил).

Так началась Колькина служба в артиллерийской батарее.

По утрам, после зарядки и завтрака начинались занятия по обслуживанию материальной части и отработке расчетов. Они заключалась в транспортировке орудий конной тягой на позиции, их боевому развертыванию и выполнению специальных упражнений согласно наставлениям.

У Кольки они были самыми простыми – извлекать из зарядного ящика снаряды и подносить к орудию. А поскольку вес их был много меньше отбойного молотка, делал это играючи. В расчете практиковалась взаимозаменяемость, его вскоре обучили обязанностям замкового, что тоже получалось. Спустя неделю впервые принял участие в стрельбах по мишеням, где расчет показал высокие показатели. По такому случаю комбат объявил ему благодарность. У Кольки она была первая.

По вечерам встречались со Стасом (их взвод жил в одной палатке) делясь впечатлениям. Из Тоцкого готовили наводчика – делал успехи, сказалась учеба в институте.

Дни в летнем лагере летели быстро, наступил август, а в первых числах сентября полк вернулся в Карачев. Там Кольку ждало письмо из дома, писал Алексей. В нем сообщал, что у них все в порядке, поступил крепильщиком на шахту. Родители не болеют, братья и сестренка передают привет.

– Ну и отлично, – свернув, сунул в карман.

В очередное воскресенье вместе с Алешиныи и Воскобойником, впервые отправился в увольнение.

– Рад? – поинтересовался земляк.

– Еще бы, – расплылся в улыбке.

После осмотра внешнего вида дежурным по части, в числе других увольняемых вышли за ворота КПП *. День выдался погожим, в воздухе летали нити паутины.

Для начала, по просьбе Кольки, зашли в ближайшую «фотографию», где он снялся в полный рост. Вручив квитанцию, мастер обещал выполнить заказ к вечеру.

– А теперь выпьем сельтерской, – сказал Алешин, когда вышли на улицу. Направились к голубой тележке с тентом.

– Всем с двойным сиропом, – вручил продавщице червонец. Та, отсчитав сдачу, поочередно наполнила стаканы. Пузырящийся напиток приятно шибал в нос, с удовольствием высосав, не спеша пошли дальше.

Город был небольшой, стоял на берегу реки. В центре различные учреждения и магазины, неподалеку старинный собор и пожарная каланча, улицы мощены булыжником, на окраинах бревенчатые дома, окруженные садами.

Погуляв с час, решили зайти на местный базар, рядом с маслобойным заводом. Он был многолюдный и шумный, заполненный горожанами и жителями близлежащих сел. В лавках торговали мануфактурой*, на лотках всякой всячиной, селяне продавали с возов рожь с пшеницей, овощи и всяческую живность.

Внезапно впереди раздались крики «держи вора!» навстречу из толпы вынесся малый, по виду цыган.

– Дорогу! – истошно вопил, размахивая зажатым в кулаке ножом, люди в испуге шарахались по сторонам. Когда бешено вращая глазами, пробегал мимо, Алешин сделал ему подсечку, кувыркаясь, полетел на землю.

Ах ты ж сука! – попытался вскочить, не успел. Набежавший Колька саданул кулаком по курчавому затылку, обмяк. Вместе с Воскобойником, заломав руки, подняли. Всех тут же окружила толпа, раздалась трель свистка, через нее пробились два милиционера. За ними потный здоровенный дядька в свитке и тяжелых сапогах.

– Попался ворюга! – размахнулся для удара. Старший милиционер не дал.

Чуть позже цыган с задержавшими его и потерпевший сидели в участке, тут же на базаре. Милиционеры вернули дядьке украденный бумажник, тот пересчитал деньги, оформили на вора протокол и всех, кроме него, отпустили.

– Спасибо, хлопцы, – пожал всем троим руки селянин, когда вышли наружу. – Айда со мной. Угощу.

– Это можно, – переглянулись сержанты.

На краю ряда возов, с которых торговали живностью, попросил обождать и вскоре вернулся с небольшой корзинкой, накрытой чистой холстиной, – тут вам выпить и закусить.

– Благодарствуем, – ответил Алешин и кивнул Кольке, – прими.

– Да, подфартило нам, – рассмеялся Воскобойник, когда отошли. – Ну что, двинем на природу?

Алешин молча кивнул, направились к воротам.

Выйдя за них, свернули в переулок, опускавшийся в низину, за последними избами блеснула неширокая река. Подошли к низкому берегу, густо поросшему ивами, расположились на небольшой солнечной полянке.

– Давай, Никола, открывай, – кивнул Алешин на корзинку.

Тот, расстелив на траве холстину, поочередно выложил на нее кусок сала, ржаную паляницу*, три луковицы и в завершение поставил зеленого стекла бутылку, заткнутую бумажной пробкой.

– Ну – ка, – вынув пробку, понюхал содержимое Воскобойник.

Алешин в свою очередь достал из кармана складень, раскрыв, нарезал крупными ломтями сало, хлеб и очистил лук. Взяв бутылку в руку, сказал «будем» и забулькал кадыком. Утерев ладонью губы, пустил по кругу. Распив, стали закусывать.

– Крепкая у тебя рука, Николай, – жуя сало, сказал Алешин. – Ловко вырубил злодея.

– Шахтеры, они такие,– покровительственно похлопал Кольку по плечу земляк.

Умяв все, что было, холстину с бутылкой определили в корзинку и повесили на ветку, кому-нибудь пригодится. Настроение было отличное, головы чуть кружились. Сняв гимнастерки, улеглись на травку и задремали. Когда проснулись, солнце наполовину скрылось за гребенкой лесов, от реки тянуло прохладой.

– Ну что? Пора и в часть, – широко зевнул Алешин.

Ополоснув в реке лица, натянули гимнастерки, заправились и неспешно двинулись обратно. По пути зашли к фотографу, тот вручил Кольке готовые снимки.

– КрасавЕц – оценили старшие товарищи.

До отбоя он написал родным письмо, поместив в конверт одну из фотографий, и вручил для отправки батарейному почтальону.

В ноябре личному составу объявили, что началась война с Финляндией. На политзанятиях разъяснили, белофинны напали первыми, обстреляв из орудий советские части на Карельском перешейке.

Многие, в том числе Колька, тут же написали рапорта с просьбой отправить на фронт, бить коварного врага и стали ждать результатов.

Зима того года выдалась суровая – в январе легли небывалые снега и ударили сорокоградусные морозы. Печи топили непрерывно, но в казармах было зябко, поверх тонких одеял укрывались шинелями. На занятия в поле не выезжали (имелись случаи обморожения), пушки стояли в артиллерийском парке, там же проводилось их обслуживание.

Строевые занятия на плацу отменили, заменив их хозяйственными работами: в первую очередь расчисткой территории от снега и доставке из леса березового швырка на дрова. Кроме того чаще стали внутренние наряды и караулы. Один из таких едва не закончился для Кольки плачевно.

В первых числах февраля их батарее выпало охранять продовольственный склад, расположенный на окраине части. Разводящий – им был Алешин, в двенадцать ночи поставил его на пост и, дав краткий инструктаж, вернулся в караульное помещение.

Колька, облаченный в буденовку, овчинный тулуп до пят, валенки и с «трехлинейкой»* на плече, остался один. Ввиду сильных морозов бдить предстояло два часа, вместо четырех. Паря ртом стал прохаживаться по периметру, объекта. Ночь была тихая, в небе мерцали звезды, под ногами, искрясь, скрипел снег.

Минуя тыльную часть склада, обратил внимание на свет в дальнем из окошек. Любопытствуя, подошел вплотную. За решетчатым переплетом с открытой внутрь форточкой, у потолка горела лампочка, ниже стоял обитый жестью стол. На нем высился куб сливочного масла размером с ящик, рядом – довесок кило на два.

Сразу же захотелось есть. Кормили в полку неплохо, но первогодкам не хватало. Так было всегда. «Хорошо бы этот кусок нашим ребятам в карауле» мелькнуло в голове. На глаз прикинул расстояние от стола до окошка, выходило метра два.

«Была – не была» принял решение. Сняв с плеча винтовку со штыком, правой ладонью в двупалой рукавице охватил цевье, и, вытянув руку, потянулся винтовкой к столу. Далее последовал укол (штык на четверть вошел в довесок), потянул назад. В следующее мгновение он соскользнул, оставшись торчать в масле.

Тихо ругнувшись, попытался вставить штык на место. Увы! Ствол не попадал в крепление. Уставшая рука стала дрожать, вынул «мосинку»* наружу. Через минуту повторил. Результат был тот же самый.

Оглянувшись, кругом было пустынно, снял тулуп, предприняв новые попытки. Безуспешно. На горизонте замаячил трибунал, со всеми вытекающими. Окатило жаром, предпринял еще одну. Уцепил! Осторожно потянул винтовку обратно. Достав, повернул хомутик, прочно закрепив штык. Поставив оружие у стены, утер со лба пот и одел тулуп.

Когда завершил обход склада, со стороны караулки донесся скрип валенок, Алешин привел смену.

– Что-то ты какой-то распаренный, – сказал, когда снял с поста.

– Температурю, немного простыл, – ответил Колька.

– Может сходишь в лазарет?

– Да нет. Все нормально.

В марте морозы спали, война с Финляндией закончилась, на выгодных для СССР условиях был заключен мир.

Глава 3. Война

К апрелю сорок первого года, закончив полковую школу, Николай получил звание сержанта и стал командиром расчета «сорокопятки» в той же батарее. Наводчиком у него был ефрейтор Яшкин из Саратова, замковым грузин Куртадзе, подносчиком снарядов Марчук из Закарпатья – оба красноармейцы.

В начале лета, как обычно, полк выехал на учения в летние лагеря. Учения были такими же, как и раньше – с маневрами, отработками и боевыми стрельбами.

Одним таким вечером, вернувшись после них в лагерь, батарея отдраила стволы орудий от порохового нагара, привела их в исходное, и отправилась на ужин. После него, усадив личный состав у палатки на траву, политрук по фамилии Касаткин выступил с очередной политинформацией.

В Европе уже полным ходом шла война. Начавшая ее Германия вторглась в Польшу, захватила Данию с Норвегией, Францию и Грецию, накапливала свои войска у западных границ СССР. Все это порождало слухи о возможном нападении немцев на Страну, которые жестко пресекались.

Для начала Касаткин напомнил красноармейцам договор о ненападении заключенный между Германией и Советским союзом в 1939-м, отметив, что он неуклонно исполняется. Затем достал из полевой сумки свежий номер «Правды» и громким голосом зачитал сообщение ТАСС*. Из него следовало, что стороны соблюдают условия договора, а распространяемые слухи о предстоящей войне между ними являются лживыми и провокационными.

Закончив, свернул газету, вернув в сумку, и оглядел присутствующих – вопросы?

– Разрешите? – поднял руку один из сержантов.

– Валяй, Марченко, – кивнул фуражкой.

– А кто распространяет эти самые слухи?

– Враги народа, которых еще не всех пересажали. Так что нужно быть бдительными.

– Ясно.

– Имеются ли еще?

Больше вопросов не было.

На этом политинформация закончилась, батарею распустили, через час состоялись вечерняя поверка и отбой. Николай сразу же уснул, проснулся от того, что кто-то теребил за плечо. Оказалось сосед по койке Яшкин

– Чего тебе? – недовольно повернул голову.

– Товарищ, сержант, – прошептал ефрейтор. – Над нами самолеты.

Прислушался. Откуда-то сверху доносился ровный гул.

– Ну и что? Наверное, у летчиков ночные полеты.

В часе езды от лагеря находился полевой аэродром авиационной части.

– У наших другой звук. Вдруг это война?

– Замолчи дурень, а то попадешь во враги народа. Касаткин же разъяснял.

Повернулся на другой бок и снова засопел носом.

А на рассвете полк подняли по тревоге, приказав грузиться на полуторки. К конным упряжкам прицепили пушки, и вскоре длинная колонна, выехав из леса, попылила грунтовкой в сторону Карачева.

Прибыв в часть, узнали, началась война с Германией. Отнеслись к этому по разному. Одни с тревогой «а как же пакт о ненападении?», другие «да мы их шапками закидаем!».

Спустя еще двое суток из первой фронтовой сводки Совинформбюро узнали, что противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец на Минском направлении. В остальном Красная армия дала агрессору решительный отпор. Затем сводки стали тревожнее, немцы захватили Минск со Львовом, Ригу и Кишинев, началось сражение за Смоленск.

К тому времени Ставкой Верховного главнокомандующего был создан Брянский фронт. Карачев обороняла войсковая группа генерала Рейтера. Сюда же была переброшен стрелковый полк 194-й дивизии РККА с приданной ему ротой танков. Артиллерийский полк, в котором служил Николай тоже вошел в боевые порядки группы.

Свой первый бой их батарея приняла в сентябре, на западной городской окраине, превращенной в оборонительный рубеж. Ранним утром его атаковала немецкая пехота. Бой был скоротечным. Артиллеристы сожгли четыре бронетранспортера, красноармейцы из окопов уничтожили пулеметно-ружейным огнем до батальона противника.

Плачевно закончилось немецкое наступление и на других участках обороны. Там, перейдя в контратаку, советские бойцы разбили эсэсовский полк, захватив его штаб и знамя.

Однако радость от первой одержанной победы была недолгой. Вскоре над головами появились немецкие пикировщики, нанеся по позициям оборонявшихся бомбовый удар. Вверх взлетали фонтаны земли, бревна и ошметки тел, ее затянули клубы дыма. Когда же, спустя час, самолеты отбомбившись, ушли на запад, из уцелевших перед батареей окопов донесся крик, – танки!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.