# Смертельное Таро

Валерия Хелерманн

Ее боготворил Париж. Ее дар стал проклятьем.

Хелена мечтала о красоте, балах, о славе и признании. Карты Таро ей это дали, но цена оказалась слишком высока. Самые знаменитые люди Парижа выстраиваются в очередь к госпоже Провидице, но в видениях ее преследуют лишь кошмары, неотличимые от реальности. В конце концов она видит лишь один выход: убийство.

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Wonder-studio / Shutterstock.com


Используется по лицензии от Shutterstock.com

https://cloud.eksmo.ru/s/Y9G8tjfYQyJzNPM


© Хелерманн В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Аркан 0


В костре вдруг что‑то треснуло, фейерверком рассыпались искры. Словно над алтарем взвился демон, стал лязгать зубами-иглами, трястись от довольного хохота. Тихо и гнусаво нашептывать: «Спасибо за душу и плоть, провидица».

Хелена вздрогнула, будто тело свело судорогой посреди ночи. Жар волнами расходился по телу. Пальцы же сводило от холода, хотелось сунуть их прямо в огонь. Греться, пока лопается волдырями и обгорает кожа: позволить чужой эфемерной челюсти прокусить их.

По ту сторону пламени со скучающим видом ссутулился Леонард. Поигрывая бокалом, губами он сжимал сигару. Он весь был окутан дымом, словно клочьями пыли: вытянутое лицо как бы парило в воздухе. Леонард молчал, и оттого чудилось, что кроме Хелены и танцующего в огне демона, придуманного ею же, рядом никого не было.

Вдали множеством свеч искрились окна поместья. Построенное в низине, оно выглядело особенно далеким и даже чужим. Оттуда доносились звуки оркестра и смех, в то время как Хелена с Леонардом молча стояли на небольшом холме вдвоем и не сводили глаз с неба. Им одним было совсем не весело.

Внезапно откуда‑то снизу раздался женский голос:

– Мадемуазель провидица! Мадемуазель, неужели это вы?

В недоумении Леонард изогнул бровь.

– Кажется, сегодняшний вечер так удался, что гости разбрелись от тоски.

К ним стремительно двигалась какая‑то дама: лично Хелена ее не знала, но, очевидно, та была среди приглашенных на праздник. По голосу и движениям читалось количество выпитого: незнакомка почти бежала, размахивая над головой веером.

– Мадемуазель, это большая удача, что я встретила вас вдали от шума! Недавно вы гадали моему брату, и я хотела бы лично выразить признательность!

Осторожно, но на удивление быстро она начала подниматься на холм.

Леонард с немым вопросом взглянул на Хелену, но она даже не повернулась. В голове у нее было пусто, не удавалось ухватить ни одной мысли. Нутро обуревала все та же жажда броситься в пламя. Чтобы череп покрылся обугленной дымящейся коркой, а от мозга остался лишь пепел. Сил придумывать оправдания у нее уже не было: от усталости даже ровно стоять на ногах удавалось с трудом.

– В поместье вас обыскались! Ваш отец заметно встревожен и теперь расспрашивает гостей, нам стоит вернуться вместе!

Наконец женщина обратила внимание на костер. Раскрасневшимся лицом она сунулась почти в самое пламя:

– Но отчего вы палите одежду? Эти наряды настолько вышли из моды? Только подождите… Я уверена, что сегодня видела на ком‑то эти вещи!

Дама отпрянула от кострища. Взгляд ее испуганно забегал по лицам.

– Там все в крови. Не говорите мне, что вы прямо сейчас… что там тело!

– Ох, мадемуазель, не волнуйтесь, здесь только ненужная ветошь. Иначе вы бы и сами определили по запаху. – Леонард стряхнул сигарный пепел. – Труп в другом месте.

Мгновенно протрезвев от услышанного, незнакомка прижала к груди задрожавшие руки и в испуге попятилась.

– М-мне нужно позвать месье де Фредёра!

Леонард устало вздохнул. Целый вечер он разбирался со всем в одиночку. Печально бросив в огонь сигару, которая сразу вспыхнула, смешавшись с горящим тряпьем, он расстегнул сюртук и потянулся рукой к внутреннему карману.

А потом выстрелил. Дама испуганно осела на землю.

Глаза все так же недоуменно распахнуты, а губы – расслаблены. Она потянулась было к лицу, почувствовав, как изо рта льется кровь, но не успела – рука лишь слегка приподнялась и опустилась вновь почти сразу.

Беззвучно женщина упала лицом в землю и скатилась вниз по холму.

– Никому ничего не нужно, – ответил Леонард все тем же холодным голосом.

Убрав револьвер, мужчина с прежним холодом сделал глоток из бокала. Вновь воцарилось молчание.

Теперь они вновь молча смотрели на танцующего в огне демона. На розовую пузырящуюся пену у его рта, на пальцы с ногтями – древесными щепками. Возможно, он существовал на самом деле. Хотя, быть может, это просто помешательство на двоих.

Внезапно Хелена затряслась от беззвучных рыданий. Не в силах повернуться к убитой, она прикусила губы и продолжала смотреть на костер. В отблесках пламени блестели крупные слезы.

– Я не хотела, чтобы кто‑то по моей вине умирал! – наконец не выдержала она. – Эту женщину я даже не знаю!

– Выходит, смерть знакомых дается вам легче? Ох уж нравы юных девиц.

– Прекратите нести эту чушь! – Хелена все не могла успокоиться. Ее голос срывался. – Сейчас можно было решить все иначе, я не просила сразу стрелять!

– Устроить исчезновение двух гостей проще, чем публично оправдываться за одно убийство. Жаль, что вы не понимаете этого. – Леонард вздохнул. – Или у вас появилась идея, почему мы избавляемся от вещей человека, который пропал во время праздника? Тогда можете сейчас же рассказать отцу. Только облегчите работу жандармам.

От слов Леонарда у Хелены перед глазами вновь пронеслись события последних часов: пустой коридор, мрачная душная комната. Смех, чужие холодные руки на собственной шее. А следом – кровь на стенах и одежде. И улыбка на искаженном смертью лице, которая преследовала ее даже сейчас, когда труп был надежно спрятан.

Страх, смешанный с отвращением, вновь подступили к горлу. Не в силах ни сглотнуть этот ком, ни ответить Леонарду на колкость, она молча запрокинула голову.

Прямо над ними луна склонила свою посмертную глиняную маску. Заплывшие пустые глазницы безжизненно смотрели куда‑то сквозь них. У Хелены были веские основания винить этот прибитый к небу труп во всех своих бедах. Ей хотелось услышать ответ хоть на один из своих вопросов прямо оттуда, сверху.

Но никаких ответов не последовало.

## Аркан I


Попади мадемуазель де Фредёр к врачу своевременно, на вопрос «Когда у вас начались проблемы со сном?» она с уверенностью бы ответила, что ровно два месяца назад, семнадцатого июня. Если быть совсем точной, где‑то без десяти полночь – в то время она имела привычку ложиться особенно поздно.

Но едва ли был шанс предотвратить это вовремя. Поначалу новая жизнь походила на одну из тех романтичных историй, написанных размашистым почерком, что Хелена видела в альбомах знакомых девиц – по старой памяти их еще бездумно называли подругами.

Той ночью пламя свечей, тонкое и высокое, привычно подрагивало от ветра. Свет наполнял комнату скользящими бликами, попадая на стеклянные подвески на канделябрах, висящие на зеркале бусы, сосуды с маслами и туалетной водой. Это было похоже на озерную гладь с мелкой искристой рябью. Доска для шахмат с тонкой росписью лежала раскрытой на небольшом столике, и резные фигуры казались живыми.

Хелена подошла к трюмо и с будничной озадаченностью стянула сорочку в области талии. Вид привычно расстроил: округлостей, обещанных гувернантками в детстве, так и не появилось, а рельеф обтянутых кожей ребер сгодился бы для гипсового слепка. Зеркала Хелена никогда не любила: отражение вызывало в ней лишь чувство подавленности. Однако смотрелась в них девушка как можно чаще, с особым мазохистским удовольствием отмечая все изъяны и недостатки. Она понимала, что стала жертвой огромной природной несправедливости, так что жалость к себе была давно ей знакома. Какое чудо должно произойти, чтобы хоть кто‑то увидел в ней женщину? Ей не дано было это понять.

Тело. Фигура. Емкость. Она пыталась смириться с тем, что никогда не станет предметом чьей‑то влюбленности, но в душе это глубоко удручало ее. Временами Хелена сама себе казалась полой змеиной кожей – ей не хватало чего‑то настоящего и живого внутри высохшей змеиной трухи.

Уснуть не получалось. Казалось, из распахнутых окон веяло не свежестью, а опаляющим жаром, словно из печки. Хелена уже вся извелась, ей было неудобно и душно, а мятая простыня впечаталась в кожу.

Чтобы отвлечься от изнеможения, свойственного летним ночам, Хелена разлеглась на кровати и выдохнула. В голове возникли чудесные нечеткие образы: двое юношей навели друг на друга мушкеты, готовые стреляться за право быть ее спутником жизни. За их спинами шелестят красные клены, а сама девушка бежит в черном… нет, в белом шелковом платье, ведь ей одной по силам прекратить их вражду. И когда она останавливает их взмахом руки, мужчины бросаются в ноги и наперебой признаются ей в своих трепетных чувствах. Предаваться подобным фантазиям, различным вариациям одного и того же сюжета всеобщей любви, было приятно и спустя годы: по телу разливалась сладкая нега и от невольной улыбки подрагивали уголки губ.

Перед тем как наконец провалиться в сон, ей показалось, что люстра кружилась, как украшение над детской колыбелью, а дверь, отворяясь, скрипнула.

* * *

Не успев до конца проснуться, Хелена почувствовала, что ей очень холодно. Пальцы на ногах онемели, неприятно ныл копчик. «Чудесно, я застудила спину, нужно хотя бы закрыть окно», – подумала она сквозь ускользающий сон и перевернулась на другой бок. Голова заболела от столкновения с жесткой поверхностью. Подушка куда‑то пропала. Рукой она пошарила рядом с собой, но пальцы скользили по холодной твердой поверхности. Наконец она поняла.

Это не ее комната.

Хелена вскочила и тотчас схватилась за голову, чуть не упав обратно. Из-за резкого подъема в висках застучали музыкальные молотки, и с каждым движением саднящий аккорд повторялся.

От кривых черно-белых узоров плит на полу у Хелены зарябило в глазах. На расстоянии вытянутой руки стоял то ли бокал, то ли подобие маленькой вазы – асимметричная чаша, словно выдолбленная из куска хрусталя.

Девушка поджала ноги и попыталась собраться с мыслями. С одной стороны, непреодолимо хотелось улечься обратно и уснуть прямо здесь, позволив утихнуть шуму в ушах. С другой – она понимала, что нужно как можно скорее уйти из этого странного места. И чем дольше Хелена продолжала сидеть, тем сильнее происходящее пугало.

– Скорее бери кубок и подойди, чтобы выпить за прибытие короля! – Хелена вздрогнула. Откуда‑то издали донесся торжественный возглас, отразился от высоких сводов. На миг в нем зазвучали пугающе низкие ноты:

– …Пить за короля!

За окном тяжелые коричнево-серые тучи метались подобно поднятой ветром пыли. Звук шел откуда‑то из-за спины. Хелена повернулась.

На расстоянии шагов сорока высилось нечто среднее между восточным шатром и занавесом театральной сцены, с потолка свисали гирлянды из золотистых звезд, всюду были раскиданы подушки из дамасской ткани.

– Ну что, моя волшебная, ты наверняка в предвкушении?

На Хелену снизу вверх, прищурившись, смотрела смуглая темноволосая женщина, одетая на грани вульгарности. Расшитое золотом пестрое платье, длинные серьги с монисто и чудной головной убор вроде чалмы. Определить ее возраст было непросто: в уголках губ и глаз отчетливо виднелись тонкие нити морщин, кожа шеи уже была дряблой, но декольтированный бюст выглядел на зависть упругим и пышным. И подобное следу от удара, у самых ключиц красовалось родимое пятно размером с ладонь.

Хелена призналась, что ничего не понимает.

– Как же? Разве ты не рада приезду короля кубков? Разве это не предмет твоих грез? – Женщина отвернулась. – Какая ты все же странная! Ведь речь идет не о паже мечей или о рыцаре пентаклей. Король кубков всегда достойная партия. Особенно в том случае, если около него не окажется дьявола или нескольких мечей.

Хелена повторила, что по-прежнему не понимает ни слова.

Незнакомка расхохоталась, и зала наполнилась звуками, подобными звону бубнов, звуками восточного табора, цыганского каравана.

– Что ж, поверь, скоро ты все поймешь! И я имею в виду не только ближайшие новости, моя волшебная. Давай же выпьем за начало твоей захватывающей жизни! И за короля кубков! – женщина вытянула руку со своим бокалом и замерла.

Сверху закапало. От внезапных ударов капель по плечам Хелена задрала голову: свод затянуло мутноватой дрожащей пленкой. Красное море разлилось на потолке. Вдруг жидкость струями полилась по стенам, посыпалась крупными каплями. Запах стоял как у разбавленного цветочного меда и засахаренных восточных фруктов.

Бюст дамы напротив окрасился красным, разводы заструились по смуглому улыбающемуся лицу.

– Уже чувствуешь, как становишься верховной жрицей?

Хелена не ответила. Сорочка, липкая от сладкой жидкости, сковала тело, в глазах заколол стеклянный песок, будто она сейчас плакала. Сделать глоток. Только вот…

Вино ли это?

– Это неправда! – почти выкрикнула она. Затем резко выдохнула.

Хелена отбросила одеяло, в котором невольно запуталась ночью, и дышать стало легче. Все закончилось. Осознание неприятно кольнуло. Захотелось закрыть ненадолго глаза и увидеть, чем завершилось то странное, пугающее сновидение. Ей будто удалось избежать несчастья, к которому слишком долго готовился.

С наступлением утра сошла на нет и таинственная дымка, блики не шептались больше на стенах. Верещали за окнами птицы, а разбросанные шахматные фигуры создавали теперь лишь ощущение беспорядка. С улицы доносились запахи цветущего жасмина и крепкого, гудящего в носу табака.

Хелена не верила в вещие сны, но сейчас ощущала внутри беспокойство. Перед глазами вспыхивали отдельные образы – будто она пыталась вспомнить историю, произошедшую много лет назад. Свежо было только ощущение капель на коже.

Звать служанку не хотелось, поэтому девушка сама справилась со всем исподним бельем, нижней юбкой и платьем, проигнорировав ненавистные корсет и кринолин из ивовых прутьев. Отец проявлял снисходительность к ее внешнему виду дома, а сама Хелена, не считая себя от природы красивой, не видела смысла в попытках что‑либо исправить.

Мадемуазель де Фредёр спускалась к завтраку в растрепанных чувствах. Старая лестница от каждого шага тихо поскрипывала. Из гостиной раздались голоса – оказалось, уже с утра к отцу потянулись визитеры.

– …И на момент развода они были настолько «на ножах», что делили даже столовые приборы! Нам пришлось описывать каждую десертную вилку!

Раздался тихий, похожий на шипение смешок. Хелена беззвучно скользнула в гостиную и взглядом сразу столкнулась с гостем:

Напротив отца, который привычно вспоминал истории, связанные с работой, сидел незнакомый мужчина. Тот смеялся, прикрывая пальцами рот, отчего звучал глухо. Его словно душили. Высокий, костлявый; одежда вся черная – на фоне светлых тонов комнаты он выглядел приглашением на чьи‑то помпезные похороны. В руке незнакомец держал бокал с коньяком. Поодаль лежал старый цилиндр, бархат на нем выгорел пятнами.

– С поздним утром, дорогая! – поприветствовал ее отец, не меняя воодушевленного тона. Внешний вид дочери его, судя по всему, совсем не смутил. – Это моя любимая дочь, мадемуазель Хелена. Мадемуазель Хелена, это мой давний друг, месье Леонард Гобеле.

Гость с кресла не встал. Подхватив с пола шляпу, он на секунду водрузил ту на голову, приподнял и вальяжно откинул обратно. И улыбнулся, не убирая руки от лица.

Не найдясь, что сказать в ответ на вульгарность, Хелена демонстративно отвернулась к отцу.

– Можешь ли себе представить – мы с Леонардом не могли встретиться с конца января! Все это время он провел в Будапеште, чтобы помогать кузине после рождения первенца. Кажется, это были первые крестины, в организации которых вы принимали участие?

Мужчина слегка вскинул брови и, по-прежнему не отнимая руки, ответил:

– Признаю, я привык к торжествам другого толка.

– Ох, друг мой! – Отец на этих словах приобнял гостя за плечи. – Дети, эти цветы жизни… Чем больше работаю с людьми, чей брак распался, тем больше начинаю возвышать ценность семей.

Потупившись, Хелена заметила, что на манжетах перепутаны пуговицы, но поправляться уже было поздно.

– Да, это безумно интересно, – наконец не выдержала она. Сразу же вспомнилась сотня причин находиться где угодно помимо гостиной. – Но после долгой разлуки, думаю, вам многое хочется обсудить. Я вас оставлю.

Хотелось есть, мысли занимал только запах булочек с кухни. Она уже развернулась, но раздался голос отца:

– Если хочешь, милая. Но хорошо ли ты себя чувствуешь? Не знаю, в чем причина, но выглядишь слегка потерянной.

Месье де Фредёр не относился к наделенным интуицией людям, поэтому, посчитав это формальным волнением, выставленным напоказ перед гостем, Хелена промолчала и, тряхнув волосами, вышла.

Лишь после того, как в коридоре глухо застучали ее каблуки, раздалось саркастичное: «Я знаю, почему вам так показалось, месье, – дело в очаровательно небрежных манжетах!»

Сказав это, Леонард вновь глухо засмеялся себе в ладонь.

* * *

Пласид де Фредёр, отец Хелены, и в молодости отличавшийся ростом и шириной плеч, к своим пятидесяти годам стал выглядеть лишь мощнее и крепче; издалека его можно было с легкостью принять за циркового силача или боксера.

Младший сын в именитой семье, Пласид был лишен наследства, и потому уже двадцать семь лет служил адвокатом. Уважающий Наполеона III хотя бы за то, чьим племянником тот являлся, Пласид поддерживал его политику еще до формирования Второй Империи [1] и оттого пользовался расположением нынешних властей. За глаза его называли дворянином мантии [2], но вера Пласида в правоту императора была непреклонна, в лицо упрекнуть его в фарисействе никто не осмеливался. Говорил мужчина красиво, витиевато, глубоким и мягким голосом. Но речь его была подобна шелковой нити, что тянется, поблескивая на солнце, и все никак не заканчивается.

Пласид любил заводить знакомства и умел сквозь года пронести крепкую дружбу. Среди приятелей он слыл консервативным и старомодным, но и первая проседь у него появилась раньше всех остальных.

Тем же вечером они с Хеленой, не нарушая семейной традиции, пили чай перед отходом ко сну. Два кресла были повернуты к окну, занимающему всю стену, – на фоне ярко освещенных обоев оно походило скорее на зияющую пробоину. Чудилось даже, что стекла в нем тонкие, подобно пергаменту. Спустя всего миг они могли бы потрескаться и комната, словно водой, наполнилась бы густой ночной теменью.

– Отец, скажите, где вы познакомились с этим странным мужчиной?

– Это довольно долгая история. К тому же, честно говоря, – он вздохнул, – причина нашей первой встречи не очень приятна для меня.

– И все же? – не отступала Хелена. Уклончивость в ответе отца лишь распалила ее любопытство. – Не верю, что вы могли познакомиться в кругу общих друзей, у вас с тем неприятным господином не может быть ничего общего.

Пласид нахмурился, поджал ненадолго полные губы.

– Я познакомился с ним на похоронах твоей матери.

«Ну вот опять. Отвратительно».

Тишина в комнате резко стала натянутой. Отвернувшись, Пласид неловко закашлялся, а Хелена опустила взгляд.

Перед ними остывал чай, и тишину нарушало лишь назойливое щелканье резных часов на стене. Находиться в комнате хотелось все меньше.

– Знаешь, дорогая, завтра меня ожидает очень тяжелый день, я бы предпочел лечь пораньше. Да и тебе стоило бы.

Хелена с готовностью поцеловала отца в щеку и заторопилась к себе. Они затронули тему, которой она старательно избегала всю жизнь. Внутри перемежались раздражение и саднящее чувство вины.

Обернись она, увидела бы, как отец сгорбился, столь несвойственно для себя, а ведь минуту назад его возраст был почти незаметен. Не выдержав, мужчина все же закрыл лицо руками и отвернулся. Возможно, увидь его девушка в таком состоянии, она куда лучше поняла бы отцовские чувства.

Но Хелена не обернулась.

## Аркан III


Семнадцатое августа того года многим запомнилось сильным, не прекращавшимся всю ночь градом: ветки стучали по окнам, словно покойники лишенными плоти костями. Листья на них царапали со звуком наждачной бумаги. Врача, за которым послали больше часа назад, все еще не было.

Ветер ломился в двери, подобно разъяренному мужу. Иногда даже чудилось, что на крыльце действительно кто‑то стоит. Каждый раз слуги спешно отпирали замки, но кроме сквозняка впускать было некого.

Говорят, она даже дочь подержать не успела. Лишь взглянула на нее стеклянным блаженным взглядом, отвернулась и выдохнула, чтобы никогда больше не двигаться. Комнаты, до того оживленные, наполнились в тот вечер тихими всхлипами. Только от дождя за окном слышно их почти не было.

Никому из гостей не захотелось сказать главе обедневшего семейства «поздравляю» вместо сердечного «соболезную».

Эту историю Хелена слышала десятки раз от незнакомых друг с другом людей, всю жизнь она видела немой укор в глазах окружающих, смесь сожаления и искренней неприязни. Казалось, все искали за ее спиной силуэт скончавшейся матери. Только вот там никто не стоял. Всю свою жизнь Хелена понимала: ей повезло, что не людям вокруг дано было решить, кто в тот вечер выживет.

Ведь в таком случае ее бы не выбрали.

Сама мадемуазель де Фредёр мать не любила. Возможно ли проникнуться чувствами к той, кого ни разу в жизни не видела? А что до благодарности за пресловутую жизнь, едва ли, не родись она вовсе, Хелена смогла бы расстроиться. Нельзя о чем‑то печалиться, если тебя не существует.

С блеклых фотографий на стенах смотрели совершенно чужие глаза. Рассказы о матери Хелена слушала как о какой‑то незнакомой женщине, почти что придуманной. Она знала, что отец любил покойницу до беспамятства. На этом все.

* * *

Еще в коридоре Хелена жестом отослала служанку, вбежала в спальню и сразу заперлась на замок.

Той ночью девушка не зажигала в комнате свеч, стены не покрылись перламутровым отблеском. Раздевалась она торопливо, ткань за тканью летела на пол. Лунный свет пробивался сквозь шторы, что делало кожу сероватой и матовой.

Она старалась себя не корить за последнюю неосторожную фразу.

Если отец познакомился с тем мужчиной на похоронах… они с матерью были знакомы? А если это дальний родственник? Хелена дважды обошла комнату в поисках кружевной сорочки.

«Было бы ужасно! Чай все‑таки слишком горячий, язык теперь занемел, завтра все выскажу… Нужно заказать новую шляпку, вспомнить бы, где я видела ту красивую».

Наконец она обнаружила искомую вещь в ящике одного из комодов, быстро завязала на горловине тесьму и накрылась с головой одеялом. Хелена в очередной раз огорчила отца и теперь чувствовала себя неуютно. Сном ей хотелось оборвать вечер, закончившийся столь неудачно.

Наутро после таких разговоров Пласид всегда делал вид, что ничего не случилось. Возможно, он в самом деле не помнил. Оставалось надеяться, что именно так он поступит и завтра.

Однако смогла бы Хелена полюбить погибшую родственницу, увидев ее хоть единожды? Возможно, она бы преисполнилась нежностью от ее голоса или почувствовав ладонь на своей голове? Девушка фыркнула – конечно же, нет. Любовь – даже к матери – не приходит за одну только встречу.

В конце концов мадемуазель де Фредёр пришла к заключению: это она здесь главная пострадавшая от циничной и жестокой судьбы. Разве можно к себе относиться без жалости?

От подобного вывода на душе стало легче. Расслабившись, она вскоре уснула, в странной позе на боку, будто позируя для художника. От мутноватого лунного света ее темные волнистые волосы походили на змей. Казалось, шипели и занавески на распахнутых окнах.

* * *

Хелена проснулась в кресле от невыносимого грохота. Ее донимала мигрень – боль перекатывалась между висков и пульсировала. С трудом разлепив веки, девушка попыталась сфокусировать взгляд.

Напротив висела половина женщины.

Кровь из нее не лилась, а взгляд был слишком осмысленным, так что фигура не походила ни на труп, ни на куклу. Руки, скрытые массивными складками платья, были расслабленно сложены на груди, ниже которой, впрочем, ничего не было. На высоком лбу дамы, окончательно сбивавшая с толку, выведена римская цифра три.

– Ну что, моя волшебная, каковы впечатления от короля кубков?

Рядом, облокотившись плечом о кресло, стояла дама из прошлого сна. Заметно уставшая, она держала влажное полотенце у лба.

Хелена честно ответила, что не поняла ее в прошлый раз.

– А тебе и не нужно понимать, я ведь помогу.

Тогда девушка вновь перевела взгляд на фигуру, вяло качавшуюся на веревках, и спросила, кто это.

– Как же! Разве ты не знаешь, о чем рассказывает Императрица? Эта женщина, Екатерина Медичи… Говорят, она была готова на все пойти ради своих детей. И я понимаю ее, ведь дети – это прекрасно, пусть и хлопотно. Из-за них всегда шумно, вот и сейчас, – дама вскинула руку вместе с рукавом, похожим на окорок, – этот шум в связи с тем, что скоро прибудут дети.

Грохот резко усилился, Хелене стало так больно, что захотелось отрезать свою гудящую голову.

В последние несколько секунд – именно их всегда запоминаешь лучше всего – дама вновь улыбнулась.

– Просто прими это и позволь главному в твоей жизни появляться неожиданно.

А затем все исчезло.

* * *

К утру сон забылся почти целиком. Остались лишь отдельные фразы и головная боль, от которой шестерни внутри черепа вращались скрипуче и медленно.

Несмотря на недомогание, Хелена приняла приглашение отца проехать по городу, а затем посетить его контору, где была назначена встреча. Ничем в общем‑то не интересующаяся, девушка главным и единственным своим развлечением считала прием гостей или разъезды по званым ужинам. Останься она дома, весь день прошел бы в тоскливых прогулках по саду и распитии чая в ожидании обеда, а затем ужина.

Сейчас она тряслась с отцом в экипаже. Волосы собраны под нарядную шляпку, по моде приколотую у самого лба. Пышная, шитая конусом юбка занимала все свободное место, и даже отцу (Хелена отмечала это почти со злорадством – не ей одной страдать от неудобного платья) некуда было вытянуть ноги.

Пласид читал последнюю книгу Габорио [3] и изредка крутил на пальце усы. Поняв, что отец не намерен в очередной раз расхваливать улицы за окном, Хелена выдохнула – проехаться в тишине ей удавалось нечасто.

Девушка не понимала причины подобного однообразия: начитанный и осведомленный о большинстве событий в стране, в разговоре с дочерью Пласид всегда выбирал восхваление градостроительной мысли или обсуждение редких совместных вылазок. Иногда Хелене казалось, что он придерживался невысокого мнения о ее уме, и потому в тайне держала обиду.

Обладай она более миловидным лицом и пользуйся спросом у юношей, Хелену сейчас могли бы зрелищно украсть. Какой‑нибудь господин в лаковом макинтоше угнал бы у случайного извозчика лошадь, бросился им вдогонку, и прохожие на его пути с криками разбегались бы. Только Хелене не повезло. Судьба лишила ее всех удовольствий.

Сквозь штору девушка выглянула из экипажа без особого интереса: на тротуарах теснились пухлые розовощекие торговки с лотками или букетами; какой‑то босоногий юнец, перекрикивая уличный шум, продавал ворох газет.

«Конечно, ведь я не какая‑нибудь де Монтихо [4]… – Она тяжело вздохнула. – За ее каретой наверняка увязалась бы целая вереница прохожих».

– Отец, отведи меня в ресторан.

– Успела проголодаться в дороге, моя милая? – поинтересовался Пласид, не отрывая взгляда от книги.

– Нет. – Хелена еще раз взглянула на улицу и, ничего там не найдя, резко задернула штору. – Мне грустно. Хочу пирожных.

* * *

Когда Хелена оказалась в кабинете отца, она не раз пожалела о решении проехаться с ним. В конторе было нестерпимо скучно. Уже несколько раз она пыталась начать какую‑то случайную книгу, но буквы плыли перед глазами.

От скуки она несколько раз донимала отца жалобами, которые остались без внимания. В конце концов Хелена драматично разлеглась на диване, демонстрируя тем, насколько неприятно ей здесь находиться.

Наконец вошел какой‑то худосочный мужчина лет сорока в котелке и с небольшим драгоценным камнем на шее. Кивнул в знак приветствия с легкой нервозностью и сразу перевел вопросительный взгляд на Хелену.

– О, месье Блан! Добрый день, рад вас видеть! – Перехватив взгляд вошедшего, Пласид пояснил: – Разрешите представить вам Хелену, мою дочь. Вас не потревожит ее присутствие?

Мужчина торопливо согласился, очевидно, успокоенный тем, что перед ним не возлежала малолетняя, утомленная ласками любовница. Когда они с отцом завели монотонный разговор о бумагах, Хелена почувствовала, как ее клонит в сон.

«Как же это осточертело».

Накатившее раздражение немного взбодрило. От гневливого жара, растекшегося по телу, она повернулась к одному из шкафов.

Стендаль, Потоцкий, «Оберман» де Сенанкура.

– …Нужно будет получить печать, это может занять определенное время…

Шарль Нодье, Голдсмит, «Фауст» Иоганна Гёте.

– Ох, месье, вы не представляете… обращаться именно к вам!

Оноре де Бальзак «О Екатерине Медичи».

Это оно. В голове Хелены что‑то щелкнуло. События сна накрыли ее, точно вода из прорванной дамбы.

«Та дама что‑то говорила о прибытии детей… Не понимаю, к чему это могло быть? Кто‑то должен скоро приехать?»

Прищурившись, Хелена стала рассматривать незнакомого господина – суетливый, взгляд тусклый, обручальное кольцо на левой руке, ничего выразительного. Хелена пыталась связать его и половину женщины с тройкой на лбу, но толком ничего не выходило. Вопреки своему скептицизму сейчас она старалась вычленить из той грезы некий сакральный, символический смысл. Хелена поверила, ей хотелось поверить, что он там был.

«Попробовать уточнить? Во всяком случае, буду знать, что все эти странные сны – просто мое воображение. Терять ведь нечего, в конце концов».

Девушка выпрямилась, пригладила выбившиеся из прически прядки. Кажется, имя клиента она запомнила.

– Месье Блан? – Оба мужчины повернулись в ее сторону. – А могу ли я поинтересоваться: как поживают ваши дети?

Лицо незнакомца на секунду скривилось – будто кто‑то с силой поставил трость ему на ногу, – затем он растянул уголки губ в жалком подобии улыбки.

– Мадемуазель, вероятно, не знала, но моя супруга больна. Мы не можем иметь детей.

Пласид, заметив перемену настроения клиента, положил руку ему на плечо и заторопился исправить ситуацию:

– Ох, месье, прошу простить мою дочь за бестактность! Хелене сегодня нездоровится, она не совсем понимает, что имеет в виду. Мне жаль, мне действительно жаль.

– Не волнуйтесь! – Блан все так же нервозно стал промакивать лоб. – Просто для меня эта тема довольно болезненна. Понимаете, семья – мое все.

– Что ж, прошу прощения. Мне тоже очень жаль, месье, но я была уверена в обратном.

«Не вышло. Хотя на что я вообще рассчитывала? Чепуха это все, зря надеялась».

Хелена досадовала на саму себя – не из-за стыда перед Бланом, а от обиды. Она ведь почти поверила во что‑то особенное и мистическое, но ее словесный выстрел закончился закономерной осечкой.

Пласид с укоризной посмотрел в сторону дочери. Поджав губы, девушка откинулась на спинку кресла. Отец еще раз принес извинения, и они продолжили заниматься документами, пусть уже не так живо.

Спустя где‑то полчаса мужчины наконец решили, как и подо что оформлять какой‑то участок, Пласид удовлетворенно постучал о стол стопкой бумаг.

Вдруг дверь с грохотом распахнулась. От ударов створок о стену все вздрогнули.

– Месье! Месье, мне… – В кабинет влетела немолодая тучная женщина с характерным передником горничной. – Я прибежала… Сказали передать… Не могу, дайте отдышаться…

– Месье! – Пласид взволнованно привстал. Женщина замахала ему руками. – Нет, извините, не вы! Мой месье, месье Блан!

Хелена поморщилась. Служанка вела себя слишком громко.

– Врач сказал, что мадам ждет ребенка.

Хелена застыла.

«То есть… это оно? То, на что я боялась надеяться?»

Мужчины повернулись к креслу, в котором лежала Хелена. Блан привстал со стула, затем резко закрылся дрожащими руками:

– Боже мой, какое счастье!

В ушах Хелены мелодично звенело, и вот ей уже казалось, как в голове ее поздравляет чей‑то ласковый голос:

«Мои поздравления, провидица».

Комната, и без того небольшая, ощущалась теперь еще меньше, душнее и ниже. Блан из-за дрожи в руках не мог справиться со своим летним пальто, ему помогала служанка и даже Пласид.

Хелена молчала. Дыхание мерное, но сердце колотилось быстро и громко. Оно ломилось сквозь ребра, ему хотелось наружу, на воздух.

И пусть девушка еще не до конца осознала произошедшее, не до конца смогла поверить в него, она ощущала, как внутри стало теплиться нечто волшебное.

Помещение спешно опустело. И когда все выбежали на улицу, она рассмеялась.

* * *

Отчасти осмыслить произошедшее Хелене удалось лишь по приезде домой. Когда Пласид, усадив в карету своего внезапно осчастливленного клиента, вернулся в кабинет, она все еще не сдвинулась с места. Надев оставленную впопыхах шляпу, мужчина помог дочери подняться и, совершенно забыв произошедшую сцену, пошел к выходу, держа ее под руку.

Когда Хелена попала наконец к себе в комнату, то сразу достала последний «Красный экран» [5] и уселась перед трюмо. Пролистывая фотографии и акварели дам в красивых платьях, она то и дело подносила их к лицу в попытке понять, нужно ли выпрашивать у отца одно из них.

«Только вот… что это было? Можно ли считать это случайностью? Насколько велик риск, что мой сон и события из жизни того господина были лишь совпадением?»

– Но если…Если это не совпадение? – спросила она себя вслух. – Женщина говорила так отчетливо, будто диктовала, что говорить. Меня предупредили! То есть, то есть получается, что я…

В воодушевлении она отстранилась от зеркала.

– Если это не совпадение, то выходит, я это предсказала! Я предвидела будущее!

Чем больше Хелена об этом думала, тем сильнее ликовала: высшие силы наконец услышали ее просьбы, они наконец ее выделили! Подарили путь к жизни мечты вместе с даром провидения – нужно только открывать рот и повторять сообщенное свыше. Если эти сны продолжатся, все люди вокруг обратят на Хелену внимание, она станет наконец знаменитостью.

Девушка вновь подбежала к столику и схватилась за зеркальные створки так, что флакончики покатились на пол.

– Я избранная! Слышишь? – прокричала она себе, хохоча. – Я избранная, у меня открылся дар!

Закружившись со смехом на носочках, Хелена подняла с пола журнал, а затем рухнула на кровать. Посмотрев еще раз на одну из картинок, прикрыла голову.

«Если прославлюсь, все лучшие платья мира будут моими. И юноши тоже».

* * *

Пласиду удалось помочь тому мужчине с его проблемой – в детали вопроса Хелена уже не вдавалась. Истории отцовских клиентов для нее были лишь темой для праздного разговора за очередным ужином, подобные мелким речным жемчужинам, которые от скуки можно покрутить на свету. Но для Пласида каждый случай из практики был целым событием, где собственную роль он никогда не учитывал.

Перед тем как стать жемчугом из коробки, месье Блан заявил о себе еще раз: нанес к ним домой визит вместе с презентом. И привез выдержанное красное вино – целый ящик. Вручая его Пласиду, настойчиво повторял благодарности и в словах своих путался. Говорил о деньгах, потом о каких‑то бумагах, жене. Приглашение остаться на чай Блан все же не принял – рассеянно посмотрев за широкую спину Пласида и, никого там не найдя, приподнял котелок и откланялся.

Хелена случайно пересеклась с ним в саду, когда тот уже спешил к экипажу. Заметив ее во время праздной прогулки, Блан почти подбежал и, склонившись, несколько раз поцеловал девушке пальцы.

– Мадемуазель! Добрый день, мадемуазель, я так боялся вас не встретить! – Мужчина все еще не мог отдышаться. – Сейчас разговаривал с вашим уважаемым отцом, месье де Фредёром, и…

Снисходительно улыбнувшись, Хелена посмотрела в его помутненные счастьем глаза. Наконец Блан продолжил:

– Я просто хотел поблагодарить вас! Вы ведь предсказали… Почти предрекли рождение нашего ребенка! Недуг супруги прошел благодаря вашему волшебству? Это безумно важно для нас обоих, я ведь говорил, что семья для меня смысл жизни. И мне трудно подобрать слова, чтобы выразить…

Его сбивчивый монолог замер со взмахом руки.

– Вам не нужно благодарить меня, месье. Все в нашей жизни случается из-за судьбы, а мой дар только в том, чтобы говорить об ее решении. – Она легко рассмеялась. – Я получила его, потому что особенная, и мне не пришлось никому говорить за это «спасибо». Зачем же вам благодарить меня за чужой подарок?

Еще некоторое время взглядом Хелена провожала его узкую спину. В голове она повторяла свою последнюю реплику, которой осталась очень довольна – ответ вышел под стать прорицательнице. Вокруг пели птицы, свисавшие ветви деревьев сходились наверху аркой. Тряхнув волосами, она наконец, невероятно довольная, направилась дальше.

На лице, которое совершенно точно забудется, она в тот день впервые увидела то, к чему совсем скоро привыкнет:

Благоговение.

* * *

После полудня дверь прихожей вновь распахнулась. Пласид отдыхал в гостиной, расположившись с конвертом в руках. Услышав хлопок двери и голос прислуги, он лишь слегка выгнулся, заглядывая в дверной проем.

– А, это вы, мой друг! Не ожидал вас так скоро, я совершенно не при параде. Да и с дочерью вы разминулись – с самого утра Хелена гуляет по саду, и, отобедав с полчаса назад, она вернулась к принятию воздушных ванн. Прекрасный отдых для юной особы, не находите?

– Я собрался сразу после вашей телеграммы. – Фраза про дочь была пропущена мимо ушей, в руки одной из служанок полетела трость с набалдашником в виде змеи. – Рад встрече.

Пласид восторженно всплеснул руками.

– Как стремительно течет время! Присаживайтесь, Леонард, как ваши дела?

В соседнее кресло опустилась фигура, похожая на колченогую вешалку. От цилиндра светлые пряди гостя выбились из хвоста.

– Спасибо, не жалуюсь. Расскажете подробнее о главном сегодняшнем блюде?

– Блюде? А, вы об этом? – Пласид звучно усмехнулся. – Я буквально сегодня утром неожиданно получил в подарок целый ящик красного вина. Только вот мы с дочерью предпочитаем белое.

– А какая выдержка?

– Лет двадцать. По крайней мере, так меня заверил вручивший его клиент. Чувствуйте себя как дома!

Положив ногу на ногу, Леонард осматривал комнату темным, болезненно-тусклым взглядом.

Когда принесли одну из бутылок, гость спешно протянул бокал прямо к лицу смущенной горничной. Ее руки задрожали, и жидкость потекла на пол.

«Уверены ли вы, что это вино?»

Темная лужа растеклась по паркету, и несколько капель попали на тонкие пальцы мужчины.

– Ничего страшного, – равнодушно сказал Леонард и прошелся по руке сухими губами.

«Вы можете говорить об этом без тени сомнения в голосе?»

Он сделал пару глотков, и его пронзительный взгляд затуманился.

– Это превосходное вино, месье, – усмехнувшись, произнес мужчина.

* * *

Поместье семьи де Фредёр располагалось в Мёдоне. Подобно многим богатым домам в этой коммуне, оно было симметричным и не слишком помпезным. Дорожки из дикого камня, беленые оконные рамы и поросль каприфоли на стенах – в каждой детали дома ощущалась сладкая богемная нега. Сад был тенист от множества плодовых деревьев, а в одичавшем кустарнике скрывались птичьи гнезда. В ветреные дни холодный воздух звучно проносился сквозь листья.

Говорят, покойной мадам нравился этот оживленный шум.

Хелена, измаявшись за день от безделья, решила занять себя чтением. Поджав ноги, она уселась на скамейке. В руках – книга с иссохшимся от времени корешком, рядом – вазочка со спелыми вишнями. В воздухе стоял сладкий запах последних майских цветов. Пьянил аромат винограда, начавшего гнить уже на лозе. Хелена, прищурившись, рассматривала липкие и блестящие от собственного сока плоды – вокруг них роились мошки и осы.

На обложке чуть стершееся название гласило: «Основы карточных гаданий». Девушка ощущала себя невероятно довольной, хотя и не могла объяснить, чем именно.

– Мадемуазель «Небрежные манжеты»?

Хелена вздрогнула и обернулась.

Прямо у нее за спиной, опершись руками на спинку скамейки, стоял Леонард. Лицо его вновь искривилось ухмылкой. Темные одежды, казалось, пропахли разлагающимися фруктами – среди букета кислых запахов именно винный читался не сразу.

– Что вы здесь делаете?

– Ничего. Вас отец ищет.

Немного расслабившись, девушка вновь откинулась на деревянную спинку. Рукава сюртука урезали садовый пейзаж, словно рама. На одном из них – тусклое красное пятно. Мужчина молчал и не двигался с места. Хелене казалось, она слышит его дыхание. Хотя, возможно, то шептал ветер. Над их головами дерево вяло шевелило листвой, и пятна теней танцевали на лицах.

– Вряд ли мои манжеты небрежнее ваших. – Девушка перевернула липкую страницу. – Скажите ему, я скоро приду. Хочется посидеть еще немного.

Костлявые пальцы, секунду помедлив, разжали деревянную перекладину. Хелене стало легче дышать. Рядом с этим мужчиной легкие сдавливало от тревоги.

Леонард сделал несколько шагов в сторону дома, но вдруг замер и обернулся.

– Я бы хотел задать, возможно, странный для вас вопрос. – Разрешения он не спросил, но Хелена промолчала. – Представьте, что ваш родственник, разводящий редких птиц, попросит присмотреть за одной, а потом надолго совершенно забудет о ней. Будет ли эта птица по истечении некоторого времени считаться вашей?

«Какая еще птица? Что он несет?»

Хелена нахмурилась и отложила книгу. Она сразу же представила себе павлина в золотистой напольной клетке.

– Конечно, будет. Я ведь заботилась о ней. Той частью жизни, которую эта птица проведет со мной, я буду владеть точно. Даже срок есть, после которого она начнет принадлежать мне официально. Отец скажет, наверное…

– Неправильно. – В тихом мужском голосе слышалось раздражение. – Она никогда не будет вашей. Не вы ведь ее взрастили.

На этих словах Леонард вновь развернулся в сторону поместья. Походка была плавной и совершенно беззвучной.

– В вашем обладании не будет ни истории, ни смысла. Да и нет гарантий, что вы будете заботиться о ней правильно. Так что птица в итоге должна вернуться к владельцу.

«Одному черту известно, что у него на уме».

Еще с четверть часа Хелена провела за книгой, но в ее голове не укладывалось, как картинка короля может подразумевать не человека, а день. Иногда даже место, причем не связанное с дворцом или замком. Почему одна монетка – это лучше, чем пять? Десятки римских и арабских цифр, людей и животных плыли перед глазами. Она захлопнула книгу.

«Свои сны и без этой книжонки пойму. Или скажу что‑нибудь загадочное, пусть сами разбираются потом».

Одернув складки платья, Хелена решительно направилась домой.

* * *

Когда мадемуазель де Фредёр вернулась в гостиную, между отцом и Леонардом шел оживленный диалог. Пласид, увлеченный беседой, даже слегка подался в сторону гостя.

– …Полностью разделяю ваш интерес, друг мой! Насколько я осведомлен, он вместе с Дюма и Гюго был вовлечен в составление путеводителя для идущей сейчас Всемирной выставки. Что и говорить, великое событие объединяет великих людей!

– Отец, вы опять про свою выставку? – спросила Хелена, успевшая оставить компрометирующее издание на полке в прихожей.

– О, моя милая, ты все же решила вернуться! Я уже начал беспокоиться, как бы тебя не выкрали прямо из сада.

– Когда я пытался выкрасть ее по вашей просьбе, ничего не вышло. Вырывалась, кричала и бранилась, – развязно пошутил Леонард, на что Пласид лишь раскатисто посмеялся.

– На самом деле мы обсуждали Готье, милая. Месье Гобеле посоветовал мне «Мадемуазель Дафну де Монбриан» [6].

– Это и впрямь довольно занятная книга. Про одну прожигательницу жизни. – Хелене показалось, что мужчина посмотрел на нее с издевкой. – Все хвалят его работу над «Жизель», но я не люблю балет. А вам, мадемуазель, нравится у него что‑нибудь?

– Не знаю, – ответила девушка рассеянно, – никогда работ этого композитора не слышала.

После этой фразы мужчины затихли и переглянулись. Пласид поспешил переменить тему разговора:

– К слову о выставке, мой друг, вы же наверняка в курсе майского происшествия? Мне выдался случай пообщаться об этом лично с Лашо [7], и, по его словам, симпатии были на стороне Березовского. Для меня же это возмутительно! Я против разрешения политических дрязг столь низкими способами!

– Я ничьей стороны не придерживаюсь, – задумчиво протянул Леонард. – Убийства меня никак не трогают, особенно неудавшиеся. Однако в случае с вашим Березовским все сразу было ясно: его план освобождения глуп и смешон.

Хелена чувствовала, как от монотонной политической болтовни у нее слипаются веки. Слушая о каких‑то неведомых людях, она незаметно для себя задремала. Неудачливый убийца предстал в костюме шута с одной из первых страниц книги, Готье – стоящим рядом с красавицей Жизель в роли героев с карты «Влюбленные».

– Ну вот, я окончательно утомил вашу дочь, – равнодушно заметил Леонард, прерывая дремоту.

– Нет, я слушаю, мне очень интересно, – пробормотала Хелена, не разлепляя век. – Я уже поняла, что этот Березовский, ммм… не столь умен…

– На этой мысли и закончим. – Леонард с жизнеутверждающим звоном поставил бутылку на пол. – Благодарю за чудесное вино, месье, но у двух из троих присутствующих здесь еще куча дел.

Хозяин дома поднялся проводить гостя и крепко обнял Леонарда в прихожей, отчего тот слегка отшатнулся. После Пласид вернулся, чтобы разбудить дочь и проводить в ее комнату.

## Аркан II


С самого утра в гостиной стояла духота. Из распахнутых окон валил жар с запахом пыли и печеных яблок.

Скоро должны были подать кофе в любимом золотом сервизе месье де Фредёра. Где‑то на кухне стыли свежие булочки и нарезался творожный сыр.

Хелена сидела в кресле, поджав ноги. Расслабившись от сумрачной дымки, она пришивала монисто к рукаву любимого бордового платья. Пласид, расположившийся у окна, всматривался в газету сквозь золоченое пенсне.

– Если не секрет, дорогая, когда у тебя появилась любовь к подобным украшениям? К тому же почему бы не поручить эту работу одной из служанок?

– Прочитала, что это наудачу. Поэтому и делаю сама.

Мужчина мягко усмехнулся, прищурившись. Во взгляде читалась родительская снисходительность.

– Признаю, твои украшения на манжетах выглядят очаровательно, ибо отчасти подчеркивают твой собственный шарм. Однако, дорогая, мы сами вершим свою судьбу. Ни монисто, ни обереги не смогут принести тебе счастья.

Не поднимая головы, Хелена покосилась на отца и вновь погрузилась в шитье.

– Возможно. Но боюсь, что судьба может забрать мою удачу.

Вместе с блестящими украшениями она продевала в иглу свои мысли – хотелось, чтобы они наконец превратились во что‑то связное. Пока она только колола пальцы.

Из головы не выходили события минувшего сна. Она старалась запомнить его в мельчайших деталях, но тот казался бессмысленным.

Прошлой ночью странная дама с пятном на груди говорила найти королеву посохов. Всё в той же зале с узором из плитки Хелене пришлось бегать за хороводом девушек, у которых вместо голов были пышные охапки цветов. Поочередно их останавливая, Хелена подолгу смотрела в лепестки и бутоны, на месте которых предполагалось лицо. Наконец она вырвала из кольца еще одну женщину – напротив замер бесформенный букет черных лилий. И в этот момент все женщины-клумбы затихли, в воздухе стало неестественно звонко. Эта сцена должна была многое означать.

Но Хелене она ни о чем не говорила.

– К слову, дорогая, не обратила ли ты внимание, что Леонард к нам зачастил? – Интонация Пласида была странно-насмешливой, словно с легким намеком. – Однако не могу отрицать, что его общество меня радует. Приятно сменить ассоциации, связанные с ним, на менее… трагичные.

Очередное напоминание о похоронах матери вызвало лишь прилив раздражения. Хелена уколола палец особенно сильно. Тихо взвизгнув от боли, она бросила платье на пол. Осознание, что она «потеряла лицо», пришло достаточно быстро. Хелена спешно извинилась, а затем подобрала с пола одежду вместе с маской вежливой сдержанности.

– Отец, то вино еще осталось, верно? – Девушка начала с интересом разглядывать проступившую на пальце кровь. – Тогда и не удивляйтесь частоте его визитов.

Когда Пласид отвернулся, она приложила руку к губам, прошлась по алому пятнышку языком и потерла друг о друга пальцы. Во рту остался солоноватый привкус.

«Если кровь – символ жизни, почему моя такая невкусная? Странно, я ведь, кажется, слышала, что ее с вином сравнивают».

– Мадемуазель?

В комнату беззвучно вошла Люси, сухопарая женщина лет пятидесяти, занимавшая в поместье должность экономки. Пришедшая на службу совсем юной, еще до появления в доме покойной мадам де Мартьер, она постепенно взяла на себя все основные заботы по дому. Волнистые от природы волосы она зачесывала в столь тугой и гладкий пучок, что уголки глаз всегда были чуть приподняты. Хотя в ее обязанности это не входило, именно Люси накрывала на стол молодой госпоже: никто из остальных камеристок не мог сделать все безукоризненно.

– Прошу прощения, но на пороге стоят две женщины и просят вас. Пустить?

Хелена вопросительно переглянулась с отцом: они никого в этот день не ждали, особенно дам. Мужчина тотчас бросился надевать висевший на подлокотнике сюртук.

– Что за вопросы, Люси? Конечно, пустить. Кем бы ни были наши гостьи, они достойны радушия, особенно если знакомы с моей дочерью.

Оживившись, он резво вскочил и первым направился встречать таинственных посетительниц.

Гостеприимство всегда было визитной карточкой де Фредёра. Казалось, что с каждым новоприбывшим столы в доме становились длиннее, а спален – больше. Словно в его кармане была волшебная монета из сказок – ей мужчина мог оплатить каждое совершенное благодеяние.

И хотя после смерти супруги его любовь к приемам заметно утихла, принципы он пронес сквозь года.

* * *

– Мой брат, месье Блан, так восторженно говорил о вас, мадемуазель. Услышав о проблеме Джозетты, я поняла, что нужно обратиться именно к вам!

После этих слов Хелена в недоумении изогнула бровь. Уже долгое время она водила ложечкой в чашке с совершенно несладким чаем. Длинный стол был заставлен закусками, и лишь перед юной мадемуазель стояла пустая тарелка. Есть при чужих людях она не любила с детства – под пристальным взглядом приходилось постоянно прикрывать ладонями рот.

В желудке уже тянуло от голода. Назойливый женский щебет хозяйка дома почти не слушала – слишком много новых имен за последнее время, она и при желании бы их не запомнила. А желания вовсе не было. Хелену занимали лишь эклеры с заварным кремом, лежавшие напротив нее.

«И вообще, кто эти женщины?»

– Мадам Пэти, – кажется, Пласид, в отличие от дочери, пытался ухватить нить разговора, – вы не могли бы сказать точнее, что же произошло с вашей подругой?

– Мой муж наверняка изменяет мне, месье. И я хочу знать, с кем, – отозвалась вторая гостья.

Хелена слегка поперхнулась своим чаем, а ее отец лишь устало вздохнул.

Сколь мелочны были две эти женщины. Ни роскошные платья, ни блеск драгоценностей на груди и в ушах не могли теперь скрыть их душевной скудости. Из одной жажды сплетни или скандала они, возможно, провели в дороге весь день. Понять подобных людей Хелена не могла, да и не хотела.

– Со слов брата, у нас есть шанс на помощь со стороны мадемуазель. Вы не могли бы погадать Джозетте?

Ложечка тихо звякнула. Секундная вибрация в пальцах. Затем рука вновь расслабилась.

«Погадать?»

– Думаю, можно. Я гадаю, действительно… Только вот не припомню, куда я положила свои карты. Какая жалость. – Которых, как иронично, она в жизни в руках не держала.

Колода, правда игральная, нашлась у кучера, любившего коротать в ее обществе вечера. Пропахшая конюшней и дешевым табаком, истрепавшаяся у краев, в руках девушки она выглядела почти глупо. Хелена неловко повертела ее перед собой, постучала о столешницу. «Так ведь правильно, да?» Затем покрепче сжала, стала перетасовывать – почти все карты рассыпались перед ней кучей опавших листьев.

От нетерпения и любопытства гостьи подались вперед. В нерешительности мадемуазель де Фредёр застыла. Казалось, ее окружила стена из сердец, алеющих ромбов и лепестков черного трехлистного клевера.

«Что им говорить?»

Даже мельком прочитанное в книжке не удавалось вспомнить. Там говорилось что‑то про мечи и денарии, но ничего похожего перед собой она найти не могла. Кажется, ее затрясло – нужно не подавать виду.

Лоб начал гореть. Мысли Хелены находились где угодно: вспомнилось, как она потягивала кофе несколько дней назад. Вишневые пятна на книге. Странный вопрос про птицу. Девушка поджала высохшие губы.

«Может, снова сказать про события сна?»

Она принялась судорожно вспоминать танцующие визгливые клумбы. Ту, которая замерла перед ней в самом конце. Должно было получиться.

– Знаете, я вижу… – Для вида Хелена слегка передвинула из общего вороха несколько бессмысленных для нее карт. – Эта женщина, ммм… темноволосая. Кудрявая или с сильно вьющимися волосами. – Нужно было сказать что‑то еще. – Вижу на ней головной убор, похожий на небольшую корону. Вам это говорит о чем‑нибудь?

Воцарилось молчание. Хелену почти трясло от волнения. «Почему они молчат?!» Каждая секунда как пропасть. Вдруг одна из женщин вскочила и распахнула глаза, завизжав:

– Я знаю, кто это! – Ее лицо покраснело от натуги. – Эта профурсетка была с диадемой на последнем балу! Мадемуазель, вы… вы настоящая провидица!

Услышав это, Хелена снова откинулась на спинку стула. Обошлось. У нее получилось.

«Провидица».

Напряжение спало. Она правильно поняла. Отчего‑то в глазах стало покалывать, резко захотелось плакать.

Девушка, слегка качнувшись, встала из-за стола и смахнула несколько карт руками.

– Мадемуазель?

В ушах сами собой зазвенели, как в прошлом сне, цветочные визги и смех. Пелена перед глазами. Так спокойно.

– Мадемуазель!

Пол вязкий.

* * *

Маленькую Лени всегда заставляли носить черное в ее день рождения. Столы накрывали самой темной шелковой скатертью, даже коробки с подарками от гостей были мрачными и безрадостными.

Сколько девочка себя помнила, в этот день служанки приходили особенно рано. Заплетали ее черные волосы такой же черной непраздничной лентой.

Первым ее всегда поздравлял Пласид. Вручив неизменно большую коробку, он брал дочь на руки. Замирая так недолго, ставил обратно на пол и с болью в глазах отворачивался.

Лени желали быть хорошей девочкой. И до самого вечера просили где‑нибудь погулять.

Блуждая по словно опустевшему дому, Хелена чувствовала себя ничтожеством. Даже в солнечный день погода за окнами казалась ей хмурой, свет – посеревшим и выцветшим. Из года в год она позволяла себе в этот день садиться прямо на пол и подолгу наблюдать за небом из окон, напоминавших решетку.

Все равно никто не обращал ни на ее манеры, ни на нее саму никакого внимания.

В год, когда ей исполнилось десять, ее привычно усадили во главу стола. Напротив отца, который из-за сотен блюд и сосудов казался далеким. Они ведь даже не ее день рождения праздновали.

За все это время к девочке так никто и не обратился – лишь слуги несколько раз предлагали закуски и сладости, на что она лишь отрицательно качала головой.

Все всегда одеты, как на похороны.

Спустя несколько минут к ней все же обратилась какая‑то смуглая темноволосая женщина. Та сидела по правую руку от отца – слишком далеко, Хелена даже ее лица рассмотреть не смогла.

– Моя волшебная, может, ты хочешь что‑нибудь сказать?

Девочка хотела.

Хелена медленно встала, ножки стула протяжно заскрипели по дереву. Она оперлась руками о мягкие подлокотники и встала на стул.

Гости притихли.

– Я очень хочу сказать всем, что… – Она поджала на секунду губы, чтобы затем выпалить: – Что… Я вас ненавижу!

Присутствующие стали беспокойно шептаться, Пласид привстал от растерянности.

– Я вас всех ненавижу!

В этот день ей даже подруг не разрешали позвать, дабы те не шумели. Только на следующий вечер им накрывали праздничный ужин в детской, но никогда – за общим столом.

– Хочу, чтобы вы все умерли!

Слезы текли сами собой, брызнувшие внезапно, словно она прикусила ненароком язык. Девочка обхватила себя руками, медленно оседая обратно на стул.

Она ведь никому не нужна, правильно? Хелену никто не любит. Даже ее праздник им в тягость.

«Я вас ненавижу!»

* * *

По лицу Хелены стекали холодные капли. Приоткрыв глаза, она увидела Люси, машущую над ней веером. Боковым зрением мадемуазель заметила также нескольких камеристок, толпящихся в дверях, и отца, меряющего шагами спальню.

– Ну вот, я вам говорила, что это от переутомления, – обратилась к Пласиду экономка, – молодая госпожа из-за всех этих визитов с утра не ела.

– Я упала в обморок? – Хелена потрогала мокрую холодную тряпку на голове и попыталась привстать. – И где те женщины, уже уехали?

– Кажется, дамы почувствовали вину за случившееся, и как только мы перенесли тебя в спальню, обе откланялись, – вздохнув, произнес Пласид.

– И они ничего мне не передали? – Девушка поникла, понадеявшись на благодарность за оказанные услуги.

– Нет, почему же? – замялся месье де Фредёр. – В качестве извинения мадам Пэти предложила составить ей компанию в отдыхе на лодках. Но тебе ведь нездоровится, я думал сообщить об этом ближе к вечеру.

– Да прекрасно я себя чувствую! – Хелена подскочила. – Когда и где они начинают? Отец, я очень хочу покататься на лодках!

Несколько секунд Пласид стоял в замешательстве.

– Если ты уверена, могу дать телеграмму. Они даже предлагали прислать за тобой карету.

Девушка радостно взвизгнула и захлопала в ладоши.

– Нет уж, папá, пусть обязательно за мной пришлют! Я давно не ездила в чужих экипажах. Теперь нужно будет выбрать подходящий для прогулки наряд!

– Не забудьте предупредить меня о своем выборе, мадемуазель, – сказала Люси, – нужно будет успеть подготовить платье.

Все вышли из комнаты, казавшейся теперь еще более просторной и светлой. Хелена, не сдерживая восторженной улыбки, подумала, что к ней наконец приходит жизнь, о которой она мечтала с самого детства.

# Примечания

1

Период правления Наполеона III во Франции с 1852 по 1870 год. – Здесь и далее – прим. автора.

2

Дворянство мантии – в дореволюционной Франции категория дворян, получивших титул не по крови, а за гражданскую службу. Часто определение употреблялось в уничижительном контексте как подозрение в угодничестве властям.

3

Эмиль Габорио – французский писатель XIX века, один из основателей детективного литературного жанра.

4

Евгения де Монтихо – супруга Наполеона III. Славилась своей красотой и считалась законодательницей мод в Европе XIX века.

5

«Le Paravent Rouge» – журнал мод, издававшийся во Франции с середины XIX века.

6

«Мадемуазель Дафна де Монбриан» – роман Теофиля Готье, вышедший в 1866 году.

7

Шарль Лашо (25.02.1817 – 09.12.1882) – бонапартический адвокат, принимавший участие в разбирательстве по делу о покушении на Александра II