# Утро морей

Влада Юрьева

Когда в жизнь больших городов ворвался замгарин, никто по-настоящему не насторожился. Считалось, что это всего лишь безобидная пищевая добавка, помогающая бороться со стрессом. Но чем больше времени проходит, тем яснее становится, что неизвестное вещество способно изменить мир.

Журналистка Ника Михеева пытается разобраться в этих переменах, найти новое место в реальности, которая рассыпается на глазах. Очень скоро друзья и враги меняются местами, а доверие становится роскошью, которую могут позволить себе не все.

## Пролог

В небе по-прежнему кричат чайки, и, если не смотреть по сторонам, а только слушать, можно поверить, что мир не сломан… Но рано или поздно придется посмотреть вперед, а там – они. На любой улице, в любой толпе. Белесые пятна в ярком потоке. Битые пиксели, рваная пленка. Слишком сильно отличающиеся, чтобы не заметить их, и слишком привычные, чтобы считать встречу с ними случайностью.

Ника старалась не пересекаться с ними взглядом и не подходить слишком близко. Она просто не знала, как с ними общаться – даже если с кем-то была знакома много лет. Раньше считалось, что они болеют, а теперь это не корректно. Но и утверждать, что они – обычные, вроде как оскорбительно… Или это правило тоже переписали? Все стало слишком запутанным в последние месяцы.

– Не пялься! – прошипела Даша. – Они всегда замечают, когда ты пялишься!

– Да я не…

– Мне хоть не ври, а?

Это точно. Даше можно не врать. Пасуя перед внутренним блюстителем политкорректности, Ника была вынуждена признать, что пялится. На их тощие тела, на сероватую кожу и гладкие лысые головы. Она старалась не делать это слишком уж очевидно, но… Все ведь стараются пялиться незаметно – и ни у кого не получается.

– Давай пойдем через параллельную улицу? – предложила Даша. – Там сейчас тихо…

Нужно было как-то приспосабливаться, учиться жить в мире, который теперь такой. Раньше Ника и вовсе старалась поменьше выходить из дома, а потом поняла, что это глупо. Если она сама себя запрет в квартире, они только порадуются.

И она начала выходить, иногда даже без особой причины, совсем как раньше. Но при этом Ника предпочитала выбирать тихие часы, когда улицы полупустые. А тут они с Дашей не рассчитали и вляпались в обеденное время, когда толпа вынесла из офисов и их – как бело-серую пену на волнах.

Но на узких тихих улицах действительно было спокойней, тут Даша угадала.

– Извини, – виновато улыбнулась Ника. – Я совсем лажаю, да?

– Три балла из пяти, – хмыкнула Даша. – Рядом с ними ты как будто деревянная делаешься! Они такого не любят.

– И вот уже я должна подстраиваться под то, что они любят!

– Ну, слушай, это же просто вежливость!

Даша всегда принимала перемены лучше.

– Буду учиться, – вздохнула Ника. – Хотя я не могу избавиться от ощущения, что у них не все так просто. Они в последнее время чаще ходят группами, ты заметила?

– У тебя паранойя.

– Может. Но закрытых сообществ в интернете стало больше, куда только их и принимают. О чем они говорят там?

– Может, о том, как на них на улицах пялятся какие-то мутные девицы? – хмыкнула Даша. – Хватит их демонизировать. В конце концов, мы с тобой могли бы стать такими же!

– Нет. Раз не стали, значит, и не могли. Ты смотри, еще одна…

На этой улице было тихо, тут не спешили, тут чаще прогуливались. Из-за общего спокойствия быстрое, суетливое даже движение становилось особенно заметным. Девушка, молодая, из этих – но еще не совсем такая, как они. Пока волосы остались и на коже видны пятна румянца… Это ненадолго, конечно, она уже вряд ли остановится.

Но ее саму это не смущало. Она бодро бежала куда-то на пугающе высоких каблуках, в одной руке держала объемную сумку и легкий плащ, другой прижимала к уху телефон. Она была будущим, к которому Ника никак не могла привыкнуть.

– Погоди пару минуточек, – щебетала девушка в смартфон последней модели. – Да, задержалась, бумаги дома забыла… Ой, ладно, ладно, не кричи, скоро буду, жди!

Разговор она закончила чуть резче, чем следовало бы. Ника сначала решила, что ей показалось, потому что она, как говорит Даша, предвзято относится к замикам… Если бы девушка узнала, что ее замиком назвали, без вызова полиции не обошлось бы. По ней видно: она из тех, кто ничего не спускает на тормозах. Но про чужие мысли она правду не знает, мысли пока что неподсудны.

Да и потом, в этой ситуации Ника оказалась права. Девушка действительно резко оборвала разговор, потому что ее скрутил приступ кашля, настолько сильный, что пришлось остановиться и чуть ли не пополам согнуться.

Когда приступ закончился, девушка выпрямилась и небрежно сплюнула на тротуар два больших, покрытых розоватой пенкой зуба. Она досадливо поморщилась, не похоже, что это ее смутило или даже расстроило. Скорее, она сейчас была человеком, с которым случился досадный конфуз.

Она предпочла бы, чтобы этого никто не видел, и настороженно огляделась по сторонам. Дашу и Нику она, конечно же, заметила, смутилась, но не сильно. Замикам, по большому счету, плевать на пастов, но надо делать вид, что не плевать. Девушка насмешливо развела руками – мол, бывает и так, вы же понимаете! Потом она небрежно смахнула зубы носочком стильной туфельки в канализацию и поспешила дальше по своим делам, на ходу вытирая остатки розовой пены из уголков губ.

Ника понимала, что это не должно иметь значения. Не для нее так точно, это не ее дело. Но в памяти снова и снова вертелись слова Даши…

Мы могли стать такими же, как они.

Мы могли стать…

Могли.

– Да, неловко получилось, – вздохнула Даша. – Но она молодец, достойно справилась.

Ника почувствовала, как в животе нарастает холод, обращается ледяным комком, постепенно распространяется по всему телу. В чем-то Даша права: правильнее всего вести себя так, будто ничего особенного не случилось. А Ника не могла. Не могла пройти мимо той решетки, куда покатились двумя бесполезными камушками потерянные зубы.

– Давай пойдем домой, – попросила она. – Завтра уже выйдем, а сегодня… Нет, давай не будем об этом.

– А ты ее туфли видела? – вдруг спросила Даша с такой жизнерадостной улыбкой, что ее усилия становились очевидными.

– Туфли? А с туфлями что?

– Они зеленые!

– И?

– Я уже не первый раз замечаю, – скорбно сообщила Даша. Будто только это и имело значение. – В моду возвращается зеленая обувь, ты представляешь? Чую, нас ждет ужасное лето!

## Часть первая. Теория заговора

### Глава 1

Было по-летнему тепло, но уже пахло осенью – совсем чуть-чуть, от смущенно скрывающих первые желтые пряди деревьев. Дальше станет лучше, ярче, пусть и ненадолго – где-то до середины октября. Ника думала о том, как здорово будет увидеть это. И еще – о том, не стоит ли сейчас упасть.

С крыши, с шести этажей. Не покончить с собой, а просто взять, прыгнуть и полететь. Умом она понимала, что при такой высоте прыжок и самоубийство – это одно и то же. Но какой-то мерзкий голосок в голове шептал, что это другое. Ты просто попробуй. Вдруг это то, что ты так долго ищешь?

Ирония заключалась в том, что о существовании этого мерзкого голоска никто не догадывался. Ни Даша, которая была уверена, что знает про сестру все. Ни Майя, с которой они созванивались только этим утром и очень мило поговорили. Ни даже психотерапевт Ники, который был очень доволен ее прогрессом.

Да она и сама не понимала, откуда берутся такие дурацкие мысли. У нее ведь все хорошо! Работа есть, близкие люди есть, а что детей пока нет – ну так это пока. Здоровье, вот, не подводит, месяц назад она обследовалась, даже дыхание задержала, когда врач должен был сказать ей, что показывают анализы. А анализы не показывали ничего особенного, как и при прошлом визите, как и раньше. Всё закончилось!

Так что, если бы она все-таки прыгнула, они бы не поняли. Стояли бы над ее телом, над красными пятнами на желтеющей траве, и крутили пальцем у виска. Не жалели бы, нет. Существуют очень строгие критерии для получения жалости. Ника не подходила. Поэтому ее полагалось осуждать и называть зажравшейся. Но ей было бы уже все равно… Если бы она прыгнула.

Но она не прыгнула. Она поднялась на ноги, отряхнула джинсы от пыли и отошла от карниза. Мерзкий голосок, требовавший полета, затих. Это пока. Он скоро поговорит с другими голосами и окрепнет… Например, с голосом ее начальницы. «Давай признаем, Ника, что большого таланта у тебя нет. Твои тексты – это заполнение пробелов между настоящими статьями. А такую тему я тебе не доверю». Или с голосом бывшего. «Просил же, не звони мне больше!» Действительно, не следовало звонить. Просто в тот момент в коконе алкогольных паров вдруг показалось, что поговорить с ним – это единственный способ вырваться из замкнутого круга…

Пожалуй, нужно будет поговорить с психотерапевтом. Или найти нового. А туда, вниз, к желтеющим деревьям, пока рано.

– Ника? – Даша выглянула на крышу, близоруко щурясь. Очки она терпеть не могла, а носить линзы побаивалась. – Все-таки здесь! Мама говорит, что ты – кошка, которая гуляет по крышам.

– Мама фигни не скажет, – рассудила Ника.

– Очень спорно! Вдруг упадешь случайно?

– Не придется делать сложный выбор.

– Ну и шуточки у тебя!

– Какие есть. Чего хотела-то?

Она не была удивлена, что Даша нашла ее. Ника действительно не первый раз приходила на эту крышу, ей нравилось ощущение того, что она ближе к небу и дальше от болота, которое не видит никто, кроме нее.

– Я беспокоилась, – признала Даша.

А вот это уже любопытно. Ника не сомневалась, что перед всем миром предстает радостным солнечным зайчиком. Она хотела этого! Солнечные зайчики не падают. Не могут просто. Все поверили в это – и Даша должна была поверить. Сюрприз…

– Почему ты беспокоилась?

– Да сама не знаю… Но мне кажется, тебе не очень хорошо сейчас.

Что ж, чуда не случилось. Даша была младшей, она и не могла разобраться во всем, а та самая мистическая связь сестер, если таковая вообще существовала, могла дать ей разве что смутную подсказку.

– Со мной все в порядке, – соврала Ника. Это уже стало дежурной фразой, которую она произносила чаще, чем свое имя.

– Не уверена!

– Я хожу к врачу, если ты об этом.

– Я не об этом… Я посоветовать тебе хотела… Ты только не злись!

– Попытаюсь, хотя и догадываюсь, к чему все идет.

Даша подошла поближе и протянула ей небольшую коробочку. Коробочка была яркой и удивительно красивой, нежные цветы, черный фон. Но это не так важно – сейчас у каждой серии свое оформление. Женщины выбирают коробочки с цветами, котятами и графикой. Мужчины берут просто белые или просто черные, такие продаются в барбершопах.

– Даша, не надо, – поморщилась Ника.

– Я же просила не злиться!

– Я не злюсь. Просто не буду.

– Неужели твой психотерапевт тебе не советовал? Вот поэтому я и говорю, что он – шарлатан, нужно искать нового!

– Попридержи искалку, все он мне советовал. Но я сказала ему, что не буду, что нужно справляться по старинке. Тебе повторить то же самое или ты уже уяснила идею?

– Но все пьют замгарин! Я пью замгарин – и ничего! Я бы не стала советовать тебе то, что не попробовала сама!

О да. В чем-то Даша была права: все пьют замгарин.

Теперь уже Ника не могла вспомнить, когда этот препарат вообще появился. Замгарин возник как-то быстро, внезапно и повсеместно, словно его выплеснули на рынок из ведра. Вчера не было, сегодня взошел, как одуванчики в июне. Разбирайте.

Ника долгое время не понимала, в чем вообще прикол. Ну, успокоительный препарат, подумаешь. Первый, что ли? Однако только он почему-то стал модным… Как по щелчку! Щелк – и вот уже его рекламируют красавицы модели, певицы и актрисы. Щелк – и суровый седой журналист рассказывает, что нет средства лучше. Щелк – и замгарин повсюду, не только в аптеках, в супермаркетах тоже, в любом магазине, в отелях, в фитнес-клубах, да где угодно! Хочешь, почтой пришлем?

Это была грамотная, продуманная и безумно дорогая рекламная кампания. Нике сложно было понять такой подход, да она и не задумывалась, своих проблем хватало. Она лишь мысленно посочувствовала дурачкам, которые вложились в это. Да никогда в жизни какой-то там успокоительный препарат не отобьет такие суммы!

Однако ж дурачки оказались не такими уж дурачками. Общество проглотило замгарин и не поперхнулось. Возможно, его пиарщики просто грамотно сыграли на потребности людей получать что-то новое, стильное и непривычное.

А может, все было намного сложнее. Именно поэтому замгарин не пролетел над миром летним пухом, а закрепился, пустил корни и стал врастать в привычную жизнь.

У каждого века своя чума, если задуматься. Иногда она устраивает жатву и уносит сотни тысяч жизней. Иногда она принимает облик войны и тоже берет свою дань. Но потом воцаряются мирные времена, и страх ищет новые дороги, он ведь уже прижился.

Чумой сытого века стала тревога. Телевизор говорил о бедах, которые не видели глаза. Интернет шептал, что это так, верхушка айсберга, а настоящие катастрофы замалчиваются, все совсем не так, как кажется, все врут. Мода требовала становиться сильнее, успешнее, богаче и красивее. Если нет – ты вне игры, и этого даже никто не заметит. Работы стало меньше, и появилось время раздумывать о том, насколько ты счастлив. Результат этих размышлений многим не понравился.

Складывалась парадоксальная ситуация. «Плохо» и «хорошо» существовали одновременно, в одной плоскости. Только тебе казалось, что у тебя все хорошо – и кто-то уже доказывал тебе, что все плохо. Или наоборот. Тебе хотелось выть на луну от отчаяния, но общество заваливало тебя тестами и списками, доказывающими, что ты счастлив. Очень-очень. И не ной.

Страх стал вкрадчивым и беспричинным. Точнее, причина его пряталась, как умелый паразит, и потихоньку высасывала силы из носителя.

На этой благодатной почве уверенно разросся институт частной психологической практики. Увы, панацеей это не стало. У кого-то просто не было денег на такую помощь. А кому-то попадались неудачники, вчерашние отличники, которые заработали свои дипломы усидчивостью и умением зубрить. Они выдавали очевидные истины, которые никого по-настоящему не спасали. Они делали хуже, уверенные в своей правоте.

На помощь им приходила благословенная химия. Таблетки белые, желтые, розовые и голубые. Легкие успокоительные, антидепрессанты, витамины и «вот это вам подойдет». Иногда – травки по рецептам полоумной бабки, которая одним и тем же сбором лечила дела сердечные и геморрой. И снова, кому-то помогало, а кто-то чувствовал себя изгоем, уродцем, который сам виноват в своих проблемах. Тревога пожирала таблетки горстями и довольно кивала.

Вот на эту сцену в танце выбрался замгарин. Впервые услышав о нем, Ника только отмахнулась. Она по собственным причинам не признавала таблетки, чем нехило усложняла жизнь своему терапевту.

Однако отмахнуться от замгарина было не так уж просто. Он был той самой плесенью, которая упорно не отмывается ни одним средством. Реклама хватала его и втирала в глаза всем, кто не успел убежать. Постепенно мысль о том, что замгарин – это круто, прижилась.

В какой-то момент Ника даже серьезно насторожилась. Что, если этот замгарин – просто первый шаг к легализации наркотиков? С чего бы это ему отличаться от того, чем рынок уже был забит до отказа? Да и потом, о его составе было известно очень мало, все это умело прикрывалось коммерческой тайной. Как удобно!

Она стала собирать данные уже целенаправленно. Вот только все, что она находила, не очерняло замгарин, а перевязывало его подарочной лентой. Французский журнал о медицине, очень уважаемый серьезными людьми, назвал замгарин главным чудом XXI века. Британские ученые отвлеклись от своей главной роли в анекдотах и выяснили, что замгарин абсолютно безопасен. Их немецкие коллеги установили, что он очень даже полезен, благотворно влияет на все органы и разве что бессмертие не дарит. Замгарин начали публично принимать не только звезды и спортсмены, но и медики с политиками.

Победоносное шествие замгарина продолжилось. Он, не меняя состав, принимал разные формы. С запахом лаванды. Растворимый – улучшает вкус кофе. Маленькие таблеточки специально для детей до шести лет.

Ника признала, что мир, похоже, в очередной раз сошел с ума. Голоса против замгарина были редкими и слабыми. Рискнувших критиковать общество в лучших традициях свободолюбия било ногами.

Но если с помешательством толпы Ника еще могла смириться, то с глупостью внутри собственной семьи – нет. Поэтому, когда Даша заявила, что купила себе первую упаковку замгарина, был скандал. Коробочка с забавным пузатым котиком полетела в мусорное ведро, но была извлечена оттуда примерно через сорок секунд, потому что, вообще-то, денег стоит! На Нику было обрушено откровение о том, что сестра у нее взрослая и может принимать собственные решения.

Пришлось смириться. С того момента Ника наблюдала за Дашей особенно внимательно, ожидая неизбежного подвоха.

Но все было не так уж плохо, Даша совсем не изменилась, ушла только нервозность. Да и на замгарин она по-настоящему не подсела: пила не регулярно, а по необходимости. Когда Ника рассказала об этом своему психотерапевту, он пришел в восторг и назначил Дашу очень удачным примером для подражания.

И все равно Ника сказала, что не полезет в эту топь, а теперь вот смотрела на черную коробочку с яркими цветами.

– Это я тебе купила, – сказала Даша.

– А если я швырну ее сейчас вниз?

– Назову тебя дурой, спущусь туда и найду ее. Себе оставлю, хотя я не понимаю, почему ты упрямишься.

– Потому что не хочу подсаживаться на эту наркоту!

– Это не наркота, уже двадцать раз доказано! – закатила глаза Даша. – Подсаживаться она не хочет… А жить нормально ты хочешь?

Ника собиралась ответить очередной колкостью – и не смогла. Поняла, что любые самоуверенные слова сейчас будут ложью. Она только что раздумывала о том, а не сигануть ли с крыши. Это был не основной вариант – и все же вариант! Неужели замгарин и правда хуже, чем прыжок с крыши?

Даша, не ожидавшая почувствовать слабину, свой шанс не упустила, она быстро затараторила:

– У замгарина нет ни одного побочного эффекта, это доказано! Я вот принимаю его уже две недели – и что? Давай, скажи, что я изменилась, и я сразу от тебя отстану!

– Нет, – вынуждена была признать Ника. – Ты совсем не изменилась.

– Вот видишь! Но я-то перемены чувствую! У меня больше сил, мне легче работать, бессонница пропала. Раньше я просыпалась с мыслью «Блин, опять одно и то же…». А теперь мне радостно вставать по утрам!

Опять одно и то же…

Это было знакомо. Одна и та же работа, вроде хорошая, но давно уже прижавшая Нику к стеклянному потолку. Одни и те же встречи с подругами по выходным и праздникам. Одно и то же одиночество дома, где кровать на двоих – и больше ничего для двоих нет. И на фоне всего этого поднимает морду тревога, у которой нет причин и нет границ.

Даша перехватила руку сестры и вложила в нее коробочку.

– Хватит противиться прогрессу, – авторитетно заявила она. – Мир меняется, так или иначе, так бери у него лучшее!

В коробочке лежал блок с десятью таблетками. Полупрозрачные, словно из янтаря отлитые, на золотистой фольге… Сияющая на солнце карамель, петушки на палочках, манящие детей.

Действительно, что может пойти не так? Все ведь этим пользуются!

– Ладно, – тяжело вздохнула Ника. – Может, и стоит попробовать…

* * *

Пробуждение было привычно неприятным, из тех, при которых хочется разбить голову о ближайший камень и покинуть уже этот не слишком прекрасный мир. Но камней поблизости не было, да и шевелиться не хотелось. Вылезать из кокона грязных простыней – тоже, потому что дневной свет нещадно резал глаза и усиливал головную боль.

В такие моменты, как показывал опыт, лучше всего затаиться, дать себе где-то с полчаса на размышления о том, что же делать: ползти к бару за бутылкой, чтобы снова спастись от всего, или начать трезветь. Макс предпочитал делать такой выбор сам, однако на сей раз все решили за него. В его кокон, сотканный в равных долях из мятого хлопка и страдания, ворвались оглушительные трели дверного звонка.

Макс зажмурился и выглянул из убежища постели, только чтобы гаркнуть:

– Пошли все к черту!

Решение было неверным: тошнота накатила волной, сжала горло, скрутила желудок. Макс настороженно замер, ожидая, что организм будет делать дальше. Организм сжалился: его все-таки не вырвало. Может, просто нечем было. А вот тот, кто стоял у двери, пощады не знал и продолжал трезвонить.

Тут одно из двух: либо он залил-таки соседей, либо приперлась Эвелина. Лучше бы потоп…

Проклиная все на свете, Макс выбрался из спасительного кокона. Тошнота и головная боль затаились: не атаковали, но и не отступали, держали крепко, намекая, что день будет мерзотный. Макс кое-как отыскал среди валяющихся на полу вещей джинсы и майку – на случай, если за дверью все-таки соседи. Решив, что теперь он уместился в рамки приличия, он добрался до двери и открыл.

Не повезло. Не соседи.

– Сколько можно ждать? – раздраженно поинтересовалась Эвелина. – Господи, ну и вонь у тебя тут… Алкаш!

– Алкаш, – с готовностью подтвердил Макс. – А кого ты ожидала увидеть в квартире алкаша?

– Отца моего ребенка, а не кусок дерьма! Сколько ты уже не просыхаешь?

– Так-то я просохший…

– Вижу я, какой ты! А начал когда?

Этого Макс как раз не знал. Обычно во время благословенной утренней паузы он изучал мобильный, подсчитывая часы или даже дни, на которые выпадал из реальности. Но тут у него эту паузу отняли, и он слабо представлял, какое сегодня число.

Однако не день запланированного визита, это уж точно. Если в жизни Макса и осталось что-то дорогое, так это сын. К каждой встрече с Фраником он готовился, он до этого не пил минимум два дня и вычищал квартиру, насколько это вообще возможно.

Но сына он видел в лучшем случае два раза в месяц, и было это совсем недавно… кажется. Кто их разберет, эти одинаково мутные дни?

– Какая разница, когда я начал? – огрызнулся Макс. – Ты зачем приперлась?

– Сына тебе привезла.

– Что?!

– Не реви! – велела Эвелина. – Он в машине, ждет. Я как знала, что у тебя тут свинарник… Давай, наводи быстренько порядок, и я его приведу.

– Лина, ты не охренела часом? Ты почему не позвонила?

– Это возвращает нас к тому факту, что ты – алкаш. Я звонила. Ты просто не взял трубку.

Такое было вполне возможно. Макс прекрасно знал, что, когда он выпивал достаточно, у внешнего мира не оставалось ни шанса до него достучаться.

– Могла бы догадаться, что я в запое, – сказал он.

– Я и догадалась. Поэтому Франик сидит в машине, а мы с тобой быстро приведем эту нору в человеческий вид. Да поскорее, у меня через два часа очень важная встреча!

Эвелина бесцеремонно оттолкнула его с пути и направилась в квартиру, открывать окна. Идея не худшая: Макс-то уже придышался к духоте своей берлоги, а вот ребенку такие запахи совсем не нужны. А еще ребенку не нужно видеть своего отца в таком состоянии! Неужели Эвелина до сих пор этого не поняла?

Да она вообще странная, если задуматься… Обычно у нее бесхитростная реакция на его запои: орать, пока стекла в окнах не треснут. А теперь она сдерживается, она просто действует, добиваясь того, что ей нужно.

Тут уже возникал резонный вопрос: это точно его бывшая жена или ее заменили на клона с мозгами?

Если второе, то с ней еще можно договориться.

– Здесь нельзя оставлять ребенка, – заметил Макс. – Ты видишь, какой тут срач?

– Вот пусть это будет для тебя уроком: раз уж ты стал отцом, ты больше не можешь жить, как подросток!

И снова вместо воплей – рассуждения по существу. Да что с ней такое?

– В доме еды нет.

– Закажешь что-нибудь, – отмахнулась Эвелина.

– Говорю тебе, это плохая идея… Если тебе нужно куда-то уехать, не швыряй ребенком в меня, найми няню!

– Няня – это плохо для ребенка.

– Пушкину это расскажи!

– Пушкина по итогу пристрелили на дуэли, – напомнила она. – Да и вообще, с точки зрения психологии, общение с отцом мальчику необходимо как воздух.

– Ты ж в прошлый раз вопила, что я не отец, а донор спермы! Следовательно, почетная должность отца моего сына доверена твоему нынешнему.

– Я поняла, что нельзя спорить с природой. Франик тебя любит, это обусловлено генетически и уже не изменится. Да и потом, с Сашей мы разводимся, скоро мужского внимания у Франика станет меньше, и тебе придется стать более достойным примером для подражания.

От удивления Макс застыл на месте, не зная, как реагировать. О своем грядущем разводе Эвелина сообщила так равнодушно, будто рассуждала об обещанном на вторую половину дня дожде.

А так не должно быть! Последние несколько лет второй муж был ее солнцем и луной. Сравнительным рядом для Макса, превосходящим его во всем. И вдруг – развод. Нет, такое вполне могло случиться, особенно если идеальный муж разобрался, что представляет собой Эвелина. Но она не могла воспринять это так спокойно, кошка не мурлычет, когда у нее мышь между когтей вылезает.

– Разводитесь? – осторожно уточнил Макс. – А кто подал на развод, он или ты?

– Он, – все с тем же спокойствием сообщила Эвелина. – Но тебя это, конечно же, не касается!

И снова она не заорала. Так, шикнула на него, и не более. Где знакомая ему Эвелина? Где эта фурия, рвущая, воющая и калечащая? И ведь не притворяется же, ей действительно плевать…

– Ну, что стал столбом? – поторопила она. – Убирай давай!

– Да что с тобой такое? – не выдержал он.

– А что со мной?

– Ты стала другой… Ты как будто, не знаю…

– Повзрослела, – подсказала Эвелина. – Я повзрослела, Максимка. И я должна обеспечить своему сыну все лучшее, в том числе и отца, даже если это ты.

Вроде как звучало красиво, вот только… Макс знал Эвелину много лет. Да она со старшей школы не менялась! Она по природе своей была неврастеничкой, для которой срывы стали естественной частью бытия. И тут вдруг она святая мать и терпеливая женщина!

– По-моему, ты мне не все говоришь, – заметил он, доставая мусорный мешок.

– Ты просто не обо всем спрашиваешь… Но если хочешь знать, как взрослые люди справляются со своими проблемами, то вот.

Она достала из сумки небольшую коробочку и положила на стол. Коробочка была непримечательная, с парой надписей и без какого-либо указания на состав.

– «Замгарин», – прочитал Макс. – Это еще что такое?

– Поддерживающий успокоительный препарат. Замгарин – это будущее здравоохранения, инновационная разработка, которая способствует естественным восстановительным процессам в организме.

– Почему я вдруг слышу заученную речь маркетолога?

– Говорю, что думаю. И скажу это не только тебе: мой фонд намерен заниматься распространением замгарина в нашей стране. Собственно, по этому поводу у меня и встреча сегодня: я встречаюсь с самой Мариной Сулиной!

Она произнесла это с таким благоговением, что и непосвященному становилось ясно: Марина Сулина – это вам не девочка с улицы! Вот только Макс это имя слышал впервые.

– Что еще за Сулина? Какой фонд?

– Ты со своими пьянками все на свете пропустишь! – Эвелина презрительно пнула ближайшую пустую бутылку. – У меня давно уже есть благотворительный фонд, который занимается помощью в сохранении психического здоровья.

Что ж, сам факт существования такого фонда был не слишком удивительным: за спиной Эвелины всегда маячили огромные деньги ее папаши, которых тот на единственную дочь не жалел. А вот в том, что Эвелина посвятила себя психическому здоровью, Макс видел определенную иронию.

– И при чем тут какая-то Сосулина?

– Шуточки детсадовца! – закатила глаза Эвелина. – Именно Марина Сулина привезла в Россию замгарин. Теперь она помогает людям разобраться, что это такое.

– Наркотик, очевидно.

– Ты совсем мозги пропил?

– Что-то я не помню, чтобы простую валерьянку так пиарили, – отметил Макс.

– Я понимаю, что в твоем маленьком мирке все покупается и продается. А в настоящем мире еще остались люди, для которых высшие ценности подороже денег будут. Марина Сулина как раз из таких! Она же видит, как мы живем…

– Мы – это кто?

– Это страна! Какая разруха, какая низкая культура, какой хаос в головах… Хотя это по всему миру так, не только у нас. Благодаря замгарину это изменится!

– Пока я не увидел никаких отличий от той же марихуаны.

– Что ты несешь! Замгарин – это совсем другое! Он не притупляет мышление, он просто успокаивает нервную систему. Он даже повышает работоспособность. Сплошные плюсы, никаких минусов.

– Уау, – без тени энтузиазма произнес Макс. – Но если это прям слезы ангелов, нафига им помощь твоего фонда? Хорошую штуку без внимания не оставят.

– Да потому что еще хватает таких вот скептиков, как ты! Замгарин прекрасен и безвреден, но это слишком новый продукт, а все новое воспринимается с опаской. Людей нужно учить, нужно прививать им культуру ухода за собой!

– И этим займешься ты?

– Ерничай сколько угодно, скоро увидишь, что у меня получится!

Макс уже видел – и куда больше. Это Эвелине казалось, что отныне она будет делать правое дело, а вот неведомая ему Марина Сулина просто хорошо устроилась. Она определенно не меценатка, а какой-нибудь торговый представитель. Через вдохновленных дурочек вроде Эвелины она получит бесплатную рекламную кампанию.

Вот только говорить все это Эвелине бесполезно, не поверит, да еще и истерику устроит. Если ее папочке так хочется сливать деньги в пустоту – флаг в руки. И все же… насколько Эвелина должна была увлечься этим, что ее не беспокоит даже развод с мужем, который до недавних пор был ее главным трофеем?

– Я это тебе оставлю, – Эвелина кивнула на коробочку. – Попробуешь.

Не дожидаясь его ответа, она бодрой птичкой упорхнула из комнаты. Макс не стал ее задерживать, он взял со стола коробочку замгарина.

Это должна быть мощная штука, на Эвелину определенно подействовало. А усмирить неврастеничку с тридцатилетним стажем очень непросто! Возможно, на этот раз она влезла в опасную игру… Не потому ли бежит ее нынешний муженек?

Желание позвонить отцу Эвелины мелькнуло и угасло. Этот старый хрыч все равно не воспримет всерьез «какого-то жалкого алкоголика». Он спохватится, если Эвелину действительно посадят.

Опять же, это будут проблемы той семейки. А Макс… Ему даже лучше, если Эвелина хоть раз в жизни серьезно получит по башке. Во-первых, это реально даст ей шанс стать умнее. Во-вторых, тогда опеку над сыном пересмотрят, и Макс сможет проводить с ним больше времени.

Мысль была настолько хороша, что даже ослабила головную боль. Усмехнувшись, Макс уверенно отправил замгарин вслед за остальным мусором и завязал мешок.

* * *

Дела у Антоши шли не очень. Количество просмотров стремительно падало. Подписчики еще не отступили, однако новых почти не было. А хуже всего то, что Антоша понимал причину такой ситуации, только вот не знал, как ее исправить.

Он был скандальным – но не самым скандальным. Он брал острые темы – но эти же темы потом перетирала дюжина блогеров. Он хорошо смотрелся в кадре – но только если правильно выставить свет, на классического красавца он никак не тянул. Если так пойдет и дальше, он навеки застрянет в числе середнячков, достаточно старательных, чтобы не оказаться за бортом, но недостаточно важных, чтобы их имя вспоминали сразу и без подсказки.

В таких условиях каждый рекламодатель был для него на вес золота, поэтому Антоша привычно засунул плохое настроение куда подальше и отправился в кофейню.

На встрече его ждала тетка лет тридцати пяти. Сама себя она, вероятнее всего, воспринимала как девушку, но Антоша не без злорадства именовал всех женщин, которые были старше него, тетками. Впрочем, только в своих мыслях, произнести такое вслух он не решился бы.

Хотя выглядела она неплохо, это надо признать. Дорого одета, ухоженная, стрижка ультракороткая, волосы выкрашены в платину, глаза ярко-голубые, губы большие, в красной помаде. Улыбается умело, правильно, обезоруживая любого собеседника. Хищная немного, но это не каждый заметит. Скорее стильная, чем красивая. Имя Антоша не помнил, но это проблемой не стало, тетка сразу же протянула ему визитку.

Марина Сулина, значит. Он о ней уже слышал, ее в последнее время стало много везде и всюду. Их встреча становилась все более интересной.

– Вы сказали, что вам нужна реклама, но не сказали, чего, – указал Антоша.

– Давай на ты, что за пафос? – хмыкнула Марина, мгновенно превращаясь из тетки в девушку. – Мне не столько реклама нужна, сколько рекламщик.

– В смысле? Полное сопровождение продукта или что?

– Что-то вроде того.

– И что за продукт?

– Замгарин. Слышал о таком?

– Успокоительное? – удивился Антоша. – Серьезно?

– Более чем. Продукт уже успешно стартовал, теперь ему нужно сопровождение. Кто-то, кто объяснит самой молодой части нашей аудитории, почему это круто.

Она сказала не так уж много, но важно было, как она сказала, да еще взгляд этот… Антоша почувствовал: предложение серьезное. Возможно, куда более провокационное, чем все его «смелые репортажи».

И словно желая доказать это, Марина написала что-то на бумажке и протянула ему. Перевернув белый листок, Антоша увидел цифру.

Цифра впечатляла.

– Это в?..

– Да уж не в рублях, – усмехнулась Марина.

– Я про время.

– Раз в месяц. Каждый месяц, что ты работаешь на нас.

– «На нас»?

– На меня. Будешь иметь дело только со мной, ничего сложного. Конечно, у работы много нюансов, но лично я бы на твоем месте согласилась.

– Ты уже явно согласилась на своем месте, – хмыкнул Антоша.

И снова она не смутилась, только ярко-красная улыбка стала шире.

– Соображаешь. Ну так что? Продолжим говорить о важном, только если тебе это интересно.

Антоша снова посмотрел на бумажку. Такие деньги не платят просто за то, что ты людям успокоительное советуешь. Там явно такие нюансы, что где-нибудь на горизонте и уголовка замаячить может…

Но разве не он только что хотел чего-то нового, уникального, позволяющего ему подняться над остальными?

– Мне это интересно. Подкинем замгарин массам!

### Глава 2

Вся эта затея с собраниями изначально казалась Нике довольно мутной. Какой вообще толк объединять людей, пользующихся одним препаратом? От этого веяло сектой, о чем Ника прямо сказала сестре.

Даша не прониклась. Но сестра всегда была более легкой на подъем, она не пропускала ни одной тусовки, вот и на эти бегала, как на работу. Приходила она оттуда бодрой, вдохновленной и по большей части трезвой, что было совсем уж удивительно.

– И что, вас на этих посиделках не вербуют? – в который раз спросила Ника.

– Да кому мы нужны, Ник? Там собирается скучнейший из скучнейшего планктона.

– Если там такая предсказуемая публика, что ж ты в таком восторге?

– Потому что там эта серость становится куда более колоритной, – жизнерадостно пояснила Даша. – Это раз. А два, и вот это куда важнее, там есть и очень приятные люди, которых неплохо бы знать. К тому же сегодня там играет Боря.

– И он там?

– Конечно, он там! Это ты сидишь тут, а Боря пьет жизнь большими глотками!

Для Ники Боря не был символом беззаботного веселья. Боря был символом головной боли и того клеща, который испортит любой поход в лес. С ним Ника предпочла бы не встречаться, однако следить за ним иногда приходилось.

Сам Боря, впрочем, «Борей» давно не представлялся. Борис Говоров придумал себе прозвище Байрон и всех убеждал, что именно так он известен в музыкальном мире. При том, что музыкальный мир весьма смутно представлял, кто это такой. Но в сорок пять лет признать, что ты не звезда и вряд ли ею станешь, тяжело, и Боря себя таким не утруждал.

И все же Даша умудрилась влюбиться в него до нездорового обожания. Ника сначала боролась с этой манией, потом махнула рукой и молилась, чтобы сестра одумалась до того, как забеременеет.

И вот теперь это чудо в косухе пригласили играть на встрече почитателей замгарина. Если разбирать ситуацию по полочкам, получалось, что немолодые алкаши играют для любителей успокоительного. Абсурд зашкаливал настолько, что Ника впервые согласилась присутствовать на этом сборище.

Замгарин действительно помог ей. Во-первых, принимать его нужно было не так уж много, Нике хватало таблетки в сутки, и потребность со временем не росла. Даша глотала эту дрянь горстями, но такова уж Даша, она во всем через край перехлестывает. Во-вторых, он работал. Жизнь Ники не изменилась, просто воспринимать проблемы стало проще. Ну и в-третьих, Ника ни на секунду не усомнилась, что контролирует свою жизнь, как раньше.

А если так, то и встреча этого странного сообщества могла оказаться не так уж плоха.

Сообщество встречалось в приличном кафе, занимавшем отдельное здание, светлом и чистом, да еще и с неплохим ценником. Второй сюрприз поджидал сразу у входа – объявление о том, что для участников встречи, зарегистрировавшихся через мобильное приложение, все меню бесплатно.

– Что за разводилово? – нахмурилась Ника.

– Боже, почему тебе нужно быть такой букой?

– Потому что, когда я последний раз проверяла, деньги на деревьях не росли! Кто все это оплачивает?

– Какой-то там благотворительный фонд. Тебе не без разницы? Я на таких встречах уже несколько раз была и, как видишь, счет мне не присылали!

– Это пока, а дальше что?

– Не нравится – не ешь! О, смотри, вон Боря!

Боря был странностью номер три. Ника, как хорошая старшая сестра, уже вынуждена была посмотреть пару его выступлений. В них самоназначенный рокер неизменно выглядел, как старая дверь в квартире алкоголика: дешевый кожзам исходит хлопьями и пестрит трещинами, грязь какая-то, пятна дешевого пойла…

Сегодня они получили возможность наблюдать улучшенную версию Бори. Он был чист, трезв и дорого одет. Он даже в кои-то веки играл прилично и пел, а не орал в микрофон! Становилось понятно, почему ему позволили выступать здесь, но непонятно, что привело к таким метаморфозам.

Даша в объяснениях и не нуждалась, влюбленный мозг воспринимал ситуацию просто: Боря меняется к лучшему, потому что он прекрасен по своей сути. Нике подобного объяснения остро не хватало, однако иное она и не надеялась получить.

Она позволила Даше метнуться в первый ряд перед сценой, сама же Ника не испытывала ни малейшего желания слушать Борины песенки. Она прогуливалась по залу, пытаясь сообразить, что здесь происходит на самом деле. Ну не может же быть так, что это просто встреча бывших неврастеников!

Оказалось, что может. Никто ничего не требовал от гостей, здесь не было сомнительных личностей, вербующих наивных обывателей в секту. Как и на любом светском мероприятии, люди сами разбивались на небольшие группки и беседовали обо всем на свете.

И какие это были люди! Ника уже заметила пару обеспеченных бизнесменов, рестораторов, артистов и спортсменов. Встреча начинала напоминать заседание клуба «для своих», где можно установить неплохие связи.

Ника собиралась понаблюдать чудь дольше, но, когда возле бара мелькнуло знакомое лицо, она не выдержала, подошла ближе. Она первой обратилась к блондинке, задумчиво вертевшей в руках бокал белого вина.

– Простите… вы ведь Люда Клещенко, не так ли?

Было немного странно вот так панибратски обращаться к незнакомой женщине лет сорока. Но в своих многочисленных интервью Люда Клещенко не раз подчеркивала, что именовать ее нужно именно так, потому что она – человек прогрессивный и любые условности в себе искоренивший.

Искоренившая условности Люда была главным редактором крупного новостного портала. Издание умудрялось ловко балансировать на грани авторитетных статей и откровенной желтухи, удерживая значительную аудиторию. Обилие рекламы подсказывало, что деньги на портале крутятся немалые.

– Я, – подтвердила Клещенко. – А вы, простите, кто?

– Меня Вероника Михеева зовут, я журналист… Не с вашего портала, просто знаю вас.

– Меня многие знают. Так почему мое присутствие здесь так удивительно?

– Это же вечеринка на тему замгарина… Как-то странно…

Красноречие редко подводило Нику, но сегодня оно решило взять выходной. Момент был вдвойне неудачный – с учетом того, что перед ней сидела глава крупного портала. Сейчас Люде Клещенко полагалось бросить что-нибудь стервозно-презрительное и уйти, а она не двинулась с места.

– Странно, что я тоже принимаю замгарин?

– Спасибо, – выдохнула Ника. – Я не нашла ни одного способа сказать это корректно.

– Да уж, в наши дни корректность – все. Поэтому мне и нравятся эти вечеринки – здесь люди обычно расслабляются и не истерят над каждым словом. Давай на ты, мы все-таки одного возраста.

Это было не самое точное заявление – Клещенко выглядела лет на десять старше. Однако указывать на это Ника не собиралась и просто кивнула.

– Да без проблем.

– Вот так-то лучше, – усмехнулась Люда. – А кто вообще принимает замгарин?

– Я не задумывалась об этом.

– А еще журналист!

– Культурный обозреватель, – уточнила Ника.

– Тем более должна знать. Уж кто-кто, а наша «культурка» первой подсела! Замгарин – это способ подавить волнение и тревогу. А кто испытывает тревогу в первую очередь? Люди творческие. Люди с высоким интеллектом. Люди сложные.

– Да, пожалуй, так.

– Точно так, – отрезала Люда. – Эта тревога, как правило, следствие повышенных требований к себе и к миру. Если человек прост, как доска, ему и уверенности не занимать. Вот какой-нибудь работяга… Будет ли он думать о своем месте в мире и во вселенной? Да ни за что на свете! У него жизнь нехитрая: поработал, женушку свою подмял, детей выгулял. Но творческие люди… У нас все по-другому.

Ника не стала указывать, что даже на этом собрании она видела не только представителей творческих профессий. Если она хотела побольше узнать о замгарине, ей сейчас было выгоднее слушать.

– И ты знаешь, кто все это устраивает? – Ника обвела рукой зал кафе.

– Естественно! Замгарин – это ведь не только про инновации. Это еще и про культуру общения. Он убирает агрессию, зависть, ненужное соперничество. Что тогда остается? Только творчество, тяга к искусству. Эти встречи могут стать отличной площадкой для будущего сотрудничества. Вот взять хотя бы тебя и меня… Ты никогда не хотела работать на мой портал?

– Хотела, – призналась Ника. – И даже пару раз пыталась, но дальше тестового задания не прошла.

– Ого!

– Что, так странно, что пыталась?

– Так странно, что сказала правду, – указала Люда. – Выгоднее было бы изобразить недотрогу и заявить, что не ты бегаешь за работой – работа бегает за тобой.

– Эта ложь легко опровергается. А ложь, которая легко опровергается, – это уже брехня.

– Знаешь, а ты мне все-таки нравишься! Хочешь плюшку для самооценки?

– Можно.

– Ты не получила работу, не потому что с тобой что-то не так. Ты и не могла ее получить.

– В смысле?

– Да мы эти вакансии просто так вывешиваем, – рассмеялась Люда. – Ты представляешь, сколько получают наши девочки-журналистки? Да за такую работу люди убивать готовы! Не хватало ее еще какой-то непонятной шпане поручать.

Ника постаралась припомнить статьи с портала. При всей его популярности, тексты писали явно не духовные наследницы Достоевского.

– Кто-то же работать должен, – заметила она.

– У наших сотрудников есть дети, сестры и братья, друзья и знакомые.

– Если говорить коротко и по существу, кумовство?

– Да, – без тени смущения или раздражения подтвердила Люда. – Но оно выгодно обеим сторонам.

– Я понимаю, чем это выгодно им, но порталу…

– Нам нужны проверенные люди. Те, кому можно доверить всю правду – какой бы она ни была. Кто подаст в эфир нужные кусочки этой правды. Через вакансию, размещенную для всех, этого не получишь. Так что никто твои тестовые задания не читал, они сразу в корзину отправлялись.

– Да уж, меня это невероятно бодрит… – проворчала Ника.

– Но шанс поработать у нас у тебя все же будет. Держи. – Люда достала из кармана визитку и протянула ее собеседнице.

– Но я же не из своих.

– Но проверку прошла, я своему чутью доверяю. А теперь пойдем, послушаем, что там за музыкантов выволокли. Тоже, кстати, ребятам шанс дали, потому что правильные решения принимают!

Потому что начали использовать замгарин… Это, с одной стороны, нечестно и все-таки отдает сектантством. А с другой стороны, Боря действительно стал выглядеть и играть лучше. Так может, Даша была права и эти встречи стоит посещать?

Ника сжала визитку, лежащую в кармане, и улыбнулась. Она еще не получила работу. Никто не гарантировал, что это вообще случится, и все же Нику не покидало ощущение, что это действительно начало чего-то нового, большего… Она наконец-то обрела то, что уже перестала искать.

* * *

Макс любил своего сына. Но очень быстро выяснилось, что любить Франика на расстоянии куда проще.

Имя еще это дурацкое, Франик… Макс-то своего сына Димой назвал. Но когда это было? До развода, когда они еще пытались играть в семью. Потом они разошлись, возможностей пить стало больше, и Макс с готовностью воспользовался ими. Эвелина тоже воспользовалась – тем, что ей досталась фактически неограниченная власть над их сыном. Первым делом она поспешила переименовать его из Дмитрия в Франциска.

Макс на такое согласия не давал и подозревал, что это незаконно. Он для проформы порычал и пообещал подать в суд. Эвелина насмешливо заметила, что он не сумеет достаточно долго продержаться трезвым для суда. Она оказалась права. Хотелось пойти на принцип и во время их редких встреч называть сына Димой, но Макс понимал, что это будет жестоко по отношению к ребенку.

Он видел сына раз в месяц, может, два, три раза были редкостью. А теперь Эвелина с таким зачастила, и Франик оставался у него минимум раз в неделю.

Сначала Макс, конечно же, обрадовался. Вот оно, то, чего он хотел с самого начала и что не позволил бы ему ни один суд! Возможность наладить контакт с сыном, показать, на что он способен… А в десять лет Франик сам решит, с кем из родителей останется, и выберет отца.

Так что в теории это был отличный план, в котором сразу что-то пошло не так. Мальчик оказался гиперактивным: он был везде, казалось, что этот ребенок не бегает, а телепортируется. Запреты он не воспринимал как явление, и от этого веяло фирменной Эвелининой политикой вседозволенности.

Проблемой стало еще и то, что при нем Макс не мог напиться. Мир давил на него, и хотелось убежать, да не получалось. Макс становился раздражительным, и в какой-то момент он все-таки позвонил Эвелине.

– Нам придется нанять ему няньку, я так больше не могу!

– На запои ты прерывался с удовольствием.

– Ты его совсем разбаловала!

– Вот твой шанс это исправить.

– Он меня не воспринимает!

– Ты этому и не способствуешь.

Ситуация получалась дебильная: Макс на нее орал, а Эвелина оставалась непробиваемо спокойна. Раньше их споры шли наоборот… Это она мгновенно срывалась, вспыхивала, как спичка. А он, зная ее характер, пользовался этим. Но так больше не получалось, слишком уж сильно что-то изменилось внутри Эвелины.

– Вот что, дорогой мой, – заявила она после очередного его вопля, – не выставляй все так, будто я привела к тебе своего ребенка и заставила за ним следить. Я привела к тебе нашего ребенка. Ну вот, познакомься с реальностью!

И трубку бросила. Но даже в этом чувствовался не гнев, а тонкий расчет: она знала, что Макс слишком горд, чтобы перезванивать.

Он не стал спрашивать, чем это она так занята целыми днями, он и так знал. Эвелина с головой ушла в дела своего фонда. Она искренне обожала ту фигню, которую продвигала на рынок. Да и получалось у нее неплохо: Макс с раздражением заметил, что замгарин распространился, не все им пользовались, но все знали, что это такое.

Пожалуй, после бесчисленного множества провалов Эвелине приятно было в чем-то преуспеть. Но неужели это оказалось важнее, чем ее собственный сын?

«А твои запои, они были важнее?» – язвительно осведомилась совесть, но была привычно задвинута подальше.

– Папа, смотри, что я нашел! – раздался у него за спиной звонкий голос сына.

Обернувшись, Макс обнаружил, что ребенок с ног до головы покрыт яркими, маслянисто блестящими красками. И это были далеко не краски для детского творчества… Уже предчувствуя неладное, он перевел взгляд на дверь мастерской – и дверь была приоткрыта.

Дальше все происходило как будто само собой. Он всем телом повернулся к сыну, замахнулся – он хотел ударить. Сильно. Он знал, что сможет, и готов был, но каким-то чудом остановил себя в последний момент…

А Франик даже не понял, какая участь его только что миновала. Мальчик, которого никогда не били и толком не наказывали, смотрел на Макса спокойно, он не шарахнулся и не испугался.

Зато испугался Макс. Он понял, насколько сильно мог ударить собственного сына… И как ему было бы хорошо от этого в первые мгновения! Дело было не в том, что Франик добрался до мастерской… точнее, не только в этом. Раздражение и усталость накапливались. Собственные проблемы Макса наложились на проблемы, которые доставил ему сын, и ситуация покатилась непонятно куда.

Макс снова заговорил с Эвелиной о няньке – спокойно, ничего не рассказывая про желание ударить, он просто сказал, что ему нужно хотя бы частично вернуть свою жизнь. Они сошлись на том, что график встреч с Фраником станет прежним. Все счастливы!

И все бы ничего, но в субботу утром снова прозвучал звонок в дверь.

Время было раннее, и Макс оказался трезв. Ну, или почти трезв, одна бутылка пива не считается. Был бы пьян, может, додумался бы не открывать. А тут подошел к двери, распахнул ее, потому что не ожидал подвоха.

В комнату тут же влетел Франик, а в коридоре у порога остался Александр Туров, нынешний, пусть и ненадолго, муж Эвелины, протягивавший Максу детский рюкзачок.

– Ты тут что делаешь? – поразился Макс. Рюкзачок он не тронул.

– Курьером работаю.

– Что? Почему?..

– Это ваши дела, меня в них не втягивайте, – поморщился Туров. – Лина просила доставить мальца сюда, я сделал.

– Мы же договорились на няньку!

– Подходящую няньку она еще найти не успела. Она должна была остаться с ним, но ее вызвали на очередное собрание. Она попросила отвезти его к тебе.

– Что?!

Это уже было за гранью – наглости и здравого смысла. Только что ведь поговорили! Она знала!.. Ей просто было плевать.

Ему сейчас нельзя было оставаться наедине с этим ребенком. Франик раздражал его сам по себе, а сегодня мог получить еще и за то, что сделала его маменька. Это было странное сочетание: любовь и агрессия, но они умудрялись уживаться в душе Макса.

Естественно, первым делом он схватился за телефон. Ситуации это не помогло: Эвелина прекрасно знала, на что нарывается, и свой телефон отключила. Простых решений не будет.

– Ты поэтому с ней разводишься? – простонал Макс.

– Не только. Уж кто-кто, а ты должен знать, почему с ней можно развестись.

– Пацана тут не оставляй. Я пьяный!

– Не особо.

– Там пустая бутылка пива на кухне!

– А на совсем трезвую голову этого ребенка выносить проблематично, – рассудил Туров.

Если бы ему раньше сказали, что он будет завидовать Александру Турову, он бы лишь расхохотался в ответ – а теперь завидовал. Потому что Туров был свободен, он мог прямо сейчас уехать и забыть о Франике, а очень скоро и об Эвелине. У Макса же не было ни одного способа устроить все для тебя так же… по крайней мере, легального способа.

Но есть ведь и другие пути.

– Неудачный расклад, хотя и терпимый, – проворчал Макс.

– Что? Ты о чем?

– О том, что я только что нашел способ получить пятнадцать суток спокойного, полноценного отдыха.

– Не понял…

Однако объяснять и дальше Макс не собирался. Он уверенно замахнулся и одним ударом сломал Александру Турову нос.

* * *

Ника должна была признать, что напрасно так долго игнорировала встречи «Белого света». Она даже не знала, что так называется фонд, поддерживающий распространение замгарина! А по его названию стало называться и сообщество… это ведь куда лучше, чем «кружок любителей успокоительного», ну правда.

Ее жизнь стала ярче и как будто объемнее. Люда Клещенко действительно наняла ее на портал, и теперь на работу Ника не просто шла – она спешила туда. А еще она получила отличную возможность знакомиться с теми, к кому раньше не могла даже подойти.

Просто удивительно, сколько людей открыли для себя пользу замгарина… Но по-настоящему роднило их не это. Их объединяло то, что раньше все они были напуганы, тревожны… несчастны. А теперь они жили так, как и должны жить люди двадцать первого века: в кайф.

– У нас очень тесное сообщество, – рассказывала в одном из интервью Марина Сулина. – Это не просто люди, которые предпочитают один продукт.

В этом она была обнадеживающе права. Те, кто входил в «Белый свет», с готовностью знакомились, давали друг другу работу, заключали контракты, одаривали привилегиями. Среди этих людей Ника чувствовала себя спокойной, защищенной, любимой даже. Теперь ей не хотелось сидеть дома, она высматривала в интернете новые встречи.

Однажды на концерте, под который арендовали большой зал, блогер Антон Мамалыга крикнул:

– Виват, белый свет!

Из зала раздались аплодисменты, которые, впрочем, сумел преодолеть чей-то выкрик:

– Навеки виват, Тоха!!!

Этот момент попал на видео, видео распространилось в интернете, случайный диалог стал общей шуткой, которая прижилась. Без «Тохи», естественно. Просто многим представителям сообщества нравилось приветствовать друг друга этим мелодичным «Виват, белый свет!», а в ответ получать смешливое «Навеки виват!». Это общее приветствие, как разделенная тайна, давало ощущение, что рядом с тобой не просто знакомые, а друзья и единомышленники.

Иногда у Даши не получалось пойти с ней, графики не совпадали, и Ника уверенно отправлялась на тусовку одна. Она знала, что там будет легко знакомиться. Вот и теперь, когда молодой мужчина спросил, не занято ли место рядом с ней, она была рада его компании.

Не красавец, конечно, но вполне симпатичный. Светловолосый и голубоглазый, внешность, может, даже слишком мягкая для мужчины, но это если придираться. А фигура самая обычная – много не ест, в спортзал не ходит. Зато высокий и длинноногий, что уже приятно.

– Артур, – представился он. – Не видел тебя здесь раньше!

И это тоже было освежающе прекрасной чертой их сообщества: обращайся сразу на «ты», мы ж все друзья здесь!

– Я не так давно ходить начала.

– Стеснялась? Не стоит. Это только на первый взгляд может показаться, что здесь свободный вход, попадет кто угодно. На самом же деле замгарин – он и есть главный критерий. Его кто попало использовать не будет, его покупают только исключительные люди.

– Он не такой уж дорогой, – напомнила Ника.

– Дело не в дороговизне. Дело в самом понимании того, что это такое и зачем нужно. Ты слышала, что быдло всерьез считает его наркотиком?

Ника невольно вспомнила, как сама считала замгарин наркотой. Но она ведь признала свою ошибку! А те, другие, о которых говорил Артур, признать не могли.

Сам Артур замгарин обожал. Еще бы, он только с этими таблетками жить начал! Раньше у него не было ничего, кроме работы. Он, талантливый программист, хорошо зарабатывал, вот только счастья ему это не приносило. Он чувствовал, что женщинам, которые у его дверей чуть ли не в очередь выстраивались, нужны от него только деньги и дорогие подарки. Он постоянно сомневался в себе и в них… да во всем!

Замгарин избавил его от этой проблемы. Артур понял, что полной уверенности не будет никогда и ни в чем, такие уж люди существа. Нужно просто впускать в свою жизнь тех, кто делает ее лучше.

Они пересеклись на встрече, посвященной концерту, потом гуляли до полуночи. Когда Ника все-таки вернулась домой, Даша промолчала, но с выражением лица, которое говорило больше любых слов.

Она снова получила подарок, которого не ожидала, но это больше не удивляло.

* * *

Тогда, во власти момента, Максу казалось, что это гениальный план. Уже за решеткой он понял, что облажался по-крупному.

Дело тут было не в судимости как таковой – не первая на его счету. Когда ты скандальный художник, это даже придает тебе шарма. Дело было в том, что такие вот сутки за решеткой – это не совсем отдых. Ему хотелось напиться, а не думать о том, что он сделал. Теперь же он вынужден был снова и снова прокручивать в памяти все свои отцовские упущения, в том числе и несостоявшиеся.

К тому же ему грозило наказание посерьезней тех суток, которые он ожидал, если бы Туров взялся за него всерьез. Но Туров почему-то отступил, Макс отделался крупным штрафом и недолгим заключением.

Он думал, что напьется, когда освободится, планировал это, но не вышло, он приехал в квартиру и занялся уборкой. Потому что Эвелина предупредила его: завтра она привезет сына. Сейчас положение Макса было слишком зыбким, чтобы огрызаться и спорить с ней.

В принципе, время все равно позволяло ему напиться и встречать ребенка уже трезвым, однако опыт показывал, что это плохая идея. Франик за эти пятнадцать суток менее гиперактивным не стал, с убийственной головной болью за ним не погоняешься. Поэтому Макс мужественно терпел, обещая себе награду в понедельник, когда он наконец-то останется один.

Однако визит Франика был странным с самого начала. Вместо того, чтобы привычно юркнуть в квартиру, мальчик застенчиво прятался за спиной матери.

– Что это с ним? – насторожился Макс. – Он что, обижен на меня?

Саму драку с Туровым Франик не увидел, зато увидел окровавленного отчима и весьма злобного отца. Он ребенок смелый и контактный, и все же это слишком даже для него.

– Да, тогда у него был стресс, – признала Эвелина. – Но мы поработали с психологом и решили этот вопрос.

– Тогда что с ним сейчас?

– Он в порядке. Давай, давай, я спешу!

Она в последнее время всегда спешила.

Макс надеялся, что это временно. Да, прошло две недели, а для такого маленького ребенка это серьезный срок, но и шок у него был нехилый. Вот только не похоже, что он боялся отца. Мальчик был скорее равнодушным, чем нервным, сонным каким-то. Он, прежде носившийся кометой по всей квартире, теперь смиренно рисовал карандашами какие-то пятна или строил из конструктора прямоугольники.

Настороженный этим, Макс померил сыну температуру, осмотрел горло. Никакого результата это не принесло. У Франика не было ни единого симптома болезни, он просто… Просто выгорел.

Попытки поговорить с ним тоже ни к чему не привели. Если ему задавали вопросы, он отвечал, если нет, помалкивал. Он, у которого «почему» было главным словом с тех пор, как он научился говорить! Франик стал декорацией для событий, а не их участником.

Спрашивать об этом Эвелину было бесполезно, у нее на все находился один аргумент-джокер: «Он в порядке». Для себя Макс решил, что ребенок банально не выспался, вот и ходит сонный.

Вроде как все решилось, а напиться по итогу так и не вышло. Мысли о сыне не оставляли его в покое до следующей встречи.

Макс ожидал, что уж теперь-то все вернется на круги своя: Франик снова будет носиться, орать и бесить его. Это не прибавит ему хорошего настроения, зато вернет покой в душу.

Вот только Франик, которого ему привели, снова был образцом безликого послушания. Максу не объяснили, что происходит. Он сам догадался. Но, догадавшись, не поверил себе, слишком уж дикой была эта версия. Он налетел на Эвелину, как только она приехала за ребенком.

– Ты что, даешь ему замгарин?!

– Следи за тоном, – холодно посоветовала бывшая жена. – Да, я даю ему замгарин. И что?

– Нашему сыну шесть лет!

– Замгарин разрешен детям от шести месяцев и старше.

– От шести месяцев?! Кто такое сказал?

– Проводились исследования, причем не раз.

– Какие еще исследования, Лина? Эта хрень появилась – когда? Два месяца назад, три? Это нечто новое, нельзя такое исследовать только в теории!

– Как много умных слов для человека, который не просыхает неделями, – усмехнулась Эвелина.

– Сейчас я трезв!

– Но пьешь-то ты уже не первый год, дорогой. А при таком солидном опыте употребления алкоголя изменения в мозгу появляются – и становятся необратимыми. Ты настолько не хотел оставаться наедине со своим сыном, что в тюрьму от него сбежал.

– Это другое, Лина! Мы говорим о жизни и здоровье Франика, а не об общении с ним!

– Да, и его жизни и здоровью замгарин идет на пользу. Ты и сам видел, что он становился все менее управляемым.

Это была не она… Не та Эвелина, которую он знал, и дело было не только в ее спокойствии. От нее как будто только внешность и осталась! И мысль о том, что его сын станет таким же, Макса совсем не радовала. Нечто будет выглядеть как Франик. А что окажется внутри?

– Я не хочу, чтобы ты давала ему эту дрянь!

– И как же ты мне помешаешь? Опеку отнимешь?

– Если придется!

Эвелина рассмеялась:

– Какая опека? Ты никто! Ничтожество без постоянного источника заработка, с поганой репутацией и очевидными проблемами с алкоголем. После той драки с Сашей я могу лишить тебя даже права встреч с Фраником, а ты об опеке заговорил.

– Хорошо, опеку я не получу, – вынужден был признать Макс. – Но я могу через суд добиться запрета на то, чтобы ты кормила его наркотой!

– Максюша, я понимаю, что твоему пропитому мозгу тяжело воспринимать информацию, поэтому объясню еще раз. Твои нынешние встречи с Фраником – мой подарок тебе. Но если я почувствую, что от этих ваших встреч больше вреда, чем пользы для Франика, сына ты больше никогда не увидишь. Это я тебе обещаю. Все, мы пошли, приятного дня, малыш!

### Глава 3

Свет раннего утра пробивался через шторы, скользил по мебели, по белым розам в стеклянной вазе, оборачивался радужными бликами. Хотелось просто смотреть на него – и ничего не делать. Собственно, именно этим Ника и занималась, пока не почувствовала движение рядом с собой.

– Проснулась? – удивился Артур, приобнимая ее. – Ранняя ты у меня!

– Уже не очень рано.

– О чем думаешь?

– О своем психотерапевте.

– Неожиданно! – рассмеялся Артур. – Мне уже ревновать по поводу того, что ты в постели со мной другого мужика представляешь?

– Не стоит – хотя бы из уважения к его сединам. Я просто думаю о том, что он сказал мне… Что сойтись с мужчиной мне будет тяжело, что возможно проявление посттравматического расстройства и все такое. Но когда мы с тобой оказались здесь, я ни о чем и не вспомнила…

– О чем ты должна была вспоминать?

– Что моя жизнь была сломана.

Она ничего не делала, не допускала ошибок и не совершала преступлений. Ей просто не повезло. Легче думать, что для трагедии нужна хоть какая-то вина жертвы, тогда можно убеждать себя: я так не поступаю, мне ничего не будет! А вот будет… или может быть. Потому что это русская рулетка, и до сих пор непонятно, кого выбирает пуля.

Нике не было и двадцати пяти, когда очередной плановый осмотр у врача прошел очень нехорошо. Оказалось, что рак – это не только то, что бывает с другими, со всеми этими людьми, на лечение которых собирают деньги по телевизору. Он здесь, он рядом, он внутри. Враг, от которого не убежишь, которого так просто не оттолкнешь.

– Я помню, когда диагноз подтвердился, я первое время чуть ли не выла в больничных коридорах: «Достаньте это из меня!». Потом как-то свыклась… Сжала зубы и решила, что пойду до конца, каким бы он ни был.

Замгарин все-таки делает свое дело… Раньше эти воспоминания рвали ей грудь изнутри, неизменно оборачивались потоками слез, дрожащими руками и даже паническими атаками. А теперь – ничего, и о тех днях, полных ужаса, она могла вспоминать точно так же, как о школьных линейках или покупке своей первой машины.

Да и Артур слушал ее невозмутимо. Не равнодушно, он кое-как состряпал подобающее случаю выражение лица. Но в его глазах Ника видела скорее любопытство, чем сострадание.

– Ты вылечилась, – сказал он.

– Да, кто-то же лечится! Но было, честно тебе скажу, нелегко.

Годы лечения слились в единое бесцветное полотно. В ту пору Нике казалось, что она провалилась под лед и тонет в холодной воде. В такие моменты особенно хочется, чтобы кто-то расколол этот лед, протянул тебе руку, не заботясь о собственной коже, вытащил, спас…

Но ее никто не спас.

– Я заметила, что круг общения у меня стал значительно уже… Да от него мало что осталось! Тогда я жутко обижалась. Но теперь, трезво взглянув на вещи, я понимаю, что это не преступление. Здоровое бежит от больного. Это инстинкты, закон природы, это не лично моя проблема и не недостаток людей, которых я считала близкими. Так нужно, мало кто способен пойти против своей сути.

– Некоторые способны.

– Рядом со мной таких не оказалось. Это же аномалия, она и должна быть редкой!

– Может, и так, – согласился Артур. – Ну а муж? Ты была замужем?

– Я собиралась.

– И как?

– Пересобиралась.

К свадьбе она готовилась еще до диагноза. А потом все стало сложным – и та любовь, которой полагалось длиться до гроба, тоже. Нет, сначала ее жених пытался поступить правильно, иначе его бы заклевали все вокруг, но Ника чувствовала, как ему тяжело и неловко.

Она его просто отпустила. Не было никаких скандалов или выяснения отношений. Он стал реже приходить, потом – реже звонить. Они не объявляли о том, что перестали быть парой, это и так стало понятно. Единственной, кто тогда громко проклинал его, была Дашка, у Ники уже не было на это сил. Где-то на втором году ее лечения бывший жених все-таки стал мужем, но другой женщины. На этом их общение завершилось.

А Ника выкарабкалась. Мучительно, со шрамами на душе и теле, однако в живых-то она осталась! И думала, что уж теперь-то начнется та белая полоса, которую она, вне всяких сомнений, заслужила.

Но оказалось, что жизнь так не работает.

Потерянные друзья так и не вернулись. Преимущественно потому, что теперь Ника не решалась подпускать людей слишком близко. Она помнила, что они сохраняют за собой право уйти, когда им вздумается, и если она снова позволит кому-то прорасти в ее душу корнями, будет больно, когда эти корни вырвут.

Ну и с мужчинами сложилась примерно такая же история. Они знакомились с ней, Ника даже заставляла себя ходить с ними на свидания. А дальше… Дальше ничего не получалось. Она чувствовала себя дефективной, сломанной изнутри. Она боялась, что болезнь вернется – и что тогда? Снова молчащий телефон и чужая свадьба, долетевшая до ее мира через слухи и сплетни?

Страхи, страхи, одни сплошные страхи… Ее жизнь превратилась в такую коллекцию тревог и фобий, что и псих со стажем позавидовал бы. Во всем этом героически пытался разобраться ее психотерапевт, но получалось слабо. Иногда она выходила на крышу… Даше говорила, что полюбоваться пейзажем. Даша никогда не находила в ее комнате прощальных записок, а потому верила в эту версию. Ей почему-то казалось, что без записки ничего не случится.

Она могла бы и догадаться, что записку не обязательно оставлять в комнате. Можно и в карман положить, найдут.

Но это все в прошлом. Появился замгарин – и страхи вдруг потеряли былую власть. Да и жизнь наконец-то начала меняться к лучшему! У нее появились друзья – уважаемые, серьезные люди. У нее была новая работа – тоже через эти связи. У нее появился Артур!

Нельзя сказать, что Ника совсем уж погрузилась в иллюзии, розоватые по оттенку и бурлящие пузырьками шампанского. Она прекрасно понимала, что Артур волен уйти в любой момент, с работы ее могут уволить, а друзья внезапно вспомнят, что у них свои дела. Ей было все равно.

В этом и заключалась главная прелесть замгарина. Он не превращал своих адептов в жизнерадостных придурков, он на умственные способности вообще не влиял, и Ника могла просчитать все варианты развития событий. Она знала, что справится, переживет любой из них.

Главное, чтобы было хорошо сейчас. На прошлое уже плевать, оно растворилось во времени, а над будущим можно поработать позже.

Она улыбнулась мужчине, лежащему рядом с ней, положила руку ему на грудь, чувствуя тепло его кожи.

– Мы ведь никуда не спешим, правда?

– У нас с тобой все время в мире, – отозвался Артур, привлекая ее к себе.

* * *

Первая волна судов умудрилась пройти стороной. Макс тогда особо не дергался и ничего не хотел, да и Эвелина не стала сражаться насмерть. Но теперь его требования ей не нравились, и Макс крепко получил судебной системой по лбу.

Оказалось, что суды нацелены в первую очередь на интересы матери. С ней по умолчанию оставляют ребенка, она считается более ответственным родителем. И в большинстве случаев это, может, и так, но бывают же исключения! Увы, Макс таким исключением в глазах судьи не был.

Против него работало все, Эвелина постаралась, чтобы так было. Она притащила в суд показания соседей, записи из полиции, доказала, что он безработный и алкоголик. Она выставляла его монстром – а ему нечего было возразить, потому что факты она подбирала верные, она их просто искажала.

– Алименты он платит через раз, – со скорбным видом вещала она. – Ребенком долгое время не интересовался. Да он просто хочет досадить мне, разве не видно?

Макс пытался доказать, что он изменился. Он уже несколько недель не пьет, он навел порядок в квартире, есть покупатели на картины, деньги будут, очень скоро…

– Но прошли ли вы полноценное лечение? – интересовалась судья, сухая женщина с двумя тоненькими розовыми ниточками вместо губ.

– Я в нем не нуждаюсь. Я прошел освидетельствование, вот здесь заключение врача…

– Не нуждаетесь? Вы сломали человеку нос без какой-либо причины.

Макс старался сдерживаться. Адвокат сразу предупреждал его, что будет трудно, у Эвелины на руках все козыри. Их единственный шанс на победу – его спокойствие. Они должны доказать в суде, что он – отец, который беспокоится за сына, а не озлобленный неудачник, который мстит бывшей жене.

Он держался, как мог, но Эвелина слишком хорошо знала его… И она действительно стала другой. Та, прошлая, Эвелина не додумалась бы до способа вывести его из себя прямо в зале суда, а эта смогла.

– Раньше его было не заставить общаться с сыном, – рассуждала она. – А теперь мальчик подрос, оформился, и Максим вдруг воспылал желанием оставлять его у себя чаще. Да еще и намекает, что я – плохая мать, которая не заботится о сыне. Вот ради чего это все? Зачем одинокому молодому мужчине, который давно перестал постоянно проживать с женщинами, вдруг понадобился в постоянном доступе красивый маленький мальчик?

– Лина, ты охренела?! – не выдержал Макс. – Это мой сын!

Чудовищные предположения делала она – а дураком выставил себя он. То судебное заседание прервали, продолжение перенесли. Судья его вспышку запомнила, губы-ниточки сжались так плотно, что окончательно исчезли.

Раньше Макс уже сдался бы, понятно, что против него все, но теперь он отступить не мог. С Фраником творилось что-то неладное. Дело было даже не в том, что из вечно подвижного живчика он окончательно превратился в сонную амебу. Мальчик заметно похудел, кожа стала бледной, сероватой даже, под глазами появились темные круги.

Макс попытался использовать это в суде, но все его аргументы Эвелина парировала стопками документов, в которых серьезные ученые мужи утверждали, что нет для детской психики ничего полезнее замгарина. Бледность ребенка она объясняла переутомлением – мальчик начал ходить к репетитору, он готовился к поступлению в престижную гимназию. Да и вообще, недавнее поведение отца стало для него стрессом, не нужно далеко ходить за объяснением!

Макс должен был проиграть – и он проиграл. Суд не запретил ей кормить ребенка замгарином – это вообще не обсуждалось. Суд даже не увеличил время, которое Максу дозволялось проводить рядом с сыном. Получилось наоборот: ему теперь нельзя было оставлять ребенка в своей квартире на ночь, надлежало пройти полноценный курс лечения от алкоголизма, и в ближайшие полгода все его встречи с Фраником должны были проходить под зорким глазом социального педагога.

– Доигрался? – поинтересовалась Эвелина, когда они пересеклись на парковке.

Это в зале суда она была смиренным гибридом мышки и овечки. Здесь на него смотрела холодная расчетливая змея.

– Лина, да посмотри же ты на него! Он стал тощий, как скелет!

– Ничего, поправится, как только в его жизни станет меньше стресса. Следующая ваша встреча в воскресенье в десять. А меня постарайся больше не беспокоить. Думаю, ты уже уяснил, чем это чревато.

* * *

Даша давно уже не задумывалась о том, почему у нее не ладятся дела с ровесниками. Понятно, что красивых парней хватает… Ну так ведь жизнь не в кровати проходит! Потом наступает утро, и с ними нужно о чем-то говорить – а говорить и не о чем.

Боря был «совсем другое дело». Он никогда не терялся и мог поддержать разговор в любой компании. Правда, хватало тех, кто при беседах с ним закатывал глаза. Но Даша считала их снобами, она Борей восхищалась.

Конечно, порой подкрадывались неприятно тревожные мысли о том, что будет дальше. Причем призывала их вовсе не разница в возрасте, в которую тыкали все вокруг. Даша-то раньше считала разницу в возрасте положительным моментом! Вроде как в свои сорок с весьма весомым плюсом Боря одумается и созреет для серьезных отношений.

Но Боря напоминал декоративный апельсин. Он созрел, округлился и стал приятно оранжевым, вот только толку от этого немного, потому что есть его все равно нельзя – это как пропитанную водой губку жевать.

Раньше это выматывало Даше немало нервов, а потом умные люди изобрели замгарин, и она наконец-то научилась жить настоящим моментом и верить, что Боря принадлежит только ей.

Да и Боря стал куда приятнее. Даша никому не сказала бы об этом, но ей тяжело было видеть любимого мужчину пьяным. А прикладывался Боря частенько – то к бутылке, а то и к порошку, если кто угощал. Хотя оправдать его было несложно: он же творческая личность, а для творческих людей неустроенность – худшая пытка.

Зато теперь он был устроен. Благодаря ей! Это Даша привела его в сообщество, рекомендовала его как музыканта, познакомила с нужными людьми. Боря не подвел: он ни разу не позволил себе опоздать на выступление, появиться нетрезвым или «включить звезду».

Это давало свои плоды. Выступлений у него стало больше, а с ними и денег. Даша позволила себе робкие надежды на то, что уж теперь-то он созреет для серьезного шага. Однажды она зайдет в гримерку – и застанет его с букетом цветов, готового сделать то самое предложение…

И она действительно застала его. Только не с кольцом и букетом, а с бабой. Танцовщицей, кажется, новенькой этой… Да какая разница, с кем? У Даши на любую была дежурная реакция: схватить за липкие патлы и вышвырнуть за дверь.

Считается, что при использовании замгарина гнев вообще невозможен, но Даша определенно была исключением. Сегодня утром она приняла две таблетки, однако они не избавили ее от желания разбить Бореньке морду его же гитарой.

– Объяснить ничего не хочешь? – зло спросила она.

– Не я же бедную девочку полуголой в коридор швырнул! А трусы ее, между прочим, вон, под столиком валяются… Знаешь, как ей холодно?

– Байрон, ты с ума сошел?!

В своих мыслях она всегда называла его Борей. Но вот вслух его так звать – идея сомнительная: ему казалось, что само скучное имя Боря преуменьшает его достоинства, а вот Байрон – подходящее название для такого явления в мировой музыке, как он.

– Как же я ненавижу такие разговоры! – поморщился он.

– Ты что, бросаешь меня? – это было настолько неожиданно, что Даша невольно подалась назад.

– Нет, это не обязательно. Нам ведь всегда было хорошо вместе – и может быть хорошо дальше. Но для этого ты должна перестать беситься.

– Это еще что должно означать?

– Дашик, малышка, я люблю тебя, но это не значит, что я буду принадлежать только тебе. Ты будешь считаться моей девушкой, но иногда я позволю себе развлечься с кем-то другим. Жизнь коротка, и брать от нее нужно все!

Даша просто застыла, не зная, что сказать, что сделать. Он впервые говорил о том, что любит ее, и это льстило ей. Но в то же время он предупреждал ее, что измены не прекратятся, потому что для него это не измены даже, а стиль жизни.

Замгарин пытался стать обезболивающим, но его было недостаточно.

А Боря словно решил ее добить:

– И свадьбы не будет, я не создан для семейной жизни!

– А если я скажу, что я не готова терпеть измены? Что или я – или все остальные?

– Тогда я выберу всех остальных, – без малейшей паузы ответил Боря.

– Почему?!

– Потому что не они поставили мне такой ультиматум. Дашик, запомни: если кто-то ставит тебе ультиматумы, беги от такого человека!

– Ты себя слышишь вообще со стороны?! – возмутилась Даша. – Ты только что сказал, что любишь меня – но готов бросить как нефиг делать, потому что я тебе мешаю проституток по диванам раскладывать!

– Люблю, – невозмутимо подтвердил Боря. – Расстаться с тобой будет непросто, но я сильный, я справлюсь.

– Да пошел ты!..

То, что начиналось как серьезный разговор, быстро скатилось в какой-то фарс. Даша выбежала из гримерки, надеясь, что Боря пойдет следом или хотя бы окликнет ее… Не дождалась. Она даже телефон не выключила, но он так и не позвонил. Он должен был позвонить! А он, очевидно, об этом не знал. Или ему было плевать.

Вопрос в том, почему не плевать ей. Внутри было больно, как никогда раньше. А Даша, привыкшая к спокойствию и умиротворению, оказалась к такому не готова.

Она потянулась к сумочке за спасительным замгарином, но и здесь ее ждал неприятный сюрприз: таблетка в коробке осталась всего одна. Даша могла бы купить новую упаковку, но до нее только теперь дошло, что она плачет. Слезы размазывали тушь и тени, оставляли на лице темные потеки, и она выглядела как какая-то панда-истеричка.

Ходить по городу зареванной и раньше было не слишком приятно, а теперь, когда все приличные люди открыли для себя замгарин, это стало просто нарушением этикета. Даше пришлось нацепить солнечные очки, натянуть пониже капюшон и ускорить шаг, чтобы никто не успел ее рассмотреть.

Так что покупка новой упаковки замгарина отпадала. Где еще взять, позвонить Нике? Но сестра сейчас на работе, до ее офиса ехать даже дальше, чем до дома.

Да, ей определенно нужно домой. Уж там найдется запас!

Даша втайне надеялась, что по дороге боль пройдет сама собой, да куда там, становилось только хуже. Хорошо Нике: ей одной таблетки на любые беды хватает. А Даше всегда было мало, даже в лучшие времена, и хорошо все-таки, что замгарин – это не какой-то там психотроп, или наркотик, или как его еще называют… Это даже не лекарственное средство в полном смысле слова. У него нет побочки, его можно пить столько, сколько нужно, пока не поможет.

Кажется, Марина Сулина как-то упомянула про максимальную суточную дозу… Максимально дозволенную или максимально рекомендуемую? Она сказала это между делом, и Даша никак не могла вспомнить цифру.

Дорога до дома показалась ей вечностью. Про ту самую цифру Даша даже думать перестала. Она готова была принять любой риск, лишь бы заглушить эту проклятую боль…

Родной дом не подвел: здесь запас таблеток был немаленький. Ее, сестры… да какая разница, где чьи? Ника поймет.

Три таблетки ей уже не помогли, поэтому Даша высыпала на ладонь сразу пять, выпила со стаканом воды. Подумала, что пять – это немногим больше трех, и она просто теряет время. Сыпанула еще, не глядя. Раньше замгарин упаковывали в фольгу, и каждую таблетку приходилось выдавливать. Теперь же его продавали в удобных маленьких баночках, из которых разноцветные таблетки щедро сыпались на ладонь.

Ей наконец-то стало легче. Боль таяла, уступая место теплому онемению. Пожалуй, нужно было позвонить Нике и все ей рассказать, но у Даши просто не было на это сил. Последним, что она запомнила, было желание добраться до кровати и наконец заснуть.

* * *

На днях Максу удалось продать две картины, и это здорово помогло. Суды – то еще удовольствие, не для бедных. Адвоката он на всякий случай сменил, но и новый его не порадовал.

– Мы не можем запретить ей давать ребенку замгарин.

– Я не собираюсь диктовать Лине, как проживать ее жизнь, – сказал Макс. – Но она продвигает это в массы! Да и сына втягивает… Я видел в ее соцсетях: она показывает фото Франика и пишет, как прекрасно его изменил замгарин! Она не имеет права использовать нашего сына как рекламный объект!

– Пожалуйста, успокойтесь. Если вы хотите хоть чего-то добиться, прекратите вообще упоминать замгарин.

– Почему?!

– Потому что многие находят этот препарат очень полезным. Такое мышление, как у вас, считается отсталым.

Но Макса не волновало, кто там что считает. Ему не нужно было слушать хвалебные оды замгарину, он верил своим глазам. А его глаза показывали: с Фраником что-то не так.

– Хорошо, я не могу добиться запрета замгарина… А комплексного медицинского обследования моего сына я добиться могу?

– По поводу? – удивился адвокат.

– Она над ним издевается!

– Если сумеете доказать это – да, шанс есть.

Вот только сказать оказалось проще, чем сделать. В соцсетях Эвелина была примером для подражания, приобретенная спокойная расчетливость позволяла ей представать перед миром куда более надежным родителем, чем Макс.

Раз у него не получалось найти ни одного недостатка у Эвелины, он решил подойти с другой стороны. Макс начал собирать информацию о воздействии замгарина на детей.

В основном она оказалась представлена теми хвалебными статьями, которыми с восторгом потрясала в суде Эвелина. Хотя для Макса в этом и крылся грандиозный подвох: не бывает сильных препаратов без побочки, а замгарин – определенно сильный препарат.

Тогда Макс переключился на иностранные источники. Там тоже оказалось негусто. Песни во славу замгарина печатали все крупнейшие газеты и солидные журналы, а вот издания поменьше рисковали робко критиковать новинку, и эта критика Максу не понравилась.

Вроде бы, в какой-то клинике ребенок скончался от замгарина. Зафиксированы внезапные необъяснимые смерти пациентов младше шестнадцати. Чаще всего у них не выдерживало сердце, но почему – никто не знал. Все они принимали замгарин. Это считалось совпадением, пока не будет доказано обратное.

А доказывать обратное оказалось некому. Журналисты, писавшие те статьи, внезапно прекращали работу, порой даже публиковали извинения и опровержения. Иногда исчезали без следа. Два новостных портала и одна газета попросту закрылись, когда посмели крикнуть слишком громко.

Все это в разных странах.

Параллели никто не проводил.

Но ведь мертвые дети были, вот что главное!

Макс попытался показать статьи адвокату, хотя и предчувствовал, что это безнадежно. Предчувствие оказалось верным.

– Все это очень легко парировать серьезными исследованиями. Максим, в суде не ищут справедливости. В суде ищут законности.

Макс попробовал отправить эти же статьи Эвелине. Она не ответила, хотя письмо явно получила. Ее приверженность этой погани стала фанатичной, так что любые попытки разбудить в Эвелине здравый смысл были заведомо обречены на провал.

Апелляцию они проиграли. По настоянию Макса адвокат подал новую. За день до слушания ему позвонила Эвелина и тихо сказала:

– Франик умер. С тобой свяжется мой менеджер и расскажет про похороны. Мне не звони, мне тяжело.

И повесила трубку.

Оставила его, как пополам этими словами разрубленного. Не верящего. Не готового поверить.

Когда первый шок отступил, Макс, конечно же, бросился ей звонить. Его не волновали ее запреты. Ему нужно было узнать, что это ложь, всего лишь дурацкий трюк, которым Эвелина пытается воздействовать на него, с нее станется! Что угодно, но не правда.

Да, в последнее время Франик не выглядел здоровым, но и тяжело больным не выглядел! Эвелина, при всей своей дурости, его любит, если бы появились какие-нибудь серьезные симптомы, она бы отвела сына к врачу.

Здоровые шестилетние мальчики не умирают просто так.

Но Эвелина уже отключила телефон. Максу пришлось добывать информацию окольными путями и ждать звонка от ее менеджера. Его последние надежды разбивались одна за другой: ребенок действительно был мертв. Во сне умер… Когда утром Эвелина пришла его будить, он уже был холодный.

Позже оказалось, что остановилось сердце. Причина официально не установлена.

Дни, которые последовали за этим, Макс не помнил. Не пил – а все равно не помнил. Ему нужно было принять правду, которую он принять не мог.

Ему казалось, что для него Франик будет вечным. Он сам умрет, а его сын останется – так устроен мир. Не было никакого другого варианта!

Поэтому он не преследовал Эвелину и не кричал, что виновата она. Макс мало говорил, почти ни с кем не общался. Он думал только о том, что не сделал он сам – и теперь уже никогда это не исправит.

Ему действительно позвонил менеджер Эвелины. Человек, которого он не знал и знать не хотел, рассказывал ему о похоронах его ребенка, к которым Макс не должен был иметь никакого отношения, потому что этим займется фонд «Белый свет».

На похоронах он никому ничего не сказал. Он смотрел только на маленький гроб, в котором потерялось худенькое тело, казавшееся слишком крошечным для шестилетнего мальчика. Франик как-то странно усох, как березовый листик осенью, и был совсем не похож на себя прежнего.

Когда Максу позволили подойти к гробу, он едва понимал, что происходит. Из груди рвался крик, а звука все равно не было. Потому что ни один звук в мире не смог бы передать, что он чувствует. Рыдания без слез. Дрожь и онемение. Память почти не работает – это нужно, чтобы он выжил сегодня и не сошел с ума. Кто-то отвел его в сторону от гроба, чтобы могли подойти другие, ведь оставаться рядом с ним было слишком страшно.

Взгляд блуждал по лицам, знакомым и чужим, пока не напоролся на Эвелину.

Она была прекрасна: платье подчеркивает безупречную фигуру, лицо чуть прикрыто черной вуалью, но так, чтобы не прятать удачный макияж. Она не плачет, хотя печаль изображает умело.

Сначала Макс решил, что ему показалось, что в нем говорят злость и обида, желающие переложить на кого-то эту страшную вину. Но чем дольше он наблюдал за Эвелиной, тем больше убеждался: изображает она только скорбь, а все остальное – нет.

Он не выдержал, подошел к ней. Хотелось закричать, а голос звучал хрипло и глухо.

– Тебе все равно…

– Конечно же, нет! – возразила Эвелина. – Ужасно некрасиво так говорить!

– Тебе все равно, – повторил Макс уже уверенней, постепенно принимая ту новую реальность, в которой они оба теперь существовали.

– Максим, мне не все равно! Просто я не вижу смысла убиваться, когда я ничего не могу изменить. Теперь, когда случилось непоправимое, мне нужно двигаться дальше. И тебе тоже!

Эвелину увели в сторону, чтобы он больше не мог к ней обратиться. Зря старались: ему нечего было сказать. Бесполезно.

Она не заплакала, когда закрывали крышку гроба. Момента, когда тело опустят в землю, она и вовсе не дождалась: уехала раньше.

Ей нужно было спешить на собрание, посвященное памяти Франика.

### Глава 4

Ника, не отрываясь, смотрела на свои руки. Руки не дрожали. А должны были! Не то чтобы раньше она мгновенно впадала в истерику, и все же сильное перенапряжение всегда сказывалось на ней вот так – дрожью и слабостью в мышцах, не сразу, а потом, когда все заканчивалось.

Теперь получилось иначе, хотя перенапряжения ей с лихвой хватило. У нее перед глазами до сих пор стоял момент, когда она нашла сестру неподвижно лежащей на кровати. А ведь до этого ей и в голову не приходило, что с Дашей что-то не так! Да, сестра не снимала трубку, так первый раз, что ли? Ника не сомневалась, что Даша уже дома и они скоро встретятся.

И Даша действительно была дома – в пустой полутемной квартире. Лежала на кровати неподвижная, как будто мертвая. Такая бледная, что до нее страшно было дотрагиваться. А рядом с ней – открытая баночка замгарина с высыпавшимися таблетками. Таблеток этих оставалось подозрительно мало.

Раньше, может, Ника испугалась бы, сейчас – нет. Страх то ли не появился, то ли сразу отступил, и мозг работал как часы. Она позвонила врачу, объяснила, что случилось, попыталась вызвать у сестры рвоту, да только ничего не вышло. Потом появились медики, забрали Дашу в реанимацию.

Нику в отделение не пустили, и она ждала в приемном покое. Позвонила Боре, но он сказал, что они с Дашей расстались и его все это не касается. Позвонила Артуру. Он очень хотел приехать, но не мог – было совещание с партнерами из другой страны через интернет. Она не стала настаивать, Ника прекрасно знала, что справится и сама.

Позже, намного позже к ней вышел усталый врач.

– Передозировка замгарином, – буркнул он. – Явно намеренная.

Ника вспомнила разговор с Борей и не стала доказывать, что этого не может быть.

– Разве передозировка замгарином возможна? – только и спросила она.

– Да сплошь и рядом! Ваша выкарабкается, но не сразу. Домой езжайте. Сегодня вы уже ничего не сделаете для нее.

Нике и правда следовало бы ехать домой, а она еще на пару часов осталась в больнице, сама не зная, зачем. Думала о своей реакции – на все. Думала о Даше.

Думала о том, что сказал доктор.

Передозировка замгарином невозможна, об этом немало говорили и писали. Хотя… никто ведь не предполагал, что его будут жменями есть! Или следовало бы? Даша никогда не была склонна к самоубийству, не в ее это природе.

Поэтому большой вопрос, ради чего она все это сделала: чтобы свести счеты с жизнью или успокоиться? Своего Бореньку она любила неоправданно сильно, если старый кобель вильнул хвостом, Даша была бы подавлена. Она знала только один надежный способ избавиться от тоски – и воспользовалась им.

Да, это случайность. Но это та случайность, которой можно было избежать.

Ника все-таки поехала домой, однако не сомкнула глаз до самого утра. Она лежала в постели в темной комнате и думала о том, что можно исправить. Утром это, конечно, аукнулось ей головной болью, но две таблетки замгарина и чашка кофе решили проблему. Ника почувствовала, как сердцебиение приходит в норму, а мысли снова становятся ясными и четкими.

Придя на работу, она сразу же направилась в кабинет Люды Клещенко и заявила:

– Я хочу провести журналистское расследование!

На портале она прижилась. Ядовитые речи ее прежнего редактора о том, что она – просто наборщик текста рядом с настоящими журналистами, постепенно забылись. Да и с Людой было просто поладить: начальница никогда не давила авторитетом, но при этом не теряла безусловного уважения.

Вот и теперь Люда только спросила:

– На тему?

– Передозировки замгарина.

– Ого! Чего тебя туда понесло, дорогая?

Ника не собиралась ничего от нее скрывать. Она рассказала редактору все: о своей страшной находке, реанимации и о том, что могло заставить Дашу так поступить. Люда выслушала ее внимательно, наклонилась вперед, чтобы взять Нику за руку.

– Я тебе очень сочувствую, дорогая, правда, – сказала она. – И я желаю тебе и Дашеньке добра. Именно поэтому я буду с тобой честной: ты собираешься сделать глупость.

– Почему глупость? – удивилась Ника. – Это же случилось!

– И что, несчастье твоей сестры – повод запретить замгарин?

– Нет, конечно! Просто информации о том, сколько его можно принимать и какие возможны последствия, чудовищно мало. В своих лекциях Марина Сулина, помню, говорила, что не рекомендуется принимать больше пяти таблеток за раз. Но ты же знаешь, как у нас люди текст воспринимают! «Не рекомендуется» – это для них ни о чем, если не припугнуть страшными последствиями.

– В том-то и дело, что прямо сейчас никого припугивать не нужно.

Ника слабо интересовалась положением замгарина на рынке и в обществе. Она просто покупала таблетки и использовала их, а вот Люда входила в наблюдательный совет «Белого света» и знала гораздо больше.

Замгарин становился все более популярным, но это привело к тому, что у него появилось больше противников. Они придумывали про замгарин небылицы, одна страшнее другой, и с удовольствием их распространяли. Если портал, всегда поддерживавший замгарин, вдруг заговорит о возможной передозировке, для той горстки неудачников это будет просто подарок судьбы.

– Теперь ты понимаешь, почему тебе нельзя писать такие статьи? – тихо спросила Люда, заглядывая ей в глаза.

– И что тогда? С Дашей это произошло!

– Еще слишком рано говорить о том, что произошло с Дашей. Я тебя прошу, хотя бы всестороннего обследования дождись! Думай, Ника. Не чувствуй, а думай.

И Ника согласилась подождать, потому что здравый смысл подсказывал: спешить действительно не нужно. Теперь она и сама сомневалась: стоит ли вообще такое писать?

Через пару дней ее снова вызвали в больницу, она говорила с тем же врачом. На сей раз он казался куда более мрачным и смотрел на Нику так, будто она ему в душу плюнула.

– Как Даша? – только и спросила она.

– Стремительно идет на поправку. У нее была аллергическая реакция.

Ника, собиравшаяся поблагодарить врача и уйти, замерла в кресле.

– Аллергическая… реакция?

– Да.

– Но она же давно замгарин пьет!

– Похоже, аллергия у нее в слабой форме. Приступ был спровоцирован одномоментным приемом слишком большого количества таблеток. Это просто особенность вашей сестры. Для всех остальных замгарин совершенно безвреден.

Последнюю фразу он произнес странно, язвительно, как будто с намеком, который она непременно должна была понять. Вот только Ника понимала все меньше.

– Почему вы изменили свое мнение? – изумилась она.

– Я ничего не менял.

– В ночь, когда Дашу доставили сюда, вы сказали мне другое.

– В спешке допустимы ошибки. Главное, что разобрались!

Интуиция кричала об обмане, однако интуиция давно уже не имела никакого значения. Ника приучила себя к тому, что доверять можно только разуму.

А разум шептал, что ей повезло. Она могла бы нажить проблем и себе, и многим хорошим людям, если бы все-таки накропала ту статейку.

Не нужно радовать их противников тем, что было, по сути, единичным случаем.

* * *

Это точно был не единичный случай. Теперь уже Макс не сомневался в этом.

В первые дни после смерти Франика он не мог ничего. И ладно бы он напился, спрятался от проблем гарантированным способом, так нет же! Он наполнял стакан, подносил ко рту, а сделать глоток у него уже не выходило. Перед глазами стояло бледное, измученное личико сына. Вот из-за этого желания сделать глоток он и отказался от собственного ребенка! Можно маскировать это красивыми словами вроде «Не хотел», «Не знал», «Не мог и подумать». Брехня все это. Когда пришло время определять свою жизнь, сын оказался для него далеко не на первом месте.

Так что несколько дней Макс провел как в дурмане, отмучался наедине со своими мыслями. А потом пришло простое осознание: нужно что-то делать, иначе он умрет тут. Искупление таилось только в мести, а кому тут мстить?

Себе? Этим он и занимался – как будто всю жизнь. Макс недостаточно любил себя, чтобы жалеть, а потому и мести достойной придумать не мог. Эвелине? Она виновата не больше, чем он. Да и потом, вряд ли эту новую Эвелину можно хоть чем-то пронять, раз она даже у гроба единственного ребенка не задержалась, потому что у нее дела.

Нужно было отомстить тому, что убило Франика.

Формально убийцы у него не было. Его смерть объяснили врожденным пороком сердца, который мистическим образом оставался незамеченным шесть лет. Но Макс-то знал, что правда тут даже близко не лежала. Франик был любимым ребенком, Эвелина, при всех своих недостатках, никогда не оставляла его без внимания. Он не болел, а она все равно таскала его по врачам – просто на всякий случай. Не было у него никаких проблем с сердцем! Все началось, когда ему позволили пить эти проклятые таблетки.

К тому же Макс еще до трагедии обнаружил, что дети, принимающие замгарин, умирали, чаще всего – от проблем с сердцем. Но в суде ему не поверили, никого не впечатлили статьи из второсортных иностранных газет, многие из которых уже закрылись. Значит, ему нужно было нечто более весомое.

И он нашел! Он потратил немало денег и сил, но все же обнаружил несколько случаев, похожих на смерть Франика. Девочка десяти лет в одной больнице. Мальчик и девочка в другой. Еще трое мальчишек… Все принимали замгарин. Все были здоровы до этого. Все умерли внезапно, сгорели за считаные дни.

Теперь ему оставалось лишь определить: суд или скандал? Скандал надежней, от скандала так просто не отмахнуться, он заставит людей говорить о том, что им неприятно. Значит, нужно идти к прессе.

И вот тут случилось то, чего Макс никак не ожидал: его союзники стали отпадать один за другим. Те, кто еще вчера оплакивал своих детей и готов был идти до конца, сегодня открещивались.

Многие просто бубнили, что ошиблись. Эти сидели на замгарине, Макс видел таблетки в их квартирах. Они использовали то, что убило их детей, без колебаний! А что такого? У многих были и другие дети. Одним больше, одним меньше…

– Нужно просчитывать все варианты, – заявил ему один из таких папаш. – Смотреть, что по-настоящему выгодно, и не поддаваться страстям.

– То есть, множить надгробья – это не поддаваться страстям? – поинтересовался Макс.

– Вы даже сейчас до патетики опускаетесь… А я вам говорю о будущем! Наша боль не дает нам права ломать мир.

Это были странные заявления, которые Макс не понимал до конца. От таких горе-родителей он спешил уйти до того, как со злости раскроит им череп. Ничего, у него были другие!

Но и эти, другие, рядом с ним не задержались. Один мужчина заявил, что выходит из игры, старательно пряча чудовищные синяки на лице.

– Уходите отсюда, прошу, у меня в доме маленькая дочь!

– А было две, – не удержался Макс.

И все равно он уходил, потому что чувствовал: невозможно заставить их говорить. Кто-то уже заставил их молчать, и весьма умело. Одна семейная пара и вовсе исчезла без следа, все их знакомые были убеждены, что они уехали, но никто не брался сказать, куда. Эти, видимо, молчать не хотели.

Макс ждал, что скоро придут и за ним. Он понятия не имел, чем закончится для него такая встреча, однако это дало бы ему хоть какую-то возможность выпустить свою злость.

Бесполезно. Никто так и не появился.

Но это оказалось и не нужно – вокруг него словно затягивалась незримая петля. Он принес журналистам готовую статью, а его никто не пожелал слушать. Они не то что не интересовались… они как будто знали все с самого начала. Макс смотрел на них – и видел в их глазах понимание. Иногда стыдливое, а иногда и насмешливое. Все, что Макс хотел сказать, натыкалось на сплошную стену молчания.

Он понимал, что может просто написать об этом в интернете, и осознавал, что масштаб не тот. Если его записи прочитают человек десять, это не устроит его. А если больше – это не устроит хозяев Сети, и пост просто уничтожат.

Да и потом, когда о таком говорит отец, потерявший сына, все смотрят с сочувствием, однако всерьез не воспринимают, списывая это на нервный срыв. Ему нужен был человек со стороны, профессионал, который сумел бы это правильно подать. А все профессионалы от него открестились.

Макс направился прямиком к редактору одного из крупнейших новостных порталов. Он не был хорошо знаком с Людой Клещенко, но был ей представлен, ему этого хватило, чтобы убедиться: журналистка толковая, понимает, что к чему. Не слишком сентиментальная, с характером, но все это наверняка не помешает ей понять, как важно хотя бы начать говорить о детских смертях.

Проще всего было позвонить напрямую, однако телефон он потерял. Пришлось идти напролом, ему не привыкать. Охраны толковой там не было, он разве что журналисток перепугал. Макс даже не обратил на них внимания, прошел, куда ему нужно, и все.

Люда Клещенко его все-таки узнала, потому и не стала выгонять. Она, в отличие от стада своих маленьких миньонов, не была напугана, только раздражена, да и то чуть-чуть.

– Эффектно появился, – оценила она. – А по поводу?

– По поводу мертвых детей.

Она заметно помрачнела:

– Я слышала о твоем сыне. Сочувствую.

– Не нужно мне сочувствовать! – отмахнулся Макс. – Нужно сделать так, чтобы это не повторилось!

– Насколько мне известно, это был несчастный случай.

Уже интересно… Откуда ей известно? Но Макс решил не тратить на это времени, он подозревал, что перепуганные им овечки-журналистки могут в любой момент вызвать полицию. Поэтому он положил на стол редактора собранные им истории болезни.

– Замгарин в состоянии доконать здоровое детское сердце за неделю-две. Ты понимаешь, что это значит?

Он рассказал ей все. Про мертвых детей и молчание врачей. Про родителей, сначала заговоривших, а потом замолчавших или пропавших. Макс накопал слишком много, и опытная журналистка должна была заподозрить неладное.

Она и заподозрила.

– Да, ты прав, – кивнула Люда. – Тут творится черт знает что. Но не факт, что это связано с замгарином.

– Что?..

– Тут разбираться нужно, Максим! Возможно, это какая-то новая болезнь. Ты сам сказал, твой сын умер не мгновенно, симптомы нарастали.

– Но появились они только после того, как моя бывшая начала пичкать его замгарином!

– Это очень сложная и деликатная тема, к которой нужно отнестись с большой осторожностью.

– Да ты что, не понимаешь… – начал было он, но осекся.

Потому что заглянул в ее глаза, сообразил: все она прекрасно понимает, и куда лучше, чем он. Люда просто не хочет, чтобы история всплыла, ей это не нужно. И плевать ей на этих детей, они для нее – безликая массовка, раздражающий фактор.

– Ты все знала, – процедил сквозь сжатые зубы он.

– Не понимаю, о чем ты…

Но он уже вырвал у нее из рук бумаги, прежде чем она успела бы их уничтожить.

– Ты ж явно связана с этой дрянью больше, чем другие, – указал Макс. – Если копнуть поглубже, что вылезет, а? Какая связь с «Белым светом»?

– Моя роль в «Белом свете» не имеет никакого отношения к тому, о чем ты говоришь.

– Значит, роль все-таки есть!

– Я и не скрываю этого.

– Правильно, это бизнес, да еще важный, а дети пусть хоть сотнями мрут! Они ж бесплатные, дети-то! У тебя хоть свои есть?

– Это не имеет никакого отношения к делу. Максим, прошу, успокойся.

Она говорила с ним точно так же, как Эвелина – спокойно, с легким сочувствием. Так взрослый общается с маленьким ребенком, который несет полный бред просто потому, что не знает этот мир.

Но такой подход еще больше злил Максима. Ему казалось, что его загнали за какую-то невидимую ограду, и пути на свободу просто нет. Они тут все сговорились! Хуже всего то, что непонятно: кто «они», кто уже продался, а к кому еще можно обратиться.

Говорить с Людой бесполезно, это наверняка. Поэтому Макс покинул ее кабинет, вернулся в общий зал, где собрались группами девочки-журналистки. Незримые для многих создательницы новостей, которым верили, по словам которых строили свою жизнь.

– Замгарин убивает детей, – громко и четко произнес Макс. – Останавливает сердце! Таких случаев становится все больше, пока вы и ваши коллеги радостно поете, как он прекрасен и безопасен. Раньше вы еще могли прикрываться тем, что вы ничего не знали. Но теперь вам все известно! И, продолжая пропагандировать его, вы становитесь соучастницами убийства!

– Девочки, не слушайте его, – поспешила обратиться к ним выглянувшая из кабинета Люда. – Этот человек не совсем здоров, вы не бойтесь, скоро все закончится.

Значит, полицию все-таки вызвали… Но он иного и не ожидал.

– Мое состояние не имеет к этому отношения. Мертвые дети, вот вам факт! Все здесь!

Он показывал им документы – а они не слушали, не смотрели. Все они были овцами, покорными, ведомыми, безусловно подчиняющимися пастуху. Люда поступила грамотно: она собрала вокруг себя только тех, кто не привык мыслить самостоятельно.

Макс уже слышал шум в коридоре, знал, что идут за ним. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что лишь одна из девушек не примкнула ни к одной из групп. Она все равно смотрела на него с настороженностью и осуждением, она ему не верила. Но она была сама по себе, а это уже много. Истинные овцы боятся отойти от стада.

Поэтому Макс подскочил к ней и сунул ей в руки стопку смятых бумаг. Он смотрел прямо на нее – запоминал зеленые глаза, бледную кожу, усыпанную веснушками, темно-рыжие волосы. Он хотел узнать, кто она, и потом найти ее, увидеть, попыталась ли она изменить хоть что-нибудь.

– Здесь доказательства, – сказал он. – Все, что я собрал!

Ему показалось или девушка кивнула? Спросить ее он больше ни о чем не успел: на него накинулись со спины.

И это уже были не худенькие девочки! Даже здешние раскормленные охранники не рискнули бы напасть на него, они его слишком боялись. Но те, кто прибыл сюда по вызову, знали, что делать.

Это не значит, что у них все получилось сразу и легко. Макс слишком устал за эти дни, ему хотелось выместить на ком-то злость – и под горячую руку попали они. Завязалась драка, долгая и уродливая, со сломанной мебелью и испуганными женскими визгами.

Его все-таки скрутили и потащили к выходу. Но перед этим он успел заметить, как рыжая покорно передает Люде стопку собранных им бумаг. И это стало куда более болезненным ударом, чем все синяки и ссадины, которые он получил…

Все они там одинаковые, и надеяться можно только на себя. Но уж он точно не сдастся! Отсидит свое за решеткой, не привыкать. Скорее всего, еще не раз получит по ребрам за драку с дежурными. А потом он все равно выйдет – и продолжит работу.

По крайней мере, на это Макс надеялся. Только на улице он наконец разглядел, что скрутили его не ППСники и тащат не в полицейский автомобиль, хотя машина все равно служебная.

– Какого хрена здесь происходит? – возмутился он.

– Принудительная госпитализация, – ухмыльнулся один из скрутивших его мужчин разбитыми губами. – Доигрался, упырь?

Макс не был экспертом, но знал достаточно, чтобы понять: принудительная госпитализация так не происходит. В редакции портала он вел себя как типичный дебошир, и привлечь его должны были за хулиганство. Но полиция не приехала…

Жаловаться и возмущаться было бесполезно. Телефон у него забрали, швырнули в машину, куда-то повезли. В голове роились, путаясь, самые разные мысли, и хороших среди них не было. Он вроде как знал, что старательно пинает осиный улей, но почему-то не думал, что это ему аукнется. Он же ничего не добился! А они, эти неведомые они, и не собирались ждать, пока добьется.

По пути он успел вообразить немало сценариев, каждый из которых заканчивался для него плохо – вплоть до безымянной могилы в лесу. Но реальность оказалась не столь драматичной: его действительно привезли в закрытую психиатрическую лечебницу.

Он должен был выйти оттуда быстро. Да ему бы хватило одного звонка адвокату, чтобы оказаться на воле! Проблема заключалась в том, чтобы сделать этот звонок. Его заперли, изолировали от мира, и теперь он вынужден был играть по их правилам.

– Вы ведь понимаете, что добром это для вас не кончится? – устало поинтересовался Макс, когда рядом с ним все-таки появился человек в белом халате. Не факт, что врач. – Если вы меня не убьете, я все равно отсюда выйду, рано или поздно. И вот тогда я сделаю все, чтобы прикрыть эту контору!

– Пожалуйста, воздержитесь от угроз, Максим Иванович. Вам они на пользу не идут.

– Да мне тут ничего на пользу не пойдет!

– А вот в этом вы не правы. Замгарин, думаю, пойдет, – слабо улыбнулся обладатель белого халата.

– Вы сейчас серьезно?

– Абсолютно. Две недели интенсивного курса – и, уверяю вас, вы почувствуете себя совершенно иным человеком!

* * *

Ника убедила себя, что замгарин безопасен. Беда, случившаяся с Дашей, вовсе не повод портить жизнь целому сообществу, объединенному одним продуктом. Она поверила в это, все забыла, хотя ее сестра все еще оставалась в больнице.

И тут явился он – здоровенный, неухоженный, небритый, рычащий. Медведь, а не человек. Вломился в офис, напугал девочек, разозлил Люду – а это мало кому удается. Нес какую-то непередаваемую муть про мертвых детей. Да если бы такое происходило от замгарина, все бы уже знали, смешно просто!

Ну и как вишенка на торте, он подскочил к Нике и сунул ей какие-то мятые бумажки прямо в руки. Потом за ним явились санитары.

Ей следовало бы просто бросить эти бумаги в шредер и забыть обо всем. Если бы на Нику продолжали смотреть все без исключения, она бы так и сделала, она в последнее время не позволяла себе поступать нелогично.

Однако здоровяк отвлек на себя внимание, устроив шумную драку. Вот тогда Ника впервые за долгое время позволила себе подчиниться интуиции: она сфотографировала большую часть этих бумажек, не читая, что там. Ее поступок никто не заметил, даже если коллеги видели в ее руках мобильный, они наверняка решили, что она снимает драку сумасшедшего с санитарами. Но потом его увели, наступил покой, и к ней подошла Люда.

– Ты молодец, хорошо держалась, – сказала редактор. – Где эти его писульки?

– Давай я их посмотрю, может, найду что-нибудь путное!

– А ты еще не успела посмотреть? – Голос Люды зазвучал как-то странно, непривычно напряженно.

– Нет, конечно!

– Вот и не нужно тебе это. Я его знаю, человек давно и тяжело болеет, а сейчас у него сезонное обострение. Это все бумаги?

– Да.

– Можешь уйти домой пораньше, ты заслужила.

А потом Ника через внутреннее окно, объединявшее кабинет Люды и общий офис, наблюдала, как редактор торопливо пропускает бумаги через шредер, да еще и рассовывает обрывки по разным мусоркам.

Уже это настораживало, но разум, подкрепленный замгарином, подсказывал: Ника наверняка что-то не так поняла, нужно просто забыть и отпустить.

А у нее не получалось. Поэтому уже в своей квартире, пустой и тихой без сестры, она внимательно изучила бумаги, оставленные психом. И это были очень настораживающие бумаги!

Псих или нет, он был прав. С детьми действительно творилось нечто неладное, их смерти нельзя было объяснить каким-то там несчастным случаем. Но почему тогда Люда так упрямо игнорирует это? Не может быть, что намеренно, это же… слишком чудовищно.

Разум, которому Ника за последние недели привыкла безоговорочно доверять, шептал, что она превращается в истеричку. Мысль о том, что она вынуждена будет отказаться от замгарина и вернуться к тому существованию, в котором прыжок с крыши был вполне себе годным вариантом, пугала ее.

К кому идти, куда бежать? Люда не поможет, это уже ясно. Да Нику кто угодно осмеет, даже Даша, только-только выкарабкавшаяся с того света!

Ника промучилась с этим всю ночь, но лучше не стало. Сердце билось непривычно быстро, и становилось трудно дышать. Паническая атака, что ли? Достаточно будет таблеточки замгарина, может, двух… Она понимала, что нужно их выпить, а почему-то не получалось. Мыслей было много, и все какие-то рваные, как будто чужие…

Она должна была принять решение, признать то, что признавать было страшно – до той самой дрожи в руках, от которой она была свободна много недель.

Ника взяла лист бумаги и расчертила его на две колонки – побольше и поменьше. В ту, что побольше, она хотела записать все события последних дней, из-за которых разум и эмоции бросались друг на друга, как бешеные псы. Колонка поменьше предназначалась для оценки ее реакции.

Как я отнеслась к этому?

И отнеслась бы я к этому так же, если бы не замгарин?

Реакция – это выбор пути. Важные события – перекрестки. И если бы на любом из перекрестков она пошла не туда, где она оказалась бы сейчас?

Первое – состояние Даши. Ее боль, возможность потерять ее. Спустила на тормозах, потому что посчитала: глупо беспокоиться из-за того, что не случилось.

Второе – то, что Артур не приехал, да и потом не счел все это важным. Ника не обиделась. Замгарин помог понять, что есть в жизни вещи поважнее таких вот ссор. Звучит-то красиво, но по факту ей было просто плевать.

Это очень прогрессивно. Это мрак какой-то. Тут можно поставить две галочки – должна была отреагировать совсем не так.

Странное поведение врача, смена его мнения, его слабо прикрытая враждебность. Не придала значения, сочла погрешностью.

Настойчивое нежелание Люды разбираться в этом. Спустила на тормозах, позволила чужому мнению стать ее собственным.

Теперь вот этот случай… Люда снова не просто игнорирует тему, она защищает замгарин так очевидно, будто это не препарат, а ее мать родная. И тут Ника тоже собиралась принять это, но не смогла.

Она была счастлива в эти недели, но теперь, оборачиваясь назад, Ника приходила к выводу, что это было какое-то тухлое счастье. Вроде как нет смысла задумываться о качестве счастья, если тебе его дали, бери и не ной. Однако Ника уже не могла избавиться от ощущения, что где-то тут вкрался обман, просто так умело вплетенный между строк бодрой песни, что сразу и не уловишь.

И что теперь, что остается? Отказаться от замгарина? Не получится. Страшно. Страшно жить в страхе – вот так, пожалуй. Страшно нырять в ледяную воду тревоги после того, как избавилась от нее навсегда. Жить без этого прекрасного страховочного каната страшно!

А с другой стороны, она получает нечто большее, чем страх. Инстинкты в дополнение к разуму. Предвкушение вместо безразличия к будущему. Обиду – как инструмент определения того, что ей по-настоящему нужно и важно.

Разум понимал, что что-то пошло не так и таблетки нужно убирать, но разум же твердил, что без них никак, совсем никак. Ее сознание напоминало самолет, попавший в штопор: он еще в воздухе, но уже потерял контроль. Нет способа вернуть управление, он должен упасть.

Нике вдруг показалось, что на нее давят стены и не хватает воздуха. Нужно было выпить замгарин, срочно, хотя бы две таблетки. Просто остановить все это сейчас, а потом отказаться от него, если это будет по-настоящему нужно.

И все же какая-то часть Ники уже знала: не получится соскочить позже, если не получится сейчас. Не было в панических атаках ничего хорошего, и все же именно этот страх вырывал ее из вязкого кокона стабильной и понятной жизни. Так что Ника поспешила выбежать на улицу, не запирая дверь, не заботясь о том, что может случиться. Лишь бы оказаться подальше от таблеток!

Но на улице легче не стало. Чувство, что она вот-вот сломается, никуда не исчезло. Серый город, спокойные люди, водоворот ничего не значащих образов, в которых она просто тонет… Еще чуть-чуть, и она окажется там же, где здоровяк, вломившийся в редакцию.

И тут в ее окружении что-то мелькнуло. Маленькое. Четкое. Точка сбора в общем калейдоскопе хаоса. Слишком простое, чтобы вызывать страх. Ника, до этого бесцельно метавшаяся по улице, заставила себя остановиться и присмотреться.

Оказалось, что ее внимание привлек одуванчик. Поздний, не по сезону. Не к месту пробившийся через асфальт. Незваный гость в большом городе, которого не затоптали лишь потому, что он оказался слишком близко к стене.

Одуванчик, пробивающий асфальт, был образом, который ее разум находил бесполезным. Но в ней просыпалось и что-то такое, что любило бессмысленную красоту. Что-то из прошлого, ненадолго ускользнувшее, а теперь, вот, возвращавшееся. Ника заставила себя думать только об этом фрагменте пространства, о совершенно ненужном ей одуванчике. Эта мысль стала основой, за которую цеплялись все остальные, постепенно приходя в порядок. Она впервые подумала, что справится со всем и без той самой помощи.

Не обращая внимания на презрительно возмущенных прохожих, Ника опустилась на колени возле одуванчика и впервые за много недель расплакалась.

### Глава 5

Хатка стояла на отшибе и могла похвастаться весьма скромным набором удобств, которые и удобствами-то считались век назад. К ее главным достоинствам Ника уверенно отнесла бы отсутствие соседей, просторный подвал, крепкие двери, и то, что никто случайно не услышит даже самые отчаянные крики.

– Выпусти меня отсюда! – взвыла Даша. Голос был ее – и вместе с тем не ее, как будто в том же теле поселился кто-то чужой и незнакомый. – Тварь! Ненавижу!

Ника провела по лбу дрожащей рукой. Дрожь, мелкая и раздражающая, не проходила уже второй день. Она подозревала, что это только начало.

Хотя нет, куда там! Просто всё кажется началом, если не видно заветной финишной черты. Настоящее начало было намного раньше, задолго до того, как она забрала сестру из больницы.

После нервного срыва пришло четкое понимание: замгарин она больше принимать не будет. Никогда. В первый день она взяла выходной за свой счет, прикрывшись тем, что незнакомец со своими воплями в редакции напугал ее.

Ника прислушивалась к себе, пытаясь понять, что с ней происходит. К замгарину ее тянуло, но жить было можно. Она уже выбросила все таблетки, хотя подстраховка была сомнительная: эту дрянь везде можно купить.

На следующий день Ника привела себя в порядок, хотя настроение было хуже некуда. На входе в редакцию один из мальчиков, столь немногочисленных в их коллективе и при появлении агрессивного психа первыми попрятавшихся по туалетам, крикнул ей:

– Виват, белый свет!

Ника только раздраженно отмахнулась. Ей сейчас было не до дурацких кричалок. Мальчик как-то странно посмотрел на нее в ответ и тут же зашептался с коллегой за соседним столом. Нике это показалось странным, однако она решила оставить им их маленькую радость.

Вот только их радость внезапно оказалась ее проблемой. Она обнаружила, что за ней наблюдают. Не пялятся открыто, но косятся, а если она посмотрит в ответ – быстренько отворачиваются. И происходило это слишком часто, чтобы она могла списать все на разбушевавшуюся паранойю.

Во время обеда кричалку про белый свет неожиданно вякнули снова. Не лично ей, а вообще, и многие отозвались, да с таким восторгом, будто ничего прекраснее в жизни не слышали.

А Ника снова промолчала. На этот раз – от удивления, она пыталась припомнить, доходило ли дело до кричалки днем хоть раз. Кажется, нет. Этой шуточкой, давно несмешной, обменивались по утрам, как приветствием.

И теперь ей очень хотелось узнать: а было ли это шуточкой с самого начала?

Во второй половине дня ее вызвала к себе Люда и заботливо поинтересовалась, все ли у нее в порядке.

– Ты приняла замгарин? – уточнила редактор.

– Да, таблетку с утра, как обычно, – убежденно соврала Ника. – Пожалуй, этого было недостаточно, я волнуюсь.

– Уж не из-за слов того психа, я надеюсь?

– Нет, конечно, я о нем и думать забыла! Я из-за Даши волнуюсь.

– А, это понятно, – улыбнулась Люда. – Ничего, все будет хорошо! А замгарин еще выпей, пару таблеточек, одной непозволительно мало!

– Конечно!

Ситуация уверенно катилась за рамки разумного. Никому не должно быть дела до того, пьет она успокоительное или нет. Никому не должно быть дела, отвечает она на дурацкие шуточки или нет. Это ее выбор, это же развлечение!

Задумывалось как развлечение…

А похоже, все не так просто. Она видела, как напрягаются другие журналистки рядом с ней, как хмурятся, не дождавшись привычного ответа. Пока что они были смущены, они к такому не привыкли. Но Ника не могла избавиться от ощущения, что еще один пропущенный правильный ответ – и на нее зарычат.

И это в сообществе друзей! Да и потом, если на них действует успокоительное, разве могут они так легко терять терпение?

По дороге домой она зашла в магазин, купила пару упаковок замгарина и большой пакет мятных конфеток. Тем же вечером таблетки отправились в унитаз, а мятное драже – в опустевшие пузырьки. Через полупрозрачные пластиковые стенки разницы не было никакой.

На следующий день она снова улыбалась, громко кричала «Виват навеки!» и показательно принимала по «таблеточке» каждые три часа. До конца дня за ней еще понаблюдали, потом выдохнули, и все пошло своим чередом.

По крайней мере, для них. Для Ники уже ничто не было прежним. Она понимала, что это притворство – временная мера, а дальше… что делать дальше?

Скрывать, что она больше не принимает замгарин, становилось все сложнее. Иногда у нее поднималась температура – не сильно, но ощутимо. Иногда кожу покрывала испарина. Появилась дрожь в руках, приступами, и это ее здорово пугало. А ведь везде и всюду твердили, что замгарин не вызывает привыкания! Очередная ложь… А если это ложь, то слова незнакомца об умирающих детях вполне могут оказаться правдой.