Алекс Делакруз
2133. Путь

Глава 1

– Comment?

Официант даже не старался скрыть высокомерие, предаваясь распространенной среди французов забаве – делать вид, что не понимаешь английский собеседника.

– Спокойно, Карл. Спокойно, – на выдохе неторопливо произнес посетитель.

Может быть, от его ровного безэмоционального голоса, может быть, от звуков русского языка официанту неожиданно вдруг стало не по себе. И когда сидящий перед ним мужчина молча перешел на язык жестов, показывая желаемые позиции в меню, он быстро принял заказ и торопливо покинул открытую террасу кафе.

Посетитель глянул ему вслед, покачал головой и откинулся на спинку стула.

– Как же хорошо в Париже! Все приветливые, улыбаются, спрашивают: «Как дела?» – пробормотал он снова по-русски, уже не скрывая раздражения.

Неподалеку вдруг раздался громкий смех. Обернувшись, раздраженный посетитель встретился взглядом с мужчиной лет пятидесяти. Короткий ежик седых волос, обветренное лицо. Несмотря на разную внешность – раздраженный посетитель темноволосый, черноглазый и худощавый, а смеющийся над ним седой, коренастый и заметно старше, – оба были неуловимо похожи стилем одежды: неприметная, удобная, практичная.

– Надо было сразу на русском, у них снова в моде англофобия, – пояснил смеющийся мужчина и отсалютовал соотечественнику бокалом. После чего взглядом показал на пустое место и пересел после кивка.

– Александр.

– Карл, – пожал протянутую руку все еще раздраженный посетитель.

– Это имя или…

– Карл Андерсон. Да, как в паспорте. Нет, русский. Сказки не пишу, почему не Ганс Христиан, не знаю.

Раздражение еще не ушло, поэтому неожиданно для себя Андерсон в пару фраз выдал слишком много личной информации.

– Прости, я…

– Да все нормально, привык уже. Просто из-за этого… – Андерсон все же сдержался и не стал говорить вслед ушедшему официанту все, что он о нем думает. Неожиданный знакомец между тем снова совершенно не к месту рассмеялся, но чуть погодя пояснил на недоуменный холодный взгляд темных глаз:

– Мы с тобой прямо писательская пара: я Пушкин.

– По паспорту?

– По паспорту я Александр Сергеевич и работаю в ландшафтном дизайне.

– Что? Все-все, понял, – кивнул Андерсон с небольшой задержкой, догадавшись про артиллерию. – По делам здесь?

– Да, можно сказать и так, – усмехнулся Пушкин, оглядывая одежду собеседника и отдельно посмотрев на его рюкзак темно-зеленого цвета. – Сам как здесь? Турист или проездом?

– Турист, – кивнул Андерсон и, увидев приподнятые в недоумении брови, развел руками: – Да на самом деле турист, гештальт закрыть.

Пушкин все еще смотрел недоверчиво, поэтому Андерсон – обычно неразговорчивый и молчаливый, неожиданно для себя начал объяснять подробно и полно.

– Понимаешь, давно хотел побывать в Париже. Очень давно – еще в двадцатом году взял билеты на март и…

– И? – не сразу понял Пушкин многозначительной паузы.

– Коронавирус же. Как раз мир в двадцатом году в марте закрылся.

– Точно, в масках же все ходили! – вспомнил Пушкин, звучно хлопнув себя по колену. – Надо же, чуму и конец света обещали, а уже забылось совсем. Прививки еще делали, в Москве на улицу только с аусвайсом, в шаурмячную без куар-кода не зайдешь…

– Да, было время. Когда коронавирус кончился, я снова решил весной сгонять в Париж на пару дней.

– И взял билеты на март двадцать второго? – в этот раз уже с ходу догадался Пушкин.

– Именно.

– Да, неудачно получилось.

– Есть такое. В двадцать четвертом даже билеты не брал, по личным причинам не удалось, – невольно потрогал Андерсон тонкий белый шрам на лице. – В двадцать шестом снова взял, снова на март.

– А ты хорош! – уже не сдержался Пушкин.

– После двадцать шестого я уже рукой махнул. Подумал – может, ну его, этот Париж? А недавно вдруг снова потянуло. Вчера днем билет взял – и вот я здесь.

– Обманул мироздание?

– Вроде того, застал врасплох, – усмехнулся Андерсон и махнул рукой в сторону витрины кафе. – Пришел вот, луковый суп попробовать. Читал, здесь самый лучший в Париже.

«Наглая ложь», – коротко прокомментировал Пушкин, выразившись созвучно, но в одно слово и чуть более ярко. Потом добавил что-то на французском – которого Карл не знал, но по тону высказывания понял, что и в этой фразе смысл созвучен.

– Да? Ну и ладно, зато вид хороший, – обернулся в другую сторону Андерсон, показывая на виднеющуюся неподалеку Эйфелеву башню. – Только эта лошадиная задница немного панораму портит.

Самая знаменитая достопримечательность Франции отсюда, с площади Трокадеро, действительно была видна с некоторыми помехами – в которые в числе прочих входила конная статуя на высоком постаменте. К Эйфелевой башне обращенная передом, а к уличной террасе кафе противоположной своей стороной.

– Эта лошадь, между прочим, несет генерала Фоша, подписавшего Компьенское перемирие, завершившее Первую мировую, – прокомментировал Пушкин.

– Ну это меняет дело, – с насмешкой покивал Андерсон. Он хотел было сказать что-то еще, но вдруг осекся на полуслове, прислушиваясь. Пушкин тоже насторожился, глядя на небо. Откуда раздавался постепенно усиливающийся – до непривычных, невозможных и даже пугающих для центра города значений, гул самолетных двигателей.

Не говоря ни слова, оба мужчины в изумлении наблюдали, как появившийся из-за крыш в зоне видимости огромный самолет – с надписью «Air France Cargo» на борту, в пикировании влетел прямо в основание Эйфелевой башни.

Едва слышимый сквозь грохот взрыва, над площадью раздался единый крик вскочивших с мест испуганных людей. На пару мгновений перекрывая остальные звуки, рядом раздался глухой удар – прямо перед кафе небольшой грузовичок врезался в зад открытого желтого феррари, водитель которого резко затормозил. Девушка за соседним столиком уже снимала происходящее, направив камеру смартфона в сторону столба черного дыма на Марсовом поле, не обращая внимания на ДТП совсем рядом.

Всем было наплевать на разбитый желтый феррари, всеобщее внимание было приковано к происходящему на другом берегу Сены – к медленно, это уже было заметно, наклонявшейся Эйфелевой башне.

Всеобщее внимание к башне было приковано ровно до того момента, как рядом не раздалась сразу череда взрывов, во время которых несколько окон в соседнем здании полыхнули огнем. Неподалеку раздался пронзительный визг резины – одна из машин беспилотных такси, выскочив на площадь и в вираже набирая скорость, заехала на уличную террасу соседнего кафе, буквально срубая ряды столиков, подпрыгивая на ломаемой мебели и людях. Посыпалось стекло витрин – таранивших места скопления людей беспилотных такси было уже несколько. Два, три… нет, пять, шесть – не верил своим глазам Андерсон.

Вокруг происходило что-то невероятное, немыслимое; меньше чем за полминуты спокойный утренний город превратился в филиал ада на земле. Андерсон, не зная, что делать, принялся делать то, что умел, – попытался оказать первую помощь одному из тех, кого совсем рядом переехало такси. Но, едва присев у хрипящего мужчины, он почувствовал рывок: Пушкин, увидев опасность, вовремя успел его оттащить. Очередная машина такси пошла на таран, как раз сейчас разбив – словно кегли в боулинге, большую группу собравшихся у пострадавших людей.

Сразу же последовал второй рывок – Пушкин свалил Андерсона на землю, и прожужжавший над ними дрон доставки разбил голову удивленному официанту с луковым супом на подносе. Отскочив, прежде чем упасть, дрон еще врубился винтами в группу людей рядом. Поодаль полыхнула выбитая взрывом витрина кафе, с неба – направленно атакуя людей, прилетело еще несколько дронов доставки.

– Валим, валим! – потянул Пушкин Андерсона за собой.

Мужчины побежали прочь с площади. За спиной, заглушая повсеместный грохот и переходящие в вопли крики, еще один свалившийся в штопор самолет воткнулся в расположенный неподалеку дворец. В это же мгновение канализационный люк перед бегущими взлетел в небо, выбитый струей огня. Андерсон с Пушкиным отшатнулись, падая на вздыбившуюся брусчатку.

Поднялись без задержек, Пушкин потянул Андерсона за собой, снова побежав вперед. В городе, судя по всему, он ориентировался неплохо – для бегства выбрал широкий проспект. Широкий, но тенистый и зеленый, засаженный деревьями в четыре ряда. Здесь, между узкими дорожными проездами, расположилась аллея с припаркованными на ней автомобилями, что мешало и беспилотным дронам, и такси, которые – без сомнений, координированно начали охоту на людей.

– Здесь лес рядом, туда доберемся, осмотримся, – петляя между припаркованными машинами и деревьями аллеи, на бегу бросил Пушкин.

Заповедник Булонь, на окраину которого вскоре – преодолев пару километров, добрались беглецы, лесом можно было назвать с натяжкой. Но сюда не падали самолеты, здесь не взрывались газопроводы и здесь пока не было видно включивших агрессивный людям режим дронов и машин беспилотного такси. Пока Андерсон обозревал панораму города – который уже заволокло дымом сотен, а то и тысяч пожаров, Пушкин достал смартфон.

– Сети нет, – без удивления констатировал он, после чего положил телефон на землю, одним краем на невысокий бордюр. Подняв валяющийся неподалеку массивный булыжник, разбил им телефон.

– Тебе тоже советую, – отреагировал Пушкин на взгляд Андерсона. Выпрямившись, он высказал – не стесняясь в выражениях, догадку. Если уложить тезисно, то сказал Пушкин о том, что искусственный интеллект взбунтовался и человечеству приходит конец. После чего пояснил мысль:

– Если телефон в кармане, найдут каждого – рации нужны. И еще, знаешь, если самолеты начали втыкаться в землю, то я совсем не уверен, что те же атомные станции останутся в порядке. Рвать когти отсюда надо, как можно скорее – в густонаселенных районах выживут не все. Ты как?

– Куда, в Россию?

Пушкин сразу не ответил. Обернулся – совсем неподалеку нарастал множественный, но несерьезный – мопедный, звук двигателей. Обернувшись на него тоже, Андерсон увидел приближение нескольких… раз-два-три-пять… шесть… шести скутеров.

– Знаешь, я… нет, наверное, нет, – в этот момент покачал головой Пушкин, не отрывая взгляда от приближающихся скутеров и поднимая недавно отброшенный булыжник.

– Тогда куда? – наблюдал за его действиями Андерсон.

– Африка. У меня там пара братских сердец, вполне достойная компания, чтобы встретить если не старость, то конец света. Да и поближе отсюда будет. Ты как?

Андерсон думал всего пару секунд. Вслух отвечать не стал, просто кивнул – к нему уже вернулась привычная немногословность. Пушкин между тем сделал пару шагов на тротуар, навстречу приближающимся скутеристам. Группа уже была совсем близко, и ехали они не с пустыми руками – один из них и вовсе вез магазинную коробку с широкоэкранным телевизором, если судить по картинке на коробке.

На останавливающий взмах рукой они ожидаемо не отреагировали, поэтому Пушкин – спокойно, четко и безо всяких душевных терзаний на вид, запустил булыжник. Глухо звякнуло: попал Пушкин четко в шлем скутеристу с телевизором, который ехал медленнее и предсказуемее всех.

Мелькнули ноги и улетевшая в сторону коробка, прочертил со скрежетом по асфальту упавший скутер. Останавливаться никто из мимо проезжающих не стал, наоборот – ускорились. Даже потерявший коня наездник, прокатившись по земле, не стал пытаться разбираться и побежал прочь, немного петляя – удар камнем, пусть и в шлем, даром не прошел.

Вот только Пушкин его еще не отпустил – в несколько шагов догнал, подсечкой сбил с ног, похлопал по карманам. Из-за ремня вытащил ножны с внушительного вида кинжалом, после чего приподнял скутериста за шиворот и легким пинком придал ускорение в прежнем направлении. Скутерист туда и побежал, даже не оборачиваясь.

Причина такого поведения – и его, и всей банды, стала понятна почти сразу: из-за угла, откуда недавно появились скутеристы, как раз сейчас вырулил мотоцикл в сине-белой раскраске и с мигающим проблесковым маячком.

Коротко взревел гораздо более мощный, чем у скутеров, мотор, и через пару секунд мотоцикл остановился рядом с Пушкиным, в руках которого сейчас был внушительный тесак. Полицейский обратился к нему с вопросом, Пушкин бегло ответил на французском. При этом он показал сначала на убегающего лутера, потом на коробку и скутер – колесо которого еще вращалось, а после махнул рукой в сторону поворота, за которым скрылась остальная банда.

Полицейский, после того как выслушал, судя по приказному тону, теперь явно что-то от Пушкина потребовал. Увидев и почувствовав нежелание того повиноваться, спешился с мотоцикла. Чем совершил ошибку – Пушкин отпустил нож, и когда клинок со звоном ударился в асфальт, мелькнул короткий и резкий удар – попавший в челюсть, не защищенную открытой нижней частью шлема. Полицейский мгновенно потерял сначала равновесие с сознанием, а чуть погодя и штатное оружие. Андерсон к этому времени уже поднял скутер сбежавшего лутера и удостоверился, что тот на ходу и в порядке.

– Пока не найдем мне что-нибудь менее приметное, – усаживаясь на мотоцикл полицейского, произнес Пушкин. Недавно уроненный кинжал был у него в руке, и он его сейчас подкинул, умело поймав. – Ну что, ты как? Погнали в Африку?

– Погнали в Африку, – кивнул Андерсон.

Вскоре на месте происшествия остались только мятая коробка с брошенным и никому больше не нужным телевизором и медленно приходящий в себя полицейский. Рации он лишился и сейчас безуспешно попытался дозвониться в участок с мобильного телефона. Терзал свой смартфон он несколько минут – по истечении которых в него на полной скорости влетел беспилотный грузовик, за минувшие сутки проделавший долгий путь в Париж из Марселя. Именно в ту сторону сейчас уже направлялись Пушкин и Андерсон, по широкой дуге объезжая горящий и погибающий город.

Предположения Пушкина о том, что искусственный интеллект взбунтовался и человечеству настал конец, оказались ошибочны. Искусственный интеллект контроль не терял, у него лишь – волею некоторых облеченных властью людей, просто появились иные задачи.

Со вторым утверждением – про конец света для человечества, тоже вышла ошибка. Несмотря на то, что в следующие часы, дни и недели по всему миру было применено сначала ядерное оружие, потом климатическое, потом бактериологическое – уменьшая население планеты в десять раз, уничтожая целые нации и вызвав новое Великое переселение народов, у цивилизации людей оказался слишком большой запас прочности.

Человечество, несмотря на серьезные проблемы, выжило. Вот только окружающий мир – пусть во многом сохранив прежние очертания, сильно изменился. В некоторых аспектах практически до неузнаваемости.

Впрочем, люди в новом мире – в большинстве, остались прежними.

Но не все. Не все.

Глава 2

– Что, простите? Нихт ферштейн.

– Ожидать здесь, фас приглашать, – с заметным акцентом повторил уже на русском лощеный секретарь рейхсграфа Брандербергера, военного коменданта Грайфсвальда.

Высокий смуглый юноша ему не ответил. Не удостаивая секретаря более даже взглядом, он отошел от дверей вглубь просторного круглого холла. Проигнорировал указанные секретарем кресла и диваны для посетителей – только сбросил на один из них небольшой потертый рюкзак. Остался на ногах и, замерев на месте, скрестив руки за спиной, с бесстрастным видом принялся разглядывать гобелены на стенах.

Чопорный секретарь рейхсграфа вздернул подбородок, поджал губы и удалился – даже со спины было видно, насколько сильно он раздражен. Похоже, к русскому языку у него что-то личное – внешне так и оставаясь бесстрастным, мысленно усмехнулся юноша. И тут же подумал вдогонку, что у всего Нового Рейха к русским что-то личное. Тем более здесь граница совсем рядом – пусть не с Империумом, но с федератами Москвы, так что удивляться подобному отношению обывателей точно не стоит.

– И это тот самый Никлас Андерсон? – раздался вдруг откуда-то сверху капризный девичий голос с чуть заметными шепелявыми нотками.

Услышав свое имя – произнесенное на чистом русском языке, юноша едва не вздрогнул. Выждал несколько секунд, после чего обернулся на звук голоса, поднимая взгляд. Вниманием его удостоили две молодые девушки, расположившиеся на открытой галерее второго этажа. Обе они, каждая по-своему, выглядели впечатляюще: всем своим видом каждая олицетворяла принадлежность к кастам, которые имели главное в этом мире – власть и деньги. Но выглядели они при этом совершенно по-разному.

Первая девушка была в типичном наряде незамужних женщин военной аристократии Нового Рейха – светло-серое мундирное платье с серебряным шитьем. На ногах высокие кавалерийские сапоги, густые платиновые волосы стянуты в тугой хвост; скулы широкие, глаза светло-голубые, почти серые. Ее лицо, может быть, могло показаться даже отчасти грубым, если бы не чуть припухшие губы, придававшие облику женственной чувственности. Страстная валькирия – охарактеризовал про себя Никлас первое впечатление, внимательно – с ног до головы, оглядывая внучку рейхсграфа Брандербергера Катрин.

В том, что это Катрин, Никлас не сомневался – ознакомился с составом фамилии, в вотчину которой, по воле отца, прибыл предложить свою службу. Внучек – признанных, у рейхсграфа было две, но одна из них принадлежала к культу Пути, серьезно продвинувшись в жреческой иерархии, так что мундир военной аристократии Нового Рейха носить не могла.

Катрин Брандербергер стояла ровно и прямо – как и Никлас, скрестив руки за спиной. Вторая девушка выглядела много более раскованно, даже эпатажно и ярко. Она сейчас шагнула вперед и оперлась на перила галереи, беззастенчиво разглядывая Никласа; он тоже мазнул по ней равнодушным взглядом. По пути сюда – из Африки в Новых Рейх, проезжая через Е-Зону, Никлас посетил два полиса. Две ночи он провел в главном порту Южной Европы Таррагоне, а также проездом посетил богемный Авиньон, так что насмотрелся на молодежную моду технополисов.

Поэтому, несмотря на эпатаж, облик второй девушки его не слишком впечатлил; хотя при взгляде на нее сложно было остаться равнодушным. Она выглядела вызывающе, слегка одетой: тонкое платье, из невесомой мягкой ткани, – прилегающее к телу, но при этом не обтягивающее, совершенно не скрывало естественных очертаний фигуры; поверх – россыпь поблескивающих камешками цепочек на плечах, груди, талии и бедрах. Поблескивающие цепочки – вряд ли бижутерия, скорее всего бриллианты, оценил Николас, сложной композицией частично закрывали и лицо девушки.

Кроме того, у нее под кожей – по линии носа ото лба до подбородка, поблескивали вживленные драгоценные камешки. Но и вживленные драгоценности, и дерзкие очертания фигуры – не прикрытые, а наоборот, подчеркнутые платьем, отходили на второй план.

У стоящей рядом с эпатажной девушкой Катрин Брандербергер были заметно пухлые, чувственные губы; привлекающие внимание, но естественные. А вот у ее полуголой спутницы губы были модные. Никлас наблюдал нечто подобное в ночных заведениях Таррагона и Авиньона: виденные там девушки заметно увеличивали себе губы, но делали это неравномерно. Верхнюю губу надували заметно больше – создавая впечатление, как будто верхняя челюсть, словно при неправильном прикусе, выдается вперед.

Девушка на галерее, видимо, решила своим модным вызовом превзойти всех: ее губы, особенно верхняя, были увеличены максимально возможно. Так, что выдавалась далеко вперед, стягивая кожу и меняя выражение лица, делая его похожим на утиный клюв. Именно это, похоже, и придавало ее голосу заметные шепелявые нотки. Еще у эпатажной девушки были наращенные ресницы – настолько длинные, что веки ее даже не могли полностью открыться, оставляя глаза постоянно полуприкрытыми.

Только оценив размер губ и длину ресниц, Никлас обратил внимание на ее ногти – сейчас, когда модная девушка положила руки на перила, стало заметно, что ногти ее не меньше десяти сантиметров.

– Убийственная красота, – едва слышно произнес юноша, вновь обращая все внимание на внучку рейхсграфа и встретившись со взглядом ее светло-голубых глаз.

– Да, это тот самый Никлас Андерсон, – в этот момент ровным голосом произнесла Катрин Брандербергер.

– Пфф… это даже не половина от того, на что я рассчитывала, – прикусив нижнюю губу, чем еще больше увеличила свой «клюв», разочарованно протянула «уточка», как про себя окрестил ее Никлас.

Он сейчас промолчал, сдерживая накатывающее раздражение и просящийся на язык комментарий, – модная «красотка» обсуждала его совершенно без оглядки на то, что он ее слышит. Губы Катрин Брандербергер при этом тронула едва заметная улыбка, она заметила реакцию Никласа.

– Не всегда стоит судить по первому впечатлению, – спокойно произнесла Катрин.

– Да он и по второму впечатлению как-то не тянет на бесстрашного героя – юнец какой-то, – капризно протянула уточка и вдруг сменила тон: – Хотя мальчик смазливый, мне нравится.

Сдержанная улыбка на лице валькирии стала чуть-чуть шире. Никлас, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, отвернулся. Мальчик! Этой модной страшиле лет меньше, чем ему, это даже отрихтованное и вытянутое от губ-вареников лицо не скрывает.

Глубоко вздохнув, Никлас снова замер, поставив ноги на ширине плеч и скрестив руки за спиной – привычная поза, в которой он провел сотни часов в самых разных тренировочных лагерях.

– Что за странная одежда на нем? – услышал он капризный голос.

– Специальная униформа для воинских подразделений, действующих в пустынной местности с экстремально жарким климатом.

– Мы разве сейчас в пустынной местности с экскре… кхм, с жарким климатом? – со смешком поинтересовалась уточка.

– Нет, но еще неделю назад Никлас Андерсон был в самом центре А-Зоны, где в дневное время неподготовленный человек проживет не более пары часов. Так сложилось, что сюда Никлас прибыл максимально быстро, без багажа и в привычной для себя одежде.

– Кать, я не вижу логики… – задумчиво протянула уточка.

– Если ты чего-то не видишь, это не значит, что этого не существует, – с заметным холодком в голосе произнесла валькирия.

Настал черед Никласа едва заметно улыбнуться. Похоже, уточка умела располагать к себе людей. Отрицательное обаяние – придумал юноша на ходу именование такой характеристики.

После довольно резкой отповеди светловолосой валькирии на некоторое время на галерее воцарилось молчание – похоже, расписная бриллиантовая уточка обиделась.

– Катён, а ближе из кандидатов никого не нашлось? – нарушая молчание, вновь капризно протянула она. Нет, не обиделась, просто думала.

– Я просто к тому, что обязательно было этого красавчика сюда из такой далекой перди звать? Или ты его по внешности выбирала?

Никлас после ее вопроса подспудно ожидал услышать хлесткий звук удара – он видел, как в первый раз отреагировала Катрин, когда уточка назвала ее «Катей». Но не дождался – голос внучки рейхсграфа, когда она начала отвечать, звучал ровно.

– С вольной ротой капитана Андерсона рейхсграфа связывают давние отношения. В числе основных критериев для фенриха личной гвардии Брандербергеров есть не только профессиональные качества, но и лояльность. Среди сотен молодых людей, готовых предложить свою службу, сложно найти того, кто…

– Катюш, а фенрих – это кто? – беззастенчиво перебила валькирию уточка.

«Ну теперь-то ей всечешь?» – мысленно спросил Никлас.

– Фенрих – это кандидат в офицеры. Кстати, Никлас Андерсон изъясняется на четырех языках, русский в их числе. Так что он сейчас прекрасно нас понимает.

Никлас не удержался, улыбнулся. Валькирия действительно всекла уточке, хотя и не совсем так, как он ожидал.

Снова за спиной воцарилось молчание. Недолгое.

– Да, неловко получилось, – безо всякого смущения протянула уточка. Более того, как показалось Никласу, в ее голосе слышалось сдерживаемое веселье.

«Хорошо дебилам жить», – подумал Никлас, мысленно повторяя цитату своего первого наставника, которую тот часто применял. За спиной в этот момент что-то крякнуло – похоже, уточка начала говорить, но осеклась на полуслове: двери кабинета рейхсграфа наконец распахнулись, выпуская немаленькую компанию. Никлас, старательно сохраняя равнодушный вид, рассматривал выходящую в холл группу.

Один за другим из кабинета рейхсграфа появлялись жрецы и послушники культа Пути в белых и серых плащах. Всего гостей у рейхсграфа оказалось девять человек – среди облачений культа Никлас увидел двоих егерей из бригады «Рейнхард» в коричнево-зеленых накидках.

Серьезная, представительная делегация. Кроме символа песочных часов, общего знака Пути, у одного из жрецов на плаще была руна Ансуз. Черная, в серебряной окантовке – показывающая высокую иерархию. Хранитель знаний, теолог – Никлас знал это направление культа; одно из четырех традиционных, он часто встречал его эмиссаров в А-Зоне.

Теолога сопровождало двое мистиев-послушников в серых плащах со скрещенными пламенеющими мечами. Таких эмблем Никлас ни разу не видел, но судя по лицам и повадкам – явно представители одного из военизированных орденов культа. Но Никлас на них посмотрел мельком – все его внимание сейчас было приковано к двум жрецам в белоснежных плащах. Белый – самый высокий цвет в иерархии культа.

Одной из высших жрецов была девушка – с узнаваемыми чертами лица. Кристина Брандербергер, сестра стоящей сейчас на галерее Катрин, без сомнений. Очень уж похожи, как близнецы – хотя между ними разница в несколько лет; сходство не скрывает даже то, что у жрицы культа неестественного цвета волосы – пепельные, почти белые. На левой стороне груди на ее одеянии жрицы, кроме песочных часов культа, красовалась странная эмблема, которую Никлас ни разу не видел – ни вживую, ни в классификаторах направлений Пути. Это был кадуцей – жезл с обвивающимися вокруг него змеями. Но вместо привычных крыльев в навершии, жезл венчала перевернутая восьмерка – символ бесконечности.

И именно за плечом Кристины Брандербергер двигались двое егерей бригады «Рейнхард», явно выступая в роли телохранителей жрицы. Странно, очень странно – никогда Никлас не слышал, что егеря рейхсвера охраняют культистов.

Беловолосая жрица пристально смотрела на Никласа. Странный взгляд, странные глаза – светло-серая радужка с багряным ободком. Нечеловеческие глаза, очень похоже на контактные линзы. Никлас внешне спокойно встретил столь странный взгляд, но почти сразу же отвел глаза, обратив внимание на третьего жреца, также сопровождаемого двумя телохранителями в плащах послушников.

У него единственного из делегации культа широкий капюшон оставался на голове. Будучи опущен так низко, что наполовину закрывал лицо, затемняя нижнюю часть. Но высший жрец культа подходил все ближе, поднимая голову. Никлас смотрел и не верил глазам – в тени капюшона глаза жреца поблескивали синим отблеском.

Культист неожиданно ускорил шаг, направляясь прямо к Никласу. Когда он на ходу откинул капюшон, неподалеку тут же раздался сдавленный девичий вскрик. Никлас узнал голос – уточка на галерее не смогла справиться с эмоциями, не сдержалась.

Похоже, для капризной модной «красотки» особь смартмассы здесь оказалась таким же сюрпризом, как и для Никласа. Жрец культа между тем подошел к юноше почти вплотную. Теперь, когда он открыл лицо, сомнений не оставалось – это был бес, бездушная особь из смартмассы. Более того, не простой бес, а демон; самый настоящий арбитр – самостоятельный в действиях и части решений проводник воли Сверхразума.

Никлас впервые видел вживую столь высокую особь. Выглядел арбитр устрашающе и омерзительно: будучи создан по образу и подобию человека, на человека при этом он походил мало. Более всего бес из смартмассы напоминал экспонат в анатомическом театре – кожу ему заменяла полупрозрачная пленка, которая оставляла мускулы на всеобщее обозрение. Кровь у арбитра – как и глаза, была синего цвета, окрашивая в этот цвет и мышцы, среди которых выделялись белым сухожилия.

Арбитр был одной из самых страшных самостоятельных особей смартмассы; страшнее, пожалуй, только жнец и плакса – reaper и weeper в классификации, принятой в А-Зоне. Да и то, страшнее, если на пустом пространстве один на один выходить: жнец и плакса – это боевые особи, а арбитр может управлять сразу несколькими стаями ксеносов. Но было у арбитров, кроме официального названия, широко известное солдатское прозвище. Причиной его возникновения служила как раз отличающая его от остальных бесов прозрачная кожа: арбитров смартмассы называли condom. Или несколько более грубо – если произносить это слово по-русски на разговорный манер.

Остановился арбитр практически вплотную к Никласу, держа его взглядом поблескивающих пустой синевой глаз. А Никлас вдруг, ко всеобщему удивлению окружающих, рассмеялся. Громко, весело и искренне.

Смех убивает страх. Вот только Никласу не требовалось свой страх убивать: еще когда он увидел синий отблеск под капюшоном, он с невероятным трудом сдержался, чтобы не развернуться и не выбежать прочь. Сейчас юноша смеялся, чтобы этот страх – уже погашенный, не вернулся, не накатил на него готовой смыть разум волной паники. Которая – подходящая все ближе, ощущалась им уже весьма явственно.

Арбитр несколько долгих секунд, не изменив выражения бездушного лица, внимательно рассматривал юношу. Никлас закончил смеяться, убрал улыбку с лица и сам внимательно посмотрел в пустые, полностью заполненные синевой глаза.

– Потрогать можно? – протянул руку Никлас, едва не касаясь прозрачной кожи беса.

Ни один мускул так и не дрогнул на лице бездушной особи – рассмотрев дерзкого юношу, арбитр накинул на голову капюшон и, резко повернувшись, двинулся к выходу на улицу. За ним двинулись и остальные – перед тем как пойти следом, беловолосая Кристина Брандербергер неожиданно Никласу подмигнула.

Когда в холле не осталось никого из делегации культистов, сверху раздался дрожащий голос испуганной уточки, из которого совершенно исчезли протяжно-капризные нотки – отчего шепелявые звуки слышались более явно.

– Господи, господи… Катён, ты тоже почувствовала?

– Да, – коротко ответила валькирия чуть сдавленным голосом.

– Что это было?

– Арбитры обладают способностью подавлять волю людей, кратковременно лишать их разума, вызывая страх. Похоже, Никлас Андерсон обладает к этому иммунитетом. Нас еще затронуло совсем краем, основная мощь арбитра была направлена на него.

– Или он просто твердолобый идиот, который даже не знает, что такое страх, – запинаясь и постукивая зубами, негромко пробормотала уточка – похоже, она несколько потеряла над собой контроль.

Говорила модная девушка негромко, но у Никласа был очень острый слух, к тому же в холле стояла полная тишина. Юноша обернулся, пристально посмотрел в глаза испуганной капризной уточке. И вдруг улыбнулся. Криво, одними губами – глаза его оставались холодными. Модная «красотка» буквально оцепенела под взглядом его темных глаз.

– Сударыня, не имел чести быть вам представленным, – голос Никласа прозвучал негромко и холодно.

Пауза.

– Марша Юревич из Троеградья, гражданка первой категории, – произнесла Катрин, представляя замолчавшую, словно язык проглотившую, спутницу.

– Мой отец – Роберт Юревич, купец первой гильдии и глава Торгового Дома Юревича, уважаемый и влиятельный человек в Троеградье, – тут же дрожащим голосом добавила уточка. Именем отца бриллиантовая девушка как будто выставила щит, словно защищаясь от столь неприятного и пристального взгляда.

– Невероятно впечатлен знакомством с дочерью купца первой гильдии Роберта Юревича, мое почтение, – небрежно обозначил намек на поклон Никлас.

После его слов Катрин Брандербергер даже не стала сдерживать усмешку, хорошо уловив сарказм в голосе. Никлас же, глядя снизу вверх на Маршу Юревич, продолжил:

– Сударыня, несмотря на несказанную радость от чести знакомства с дочерью столь уважаемого человека, смею указать на вашу ошибку: мои когнитивные способности не на столь низком уровне, чтобы я попадал под классификацию идиота. Но в некотором роде вы правы, со страхом у меня особые отношения.

Катрин вдруг, больше не пытаясь сдерживаться, коротко и звонко рассмеялась. Она была наследницей рейхсграфа и после окончания учебы последний год ей часто приходилось общаться с высоко сидящими людьми ограниченных взглядов. Поэтому Катрин как никто другой знала, что иногда в ответ на грубость, вместо того чтобы сказать просто: «Сама дура», – приходится дипломатично громоздить велеречивые конструкции.

Несмотря на звонкий смех Катрин, на лице Никласа не появилось и тени улыбки. Говоря сейчас про особые отношения со страхом, он совершенно не лукавил. Мучительная тревога и муторная тяжесть в груди, издерганное состояние, постоянно потные ладони, бьющееся в горле сердце, частая оторопь, сухость во рту – от которой не избавиться, сколько ни пей воды; давящее чувство приближающейся панической атаки, дрожь и холодный пот, бессонница – все это было его постоянными спутниками с того самого момента, как он себя помнил.

Весь спектр эмоций проявлений страха был Никласу отлично знаком. Все его детство прошло под знаком мучений: заметив его пугливость, братья и старшие сестры звали его не иначе как Трусишка Ник; не было ни дня, когда для него не устраивали испытания, по любому поводу.

Он едва умел и боялся плавать на глубине – его толкали в бассейн и отталкивали от бортика каждый раз, когда он подплывал обратно и чуть успевал отдышаться; он боялся высоты – его тащили на гору, подталкивая к самому краю, смеясь и веселясь над его криками; он боялся прикасаться к птицам – оказывался на весь вечер запертым в кладовке сразу с десятком голубей. Ему некому было пожаловаться: с мачехой он не общался, а отец его просто не понял. Как и братья с сестрами: «Ой, да чего ты трусишь, Ник, это же всего лишь голуби!»

Они не были злыми, они просто не понимали, как можно настолько сильно бояться всего на свете. День за днем, месяц за месяцем жизнь складывалась в годы – превратившиеся в нескончаемый кошмар. Это продолжалось до того момента, пока однажды Никлас не перешел черту: в один из моментов страха стало настолько много, что он стал его постоянным естественным состоянием. И что-то в тот момент словно умерло в его душе. Он не перестал бояться, он перестал страх замечать. При этом у него не просто исчез страх смертельной опасности, а даже наоборот, в какой-то момент он возжелал ее. Настолько, что однажды впервые сам шагнул навстречу опасности. Это случилось в тринадцать лет, когда Никлас – вызвав уважение братьев, самостоятельно и без страховки забрался на отвесную скалу неподалеку от тренировочного лагеря.

С этого момента все изменилось – Никлас раз за разом бросал вызов судьбе, привыкнув не убегать от опасности, легко делая ставки не на жизнь, а на смерть; и раз за разом у судьбы выигрывал. Его абсолютное бесстрашие стало широко известно в узких кругах по всей А-Зоне на основных маршрутах проводки конвоев.

Наверное, если бы у Никласа были доверенные собеседники из психотерапевтов или знатоков буддийских ментальных практик, они бы могли попробовать объяснить ему природу его состояния. Но таких людей рядом с Никласом никогда не было.

Только один человек в этом мире – он сам знал, что не было никакого бесстрашия. Был только страх – постоянный спутник, с которым Никлас уже навсегда сжился, научившись его не замечать за долгие годы. Он давно привык к этому, и никто даже не подозревал, что известный своим лихим бесстрашием Никлас Андерсон не перестал бояться.

Это было его личной и сокровенной тайной.

Сейчас чувственная валькирия и бриллиантовая уточка, по губам которой Никлас только что прочел слово «безумный», смотрели на него с самыми разными чувствами. Явно среди прочего мысленно рассуждая про его отношения со страхом, но делая это совершенно далеко от истины.

В этот день в оценке его отношений со страхом ошиблись не только две такие разные девушки. Ошибся и оценивающий реакцию Никласа бес из смартмассы, который после мощной ментальной атаки посчитал по реакции, что юноша просто не способен испытывать это чувство.

Но если ошибки наблюдающих сейчас с галереи Катрин Брандербергер и Марши Юревич не повлияли ни на что, кроме испытываемых сиюминутных эмоций, то ошибка арбитра стала причиной того, что готовящийся почти два десятка лет план пошел наперекосяк, уже в самые ближайшие часы ломая многочисленные судьбы.

– Никлас Андерсон, фас ожидать рейхсграф Брандербергер, военный комендант город Грайфсвальд, – послышался зычный голос лощеного секретаря. Как тот появился из кабинета, ни Никлас, ни взирающие на него с галереи девушки даже не заметили. Обернувшись – наконец отпустив взглядом Маршу Юревич, сразу облегченно выдохнувшую, юноша двинулся в сторону открытой двери.

Никлас еще не знал, что идет сейчас к своему самому сложному вызову в этой жизни. Но, встретив меньше минуты назад арбитра из смартмассы, уже начинал примерно об этом догадываться. Привычно ощущая и привычно совершенно не замечая накатывающие где-то на краю сознания волны страха.

Глава 3

Дитриху Брандербергеру на вид было лет восемьдесят, но выглядел он весьма моложаво. Его светло-голубые глаза – ярко выделяющиеся на морщинистом лице, смотрели цепко и внимательно.

Некоторое время в кабинете стояла тишина. Рейхсграф внимательно и беззастенчиво изучал взглядом замершего перед столом Никласа, тот – сохраняя спокойствие, смотрел на массивную кабанью голову над столом рейхсграфа.

Вдруг за спиной Никласа послышался звук открываемой двери. Оборачиваться он не стал, но по отчетливому стуку каблуков догадался, кто именно зашел в кабинет. Догадка подтвердилась: Катрин Брандербергер. Едва не задев Никласа, она впритирку прошла мимо, усаживаясь в одно из кресел неподалеку. Грациозно закинув ногу на ногу, так же принялась изучать гостя взглядом, ритмично покачивая носком сапога.

Дитрих Брандербергер на внучку – лишь не так давно официально назначенную наследницей, внимания даже не обратил. Но именно ее и ждали, потому что, после того как Карин устроилась в кресле, он наконец обратился к Никласу.

– Расскажите о себе, молодой человек.

Говорил рейхсграф на немецком. Никлас ответил ему с полупоклоном, тоже на немецком, с некоторым трудом подбирая слова:

– Мой немецкий плох, господин рейхсграф. Позвольте использовать русский или французский?

– Меджусловјанскы језык?

– На интере не говорю, только понимаю.

– Говорите на русском, – не скрывая неудовольствия, поморщился рейхсграф. Похоже, не только у его секретаря что-то личное, не мог не отметить Никлас мимоходом, прежде чем начать говорить.

– Родился лета семь тысяч шестьсот двадцать третьего по московскому календарю, в восемьдесят четвертый год новой эры европейского летоисчисления, на территориях Югороссии. Получил домашнее образование, с четырнадцати до шестнадцати лет обучался в Русском кадетском корпусе Александрии…

– Александрия – это есть город в Африке?

«Он специально речь коверкает, что ли?» – невольно прислушался Никлас к словам собеседника, потому что едва уловимый акцент звучал довольно наигранно, неестественно.

– Так точно, господин рейхсграф.

– Карашо, продолжайте.

– В шестнадцать лет отправился в Танжер, по обмену поступив на двухгодичные офицерские курсы Французского Легиона. По выпуску отправился в конвойные войска, после годичного контракта по представлению и воле отца прибыл к вам, чтобы здесь и сейчас предложить свою службу.

– Опыт боевой работы?

– Семь раз участвовал в проводке конвоев из Пекла в Дакар и Танжер как водитель скаута.

– Что есть «скаут»?

– Легкобронированный вседорожник. Экипаж, как правило, состоит из трех или четырех человек: командир, водитель, один или пара стрелков.

– Вы быть командир?

– Нет, в должности водителя.

– Вы закончили Танжер, не получив офицерский патент?

«Да коверкает специально, прекрасно он русским владеет», – определился наконец Никлас. С трудом даже удержался при этом от удивленной гримасы – подобный детский сад от столь взрослого и серьезного человека его поразил.

– Получил. Я был водителем командно-штабной машины, перенимая у взводного командира необходимый опыт. Год в должности сарджа после выпуска – это…

– По национальности вы?

– Русский.

– У вас нетипичное имя.

– Мой отец – пятый в фамилии Андерсон…

– Я карашо знаю вашего отца, иначе бы вы здесь и сейчас не стояли. Я говорю об имени.

– Меня назвали в честь отца моей матери.

– Хм. Я карашо знаю не только вашего отца, но и родителей вашей матери Беллы Ришар.

– Я рожден не в браке, господин рейхсграф.

– Кто же ваша мать?

Никлас чувствовал, как у него горят уши и щеки, но ничего не мог с собой поделать. Дитрих Брандербергер внимательно смотрел на него, откинувшись на спинку кресла. Он прекрасно знал, что Никлас – незаконнорожденный, знал, кто его мать. Ему, похоже, просто была интересна реакция собеседника.

«Ты сам этого хотел, старичок», – повторил Никлас мысленно одну из присказок своего первого наставника.

– Мою мать звали Елена Нелидова, отец познакомился с ней в России, на острове Рюген.

На самом деле мать Никласа звали Элен Нелидофф, была она, как и мачеха, француженкой, но Никлас специально произнес ее имя на русский манер. Цели достиг: глаза рейхсграфа сверкнули, но эмоции он сдержал, заговорил спокойно. И безо всякого намека на недавний акцент:

– Вы на землях Нового Рейха, молодой человек. Старайтесь не употреблять здесь слово «Россия», тем более в контексте принадлежности временно оккупированного острова Рюген.

– Как мне тогда стоит говорить?

– Не Россия, а Империум Москау. Земли под властью Москвы. Не русские, а московиты.

– Буду иметь в виду, господин рейхсграф. Что насчет Югороссии?

Глаза Дитриха Брандербергера снова сверкнули. Он отметил, как именно – обтекаемо, без прямого согласия, ответил Никлас; увидел и его чистый от плещущейся наивности взгляд во время вопроса. Сейчас рейхсграф явно пытался понять – специально это сделано, или младший Андерсон действительно максимально прост.

– Насчет Югороссии этических ограничений нет, можете называть это государственное образование как угодно.

– Принял, господин рейхсграф.

– Скажите, молодой человек. Вас ничего не удивило сегодня, во время ожидания приема?

– Удивило, господин рейхсграф.

– Что именно?

– Я был крайне удивлен, когда увидел беса из смартмассы, выходящего из вашего кабинета.

– Это не бес из смартмассы, молодой человек, а арбитр Пути.

– Господин рейхсграф, а…

– Что?

– Прошу простить, а какая разница?

– Арбитры из культа Пути не являются частью Сверхразума.

Никлас промолчал. На выжженных землях А-Зоны особи смартмассы, бесы или ксеносы – если по-простому, встречались крайне редко. В их сортах никто разбираться не старался. Подспудно Никлас сейчас понимал, что стал носителем невероятно важной тайны, но пока не сильно волновался. Воле отца – отправившего его сюда с наказом предложить свою службу, он доверял.

– Вы видели арбитра в составе Пути, молодой человек. Что вы собираетесь делать с этим знанием?

Акцент рейхсграфа как исчез, так более и не проявлялся. Вот вроде старый и – наверное, мудрый человек, зачем цирк было устраивать? Но Никлас подумал об этом совсем мельком. Некоторое время он молчал – размышляя, как именно ответить на этот вопрос. Понимая, что заведомо лояльные ответы будут выглядеть нелепо, он подбирал слова.

– В ближайшее время я собираюсь изыскать возможность связаться с отцом и сообщить ему об увиденном.

– Прямым текстом?

– Эзоповым языком, конечно же.

– То есть в Трибунал сообщать об увиденном вы не собираетесь?

«Да-да, вот прямо сейчас и признаюсь тебе в таком намерении».

– Не собираюсь, господин рейхсграф.

– Извольте объяснить мотив своего решения.

«Опасение за собственную жизнь и безопасность, конечно же».

– Мой отец рекомендовал мне отправиться к вам и предложить свою службу. В первую очередь я должен услышать его комментарий. А обратившись без промедления в Трибунал, я могу как принести проблемы своей семье, так и бросить тень на нашу фамилию.

– Взвешенная позиция, – кивнул рейхсграф. – Что ж, могу вам сообщить, что ваш отец, конечно, не будет говорить прямо, но он в курсе тех особенностей… которые связывают меня и тайное направление Пути.

Дитрих Брандербергер помолчал, вглядываясь в лицо Никласа.

– Вы понимаете ситуацию, в которой сейчас оказались?

– Да, господин рейхсграф. Не докладывая об увиденном Трибуналу, я нарушаю положения Венского меморандума и Варшавских мирных соглашений, чем ставлю себя за границу международных законов пограничных территорий.

– Именно так, молодой человек, я рад, что вы видите самую суть. Теперь же позвольте, я объясню вам причину, почему нам – и мне, как доверенному лицу кайзера, и культу Пути, приходится столь плотно общаться со вставшими на путь самостоятельного развития арбитрами, больше не являющимися частью Сверхразума.

Развернувшись вместе с креслом, рейхсграф кавалерийским стеком показал на стену с картой Европы, поделенную – почти полностью, на два цвета, синий и красный. Между ними разделительной полоской расположился Новый Рейх, обозначенный темно-серым, почти черным цветом. Отсюда, на удалении, на общем фоне карты территории Рейха Никласу виделись в форме чуть наклоненной буквы Y – занимая узкую полоску европейских земель, населенных германской нацией, ниже спускаясь на итальянский сапог, а сверху переходя на восточную сторону Британского острова и узкую западную береговую полосу Скандинавского полуострова.

– Земли под властью Москвы. Империум Москау, – постучал рейхсграф по красному цвету справа. – Земли под властью Атлантиды, – стек показал на левую, синюю, часть Европы. – И здесь, в самом центре, Новый Великий Рейх германских наций. Не смотрите на название: кроме высокопарных слов, величия на нашей земле пока немного. Мы, если говорить откровенно, сумев отвоевать свое историческое жизненное пространство, сейчас выступаем буферной зоной между Москвой и Атлантидой. Если между ними начнется конфликт, он начнется именно здесь, на нашей земле. Мы же к этому совершенно не готовы. Вы знаете, почему именно меня вам рекомендовал ваш отец?

Никлас почти пропустил мимо ушей вопрос, глядя на карту. Сверхразум смартмассы, захватив западную часть Европы, носил самоназвание «Атлантида». Но кроме живущих на подконтрольных Сверхразуму землях людей, никто больше эту территорию так не называл. Е-Зона и никак иначе. По крайней мере, в Африке. Сейчас, когда рейхсграф назвал владения синей гнили Атлантидой, Никлас очень сильно удивился – и только в этот момент допустил мысль: «А не ошибся ли его отец?»

– Молодой человек?

– Да-да, господин рейхсграф.

«Что он сказал? Что он сказал? Ах да, рекомендации».

– Нет, не знаю.

– Не знаете что? Мне показалось, вы отвлеклись.

– Не знаю, почему мой отец рекомендовал мне предложить вам свою службу.

– Вы знаете мой герб?

Даже если бы Никлас не знал, ошибиться с ответом было бы сложно: над столом рейхсграфа, прямо над ним – между головами кабана и оленя, висел серебряный геральдический щит с черным Y-образным крестом Нового Рейха. Габелькройц, вилообразный крест (вне территорий рейха называемый «чумным»), в центре которого был изображен круг с красной дланью в виде руки с мечом.

– Красная длань с мечом на щите белой аристократии.

– Молодой человек, на землях Нового Рейха старайтесь не употреблять слово «белая» применительно к военной аристократии.

– Принял, господин рейхсграф.

– Оружная рука на гербе не просто так. Меня – вы наверняка слышали об этом, называют дланью кайзера.

Никлас об этом не слышал, но комментировать никак не стал.

– Моя личная гвардия выполняет такие задачи, что, вы это несомненно также услышите, меня шепотом называют дланью кайзера, предназначенной для того, чтобы подтирать ему задницу, уж простите за прямоту. Кроме того, моя личная гвардия пусть и состоит в ландвере, но имеет статус отряда быстрого реагирования – что дает ей право не подчиняться миротворческому контингенту Трибунала. Мои воины занимаются патрулированием границы с федератами Москвы, в том числе границы с польскими землями. Вы упомянули участие в патрульных миссиях…

– Так точно.

– Расскажите мне про личное вооружение вашего экипажа.

– Я служил водителем, у меня был укороченный автоматический карабин. У стрелка – штурмовая винтовка, как и у командира машины.

– Пулеметы?

– Я был водителем командно-штабной машины, пулемет у нас отсутствовал.

– По положению Варшавского мирного соглашения вооруженные отряды ландвера на восточной границе Нового Рейха ограничены в номенклатуре вооружений. В отличие от частей рейхсвера у нас нет тяжелой техники, артиллерии, практически отсутствует легкобронированная техника, а автоматические винтовки состоят на вооружении лишь в отдельных частях. Вы привезли свое оружие с собой?

– Нет.

Никлас не соврал: его личное оружие сюда привез Пауль, доверенный человек отца. Именно он и передал ему в Дакаре рекомендацию и отцовское повеление отправиться в земли Нового Рейха. Пауль тоже приехал сюда – но добирались они не вместе, по отдельности. Сейчас Пауль ждал Никласа неподалеку, в условленном месте в паре километров отсюда. На всякий случай – и похоже, как пришел к выводам Никлас после увиденного арбитра в белой жреческой мантии Пути, подобная конспирация и предвидение оказались не зря.

– Правильно, что не привезли. Здесь, в пограничных землях, ношение автоматического оружия – нарушение закона, подлежащее рассмотрению полевыми тройками Трибунала. Вам, как кандидату в офицеры моей личной гвардии, будет положен пистолет. Мои рядовые бойцы вооружены самозарядными карабинами и винтовками. Не смотрите так, дело не только в контроле Трибунала – при нужде его несложно обойти. У нас проблемы с патронами – на территории Рейха нет производств, в этом мы критически зависим от китайских поставок. Ну и от контрабанды, конечно же. Кроме того, не менее серьезны у нас сложности с бензином – автомобили есть, но из-за экономии топлива на некоторых безопасных участках границы разъезды выходят в патрулирование на лошадях. Как вы, кстати, с лошадями?

– Не очень хорошо, – покачал головой Никлас.

– На какой стадии?

– Рассматриваю лошадь как опасное с обеих сторон и коварное посередине существо.

– По крайней мере, честно, – с нескрываемым неудовольствием покачал головой рейхсграф.

– Это цитата? – вдруг звонким голосом поинтересовалась Катрин, о которой Никлас успел совсем забыть.

– Так точно, мадемуазель, – кивнул Никлас, впервые посмотрев на нее. Отметив, что страстная валькирия, в отличие от рейхсграфа и его секретаря, показательно язык ни разу не коверкала, русский у нее идеален.

– Откуда цитата? Знакомое что-то, но никак не могу вспомнить, – нахмурилась Катрин.

– Артур Конан Дойл, мадемуазель. Шерлок Холмс.

– Вы любите чтение?

«Я любил библиотеку, где можно было спрятаться».

– Интересуюсь, мадемуазель, но не безоглядно.

Катрин хотела еще что-то сказать, но ее, не скрывая легких ноток раздражения в голосе, обращаясь к Никласу, перебил рейхсграф.

– Ваш отец отправил вас сюда потому, что, несмотря на некоторые сложности, именно здесь, в ключевой точке мира, перед вами откроются невероятные возможности. Военная аристократия, рейхсвер и Путь – три кита, на которых стоит Новый Рейх. И если вспоминать увиденного вами арбитра… Военная аристократия и рейхсвер гарантируют нашей земле безопасность. Путь – отвечает за развитие. Культ Пути всегда и везде стремится к новому знанию, это основа его учения. Арбитры, неподвластные воле Сверхразума, дают нам не просто знания, они дают нам невероятные возможности. Я упомянул, если помните, что виденный вами арбитр принадлежит к тайному направлению Пути. Догадываетесь к какому?

Никлас задумался. На белой мантии беса, как и на плаще Кристины, он видел кадуцей с восьмеркой вместо крыльев.

– Что-то связанное с медициной?

– В некотором роде вы правы. У нас искусственно созданные проблемы с оружием, а Путь помогает нам в этом: мы улучшаем человеческие организмы, нивелируя техническое превосходство потенциальных противников. Как вы относитесь к возможности стать умнее, быстрее, выше, сильнее?

«Спасибо, воздержусь», – мысленно и безо всякого раздумья ответил Никлас.

– Мне было бы интересно узнать об этом, – вслух произнес он. Думая при этом, как бы потехничнее сделать так, чтобы затянуть подписание контракта, а для начала свалить из этого столь гостеприимного дома и встретиться с Паулем посоветоваться. Хотя, при таких «открывающихся невероятных возможностях», можно даже и подписать контракт, а потом уже свалить.

– Отлично, – хлопнул ладонью по столу рейхсграф, тоном показывая, что беседа закончена. – Я узнал о вас достаточно. В гостиной вас ожидает мой секретарь, Марк, он проводит вас для прохождения формального, но необходимого медицинского осмотра, после которого мы с вами уже сядем и обговорим условия контракта.

Кивнув, Никлас развернулся на каблуках и вышел. Некоторое время в кабинете стояла тишина, после чего Катрин поднялась с кресла и – мягко ступая, подошла к столу. Села на предназначенное для гостей место напротив рейхсграфа, подперла подбородок основанием ладони, пристально и с немым вопросом глядя в глаза хозяину кабинета. На ее взгляд Дитрих Брандербергер даже не отреагировал – выдвинул ящик стола, начав шелестеть бумагами.

– Зачем? – негромко спросила Катрин, когда поняла, что на невысказанный вопрос ответа не получит.

– Зачем что? – поднял взгляд рейхсграф.

– Зачем вы так долго разговаривали с ним… объясняли, разъясняли? Зачем показали ему арбитра?

– Ты же неглупая девочка, Катрин, – с нотками усталого раздражения вздохнул рейхсграф. – Если что-то пойдет не так, то он подпишет контракт и будет служить тебе. Его профессиональные качества могут быть весьма средними, но такими людьми – людьми с таким происхождением и подтвержденной лояльностью фамилии, не разбрасываются.

– Если что-то пойдет не так, я и дня не проживу, господин рейхсграф.

– Не смотри на все в черном свете.

– Я смотрю на вещи реально. Если… – Катрин запнулась и вздохнула, с трудом подавив накатывающую легкую дрожь. – Если что-то пойдет не так, Кристина меня уничтожит прямо здесь, не отходя от медицинского кабинета.

– Ты слишком нагнетаешь, – уже не скрывая небрежения, отмахнулся рейхсграф. – Твоя сестра весьма благоразумная девушка.

Катрин на миг прикрыла глаза – так, что затрепетали ресницы. Возражать она больше не стала. Рейхсграф был умным и цепким в делах человеком; но отношения с родственниками строил своеобразно – у него было четверо сыновей и две дочери, но ни один из них больше не носил фамилию Брандербергер. Трое из его детей даже покинули Новый Рейх, сбежав в Империум.

Для общества это все выглядело так, что рейхсграф ставит интересы государства превыше всего, но Катрин знала правду – Дитриху Брандербергеру просто плевать совершенно на всех, кроме себя. И на нее тоже плевать. Вот только догадалась об этом Катрин совсем недавно – тогда, когда стало уже слишком поздно.

Около четверти часа двое сидели в кабинете в ожидании. Катрин молчала, прикрыв глаза и стараясь расслабиться, думая о хорошем. Рейхсграф по которому разу перебирал бумаги, заметно нервничая.

Тяжелое это было молчание, тяжелое ожидание.

Телефон зазвенел дребезжащим звонком так резко и неожиданно, что старый мужчина и юная девушка одновременно вздрогнули. Один с предвкушением и опаской, вторая со страхом и неизвестно откуда взявшейся тоской. Подняв трубку, рейхсграф выслушал короткий доклад, после чего положил трубку обратно на место.

– Кристина все приготовила. Пора, – поднимаясь, посмотрел Дитрих Брандербергер в глаза Катрин.

Выходили из кабинета оба уверенной походкой. Но если рейхсграф легко шел навстречу предстоящему испытанию души и тела, то Катрин шагала с тяжелым сердцем. Она не питала никаких иллюзий и знала: сестра Кристина, жрица культа Пути, ее ненавидит.

Катрин понимала, что ее судьба – в самом ближайшем будущем, всецело зависит от успеха грядущего мероприятия. Впрочем, оба они – и рейхсграф, и Катрин, сейчас шли в медицинский отсек с пониманием того, что их жизни теперь напрямую зависят от Никласа Андерсона.

Зависят от итоговых результатов его скорой смерти.

Глава 4

На втором этаже особняка оказалась очень и очень неплохая медицинская лаборатория – с оборудованием, подобного которому Никлас не видел ни в Русском кадетском корпусе, ни в Танжере. Похоже, озвученные рейхсграфом сложности с доступом Нового Рейха к ресурсам технологий медицины не касались. Или же все, что Никлас сейчас видит, привезено контрабандой и установлено нелегально. Тоже вариант.

В кабинете Никласа встретила медсестра в белом халате. Лицо ее скрывала медицинская маска, но юноша узнал девушку по глазам – это была Кристина Брандербергер, белая жрица тайного направления культа Пути. Ее белые волосы, недавно распущенные, сейчас были собраны в хвост и спрятаны под аккуратную шапочку.

Верхний свет Кристина не включала, лаборатория тонула в полумраке – за окнами давно утро, но на улице шел моросящий дождь. Серые облака закрыли все небо, поэтому естественный свет из окон почти не освещал помещение.

Никласу вдруг очень захотелось развернуться и убежать прочь из этого здания. Настолько, что он сжал кулаки, сдерживая эмоции. Это не было следствием страха – привычно плещущегося на периферии сознания. Кроме страха, включилась логика событий: несмотря на рекомендацию отца, иметь дело с теми, кто якшается с синей гнилью…

– Господин Бергер, – приятным голосом произнесла Кристина, заставив Никласа вздрогнуть. – Проходите, снимайте обувь и раздевайтесь до пояса, – показала жрица культа на кушетку и рядом стоящую вешалку. На русском она, как и ее сестра Катрин, говорила безо всякого акцента.

– Здесь какая-то ошибка. Я не Бергер.

Все, не нужно ему местное гостеприимство, надо валить – принял Никлас решение, думая, как покинуть кабинет. В туалет отпроситься? Кристина между тем никакого удивления словам юноши не высказала. Обернувшись, переодетая в халат медсестры жрица взяла со стола и продемонстрировала ему обложку медицинской карты. На ее обложке Никлас увидел прикрепленную массивной скрепкой прямоугольную карточку аусвайса.

– С сегодняшнего дня вы Никлас Бергер, сын райхсриттера Бергера, обучавшийся в пехотном училище Танжера и прибывший в Грайфсвальд, чтобы поступить на службу к рейхсграфу Дитриху…

Кристина, не прекращая говорить, положила карту и чуть отошла от стола. Щелкнул переключатель, помещение залил яркий свет – Никлас едва не поморщился от воцарившейся вокруг белизны. Когда помещение озарило светом, недавняя логика показалась вдруг корявой, а страх оказался полностью погашен, уступив место смущению. Интересно, что подумали бы о нем в семье – если бы узнали, что он сбежал с медосмотра! Сжав зубы от накатывающего смущения и даже стыда, Никлас подошел к столу.

– Сейчас измерим ваши антропометрические данные, после этого я возьму у вас кровь на анализы…

– Вон оно что. А зачем? – пробормотал Никлас в состоянии крайней задумчивости, рассматривая аусвайс со своей фотографией и новой фамилией.

– Зачем анализы? – поднялись брови Кристины.

– Нет, я про новую личность.

– Для вашего отца совершенно нежелательно афишировать свои связи с десницей кайзера. У вас в Африке слишком много самых разных людей, которые могут использовать это в своих интересах.

Никлас промолчал, но внутренне согласился с логикой – отчего на душе стало спокойнее. Действительно: Корпуса Югороссии, Французский Легион, совет командиров вольных рот, форпосты и монастыри Москвы, аванпосты Народной армии Китая и Триады, храмы культа Пути и даже анклавы северных язычников – все это варилось, вернее, жарилось в тесноте малопригодных к проживанию территорий на гигантской сковородке, в которую превратился некогда черный континент.

Кристина уже подошла к Никласу и начала измерения, записывая в личную медицинскую карту его рост, вес, обхват груди, размах рук и длину ног; даже сняла метку со ступней. После этого показала на кресло и, когда Никлас присел, протерла ему спиртовой ваткой сгиб локтя.

– Вы все так умело делаете. Где приобрели опыт? – поинтересовался Никлас ради поддержания беседы.

Кристина не ответила, лишь едва заметно улыбнулась.

– Качать? – поинтересовался Никлас, когда она затянула ему жгутом руку чуть повыше локтя.

– Нет, не нужно. Кулак сожмите. Глубоко вдохните. Выдыхайте.

Кристина воткнула иглу на выдохе, так что Никлас даже не почувствовал укола. Набрала одну пробирку крови, отсоединила, набрала вторую. Третью. Четвертую – выстраивая их рядком в держателе специальной подставки. Пустых пробирок, с заранее наклеенными бирками, там было еще много. Никлас отвернулся, разглядывая стены кабинета. Увидев, что он не смотрит, Кристина быстро и сноровисто взяла небольшой шприц без иглы и, вместо того чтобы забирать кровь, ввела Никласу в вену несколько кубиков бесцветной жидкости.

– Это что? – обернувшись, успел заметить пустой шприц Никлас.

Больше он ничего осмысленного сказать и предпринять не смог – тело просто перестало повиноваться. Странное ощущение – вроде внутренне обмякнув, он почувствовал себя словно задеревеневшим; навалилась мутная тяжесть, мешающая мыслям. При этом глаза оставались открытыми, происходящее Никлас наблюдал. Видел, как Кристина подошла к двери, как вернулась с двумя подручными – те самые егеря из бригады «Рейнхард», которые сопровождали ее совсем недавно.

Телохранители жрицы быстро и уверенно переложили Никласа на раздвижные носилки, понесли его по коридорам. Он по-прежнему мог видеть, наблюдая над собой качающийся в такт шагов потолок.

Принесли его в помещение с белыми стенами, где – заметил он краем глаза, была установлена немалого размера ванная. Никлас видел нечто похожее в журналах, как правило в подобных купались и позировали в пене красивые девушки. Сейчас, правда, ни воды, ни пены и ни одной красивой девушки рядом не наблюдалось. Кроме Кристины – но из-за выражения лица выглядела она совершенно непривлекательно. Как раз сейчас жрица словом и жестом приказала егерям положить Никласа внутрь ванной и начать раздевать.

Нет, не ванна – больше похоже на ложемент, причем не для одного человека. Если справа ограждение бортика, то слева – аналогичное место, как будто незанятая половина.

«Для чего? Для кого?»

Кристина между тем приложила Никласу к вискам присоски датчиков, несколько таких же прилепила на грудь и принялась настраивать прибор на подкатном столике, глядя на огоньки телеметрии. Явно удовлетворившись, повернулась к юноше и начала уверенно избавлять его от оставшейся одежды и нижнего белья.

– Вы спрашивали, где я приобрела навыки медсестры, – улыбнулась Кристина, глядя в глаза Никласу. – Прежде чем ступить на Путь жрицы и отправиться в Вевельсберг, я получала образование в Гейдельберге, на факультете медицины. Вы когда-нибудь бывали в прозекторской? – улыбнулась она, пристально глядя в глаза обездвиженному юноше.

Никлас едва сдержал накатившую было панику. Сразу несколько знакомых и совсем неприятных, недобрых слов стали причиной тени всепоглощающего страха: Вевельсберг – знаменитая Академия Смерти Нового Рейха; прозекторская – место, где препарируют трупы. Внутри все буквально заледенело. Если и были какие-то надежды после обездвиживания, что все еще может закончиться хорошо, то сейчас они пропали.

Темная тоска и страх едва не захлестнули Никласа. Едва-едва: единственное, что он мог сейчас делать, это то, чем занимался всю свою жизнь, – бороться со страхом. И у него это пока получалось, накатывающая паника сейчас была задавлена, отодвинута на самый далекий край сознания.

Пока Кристина заканчивала его раздевать, Никлас лихорадочно думал, что может сделать. Вот только ничего путного в голову совсем не приходило. Кристина вдруг снова заговорила, изредка посматривая на прибор на столике рядом:

– В мире есть несколько процентов людей с определенными… нарушениями психики, как называют это некоторые. Я же предпочитаю говорить – люди иного развития. Часть из таких людей, как считается, не испытывает чувства страха. Более того, в опасных ситуациях эти люди обретают ледяное спокойствие. У нас, на землях нашей великой германской нации, очень непросто найти достаточное количество обладающих подобной способностью людей, поэтому мы были вынуждены расширить географию поиска.

«Достаточно для чего?»

– Скажите, Никлас, вам не страшно? – тон Кристины утратил деловую сосредоточенность, жрица Пути даже вдруг рассмеялась: – Ах да, вы же не можете говорить.

Никлас по-прежнему лежал не в силах пошевелиться, но ложемент был чуть приподнят – так, что он наблюдал почти все помещение. И сейчас он увидел, как во время смеха Кристины открылась дверь и в лабораторию зашел рейхсграф в сопровождении Катрин. Валькирия была в прежнем сером мундирном платье, а вот рейхсграф сменил мундир на белый халат. Под которым – халат как раз сейчас упал на спинку стула, Дитрих Брандербергер оказался обнажен. И сейчас рейхсграф уже ложился в ложемент по соседству с Никласом.

«Бергер и Брандербергер – отчего такие похожие фамилии?»

– Почему у него открыты глаза? – вдруг спросила Катрин, глядя на Никласа.

– Потому что почему бы и нет? – развела руками Кристина. В ее вроде бы доброжелательном и приветливом тоне отчетливо послышался вызов.

– Он нас видит? Он в сознании? – с беспокойством спросила Катрин.

– А как еще проводить процедуру, сестра? С бездушным телом никогда ничего не получится, включай голову хоть иногда.

«Получится что?»

Неожиданно Никлас почувствовал, что ложемент начинает заполняться жидкостью. Не водой – это была более тяжелая, плотная. Скорее гель… От появившейся догадки Никлас с неимоверным трудом смог справиться со своим страхом, едва не шагнув в темную бездну лишающей разума паники.

Умный гель – именно с этого начиналось заражение планеты синей гнилью, иначе называемой смартмассой. В этот момент подкатной столик от ложемента отъехал. Закрывая обзор, над Никласом склонилась Кристина, а чуть погодя на лице у него оказалась плотная маска – настолько плотная, что он услышал громкий и равномерный звук своего дыхания. Гель уже полностью заполнил ложемент, скрывая Никласа с головой; глаза так и оставались открытыми, он продолжал видеть склонившийся над собой размытый силуэт Кристины.

Все в поле зрения вдруг окрасилось в синие оттенки. Еще пара секунд – и вокруг зазмеились десятки, сотни тонких плетей, обвивавших Никласа. Смартмасса, основа слизи – догадался он с содроганием. Никлас почувствовал тяжесть по всему телу и, в очередной раз вдохнув, понял, что в маске больше нет воздуха: интрогель хлынул ему прямо в легкие. В это же время десятки тонких змеевидных плеток обвили его голову, ввинчиваясь в ноздри, глаза и уши, проникая прямо в мозг.

Несколько секунд – и мир вокруг изменился. Ощущение мира изменилось – Никлас вдруг осознал и почувствовал себя так, словно борец на краю ковра в неудобной, сложной к сопротивлению позе – под давлением противника, находящегося в более выгодной позиции. Такое не раз бывало во время учебных поединков с братьями, вот только сейчас – Никлас отчетливо это осознавал, за краем ковра не поражение, а смертельная пропасть.

Его разум вместе с сознанием сейчас выталкивала, выдавливала из тела неведомая сила. В этот момент панический страх, заключенный за ледяной стеной спокойствия, наконец захлестнул Никласа. Словно заборы плотины упали, и впервые с детства волна паники рванулась изнутри, полностью подчиняя его разум.

В этот же момент вернулся контроль над телом, и Никлас рванулся с истошным криком, пытаясь вынырнуть из плотного геля. Наживо чувствуя, как выходят, вытягиваются у него из головы тонкие змейки плетей смартмассы, он с криком вырвался на поверхность. И тут же закашлялся, звучно отплевываясь гелем – плотным и тягучим, словно желейный пудинг.

Глаза застилало мутной пеленой от стекающего по лицу геля, но Никлас видел, что рядом суетится несколько человек. Слышал равномерный неприятный писк, видел обмякшую фигуру рейхсграфа, оставшегося в ложементе. Никласа схватили и зафиксировали, подняли, наклонили – помогая извергнуть из себя тягучий гель, в котором проглядывали синие сгустки плетей смартмассы. Сознание постепенно начало гаснуть, перед глазами пошли черно-красные круги.

– Ничего страшного, при перемещении такое тоже иногда бывает, – услышал Никлас спокойный голос Кристины.

«Перемещении?»

Логическая картинка в угасающем сознании сложилась: ложемент с умным гелем и щупальцами смартмассы, рейхсграф Брандербергер рядом, возникшее недавно ощущение выдавливаемого из тела разума.

Никлас слышал о подобном, о перемещении душ – на уровне дурацких баек и слухов, стоящих в одном ряду с разумными медведями на службе у московитов. Он никогда этому не верил, но сейчас суровая реальность неожиданно вторглась в его представления о мире. Причем довольно грубо вторглась, наживо ломая былое представление.

– Не всегда все проходит гладко, поэтому волноваться не следует. Давайте… – Кристина продолжала что-то говорить, но голос ее слышался все дальше и глуше, по мере того как Никлас все же проваливался в блаженное беспамятство.

Глава 5

Чуть-чуть приоткрыв глаза, Никлас сразу заметил часы на противоположной стене. Десять минут двенадцатого – присмотрелся он, фокусируя взгляд. Не больше двух часов прошло с момента его появления в особняке, закончившегося погружением в ложемент с умным гелем смартмассы.

Заметив сквозь едва приоткрытые веки не только часы, Никлас глаза закрыл.

Не больше двух часов прошло – это если он не пролежал в беспамятстве сутки. Аккуратно, не привлекая внимания Никлас попробовал напрячь и расслабить мышцы. Все в порядке – тело слушается, никаких признаков деревянной противной слабости. Значит, действительно около часа в беспамятстве. Еще и мысли текут свободно, без провалов – словно и не было отключения сознания совсем недавно. Не нужно ничего вспоминать, осмыслять; и это хорошо, потому что ничего еще не закончилось – кроме часов, Никлас только что заметил, что у его кровати с разных сторон расположились двое.

Даже сейчас, с закрытыми глазами, образ увиденного стоял перед взором – сестры Брандербергер. Такие одинаковые на лицо и такие разные на вид.

– Он очнулся, – раздался вдруг в тишине ровный голос.

С закрытыми глазами Никлас не понял, кому из сестер он принадлежит. Подумал, что смысла отрицать очевидное нет, снова открыл глаза. Кровать стоит прислоненная к стене только изголовьем. Слева на стуле – Катрин в сером платье-мундире. Лицо бесстрастно, но в глубине взгляда что-то, явно похожее на обеспокоенность.

Справа – Кристина, уже сменившая халат медсестры на повседневное облачение жрицы Пути. На ней сейчас темно-серый функциональный обтягивающий костюм с плотными вставками на бедрах, коленях и локтях. На левой стороне груди уже знакомая эмблема – обвитый змеями кадуцей, увенчанный перевернутой восьмеркой. Это не змеи, вдруг понял Никлас, – это плети смартмассы. А перевернутая восьмерка – бесконечность.

Жрица тайного направления Пути вела недавний процесс к тому, чтобы тело Никласа стало сосудом для перемещенной души рейхсграфа Брандербергера. Но, как любил напевать знакомый полевой хирург, «не получилось, не срослось». В этот раз, к счастью для Никласа, путь оказался тупиковым.

Теперь главное, чтобы и его личный путь ровной отсечкой не закончился.

Никлас моргнул пару раз, фокусируя взгляд на окружающем. Рядом с Кристиной стояла стойка капельницы, частично закрывая ее лицо. Но было видно, что она, как и Катрин, сейчас пристально смотрит на Никласа. Только в ее взгляде не было и тени тревожной настороженности, как у Катрин. Выглядела жрица культа расслабленно и совершенно спокойно, даже благожелательно. Демонстрируя лишь некоторое нетерпение – как раз сейчас посмотрев из-под полуприкрытых ресниц на сестру.

– Катрин?

В голосе Кристины прозвучало явное побуждение к действию. Кивнув и закусив губу, Катрин взяла Никласа за руку. Аккуратно и осторожно потянула на себя, помогая ему приподняться в изголовье кровати.

– Никлас, как вы себя чувствуете?

Когда Катрин его усадила, Никлас только сейчас заметил у дальней стены двух безмолвных егерей, недавно виденных в эскорте сопровождения жрицы культа. Оба в своих коричнево-зеленых плащах, одинаково закинутых с одной стороны за спину – так, что на униформе каждого видна эмблема бригады со вставшим на дыбы серебряным львом.

Отвечать Катрин Никлас не стал. Все более уверенно чувствуя, что находится, как выражался его первый наставник в особо дрянных ситуациях, «на пороге грандиозного шухера». Подумал-подумал и, продемонстрировав полное изнеможение, всем видом пытаясь показать, что ему невероятно плохо, Никлас упал обратно на подушки. Вдруг поверят, что он снова провалился обратно в беспамятство.

Вряд ли поверят, но иных вариантов действий он пока не видел: если догадка верна, то сейчас Катрин ждет от него согласованного заранее ответа. Ответа, который подскажет присутствующим, что перед ними Дитрих Брандербергер, успешно перемещенный в другое тело.

Никлас лежал без движения, но мысли его лихорадочно заметались в голове на космических скоростях. Он пытался понять и придумать, что же это могла быть за условная фраза. Секунды шли, Никлас физически ощущал сгущающееся напряжение в помещении.

– Никлас, – Катрин взяла его голову, поворачивая к себе.

Очень не похоже на обращение с тем, кому рекомендован постельный режим. Более того, Катрин потянула его вверх, заставила выпрямиться и приподняла веки, похлопала по щекам.

– Никлас! Вы меня слышите?

– Я не… – едва слышно пробормотал он, сквозь полуприкрытые веки внимательно глядя в глаза Катрин, пытаясь поймать тени эмоций, угадать…

Не угадал. «Не получилось, не срослось» – вновь прозвучали в мыслях слова.

Катрин отпустила руку Никласа – при этом ее рука тоже словно безвольно упала, выражение лица валькирии закаменело.

– Сестренка, выйдем на пару слов? – произнесла Кристина, даже не скрывая довольную улыбку. Скрипнули ножки стула по полу: не дожидаясь ответа, она встала и направилась к выходу. Поднялась и Катрин, судя по отзвуку движения с другой стороны кровати.

Раздались сдвоенные удаляющиеся шаги – обе девушки на невысоких, но каблуках. Никлас же в этот момент – демонстрируя полное опустошение и бессилие, с жалким стоном откинулся на подушку. Он сейчас сознательно играл, пытаясь ввести в заблуждение двоих егерей о своей телесной и духовной немощи. Ничего иного ему не оставалось пока – кроме надежды на то, что все совсем не так, как кажется.

– Позаботься о нем, – на грани слышимости уловил он холодные слова Кристины, сказанные на выходе одному из егерей. У него был очень хороший слух.

Получивший указание егерь остался в комнате, а второй, как Никлас заметил сквозь полуприкрытые веки, вышел следом за сестрами Брандербергер. Едва захлопнулась дверь, как оставшийся отлип от стены. Подходя к кровати, он легким движением расстегнул пряжку плаща и бросил его на спинку стула, на котором только что сидела Кристина. Остановившись рядом со стойкой капельницы, бросил взгляд на Никласа – тот лежал с закрытыми глазами, сипло и глубоко дыша ртом; губы сухие, вместе с дыханием только что раздался легкий стон болезненного бессилия. Губы егеря презрительно искривились – в Академии Смерти подобного ландыша выкинули бы за ворота еще в первый день.

Убийца (Никлас в этом не сомневался) наклонился к тумбочке, взял из небольшого кейса шприц. Еще раз глянул на Никласа, воткнул шприц в резинку в горловине стеклянной банки капельницы, начал вводить препарат. Именно в этот момент Никлас рванулся изо всех сил, понимая, что сейчас единственный шанс. Ударил он егеря в горло – плоским кулаком, вторыми фалангами четырех пальцев. Опасный удар, вместе с эффектом неожиданности может легко травмировать или убить; другому, впрочем, в Танжере Никласа и не учили.

Попал он плохо, вскользь – егерь успел опустить подбородок, костяшки скользнули по кости. Продолжая движение рывка, пользуясь тающим преимуществом неожиданности, Никлас схватил противника за шею и, изгибаясь, резко потянул вниз, на себя.

Лицо егеря встретилось с металлической дугой ограждения кровати, послышался хруст ломаемого носа, на белоснежные простыни брызнула кровь. Хакнув – когда ему болезненно воткнулся кулак под ребра, Никлас оттолкнул егеря ногой, одновременно сдирая пластырь с локтевого сгиба и выдирая иглу. Мелькнула тоненькая струйка крови из вены, Никлас, не обращая внимания, соскочил с кровати. Не очень удачно – от резкого движения и от сбитого после полученного только что удара дыхания его повело, так что он не удержался на ногах. Упал на одно колено и уперся руками в пол, пытаясь сохранить равновесие. Очень вовремя. Повезло, очень повезло – как раз в этот момент тяжелый ботинок промелькнул мимо, и вся сила удара ногой пришлась не в так вовремя завалившегося Никласа, а в нижнюю металлическую перекладину каркаса кровати.

Рухнувший на пол егерь – он, несмотря на только что сломанную ногу, сохранил молчание, потянулся к ножу. Поздно – Никлас уже смог справиться с секундной дезориентацией, бросился на противника. Сейчас он действовал, повинуясь вновь вырвавшемуся на волю страху, не противясь ни ему, ни всепоглощающему желанию выжить. Он словно загнанный в угол зверь был готов грызть, буквально рвать егеря зубами и когтями.

Мимоходом придавив коленом руку на ножнах, Никлас ударил егеря по глазам. Прекращая рванувшийся только сейчас болезненный крик, схватил противника за лицо и уши, закрывая рот и впиваясь ногтями в кожу. Сначала резко рванул вверх, а потом с размаха впечатал затылок егеря в пол.

Раз, другой, третий.

Никлас бил и бил, не обращая внимания на брызги крови, лужа которой уже расплывалась под головой егеря. «Все, все, все, хватит!» – мысленно крикнул он сам себе, возвращая действиям разумную осознанность. Чуть с опозданием – уцелевший глаз противника уже давно стекленел.

С хриплым выдохом Никлас остановился, с отвращением отпустил, отбросил даже от себя голову егеря, вставая. Он глубоко и надсадно дышал, как после спринта, адреналин в крови бурлил. Понимая, что ничего еще не кончилось – даже наоборот, Никлас мысленно встряхнулся, осматриваясь.

Рядом с кроватью – аккуратно сложенный комплект одежды. Повседневная униформа личной гвардии рейхсграфа, серый мундир с небольшой эмблемой оружной длани на груди.

Одежда подготовлена не для него – для Брандербергера, если бы тот смог захватить тело Никласа. Но получилось как получилось – он уже сорвал с себя больничный халат, больше похожий на простыню с дыркой для головы, а может, ею и являющийся. Наскоро вытер кровь с рук о белую ткань, торопливо оделся, потом поднял с пола и достал из ножен кинжал егеря.

Клинок длинный, похожий на наконечник копья; черная деревянная рукоять с несколькими сколами, неширокая крестовина, почти сравнимая размерами с навершием, сверху и снизу по металлу клинка идет надпись руническим шрифтом. Никлас рассмотрел только первое слово «Meme…», но мельком, даже не стал акцентировать на этом внимание.

Снял портупею с тела егеря, перекинул через голову, затянул ремень. Быстро похлопал по карманам. Пусто – нашелся только плотный пластиковый прямоугольник аусвайса. Забрал его с собой, убрал кинжал в ножны, накинул сброшенный егерем плащ.

Неожиданно – ткань хотя и выглядела плотной и тяжелой, совсем легкая. При этом словно липнет к телу, ветер такой плащ просто не будет раздувать. Никлас слышал про такое, увидел впервые: умная ткань среди прочих функций не скрывающая, а размывающая тепловую сигнатуру, делающая носителя невидимым в самых разных спектрах наблюдения.

Скинув с головы капюшон и откинув полы плаща за спину, Никлас подошел к окну. Утреннюю серую морось сменила грозовая темень – стекло снаружи расчертили капли дождя, неподалеку сверкнули далекие отблески молний. Никлас выругался – не от погоды, а от понимания, что он сейчас высоко, на уровне этажа четвертого. Открыл окно, выглянул, выругался еще раз – по стене не спуститься, без вариантов. Кирпичная кладка без зазоров, карнизов нет, водосточной трубы рядом не наблюдается. Прыгать – учитывая брусчатку снизу, очень плохая идея.

Дальше вокруг, насколько хватает глаз, темная стена леса. Особняк стоит одиноко в глуши, до Грайфсвальда отсюда не менее десяти километров. Сначала Никлас удивился такому расположению места для собеседования, списав на причуды старого рейхсграфа, теперь же понял настоящую причину этого.

На стоянке перед крыльцом три машины. Два угловатых джи-вагена в серой раскраске и с гербом ландвера – к которому принадлежала личная гвардия Брандербергера, и один массивный внедорожник неизвестной марки с песочными часами Пути на капоте. Никлас вспомнил, что, когда он прибыл сюда – пару часов назад, таких массивных машин перед крыльцом стояло три. Жрец-теолог Пути вместе с бесом из смартмассы, скорее всего, уехали, оставив здесь Кристину с телохранителями из бригады «Рейнхард». По крайней мере, Никлас очень хотел в это верить.

Закрыв окно, он несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, после чего направился к двери. Посторонних мыслей нет, в теле необычайная легкость – как всегда и бывает, когда он перестает замечать страх, поворачиваясь к опасности и делая шаг вперед.

Капюшон Никлас поднимать не стал. Егеря, когда он их видел, всегда были с открытыми лицами, так что сейчас капюшон пусть и скроет лицо, но, скорее всего, гарантированно привлечет внимание. Оказавшись у выхода, Никлас без задержки и раздумий приоткрыл дверь.

Звукоизоляция в комнате оказалась отличная: едва он толкнул вперед тяжелую дверь, услышал глухой шум борьбы, звуки ударов и злой девичий голос. Вроде неблизко, не в прямой видимости. Задержавшись на секунду, Никлас достал кинжал из ножен, взяв его обратным хватом – чтобы клинок лежал вдоль предплечья, спрятал руку под плащом, толкнул дверь и вышел.

Комната в самом конце коридора, в нем никого, впереди видна часть ограждения галереи. Никлас не останавливаясь пошагал вперед. Главное сейчас – выглядеть и двигаться уверенно. Даже не крадучись, а просто продемонстрировав неуверенность движений, можно привлечь внимание; если же сохранять деловое спокойствие, на него могут просто не посмотреть изучающим взглядом. Тем более что, судя по шуму впереди, оставшиеся в особняке серьезно заняты. И отнюдь не борьбой, как сначала показалось Никласу, а экзекуцией без сопротивления – в том, что неподалеку одна из сестер бьет другую, он уже не сомневался. Очень уж звуки и возгласы характерные.

– Н-на, сучка! Н-на! Как… Долго… Я… Этого ждала!

Почти каждую фразу сопровождал глухой или хлесткий звук удара и последующие вскрики боли.

– Тебе – все, мне – ничего! Н-на!

Похоже, одна из сестер била другую ногами. Уже когда Никлас подошел к выходу из коридора, звучно свистнул хлыст, после чего все громкие слова перекрыл пронзительный визг боли. Второй удар хлыстом – сопровождаемый коротким злым посвистом, заставил крик захлебнуться, перейти в болезненный стон.

Никлас уже вышел из коридора, увидел картину происходящего: Кристина Брандербергер избивала свою сестру Катрин. Даже по недавним звукам было понятно, что избивала жестко, безо всяких внутренних стопоров, буквально вбивая ее ногами в пол. Сейчас же в руках у Кристины уже была небольшая плетка с несколькими хвостами, на которых блестели металлом когти.

Катрин лежала у ног сестры – на боку, прижав колени к груди и закрыв руками лицо. Недавно стянутые в хвост светлые волосы растрепаны и запачканы кровью, платье на плече и спине порвано когтями плетки. Из-под пальцев течет кровь, на ладонях заметны порезы – похоже, первый удар плетью пришелся в лицо, второй Кристина нанесла по спине, попав и по рукам. Егерь в коричнево-зеленом плаще стоял рядом со жрицей, следя за ее безопасностью – что плохо.

Никлас уже увидел и понял, что выход с этажа только один: лестница, на пути к которой находились все трое – сестры и егерь-телохранитель. Туда Никлас и направился, двигаясь спокойным и уверенным шагом. Сработало. Вернее, почти сработало – егерь-телохранитель мельком глянул на него и вроде бы отвернулся, но уже через секунду понял, что что-то не в порядке. Эта секунда Никласу очень пригодилась – он уже был рядом и готов, а вот егерь-телохранитель только-только поднимал руку, потянувшись за оружием.

Плащи культистов Пути, как и плащи егерей, – не только внешний отличительный признак, это еще и элемент защиты. Никлас знал, что не каждый удар ножом пробьет такую ткань; а если даже пробьет, то под плащом еще и униформа, тоже из специальных материалов. Поэтому ударил Никлас егеря кинжалом в ухо. Рукоять очень отчетливо передала ощущение касания клинка по кости, тяжелый кинжал вошел в голову по самую крестовину.

Выдернув нож и плечом отпихнув от себя мертвого егеря, Никлас обернулся к Кристине. Жрица культа стояла от него в нескольких метрах, но, поглощенная наслаждением от страданий и стонов сестры, не слышала и не замечала ничего вокруг.

Неподалеку вдруг раздался громкий испуганный возглас, перекрывший звук падения тела егеря. И Кристина, и Никлас обернулись одновременно: надо же, губастая уточка. Похоже, только что поднялась по лестнице и, увидев, как Никлас убил егеря, не сумела сдержать эмоции.

– Ш-шайзе! А ты что здесь делаешь? – в злом недоумении спросила Кристина.

Естественно, Марша Юревич не ответила – приоткрыв надутые губы, она сейчас с испугом смотрела на кинжал в руке Никласа. Кристина увидела направление ее взгляда и резко обернулась. Никлас в этот момент шагнул вперед, собираясь призвать жрицу Пути сохранять спокойствие. Но едва открыл рот, как лишь в последний момент успел уклониться от мелькнувшей металлической гири.

Плеть с металлическими когтями, которой хлестала Кристина сестру, уже упала на пол, в руках девушки оказался – вынутый из рукава в буквальном смысле, кистень. И только реакция с долей удачи спасли Никласа – иначе лежать ему сейчас с пробитой головой. Удар Кристины достиг цели только частично – металлический шар прошел вскользь, разбивая бровь. Не обращая внимания на кровь, Никлас – сокращая дистанцию во избежание обратного удара, уже оказался совсем рядом с такой опасной жрицей.

Кристину убивать он не собирался – ему нужны были ответы на вопросы. Из-за чего, почувствовав, что она снова замахивается, Никлас даже не ударил, а оттолкнул ее. В правой руке был кинжал, поэтому – чтобы наверняка, он упер жрице ступню в живот и распрямил ногу. Впрочем, разгоряченный недавними схватками и мельканием кистеня, сделал это довольно резко. Но Кристина не упала, даже почти сохранила равновесие – взмахнув руками и отбегая назад.

Задержали ее только перила галереи. Задержали, но не остановили: инерция толчка оказалась слишком сильной. Невысокие перила ударили Кристину на уровне ягодиц, она в очередной раз взмахнула руками. Мелькнули поднимающиеся вверх сапоги, оказавшиеся выше головы; Кристина – выронив кистень, успела обеими руками схватиться за перила. Не удержалась – ладони с полированного дерева соскользнули, она сделала сальто назад и исчезла из вида.

От нее остался только девичий крик – больше удивленный и злой, чем испуганный. Но остался совсем ненадолго, будучи через несколько мгновений оборванным глухим звуком упавшего внизу тела.

Настороженно оглядываясь по сторонам, Никлас подошел к перилам. Кристина упала у подножия лестницы на первом этаже. Лежала она без движения, но никакого движения – после падения в жесткий пол с такой высоты, Никлас от нее и не ждал.

Неподалеку от Кристины лежало еще одно недвижимое тело. Похоже, тоже недавно сброшенное с высоты четвертого этажа галереи. Присмотревшись, Никлас узнал погибшего – Марк, лощеный секретарь рейхсграфа. В этот момент несколько капель крови из разбитой брови упали вниз, Никлас даже понаблюдал за их полетом.

В особняке стояла мертвая тишина. По-настоящему мертвая.

Никлас обернулся на Маршу – губастая уточка замерла с открытым ртом, боясь дышать. Посмотрел на Катрин – лежит, закрыв голову руками, без движения.

Выдохнул сквозь стиснутые зубы, выругался негромко.

Связываться с Путем – очень плохое решение. Ссориться с Путем, тем более на землях Нового Рейха, – решение еще хуже. Не говоря уже о том, чтобы убивать жрицу Пути и двух егерей личной карательной бригады кайзера. Которые еще и явно из офицеров военной аристократии – это даже без знаков различий понятно, рядовые егеря белую жрицу охранять просто не будут…

Впрочем, выбора у Никласа не было, на предложение мириться и не драться никто из них точно не отреагировал бы. Мысли, отпуская прошлое и неважное, вновь лихорадочно заметались. Ясно, что отсюда надо бежать, срочно. Причем, прежде чем бежать, нужно подчищать следы – любой коронер, не говоря уже о профессионалах, оказавшись здесь, с легкостью отрисует картину произошедшего. И наверняка в этом доме найдутся следы присутствия Никласа – речь даже не о крови, которую он тут растерял, а о документах.

Оставить все как есть? Тогда он получит официальное обвинение в гибели жрицы Пути, и оспорить это обвинение будет непросто. Сжечь дом? Может привлечь внимание патрулей ландвера. Но особняк в лесу, от Грайфсвальда удален и, судя по происходящему здесь, обособлен. Так что далеко не факт, что пожар заметят или захотят заметить, даже если увидят сквозь ливень зарево.

Дом надо сжигать, решено.

Вопрос следующий – куда бежать? Возвращаться по обратному пути вариант плохой – в Е-Зоне культ Пути влиятелен. Если передвигаться легально, Никлас даже до Авиньона не доедет. Уходить в земли Империума? Тоже вариант не очень: пять лет назад отец поссорился с консулом Москвы, теперь человеку с фамилией Андерсон пересекать границы Империума нежелательно. А если делать это под фамилией Бергер? Но где искать документы? Он даже не помнит, где лаборатория, а время сейчас точно играет против него.

Или все же рискнуть, быстро валить отсюда и поехать на запад?

Так, отставить: неподалеку ждет Пауль. Черт с ними, с документами, искать не стоит. Надо сжигать дом и как можно быстрее встретиться с Паулем, обсудить произошедшее. Когда они – еще в Африке, в Дакаре, планировали совместную поездку – тайную, чтобы по пути ни разу не встретиться и не пересекаться, Пауль как чувствовал беду. И тогда на вопрос Никласа, зачем такая конспирация, ответил, что на всякий случай.

Карту территорий рядом с местом назначения Пауль Никласу тогда тоже показал и, заставив заучить, прогнал по дорогам маршрута, чтобы тот легко сумел найти развалины церкви в заброшенной деревне неподалеку. Где Пауль обещал его ждать – вчера, сегодня, завтра и наверняка еще несколько дней.

В том, что Пауль сейчас на месте, Никлас не сомневался. Сомневался Никлас в том, что в выражение «на всякий случай» Пауль вкладывал возможность убийства белой жрицы культа Пути и егерей личной гвардии кайзера.

Ладно, это все потом, потом – взбодрил и мысленно подстегнул себя Никлас. Все недавние размышления пронеслись в его голове всего за несколько секунд, и сейчас он обернулся к губастой дочери купца первой гильдии Марше Юревич – которая так и стояла на лестнице, похоже еще даже ни разу не вздохнув.

– Ты видела еще кого-нибудь в здании?

Девушка даже не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. Но на звук голоса отреагировала – Никлас столкнулся со взглядом ошалевших глаз. Полностью открытых, чему сейчас не мешала даже неестественная длина тяжелых ресниц.

– Ты видела кого-нибудь еще в здании? – повторил Никлас вопрос.

Сил на ответ у впавшей в ступор девушки не хватило. Хватая воздух открытым ртом, Марша отрицательно помотала головой. И только сейчас глубоко вздохнула, вспомнив как дышать.

– Что здесь происходит? – на выдохе задала она вопрос дрожащим голосом.

– Неестественный отбор, – не удержался от сарказма Никлас, направляясь к распростертой на полу Катрин.

Глава 6

Выглядела Катрин Брандербергер не очень хорошо. Скорее, даже очень нехорошо: удар плетью-кошкой оставил рассечения наискось через все лицо, ото лба до подбородка. Возможно, внучка рейхсграфа даже осталась без одного глаза; но не рассмотреть – заплыл, да и крови много. Все же Кристина била сестру и ногами, не только плетью. Второй глаз сейчас, когда Никлас присел рядом и отнял руки девушки от лица, открылся.

Катрин смотрела на Никласа и молчала.

– В доме есть кто-то еще?

– Из живых только девица Юревич, – проговорила Катрин негромко и едва внятно. Проверить ее слова не представлялось возможным, поэтому Никлас – с некоторой долей облегчения, но не слишком расслабляясь, принял их на веру.

– Я сейчас вынесу тебя на улицу и окажу первую помощь. Если в процессе ты попытаешься как-то мне навредить или даже подозрительно дернешься, добью не задумываясь. Ясно?

– Ясно.

Он отпустил руки Катрин, она снова закрыла лицо. Никлас поднялся, отошел к портьере неподалеку. Взрезал в два взмаха, оторвал приличных размеров кусок ткани. Скомкал, подошел к Катрин – аккуратно, но быстро и не щадя стремлением избавить от лишней боли вновь отнял ее руки от лица. Да, из-за крови не понять, что с лицом, но красивой точно ей больше не быть – подумал Никлас, прикладывая ткань к ранам. Ладони девушки сразу же вернулись на место, а Никлас уже подошел к мертвому егерю. Обыскал, достал второй аусвайс. Подумал и торопливо снял с трупа портупею со вторым кинжалом.

В Африке Никлас с немецкой армией никогда не сталкивался – ни военной аристократии, ни солдат кайзера там просто не было. Но он слышал и знал, что за личное оружие солдат и офицеров именных бригад кайзера Москва платит очень хорошие премии.

Такими деньгами просто не разбрасываются: под эти мысли отброшенный кинжал в ножнах полетел в сторону дочери купца первой гильдии. Никлас кинул его Марше в ноги, понимая, что в руки точно не поймает.

– Возьми и не потеряй! – скомандовал он.

Пока поднимал на руки внучку рейхсграфа – едва не убитую своей сестрой, вот так неожиданность, Никлас краем глаза видел, как Марша пытается поднять кинжал егеря. Десятисантиметровые ногти ей мешали, но не сильно – она справилась. Он тоже – и уже вместе с Катрин Брандербергер на руках прошел мимо Марши, спускаясь по лестнице.

Губастенькая уточка тенью семенила следом, не отставая. Она пару раз попыталась что-то спросить, но выходило плохо, слова во внятные фразы не складывались. А когда почти получилось – уже ближе к первому этажу, Марша осеклась, увидев недвижимые тела жрицы культа и секретаря рейхсграфа. Перешагивая через Кристину – рассыпавшиеся белые волосы которой были щедро окрашены кровью, Марша чуть слышно подвывала в негромком испуганном плаче.

Никлас в холле задерживаться не стал, сразу понес Катрин на улицу. Пока он спускался, девушка прижимала руки к ране на лице и повода для беспокойства не давала. Хотя Никлас, внимательно осматривающийся по сторонам в ожидании неприятных сюрпризов, несколько раз чуть было ее от себя не откинул – настолько в издерганном состоянии находился, тени опасности мерещились за каждым углом.

Когда, ногой толкнув дверь, Никлас вышел на широкое крыльцо, в лицо сразу дохнуло ветром и проливным дождем. Почти не отходя от двери, Никлас положил внучку рейхсграфа около стены. Прямо на мокрые камни крыльца – небольшой козырек от ливня защищал слабо, косые струи и здесь периодически хлестали после порывов ветра.

– Ключи от машин где?

– Моя открыта, сорок восьмой.

Катрин по-прежнему говорила негромко, слова из-под прижимаемой к лицу ткани звучали глухо. Но Никлас услышал, со слухом у него всегда все было отлично. Глянув на черные номера с белыми цифрами и значком с красной рукой Брандербергера, он сразу понял, о чем идет речь: «LWB 777 GW» и «LWB 048 GW». Сойдя с крыльца и пробежавшись несколько метров под ливневым дождем – вздрогнув и поскользнувшись на бегу от удара грома сразу после яркой вспышки молнии, он рванул на себя дверь и запрыгнул на водительское место ближайшего внедорожника с номером «048». Так, а ключа и нет. Обманула? Нет, отставить, вот кнопка запуска – двигатель завелся сразу же. Посмотрел на датчик топлива – три четверти бака, отлично.

Оставив двигатель молотить, Никлас выскочил из машины, забежал обратно на крыльцо. Марша Юревич стояла рядом с Катрин, обхватив себя руками, и крупно дрожала. Она, в своем невесомом платье и цепочках, оказавшись на улице, промокла насквозь и замерзла моментально.

– У тебя вещи здесь есть?

– А? Что?

От дрожи зуб на зуб не попадает, клацанье отчетливо слышно.

– Вещи. Ты сюда с чем приехала? Сумка, чемодан, без багажа?

– Чемодан.

Губастенькая уточка, несмотря на испуг и шок от произошедшего, полностью разум все же не потеряла.

– В доме?

– Нет, он здесь, – дернула подбородком Марша в сторону заведенной машины.

Никлас снова сбежал с крыльца, со скрежетом несмазанных петель открыл заднюю дверь, заглянул внутрь. Действительно: сзади, в грузопассажирском отделении со скамейками по бокам, лежит огромный – губастая уточка в нем сама целиком бы поместилась, розовый дорожный чемодан. Похоже, Катрин Маршу сюда сегодня привезла совсем незадолго до того, как сам Никлас приехал.

Прежде чем закрыть дверь, он увидел аптечку в специальном креплении. Открыл, разворошил, достал пакет с останавливающим кровь порошком гемостатиком. Вернулся на крыльцо и хотел было кинуть порошок Марше, но вспомнил о длине ее ногтей – исключающих всякую возможность практически любых действий по оказанию первой помощи.

С такими губами, ресницами и длинными ногтями этот ходячий экспонат способен только на выражение сочувствия и озабоченности, едва не выругался Никлас от глупости ситуации. Присел рядом с Катрин, не реагируя на болезненный вскрик, отнял комок ткани от ее лица.

– Не кричи, жить будешь, – прокомментировал он.

Сейчас раны получилось рассмотреть лучше. Второй глаз заплыл, но точно уцелел, теперь это видно. Но удар плетью оказался достаточно серьезен – когти на хвостах оставили и царапины, и глубокие раны, одна из которых заканчивалась разорванной ближе к уголку рта верхней губой.

Никлас быстро подтер с лица кровь, уже смешанную с дождевой водой, залил все обеззараживающей жидкостью, после чего разорвал пакет и аккуратно высыпал порошок на раны. Почти мгновенно на коже в месте контакта с ранами образовался пенистый слой розового геля; оставшийся порошок Никлас истратил на порезы на руках – тоже не царапины.

Отбросив опустевший пакет, он расстегнул пряжку на поясе у Катрин, одним движением вынул ремень и быстро стянул ей руки в районе локтей.

– Любое подозрительное движение – и я тебя убью. Поняла?

– Да, – раздался голос из-под ладоней, вновь прижатых к лицу.

– Хорошо, что поняла, – поднялся Никлас. – Жди здесь, смотри за ней, – сказал он ошалевшей от всего происходящего Марше, которую уже колотило крупной дрожью, после чего направился в дом.

Зашел в холл, подхватил и забросил за спину свой рюкзак – так и лежащий на диване, быстро направился в кабинет рейхсграфа. Зашел, осмотрелся.

– Здравствуйте! – не скрывая удивления, сказал он своей фотографии.

Личная медицинская карта, а с ней и прикрепленный скрепкой к обложке пластиковый прямоугольник аусвайса лежали на столе. И, надо же, – личный перстень, хранилище информации; защищенная технология, Новый Рейх только несколько лет назад подобное у китайцев начал закупать.

Судя по тому, что перстень лежит прямо на медицинской карте, это «его» – Никласа Бергера, а не Никласа Андерсона, перстень. Печатка черная, на ней белый контур щита и белый же Y-образный крест Нового Рейха. Все сходится – Кристина назвала его по новой личности Никласом Бергером, сыном райхсриттера Бергера. Имперский рыцарь, черная аристократия германской нации, восставшей как феникс из пепла Катаклизма Катастроф.

Выбив из головы ненужные воспоминания из виденных пропагандистских роликов Нового Рейха, Никлас один за другим начал выдергивать ящики стола, высыпая содержимое на столешницу. Документы, письменные принадлежности вываливал все в кучу; несколько тонких папок – с красным золотом кайзеровских вензелей, Никлас решил забрать с собой. Брал наугад, просто выбирая покрасивее и чтобы в рюкзак влезли.

В четвертом ящике – удобном, находящемся для сидящего в кресле прямо под рукой, нашлось сразу два пистолета. Вальтер П38, судя по виду, явно рабочая машинка, часто применяемая – его Никлас, проверив магазин, сунул за ремень сзади. Кроме того, из выдернутого ящика Никлас достал изогнутый деревянный приклад, к которому была прикреплена кобура. Открыл клапан, заглянул внутрь.

Надо же, пистолет Люгера, тот самый настоящий парабеллум. Причем в артиллерийском исполнении – с удлиненным стволом, а приклад этот деревянный пристегиваемый, вспомнил Никлас. Вживую подобный пистолет он видел впервые, но его одним из первых на лекциях по истории оружия изучали, запомнились картинки учебного пособия.

Пистолет Люгера Никлас тоже забрал. На прикладе обнаружился ремешок, который Никлас перекинул через плечо, и кобура-приклад с парабеллумом оказалась на бедре. Никлас внутренне радовался – без огнестрельного оружия до этого момента он чувствовал себя практически голым, так что сейчас мир стал гораздо лучше.

Вновь закинув рюкзак за спину, обошел стол с вываленными на него бумагами и сложенными ящиками, открыл замеченный ранее бар. Оценил количество бутылок, взял две с – судя по виду этикеток, крепкими настойками, одновременно отбил горлышки ударом о край камина. Понюхал, сморщился – вроде приемлемо. Полил стол, документы; резким движением придвинул книжный стол к шкафу вплотную, заваливая его на стол – посыпались книги, сувениры; сверху бросил кресло.

Щелкнул зажигалкой. Огонь – на первый взгляд нехотя, начал разгораться. Подождал немного, посмотрел – нет, настойки действительно крепкие, горит уверенно. Кто только пьет такое, удивительно.

Остатками в бутылках частично залил тяжелые шторы, одну из которых оттянул от окна и краем положил на стол. Выбив пару небольших квадратных секций окна – для доступа воздуха, Никлас подбежал к камину. Здесь была сложена аккуратная горка дров, часть из которых – сколько смог, забрал в охапку. Вышел в холл, дрова с грохотом бросил под лестницей, сюда же набросал скомканных газет с журнального столика. Когда пламя занялось, сверху уложился сам журнальный столик, разломанные в пару ударов стулья.

Лестница деревянная, массивная. Судя по виду, стара, как сам дом, значит без огнеупорной пропитки. Вот уже краска начинает заниматься, сразу заметно, что гореть будет хорошо. Все, можно уходить.

Так, что-то не то.

Страх, до этого момента ушедший куда-то далеко за барьер, вернулся. Накрыл, как медным тазом, заставив вздрогнуть и заозираться; по спине царапающими морозными когтями пошел холодок. Никлас вырвал из-за ремня вальтер, стремительно развернулся вокруг себя, заполошно озираясь по сторонам и все еще не понимая, что не так.

Вместе с гулким раскатом грома вспышкой пришло понимание: у подножия лестницы больше нет жрицы культа Пути. Темное и вязкое на вид пятно крови осталось. Тело Кристины Брандербергер пропало. Следов волочения не видно, так что его унесли.

Кто?

Еще один оборот вокруг себя. Никого не видно, но сейчас – когда липкий страх готов прорвался через барьеры спокойствия, зловещие взгляды и силуэты кажутся за каждым углом. Огонь под лестницей между тем потрескивал все сильнее, повалил густой дым – оглянувшись еще раз, Никлас выбежал на улицу. Не выпуская вальтер, торопливо подхватил Катрин на руки, не обратив ни малейшего внимания на болезненный вскрик.

– В машину! – негромко, но внушительно сказал он дрожащей и мокрой Марше.

Купеческая дочь вздрогнула, спустилась со ступеней и побежала к джи-вагену, пригибаясь под косыми струями дождя – ливень уже постепенно стихал, но силу еще сохранял.

– Заднюю дверь мне открой! Теперь бегом, вперед на пассажирское!

Вновь вызвав болезненный вскрик, Никлас положил – почти забросил, Катрин на заднее сиденье. Вылезая, сильно ударился затылком о верхний край двери, негромко выругался. Запрыгнул на водительское место и, не дожидаясь, пока дрожащая Марша захлопнет за собой пассажирскую дверь – открыть ее ей ногти почему-то не мешали, а вот закрыть мешают, тронулся с места задом. Марша взвизгнула и от рывка машины с гулким звуком врезалась головой в лобовое стекло. Никлас уже, выкрутив руль, нажал на педаль и поехал – теперь уже от рывка вперед хнычущая дочь купца первой гильдии вернулась на место, а пассажирская дверь закрылась сама.

Никлас проскочил по гравийной дорожке – на пределе адекватной и безопасной скорости, выехал через открытые ворота на лесную дорогу с заросшим травой межколейным пространством. Включил наконец фары, проехал с десяток метров, и в этот момент окрестности ярко расцветило – в небе зажглась жирная ветвистая молния, освещая все вокруг не на краткое мгновение, а на несколько секунд.

Никлас в этот момент глянул в левое зеркало заднего вида. Напоследок и машинально, без цели. И вдруг увидел, что у ворот, глядя им вслед, стоит беловолосая девушка с белым же – как снег, лицом.

Свет молнии погас, остался только свет фар на дороге впереди. Решение пришло мгновенно – удар по тормозам, рывок рычага ручного тормоза, мельтешение рук на руле. Джи-ваген, волею Никласа, резко вошел в скользящий вираж разворота на неширокой – две машины с большим трудом разъедутся, дороге. Когда корму понесло вперед, джи-ваген поднялся на два колеса и сильно накренился, явно намереваясь опрокинуться.

К такому Никласа весь его водительский опыт не готовил – до этого он ездил на более устойчивых машинах. Марша испуганно завизжала – наваливаясь на Никласа, но попав грудью прямо на его предусмотрительно выставленный локоть; болезненно вскрикнула Катрин сзади. Джи-ваген накренился еще больше, но в последний момент все же передумал заваливаться набок – заднее колесо проскользнуло по мокрой траве, и машина тяжело приземлилась обратно на все четыре.

Протяжно вскрикнула Марша, застонала сзади Катрин.

Яркие фары развернувшегося джи-вагена высветили забор и ворота особняка, в окнах которого уже были заметны отблески пламени. Ни у ворот, ни у забора уже никого не было. Никлас, держа вальтер наготове, поехал обратно.

Во дворе пусто, а по сторонам за пеленой дождя даже за первым рядом деревьев и кустов ничего не видно.

Выходить? Искать? Где? В лесу или в особняке? Она ведь могла снова в ворота зайти. Или буквально в нескольких метрах сидеть, если наугад не найдешь, ищи-свищи по такой погоде и видимости.

Решение нужно было принимать быстро, и Никлас его принял. В этот раз разворачивался без опасных приемов: включив заднюю передачу, проехал задом и назад десяток метров, съехал с дороги, сминая задом кусты. Взревел двигатель, полетели земля и трава из-под колес – джи-ваген вновь удалялся по лесной дороге прочь от особняка, а пистолет Никлас положил в боковой карман двери.

Несмотря на напряжение момента и увиденное в зеркале заднего вида, после опасного маневра Никлас ехал относительно спокойно. Сильно не гнал – лесная дорога к скоростной езде не располагала, разбить или засадить машину сейчас не лучший вариант. Он сейчас смотрел на дорогу, но перед глазами продолжал стоять увиденный лишь на краткий миг в зеркале заднего вида беловолосый девичий силуэт.

– Огради меня, Господи, силою Честно́го и Животворящего Креста Твоего, сохрани меня ото всякого зла, – Никлас вдруг понял, что негромко молится, чего не делал ни единого раза за последние шесть лет.

С колыхнувшимся в груди раздражением оборвал себя, едва не до крови закусывая губу. Нужно было найти рациональное объяснение, но оно отсутствовало. Так просто не бывает – Никлас знал, что не мог ошибиться. Пусть он и смотрел на Кристину Брандербергер мельком и вскользь, но жрица была стопроцентно мертва. Она головой в пол воткнулась – там шея точно сломана, живые так не лежат.

– Куда мы едем? – раздался вдруг совсем рядом, почти над ухом, болезненный голос. Никлас от неожиданности едва не ударил локтем на звук: Катрин Брандербергер, закрывая окровавленной тряпкой нижнюю часть изуродованного лица, только что неслышно поднялась и наклонилась между передних сидений.

– Вперед, – произнес Никлас, дернув подбородком в сторону высвеченной фарами лесной дороги.

Глава 7

– Так куда именно мы едем? – глухо повторила Катрин вопрос.

Никлас повернулся и, собираясь посоветовать внучке рейхсграфа заткнуться, посмотрел ей в глаза. Посмотрел и поразился, насколько они яркие, живые – на фоне лица, грязного от бурой подсыхающей крови, перемешанной с дождевой водой и розовой пеной геля. Как-то вдруг злость на внучку рейхсграфа угасла, уступив место расчетливому интересу. Почему бы и не побеседовать, посмотреть реакцию.

– В условленном месте неподалеку меня ждет доверенный человек. Хочу сообщить ему, что твой дед…

– Он тебя убьет.

– Рейхсграф не умер?

Вновь Никласа окатило ледяным морозом иррационального страха: неужели и эта тварь в ложементе не погибла, неужели Брандербергер тоже восстал из мертвых и где-то сейчас бродит вокруг особняка в лесу? Но когда Катрин снова заговорила, слова ее показались пусть и глупыми, но пострашнее перспективой.

– Тебя убьет доверенный человек твоего отца.

Никлас эту чушь даже комментировать не стал, только усмехнулся. Сказанное выглядело гораздо более невероятным, чем воскрешение из мертвых. Впрочем, пусть и без полной уверенности, но очень похоже, что одно такое воскрешение он сам наблюдал буквально пару минут назад.

– Тебя ждет Пауль? В заброшенной церкви? – вдруг проявила Катрин невероятную осведомленность.

Говорить ей было сложно, как и сидеть наклонившись вперед между сиденьями – так, чтобы Никлас ее слышал. Он плавно нажал на тормоз, остановился и, не глуша двигатель, выключил фары. Когда мотор заработал на холостых оборотах, отчетливей стал слышен перестук бивших по крыше машины крупных капель дождя.

Никлас уже сидел вполоборота и смотрел в глаза Катрин, такие светлые на таком грязном лице. Могла она знать, с кем вместе он сюда едет? Могла, если следили за ним в Дакаре. Насчет места Никлас тоже подумал, что можно догадаться – Катрин местная; ну или отследить Пауля от Танжера, тоже вариант. В операции в попытке перемещения его души задействованы такие силы, что слежка и за ним, и за Паулем…

Мысль оборвалась, заменяемая другой. Бес из смартмассы был в белом плаще Пути – только сейчас Никлас начал понимать, каким знанием обладает. Раньше эта информация мало что значила в условиях его лояльности: он все-таки прибыл в вотчину Брандербергера по рекомендации отца, а воля фамилии – закон. Но сейчас это знание стало крайне важным, смертельно опасным. И для него самого, и для очень многих.

Катрин, заполняя повисшую паузу, заговорила вновь.

– Если ты расскажешь Паулю, как именно все было, он убьет нас всех – это человек рейхсграфа. Здесь впереди есть проезд по лесной дороге, его сложно заметить, но я могу подсказать. Эта дорога приведет к реке, там есть тайное укрытие со спрятанной лодкой. Мы можем утопить машину и скрытно уйти по воде. Но если ты все же захочешь встретиться с Паулем, от укрытия до руин не более полукилометра вдоль берега. Я не вру, клянусь своей честью и верностью.

Никлас в ответ едва не выругался грубо – он, недавно из ложемента с умным гелем, хорошо видел честь и верность Брандербергеров. Впрочем, в слова Катрин о лодке и возможности уйти скрытно по реке Никлас поверил. Особняк в глуши не просто так стоит. Плохое это место, заранее спланированные пути отхода отсюда наверняка могут быть. Но и сюрпризы в этом «укрытии» могут быть, лично для него. Охрана, например.

Все же, несмотря на заведомо предвзятое отношение, Никлас понимал, что смысл в словах Катрин есть. Они сейчас в центре незаселенных и заросших лесами охотничьих угодий Брандербергеров, огороженных дорогами между Зюдерхольцем на западе, Грайфсвальдом на востоке и расположенной наверху, на вершине треугольника, цитаделью Пути в Брандсхагене. Южная и западная дороги охранялись и патрулировались культистами, восточная, вдоль побережья залива, – ландвером. Причем как раз отрядами рейхсграфа Брандербергера.

Если Катрин действительно может показать скрытный путь по воде, то можно эту ловушку лесного треугольника покинуть. Причем хорошо бы это сделать как можно скорее – если Путь начнет его искать, Никлас иллюзий не питал, найдут быстро. По земле пустят солдат цепью, повесив сверху беспилотники с тепловизорами – никакой трофейный плащ не спасет, каждую кочку просмотрят и проверят.

Снова нужно принимать сложное решение.

– Мне никто ничего рассказать не хочет? Что вообще здесь происходит? – вдруг произнесла губастая уточка.

В голосе ее вновь, даже несмотря на клацанье зубов от холода и страха, пробивались капризные нотки. Никлас посмотрел на девушку – мокрые волосы утратили объем и прилипли к голове, и на этом фоне губы и ресницы выглядят неестественно огромными. Платье поблескивает, вместе с цепочками выглядит как чешуя. Не человек, а самая настоящая говорящая рыба с карикатурным человеческим лицом.

– Из машины выходи, – произнес Никлас.

Когда он сам открыл дверь и выпрыгнул – прямо в некстати оказавшуюся лужу, чавкнувшую размытой грязью под ногами, Марша испуганно вскрикнула. Она подумала, что Никлас хочет оставить ее здесь. Но он, выдернув с сиденья оцепеневшую дочь купца первой гильдии, просто помог Катрин пересесть вперед, отправив Маршу назад.

– Просто молчи и делай то, что я говорю, – прежде чем захлопнуть заднюю дверь, сказал он губастой уточке. Запрыгнул на водительское место и тронулся, включая фары.

– Рассказывай куда, – коротко глянул он на Катрин.

– Вперед пока, я покажу.

– Ты же понимаешь, что, если меня ждут сюрпризы, ты умрешь первой?

– Да, понимаю. Не разгоняйся, поворот уже совсем скоро.

Проехав сотню метров, Никлас по указанию Катрин свернул прямо в кусты, проламывая мелкие ветви. Дороги как таковой здесь не было, джи-ваген петлял среди деревьев. Дороги не было, но разведанный проезд все же действительно присутствовал – в чем Никлас убедился вскоре, когда машина выехала на небольшую полянку на берегу реки. Покосившаяся и вросшая в землю каменная беседка, выложенный из покатых булыжников очаг – похоже, заброшенное место для пикников еще из того, старого, мира.

Противоположный берег реки, который только что высветили фары, заметно заболочен. Но с этой стороны, похоже, действительно можно утопить машину, если будет такое желание.

Метрах в двадцати чуть дальше по берегу, там, где и показала Катрин, нашлась спрятанная в заводи лодка, привязанная и накрытая тяжелой маскировочной сетью. Отбросив ее, Никлас увидел приличный катер с надувными баллонами и жестким корпусом, еще и с металлическими дугами для тента; на корме два мотора, судя по необычному виду бесшумные, электрические. Никлас про такие только слышал, не видел ни разу. Разбираться не стал, вернулся к машине – где спросил у Катрин, как добраться к развалинам церкви в заброшенной деревне. Оказалось, нужно пройти вдоль берега реки около полукилометра, потом через брод и от него по прямой вперед совсем недалеко.

Выкинув из машины розовый чемодан Марши и выгнав на улицу ее саму, Никлас достал из своего рюкзака моток армированного скотча. Ни один проведенный конвой не обходился без его использования, так что, даже путешествуя «без багажа», в рюкзаке для скотча Никлас место нашел. На руках отнес Катрин к катеру, посадил спиной к дереву неподалеку, быстро ее связал. Пока мотал скотч, внучка рейхсграфа – а ей определенно было страшно, холодно и больно, не сказала ни слова, не задала ни одного вопроса и не издала ни единого стона.

Закончив с Катрин, Никлас бегом вернулся к машине. Сел за руль и, включив первую передачу, медленно отпустил сцепление, а потом и педаль газа. Двигатель тяговитый, джи-ваген даже с отпущенной педалью поехал довольно бодро. Так, что выпрыгнуть Никлас успел у самого берега, поскользнувшись на мокрой траве и едва не сверзившись в воду.

Серый джи-ваген съехал с пологого спуска и сразу нырнул – капот моментально оказался под водой, задний бампер поднялся почти вертикально. Хорошо, что в реку не забежал, глубоко здесь у самого берега, так что пришлось бы выплывать – мельком подумал Никлас.

Подхватил свой рюкзак, закинул за спину и подошел к Марше, стоящей рядом со связанной Катрин. Дочка купца первой гильдии в темноте леса теперь показалась ему не очеловеченной рыбой, а сказочным существом – на вид обнаженная, в сетке цепочек, со странным, нечеловеческим лицом. Впрочем, шмыгала носом и всхлипывала она вполне по-человечески.

– Я сейчас отлучусь ненадолго. Ты пока разберись с катером, заведи моторы, она подскажет, – показал Никлас на Катрин. – Учти, если ты ее освободишь, она может тебя убить.

Глаза Марши, несмотря на тяжесть невероятно длинных ресниц, широко распахнулись. Никлас пояснил:

– Ты для нее ненужный свидетель, потому что ты видела арбитра в доме Брандербергеров.

– Он прав, – неожиданно произнесла Катрин.

Глаза Марши расширились еще больше, она обхватила себя руками.

– Ты не вернешься? – посмотрела купеческая дочь на Никласа. Вернее, не на него, а на рюкзак за его спиной. – Пожалуйста, не оставляй меня, я боюсь…

Марша вдруг упала на колени, сложив руки в молитвенном жесте – при этом длинные ногти заметно обращали на себя внимание.

– Не бросай меня здесь, пожалуйста, пожалуйста…

Никлас резко выдохнул – скрыв за выдохом ругательство и злость на себя. Скинул со спины рюкзак, бросил его в катер.

– Я вернусь, даю слово. Но, если меня не будет через час, значит, что-то случилось, и ты можешь действовать дальше на свое усмотрение.

Злясь на себя, на свою дурость – разбрасываться так безоглядно словами, Никлас развернулся, намереваясь отправиться к заброшенной деревне. Вдруг заговорила Катрин:

– Не поворачивайся к Паулю спиной, а если…

– Рот закрой.

Полкилометра по лесу вдоль реки Никлас преодолел довольно споро – пришлось только один раз обходить заросли кустарника. Перейдя через брод – в самом глубоком месте едва выше колен, он почти сразу – как удалился от реки, держа ее за спиной, вышел к каменной ограде старого кладбища. Здесь, присев и закутавшись в камуфлирующий плащ егеря, нашел взглядом размытые дождем очертания церкви на другом конце заброшенной деревни.

Вспомнилась вдруг девичья фигура с белыми волосами. Сердце сразу застучало в горле, стало очень страшно. Накатило так, что состояние приблизилось к безоглядной панике. Показалось, что из-за дерева или из-за темных остовов домов, размытых очертаниями ливня, сейчас появится протягивающая к нему руки восставшая из мертвых Кристина Брандербергер.

– Да я тебя вижу, выходи, – раздался вдруг голос неподалеку.

Все домыслы моментально вымело из сознания, внутри воцарилось спокойствие, а в теле появилась необычайная легкость. Почти одновременно с раздавшимся голосом от покосившегося здания совсем рядом отделилась тень, превращаясь в человеческий силуэт с винтовкой в руках.

Откинув капюшон непромокаемого плаща, Пауль опустил винтовку и помахал рукой, направляясь к Никласу. Юноша смотрел на приближающегося доверенного человека отца ровно, без эмоций. Он не поверил, не мог поверить словам Катрин, но несмотря на это был готов к любому развитию событий. Поэтому и страх ушел далеко за грань восприятия, как всегда перед лицом опасности – пусть и возможной, а вместо страха появилась готовность к действию.

– Даже пообедать еще не успел, – широко улыбнулся Пауль, но, увидев лицо Никласа, мгновенно посерьезнел и поманил его за собой. Они прошли по разбитой дороге среди остовов домов, после чего зашли в один из них, неплохо сохранившийся. Зажегся мягким светом палаточный фонарь, Пауль отставил в сторону винтовку, а Никлас осмотрелся в неожиданно чистой и сухой комнате. Когда он сбросил плащ егеря – оставив его на сгибе левой руки, Пауль, уже не скрывая озабоченности, поднял брови, глядя на заляпанный кровью офицерский серый мундир ландвера на младшем сыне своего капитана.

– Рассказывай.

– Рейхсграф вел дела с синей гнилью. Я видел беса из смартмассы в его доме, это был арбитр в облачении жреца Пути.

Говоря это, Никлас снял с плеча ремешок кобуры-приклада с парабеллумом. Не очень удобно было это делать с плащом в левой руке, но он справился.

Между тем – судя по откровенно ошарашенному взгляду Пауля, было видно, что выражение «на всякий случай» в его желании подождать Никласа неподалеку от места встречи не включало в себя даже подобный расклад.

– Как ты ушел? – спросил Пауль, поглядывая и на пятна крови на мундире, и на кобуру с парабеллумом.

– Люди рейхсграфа попытались провести со мной какую-то медицинскую процедуру, но у них не очень получилось. Брандербергер умер, как и несколько других его подручных, – тронув разбитую бровь, Никлас одновременно приподнял левую руку с плащом на сгибе.

Пауль только головой покачал, не скрывая крайнего удивления.

– Хвост за тобой есть?

– Не знаю. Но пока меня пытались убить, внучки Брандербергера что-то не поделили, и, похоже, там вообще все погибли.

– Похоже?

– Когда я выбрался из здания, там начался пожар, времени осматриваться не было.

Вот здесь был тонкий момент – если Пауль видел зарево разгорающегося пожара, он мог обратить внимание, что Никлас добрался слишком быстро. Но у него было объяснение: шел напрямую через лес.

Пауль между тем над услышанным думал недолго.

– Надо уходить. Давай через польские земли на Южный путь, а там…

– Нет, – прервал его Никлас. – Ты поедешь обратно один, расскажешь отцу о случившемся. Я отправлюсь в Троеградье, мне нужно проверить одну догадку.

– Какую?

– Не хочу пока даже говорить, очень уж она грязная.

– Хорошо, – даже не пытаясь скрыть неудовольствие, кивнул Пауль. – Сейчас пойдешь?

– Да.

– Прощаться не будем.

– Да, – снова коротко ответил Никлас.

На винтовку рядом с Паулем он даже не смотрел. И не уходил. Он не верил и не мог верить тому, что сказала Катрин. Но проверить было нужно, потому что стоял вопрос: кто именно привел его сюда – рекомендация отца или, может быть, сам Пауль, своей личной волей?

– Где мое оружие?

– Тебе с ним будет опасно, тебя Трибунал поймать может.

– Без оружия мне будет опасней.

– В руке у тебя что?

– Да это не оружие, экспонат музейный, – бросил Никлас кобуру-приклад Паулю. – Специально для тебя прихватил.

– Ладно, пойдем, – цокнул языком Пауль, рассматривая подарок.

Он любил оружие, тем более такое раритетное. Даже не глядя взял и закинул винтовку на плечо, уже на пути к выходу открыл клапан кобуры и частично достал парабеллум. Когда Никлас развернулся, пропуская Пауля мимо себя, тот – отпустив и роняя пистолет и деревянный приклад с кобурой, ударил тонким стилетом. Если бы не предупреждение Катрин, Никлас отреагировать бы не успел. Но и будучи внутреннее готовым, он едва успел уклониться – и клинок, вместо того чтобы войти в сердце, вошел в подмышечную впадину и, проходя насквозь вверх, натянул острием ткань кителя на плече.

Никлас в этот момент выстрелил – в левой руке под плащом у него давно уже был незаметно вытащенный из-за ремня и снятый с предохранителя вальтер. В момент выстрела Пауль ударил еще раз, все же всадив узкое лезвие Никласу под ребра. Отпрянув назад, чувствуя, как выходит из раны металлический клинок, Никлас выстрелил еще три раза, попав Паулю в грудь и шею. Тот, вскинув руки и пытаясь зажать хлещущую кровью рану, упал на колени.

– Зачем? – шепотом, очень боясь почувствовать медный привкус во рту, спросил Никлас.

Пауль не ответил. Он предпочел упасть лицом вниз и умереть молча. Никлас больше не обращал на него внимания. Сохраняя удивительное спокойствие, он скомкал плащ и зажал рану в боку, чуть покачнувшись при этом. Забирать ничего не стал, чувствуя себя очень странно. Парящая тяжесть, охарактеризовал бы он это состояние, – сохраняемая способность двигаться при понимании, что в сознании осталось находиться совсем недолго.

Когда Никлас выходил к реке, в глазах уже появились багряные мушки. После того как преодолел брод – как и какими усилиями, в памяти просто не осталось, мошки превратились в горящих багрянцем фениксов с широким размахом крыльев.

Пульс гулко стучал в ушах, хоровод пятен перед глазами уже сливался в красно-багряную пелену. Никлас давно не понимал, сколько прошел, не понимал, далеко ли ему еще идти, и не понимал, правильно ли он идет, – он просто передвигал ногами, выдерживая взятое направление. Куда, когда и как взятое, в памяти у него не осталось.

В какой-то момент Никлас запнулся и рухнул ничком. Лежал, еще в силах шевелиться, но уже не в силах подняться. В какой-то момент вдруг увидел перед собой мельтешение – среди которого заметны были серебристые, усыпанные россыпью ярких камешков и комьями грязи изящные полусапожки.

Его дернули за плечо, перевернули.

«Ты похожа на рыбу» – захотелось ему вдруг сказать склонившейся над ним Марше, но сил не хватило: все уже оказалось потрачено.

Глава 8

Очнулся Никлас на вполне нормальной кровати. Под ним матрас, и матрас этот хорош, определенно, – уж точно не больничная койка или нары каталажки. Выбеленный потолок сверху, хорошая люстра. Вокруг мягкий полумрак, верхний свет не включен. Место, похоже, приличное. Но приличные ли здесь люди?

Ощущения подсказали, что он лежит в одежде прямо на постельном белье – неплохого как минимум качества. Люстра на потолке выключена, но неподалеку, сбоку, заметны яркие отблески направленного белого света. Не на его кровать направленного, в другую сторону.

Повернув голову, Никлас на прикроватной тумбочке сразу увидел так выручивший его вальтер. Кроме пистолета, лежали еще и кобура, и запасной снаряженный магазин – видимо, в доме нашлись. Сразу спокойнее на душе стало, большое спасибо тому, кто вальтер сюда положил.

С пистолета взгляд скользнул дальше, в другой конец комнаты, – мельком отметив, что одна из стен полностью и плотно закрыта непрозрачными шторами. Похоже, чтобы ни один лучик света в окне с улицы видно не было.

У противоположной от кровати стены Никлас увидел Катрин. Грязная, в окровавленной одежде, Катрин полулежала на чистой анатомической кушетке светлой кожи. Внучка рейхсграфа была все в том же сером мундирном платье и сапогах, с которых на чистый пол натекли лужицы мутной воды.

На лежащую Катрин было направлено сразу два странных светильника на высоких штативах – лампы в них были выполнены в форме кольца. И еще над Катрин склонилась Марша. Присмотревшись, Никлас понял, что происходит: купеческая дочь с помощью тонких полосок медицинского пластыря тщательно склеивала поперек края ран на лице внучки рейхсграфа. Катрин, полулежа на кушетке, держала на весу небольшое зеркало, в которое пристально наблюдала за происходящим и руководила действиями Марши, отпуская короткие замечания.

Процесс шел медленно и тяжко, Марша была заметно напряжена. Выглядит странно, Никлас даже не понял сразу, что в ней не так. Лицо красное, заплаканное и искривлено гримасой; происходящее определенно действовало на ее психику жителя благополучного полиса. Но деваться было некуда – глухие, но резкие и жесткие оклики Катрин то и дело подстегивали купеческую дочь. Один из таких возгласов, как постфактум понял Никлас, его и пробудил недавно из беспамятства.

Присмотревшись к Марше, Никлас наконец понял, почему она кажется ему так странно выглядящей: у купеческой дочери из ярких изменений внешности остались только губы, а ресницы и ногти лежат на тумбочке. Судя по всему, избавляться от них пришлось болезненно, поливая слезами – вот почему лицо такое красное, заплаканное.

Дожидаться, пока Марша под руководством Катрин заклеит раны, пришлось совсем недолго – похоже, основную часть Никлас пропустил. Сейчас, опять же под руководством Катрин, настал черед финальной заливки медицинским клеем. И только когда все было сделано, а Катрин удовлетворилась результатом, Никлас решил привлечь к себе внимание.

– Клей такие раны не удержит, – произнес он.

Катрин медленно обернулась на голос. На ее обезображенном пластырем и клеем лице даже в полумраке посверкивали небесной голубизны глаза. Прежде чем ответить, она приблизила к лицу зеркало. Аккуратно, внимательно контролируя место касания, приложила пальцы ко рту, прижимая их рядом с порвавшей губу раной. После чего заговорила, не шевеля верхней губой.

– У меня улучшенная регенерация, как и у тебя теперь. Сейчас я сделаю себе укол, который разгонит процесс восстановления. Часа три-четыре я проведу в полубеспамятстве. Ты сам как, встать можешь? Попробуй.

Никлас прислушался к себе. Аккуратно потянулся, попробовав, – и тут же, едва не вскрикнув от прострелившей из-под ребер по всему телу боли, откинулся обратно на подушку. Катрин увидела его реакцию, кивнула и посмотрела на Маршу. Та взгляд поняла, взяла с тумбочки и открыла крышку небольшого и блестящего металлом транспортировочного кейса, развернула его. Но Катрин пока ни на Маршу, ни на открытый кейс внимания не обращала, смотрела только на Никласа.

– Ты еще не полностью восстановился. Сейчас нужно сделать второй укол, чтобы к утру ты пришел в себя.

– Где мы?

– В Грайфсвальде, в надежном месте.

– Насколько надежном?

– Пятьдесят на пятьдесят. Нас здесь к утру или найдут, или нет.

– Не до шуток. Кто о нем еще знает? – Никлас спросил довольно резко, вспомнив увиденный беловолосый девичий силуэт, высвеченный вспышкой молнии.

– Только я.

– Точно? Даже твоя сестра не знает?

– Точно. Только я одна. Почему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, она осталась жива.

– Вот как… – в голосе Катрин не послышалось сильного удивления. – Это проблема. Но не сегодня, завтра. Все завтра.

Внучка рейхсграфа подняла шприц, собираясь сделать себе укол.

– Стой. Почему у меня теперь тоже повышенная регенерация?

– Реплицирующие наниты. Они у тебя в крови, но сейчас неактивны, начнут работать только после стимулирующего укола, который тебе сейчас нужно поставить, чтобы к утру прийти в себя. Сейчас и тебе, и мне нужно отдохнуть. Хорошо?

Прикрыв глаза, Никлас несколько раз вздохнул, медленно и неглубоко – чтобы вновь не вызвать взрыв боли в груди. После этого открыл глаза, кивнул. Катрин головой не пошевелила, но «кивнула в ответ» – моргнув, прикрыв глаза чуть больше чем на мгновение, после этого отняла руку от лица. Отвела взгляд, взяла из металлического кейса два инъекционных шприц-тюбика.

Катрин аккуратно слезла с кушетки. Держа голову со спиной ровно и прямо, словно была в обездвиживающем корсете, двинулась к Никласу. Подошла, присела – согнув колени, не наклоняясь и не опуская взгляд. Наощупь положила второй шприц-тюбик на тумбочку рядом с пистолетом. Потом обошла кровать и села на нее с другой стороны. Все так же аккуратно, чтобы не потревожить раны на лице, опустилась и легла на спину. Двуспальное – если не больше, ложе, было довольно широкое, обоим места хватало с запасом.

– Спокойной ночи.

Катрин промычала это не размыкая губ, совсем невнятно. Закрыла глаза, ресницы ее чуть затрепетали, а потом сразу замерли как у спящего человека. Никлас перевел взгляд на Маршу, которая – в своем модном «голом» платье, но уже без цепочек, стояла сейчас рядом с ним. Еще не отошедшая и от недавних событий, и от явно вынужденной работы с ранами Катрин, купеческая дочь дрожала почти так же, как и под холодным ливнем. По щекам – вместо капель дождя, текли дорожки слез.

Непросто ей пришлось.

– Марша. Расскажи, пожалуйста, что было в лесу и как мы сюда попали.

– Мы… мы, – сипло произнесла Марша, пару раз звучно шмыгнув носом. Но все же справилась с собой, заговорила и даже разговорилась: – Мы ждали тебя примерно полчаса. После этого Катрин сказала, что ты либо ушел без нас, либо убит. Но ты дал слово, поэтому она предложила мне ее развязать, сходить вместе и проверить. Сказала, что без тебя мы все равно не выживем. Сказала, что…

Противные капризные нотки, которые так раздражали Никласа при первой встрече, из голоса Марши совершенно пропали. Прямо слушать приятно, если еще бы не шепелявила из-за вытянутой губы. Но Марша уже замолчала – осеклась и снова звучно шмыгнула, а потом и вовсе разрыдалась.

– Марша, время уходит. Рассказывай, что было дальше. Пожалуйста.

– Мы нашли-и-и, – едва не сорвалась на вой плача Марша, но все же взяла себя в руки. Заговорила постоянно всхлипывая, но все же заговорила, не молчала и не плакала: – Мы нашли тебя неподалеку от лагеря, донесли до лодки. Потом я накрыла лодку тентом – Катя назвала его невидимкой, и потом мы отправились по реке сюда.

Никлас бросил взгляд на пальцы Марши. Судя по фиолетовым гематомам, не все накладные ногти с ее рук были сняты цивилизованно. И похоже, что, несмотря на внешнюю бесполезность, именно купеческая дочь – пусть и под командой Катрин, вывезла на себе основные и необходимые действия для перемещения беглецов из одной точки в другую.

– «Сюда» – это куда?

– Это небольшой дом недалеко от набережной. Мы до ночи стояли в высокой траве, прячась, я чуть не умерла от холода и страха-а-а… – девушка опять едва не взвыла плачем.

– Марша!

– Когда стало темно, мы вытащили тебя на берег. Катя включила умный автопилот, и лодка уплыла, а мы принесли тебя сюда. Здесь Катя сделала тебе укол, а меня заставила-а-а…

Теперь уже Марша не сдержалась, закрыла лицо руками и заплакала.

– Марша, ты молодец, – искренне произнес Никлас и протянул руку, забирая шприц-тюбик с тумбочки.

Купеческая дочь, не отнимая руки от лица, раздвинула пальцы, наблюдая, как Никлас снимает колпачок и примеривается к тому, чтобы воткнуть иглу себе в плечо по примеру Катрин.

– А мне что делать? – вдруг спросила Марша.

– Переоденься, сиди и грейся под одеялом. Свет и воду не включай, не стоит привлекать внимание – если нас найдут, всех убьют. К окнам не подходи, на улицу даже не суйся, – проинструктировал ее Никлас, после чего сделал себе инъекцию. Несколько секунд не происходило ничего, а после пространство перед взором закружилось и он провалился в пучину беспамятства.

Проснулся он – по ощущению, практически мгновенно после укола. Но нет: на улице уже утро, определенно – за плотными шторами едва-едва виден дневной свет. Лежал Никлас по-прежнему на спине, на пустой кровати – Катрин рядом нет.

Зато вальтер на месте – как и кобура, как и запасной магазин.

Глядя в потолок, Никлас принялся оценивать физическое состояние. Не очень веря ощущениям – задышал, вдыхая все глубже и глубже, пока не поверил, что глубокий вдох больше не является причиной боли. После этого начал понемногу шевелиться и осознал, что движения тоже не приносят никакого дискомфорта.

Здоров. Что – учитывая полученный под ребра удар, очень странно. Присел, свесив ноги с кровати. Отметил, что ботинки с него вчера все же сняли. Расстегнул китель и посмотрел на шрамы от стилета Пауля. Выглядели они так, как будто после ударов прошло несколько месяцев, а не сутки.

Параллельно с оценкой состояния Никлас слышал и слушал звуки дома. Неожиданно обыденные – звон посуды, шкворчание яиц на сковородке, гул блендера; только что раздались спокойные девичьи голоса. Как раз сейчас в комнате, зайдя через приоткрытую дверь, появились сначала губы, а потом и Марша – в симпатичном спортивном костюме, с намотанным на волосы белым полотенцем. Выглядела купеческая дочь довольно свежо, но мешки под красными глазами показывали, что ночь она, скорее всего, провела бессонную.

– Проснулся?

Никлас хотел было ответить, что еще спит, но не стал. Марша, во-первых, и так на грани вот уже сутки, а во-вторых, она настоящая молодец, таскала его бесчувственного. От этих мыслей желание знакомить ее со своим сарказмом ушло. Не время и не место – поэтому Никлас просто кивнул девушке и соскочил с кровати.

На постельном белье остались заметные следы – чистым, когда его сюда положили, Никлас не был. Похоже, вчера его не носили, а таскали волоком по земле. Ну, главное результат, главное, что дотащили.

Заглянувшая в комнату Марша уже вышла. Похоже, она позвала Катрин – внучка рейхсграфа вскоре зашла в комнату, в белом махровом халате и с феном в руке. Тоже недавно из ванной – но без полотенца на голове, как у Марши, а мокрые волосы частично закрывают лицо.

– Принимай душ и спускайся к столу, завтрак почти готов.

Когда Катрин говорила, Никлас к ней внимательно присматривался. Отметив мельком, что руки девушки дернулись – явно подавила невольное желание закрыть лицо; но нет, осталась стоять прямо и смотрела ровно.

Шрамы Катрин, как и у Никласа, выглядели так, словно прошли не сутки, а несколько месяцев. Левая сторона лица девушки почти не пострадала – только сверху на лбу, где начинались полоски шрамов, проходя наискось вниз через переносицу и еще дальше через правую бровь. Если прикрывать волосами правую сторону, то, в принципе, шрамов и заметно почти не будет. А если не прикрывать… Две широкие рваные полосы и белые линии сетки мелких порезов Катрин совсем не красили, конечно. Еще и рот у нее теперь, похоже, останется чуть искривленным, придавая чертам лица едва заметную асимметрию.

– Плохо все? – неожиданно спросила Катрин.

Никлас хотел было ответить, что раньше было лучше, но сдержался. Катрин потеряла красоту, а это – несмотря на крайне неприязненное, если мягко сказать, к ней отношение, все же личная девичья трагедия. Не время и не место для сарказма.

– Могло быть и хуже, – произнес Никлас ровным голосом, пожав плечами. – Если ты понимаешь, о чем я.

– Факт, – согласилась Катрин, все же подняв руку и поправляя мокрые волосы, а на деле закрывая лицо. Повернувшись, разворачиваясь сохранившей красоту стороной к Никласу, она показала в коридор: – Ванная комната там, дверь не закрывай, чистую одежду с полотенцем я принесу.

Никлас чуть задержался, глядя на вальтер. Мелькнула мысль, что с пистолетом в ванную комнату идти глупо. Как мелькнула, так и исчезла: в его ситуации глупо даже в уборную без оружия ходить. Взял вальтер, осмотрел и убрал в кобуру, засунул запасной магазин в специальный кармашек. После направился в указанном направлении, прихватив с собой ботинки. Вдруг война, босиком много не набегаешь.

Ванная комната, найденная в конце коридора, поразила размерами. В Танжере общая душевая для всего учебного эскадрона была не намного больше. Принимая душ, Никлас услышал, как открылась и закрылась дверь. Быстро, но с удовольствием помывшись, он вышел и обнаружил обещанные полотенце, обувь и одежду – аккуратно сложенный серый полевой мундир. Причем это была не офицерская форма военной аристократии из ландвера, а полевой мундир рейхсвера – регулярной армии.

Ну да, Никлас Бергер – сын райхсриттера Бергера. Он по новым документам имперский рыцарь, черная аристократия, такие обычно служат в рейхсвере. Стремятся к тому, чтобы возвыситься хотя бы до барона. И после, уже став белой костью, получить собственный земельный надел или вотчину, переходить в ландвер и набирать себе личную гвардию. Не у всех такое получается, скорее даже практически у всех такое не получается, но метод популярный. Несмотря на небольшой шанс, лучше способов перейти из черной аристократии в белую в рейхе нет.

Помывшись и переодевшись, к завтраку Никлас вышел свежим и бодрым. Еще когда стоял под тугими струями воды, у него проснулся зверский аппетит, так что даже просящиеся на язык вопросы он отодвинул на второй план, будучи занят поглощением пищи. Почти не жуя проглотил порошковый омлет с двумя обжаренными пухлыми колбасками – судя по вкусу, явно мороженые полуфабрикаты. Параллельно сжевал несколько галет – намазав на них целую упаковку плавленого сыра. Аппетит ни на йоту не угасал, Никлас съел бы еще столько же.

Похоже, Катрин понимала, что с ним, – поглядывала внимательно, но никак не комментировала напавший на него жор и пила кофе. Сама она, видимо, позавтракала, еще пока он принимал душ.

– Больше пока не стоит, тяжело будет, – произнесла вдруг Катрин, когда Никлас отставил второй опустошенный стакан густого коктейля и с интересом посмотрел в сторону плиты. – Кофе или чай?

– Чай.

Марша – стоящая в сторонке и молчаливо ожидающая начало разговора, поставила перед Никласом чашку, налила до краев янтарного чая. Кивком ее поблагодарив, Никлас перевел взгляд на Катрин. Внучка рейхсграфа сидела за столом вполоборота, повернувшись так, чтобы обезображенная шрамами часть ее лица была скрыта от взглядов. Кроме того, как Никлас обратил внимание, рука девушки то и дело едва-едва подрагивает; похоже, постоянно усилием сдерживается, чтобы не начать поправлять волосы, закрывая лицо.

Сделав небольшой глоток горячего чая, Никлас отставил кружку и прямо посмотрел на Катрин. Она, явно сделав над собой усилие, повернулась к нему полностью и перешла к делу. Причем начала, похоже, издалека.

– Мой дед – психопат. Даже больше того, он конченый псих.

Неожиданное откровение – Никласу теперь стало очень интересно, каким же будет продолжение. И продолжение последовало, довольно впечатляющее. Только не совсем такое, как ожидал Никлас: на улице вдруг раздалась громкая и непрекращающаяся пронзительная сирена.

– Чумная тревога! – выдохнула Катрин.

Лицо ее побелело, а шрамы, наоборот – покраснели, наливаясь багрянцем.

– Это плохо? – поинтересовался напрягшийся Никлас.

– Весь город закрывается на карантин, а команды крысоловов будут обыскивать каждый дом. Это плохо?

– Это печально.

Все же нашлось этим утром время и место для сарказма. Хотя нельзя было сказать, что Никлас оказался этому рад.

Глава 9

Резко отодвинув стул, Катрин поднялась из-за стола и подошла к окну. Осторожно выглянула из-за плотной и полностью задернутой шторы, осмотрела улицу.

– Пока чисто, – произнесла она, отворачиваясь от окна. – Марша, мы в гараж, осмотрим машины. Ты оставайся здесь, следи за улицей. Если увидишь группы солдат или культистов, бегом к нам, предупредить. Ясно?

– Ясно.

Марша после приключений вчерашнего дня вела себя покладисто, лишних вопросов не задавала. Сразу встала у окна, чуть-чуть отогнув штору и следя за улицей. Катрин направилась прочь из кухни. Никлас, следуя за ней, оказался в пристроенном к дому гараже.

Здесь стояло сразу две машины. Одна – неприметная машина арендного сервиса. Вторая, наоборот, максимально привлекала внимание: это был угловатый джи-ваген, но он серьезно отличался от того, который Никлас утопил в реке совсем недавно. Этот выглядел… резко и дерзко, как охарактеризовал про себя Никлас. На широких колесах, вкруг тонированный, кузов угольно-черный, матовый. На крыше люстра фар дополнительного света, на бамперах и крыльях широкие пластиковые накладки. Пока Никлас рассматривал это черное чудо, Катрин уже подошла к шкафчику на стене, достала ключи и кинула ему комплект:

– Заведи гелендваген, я здесь давно не была. Если придется прорываться, поедем на нем. Если получится решить дело миром, поедем на этой, чтобы не привлекать внимания, – показала она на седан арендного сервиса, в который уже садилась.

Обе машины завелись без проблем – причем в джи-вагене Никлас увидел свой рюкзак с личными вещами. Надо же, привезли, не забыли.

Посидел за рулем обеих машин, ознакомился с органами управления. Вслух не произносилось, но Катрин явно не собиралась претендовать на возможность ехать за рулем самой.

Когда Никлас освоился, машины заглушили, ключи оставили в них. Не в замках зажигания, чтобы, если что, не привлекать внимания во время обыска. После этого вернулись на кухню, где внучка рейхсграфа начала излагать план действий, попутно объясняя Никласу ситуацию.

– В культе Пути есть служба крысоловов – предназначена для борьбы с разносящими чумную заразу и ползучую слизь крысами. По факту, под прикрытием, крысоловы уже давно ловят неугодных людей… Не думала, что сама такой стану, – вдруг грустно усмехнулась Катрин. – Сирена не смолкает, значит, в городе объявлена всеобщая чумная тревога. А это карантин, так что весь город уже наверняка оцеплен, выезды перекрыты.

Никлас слушал внимательно – в А-Зоне, по причине экстремального климата, никогда проблем ни с чумной заразой, ни с ползучей слизью не было. Просто потому, что в Пекле не было крыс. Катрин продолжала говорить:

– …Сейчас начнется общий поиск. В рейхе каждый дом имеет отдельную дверь, замок в которой может быть открыт ключом крысоловов – с записью об этом в домовой книге. Здесь такая дверь тоже есть, закрыть и подпереть ее не получится: поисковая группа имеет право заходить в любое место, с возможностью обратиться после за компенсацией ущерба. Если ты говоришь, что Кристина выжила…

– Я в этом не уверен, но похоже на то.

– Значит, это она могла инициировать чумную тревогу. У нас в этой ситуации всего два плюса: поблизости от Грайфсвальда слишком мало крысоловов, чтобы приставить их к каждой поисковой команде. Поэтому поиск наверняка будут проводить не только культисты, но и группы из солдат рейхсвера и ландвера – которых здесь, в Грайфсвальде, достаточно. Второй плюс: Кристина, если это она, думает, что у меня личное убежище на другой стороне города, о чем я осторожно сливала ей информацию. Значит, этот район, скорее всего, будут осматривать, но не так тщательно, как другой берег. Сейчас наблюдаем и ждем, кто будет обыскивать дом. Если в поисковой группе будут культисты, дожидаемся, пока они входят в дом, и уходим прорываясь. Шанс небольшой, но есть, пути из города я покажу. Если же в группе не будет никого из культистов и это будет просто солдатский патруль, пробуем договориться.

– Как?

– Я расскажу. Давайте сначала приготовимся, – произнесла Катрин и поднялась. Пройдя к бару, она достала – взяв в охапку, сразу несколько бутылок вина. Поставила все с гулким звоном на стол, при этом одна бутылка не удержалась, упала и скатилась на пол. Не разбилась, надо же, – удивился Никлас, когда бутылка звучно покатилась по кафелю пола.

Катрин наклонилась, подняла упавшую бутылку и вдруг снова швырнула ее об пол – поодаль от себя. В этот раз все получилось, капли вина брызнули по всей кухне. Катрин не обратила на это внимания, она уже достала из ящика и кинула штопор Никласу.

– Открывай.

Пока Никлас открывал вино, Катрин выставляла перед ним бокалы. Взяв бутылку красного, в каждый небрежно плеснула по чуть-чуть. Никлас вопросов не задавал, уже догадался, что Катрин создает следы разнузданной гулянки.

Марша дисциплинированно наблюдала за улицей и молчала. Когда кухня пришла в соответствующий вид, все вместе направились в спальную. Здесь Катрин залила вином грязь на простынях, комкая их, расшвыряла по полу пустые бутылки, расставила и разбросала бокалы. После этого раскрыла чемодан Марши и – не обращая внимания на протестующий возглас, начала раскидывать по комнате белье.

– Мои вещи!

– Марша, если мы отсюда будем прорываться, чемодан мы с собой так и так не возьмем. Если все будет хорошо, соберешь обратно.

Купеческая дочь попыталась чемодан выхватить, но Катрин легко уклонилась – подтолкнув Маршу плечом так, что та проскочила мимо и упала на кровать. Следом туда же полетели самые разные кружевные и не только предметы нижнего белья, ворох которого Катрин только что вытащила из отдельного пакета.

Десяти минут не прошло, как задуманная Катрин обстановка была готова. Навели прямо указывающий на ночную гулянку бардак очень быстро, а вот появления патрулей пришлось ждать сразу несколько напряженных часов, во время которых Катрин на карте показывала Никласу возможные пути отхода, проговаривая ориентиры.

– Идут, идут! – вдруг тонко заголосила Марша от окна.

Вскочили, подбежали, оттеснили Маршу.

– Ш-шайзе, – выдохнула Катрин.

– Культисты? – спросил напряженный Никлас.

Прикусив губу, он внимательно разглядывал черные мундиры вооруженной короткими винтовками и автоматами поисковой команды, отдельные двойки и тройки которой уже расходились по соседним домам.

– Нет, не культисты. Но это рейхсвер, не ландвер. Договориться будет сложнее.

Катрин с некоторым сомнением взглянула на Никласа. Тот только вздохнул:

– Уходим или договариваемся?

– С рейхсвером вариант прорыва… будет сложнее.

Катрин явно хотела сказать что-то вроде «не пройдет», но явно пощадила чувства внимательно прислушивающейся Марши.

– Тогда пытаемся договориться, если не удается, действуем по обстановке?

– Да.

Такой вариант с Катрин они за минувшие часы тоже обговорили.

Через несколько минут у подножия лестницы, встречая незваных гостей, стоял взъерошенный и помятый на вид Никлас. На нем были только штаны от мундира и неуставная белая рубашка с воротником-стойкой – залитая вином и застегнутая всего на пару пуговиц. Смотрел на четверых зашедших в дом солдат Никлас слегка щурясь и слегка покачиваясь.

Вошедшие – не демонстрируя пока явной враждебности, осматривались. Из холла им хорошо был заметен беспорядок на кухне-гостиной, а образ расхристанного и помятого юноши дополнял картину.

Сам Никлас сейчас старался действовать по науке своего первого наставника, любившего повторять, что в отпуске настоящий кавалерист днем всегда слегка пьян и выбрит до синевы, а ночью – слегка выбрит и до синевы пьян. Вот переходный момент утренней балансировки между двумя этими состояниями сейчас и пытался воспроизвести Никлас.

– Кан их герр офицер зиен? – сделав вид, что подавил зевок, спросил Никлас и поднял руку, демонстрируя черную печатку райхсриттера. После высказанной им просьбы увидеть офицера командир поисковой группы вышел вперед.

Немецкий Никласа был не плох, а очень плох. Но с недавнего времени рейхсвер – как и легионы Москвы уже давным-давно, начал активно привлекать в свои ряды опытных специалистов из-за границы, так что неговорящий по-немецки человек с офицерским патентом никого не удивлял. Но Катрин предупредила, что, если сразу начать общаться на чужом языке, может сложиться предвзятое отношение. Сейчас, похоже, пока все шло хорошо – в облике командира поисковой группы Никлас не видел ни недоверия, ни угрозы.

– Герр офицер, кам цу мир. Битте, – попросил Никлас его следовать за мной.

Не оглядываясь поднявшись по лестнице, он дождался, когда командир поисковой группы поднимется следом. Мельком бросил взгляд на погоны – штаб-вахмистр. Поманил его за собой, двинулся в сторону спальной комнаты. Приоткрыв дверь на заранее подготовленное расстояние, не больше и не меньше – с Катрин долго вымеряли, Никлас жестом показал вахмистру заглянуть. Тот бросил короткий взгляд в спальную комнату, оценил увиденное.

Разбросанные из чемодана вещи и раскатившиеся по полу бутылки, кровать со смятым постельным бельем, накрытые одеялами две голые девушки – голые только в тех местах, которые выглядывали из-под ткани. На самом деле обе были одеты и готовы бежать, если что. И главное, что должен был увидеть командир поисковой группы, – серый мундир Катрин, небрежно брошенный, а на деле тщательно положенный так, чтобы можно было заметить на кителе часть герба белой аристократии Рейха.

Штаб-вахмистр смотрел в проем двери не дольше секунды, после чего сделал шаг назад. Сейчас наступал самый острый момент – и Никлас, внутренне обмирая, приготовился говорить. Но все сразу пошло кувырком, совершенно не так, как было запланировано.

– Зачем вы мне показывать свой пустой спальня? – ровным голосом произнес штаб-вахмистр на русском. После, повернувшись к приоткрытой двери, бегло произнес что-то на немецком. Всю фразу Никлас не понял, уловил лишь некоторые знакомые на слух слова – брат Отто, номер, машина, пункт пропуска…

Не глядя больше на Никласа, штаб-вахмистр развернулся и направился обратно к лестнице. Застучали каблуки по ступеням, прозвучала резкая команда и почти сразу хлопнула дверь – поисковая группа покинула здание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.