Гектор Шульц
Комнатка

Пролог.

Что было первым? Темнота или холод? Не знаю. Мне показалось, что они пришли одновременно, но лишь на одно мгновение. Холод был первым. Он жег голую кожу, но делал это подчеркнуто лениво, словно еще не успел набрать полной мощи. И с каждой секундной холод становился сильнее.

Темнота не так донимала меня. Она просто была вокруг. Чернильная, всепоглощающая, беззвучная, тоскливая. Опять на одно мгновение. Звук я тоже услышал. Глухой, далекий. Словно кто-то говорил вдалеке, надев на голову ведро. Темнота завибрировала, отдавшись в ушах тяжелым гулом. Мыслей не было, их полностью выдавил из головы страх. Чего я боялся? Не знаю. Темноты, холода, странных звуков? Или боялся просто так. Без причины.

Дрожащие пальцы коснулись холодной поверхности. Шершавой, слегка сыпучей. Ржавой. Воздух пах железом и соленым потом…

Свет больно резанул по глазам, моментально рассеяв темноту и изгнав холод. В висках заломило, а сердце застонало, сдавленное тяжелой лапой. Звуки стали громче и отчетливее. Теперь я слышал все и слышал очень хорошо. Чувствовал, что на меня смотрят, но сам до одури боялся открыть глаза. Боялся, что теплый свет оставит вместо них две обугленные дыры, наполняющие воздух запахом удушливой пали.

Хотелось пить, да и желудок тут же напомнил о себе, когда я почуял вкусный аромат выпечки. Легкий, почти невесомый, они дразнил меня и заставлял желудок бесноваться от голода. И это веселило тех, кто смотрел на меня. Я слышал их смех. Так смеются люди, уверенные в собственном превосходстве. Откуда я знал это? Понятия не имею. Мысли, мысли… Как собрать их в кучу и заставить голову работать?

Я разбит и ничего не соображаю. Тело мне почти не подчиняется, как будто мозг засунули в новую оболочку, к которой он еще не привык. Как же страшно… Как открыть глаза? Как теперь быть?

– Заморыш какой-то, – тихо произнес чей-то голос. Высокий, с визгливыми нотками, от которых сразу мороз по коже прошел. Щепоть презрения, высокомерие… все сменилось подобострастием, когда раздался другой голос.

– Перестань, – недовольно протянул он. Глубокий голос, низкий, уверенный. Знающий, что решающее слово останется за ним. Способный приказывать другим замолчать. Ленивый и небрежный, как у настоящего вожака.

Я вздрогнул, когда ощутил тяжелое дыхание совсем рядом. Чье-то лицо было в сантиметре от моего лица. Пахло сигаретами, колбасой и неуловимо-сладковатым запашком смерти. Впрочем, последний сразу же исчез, будто это всего лишь игра воспаленного воображения.

– Добро пожаловать в Комнатку, – в голосе послышалась улыбка. Странная улыбка, странный тон… словно мне только что сообщили о смертном приговоре. Сообщили буднично и легко. – Вытащите его. Одеяло кто-нибудь принесет?! Или мне самолично за ним сходить?

Никто не решился отправлять обладателя глубокого голоса за одеялом. Вместо это раздался шорох, гулкие шлепки по металлу и моей кожи вдруг коснулись чьи-то руки. Несколько пар рук. Какие-то были осторожными, боялись обжечься. Другие наоборот, жесткими и бесцеремонными. Пальцы впились в мое тело и потянули на себя. Света стало так много, что я невольно застонал. Глаза так и оставались закрытыми. Я не открыл бы их даже за плитку шоколада. Даже под угрозой смерти не открыл бы их.

– Что он там бормочет? – поинтересовался визгливый голос. Девчонка, конечно же. Сразу стоило бы догадаться. Жесткие, костлявые пальцы бесцеремонно принялись блуждать по моему лицу, а следом пришел сильный шлепок и ожог. – Внятно говори, заморыш.

– Унаги! – небрежно поинтересовался первый голос, и я инстинктивно сжался в комочек. В этом голосе не было угрозы. Была лишь смерть.

– Ратто… я, это… – виноватое шмыганье и… страх. Голос девчонки дрожал. Я слышал, как она шумно сглатывает слюну. Как мелко подрагивает ее рука, лежащая на моем плече.

– Вытащите его, – неизвестный Ратто, казалось, пропустил мимо ушей её бормотания, но я знал, что это не так. Пусть в его голос вернулась привычная ленца, но он не забыл. Такие, как он никогда и ничего не забывают. – Укройте одеялом. Потом рассмотрите, а ну брысь!

Теплое и колючее коснулось кожи, вернув на миг ощущение уюта и спокойствия. Я словно плыл по воздуху, поддерживаемый десятками пар рук – ласковых и не очень. Они бережно опустили меня на мягкое и прохладное, укрыли ноги и исчезли. Тепло… После холодной тьмы и обжигающе-ледяного металла тепло баюкало. Хотелось спать. Голова шла кругом. Мысли, рваные и абстрактные, медленно, но верно исчезали. Хочется спать.

– Как думаешь, куда попадет? – с одышкой прошептал кто-то.

– Куда попадет, туда и попадет, – отмахнулся другой и, тоже понизив голос до шепота, добавил. – Не трепи языком. Услышат, Ратто с тебя шкуру заживо сдерет за такие разговоры.

– Интересно же, – обиженно ответил первый. Он, шумно дыша, приблизил свое лицо к моему, и я снова почувствовал тепло чужого дыхания. – А все ж, как думаешь, братка?

– Худенький, вроде, – с сомнением, не повышая тона, ответил второй. – Может, умный? Тогда точно к примарам попадет. А если он нас слышит, то плохо тебе будет, Пухляш!

– А чего это мне? – задышал тот. – Тебя-то он тоже слышит.

– Угу. Только услышав, как ты сопишь, он сразу поймет, кто над ним тут дышал, – ехидно ответил ему второй и, не сдержавшись, коротко хохотнул.

– Ты же не скажешь, а, братка? – снова страх. В голосе он всегда чувствуется сильнее всего. Дрожь, липкость, волнение.

– Тихо! – предупредительно фыркнул ему второй и невидимый Пухляш послушно замолчал.

Вовремя, потому что я снова услышал визгливый голосок Унаги. Сейчас она точно была одна, поэтому её голос звучал громко и уверенно. И ядовито. Ядом было пропитано не только каждое слово, но и каждая буква, как мне казалось. Я затаил дыхание, только бы девчонка не заметила, что я давно не сплю и все слышу.

– Чего вы тут третесь? – поинтересовалась она, обращаясь к Пухляшу и его другу. Пухляш задышал, с всхлипом и громче обычного.

– Проходили мимо, – тихо и вежливо ответил второй.

– А у вас работы нет? Так я вам найду, – прошипела Унаги и следом послышались глухие звуки шлепков. – Пшли на кухню! Бегом! А то вечером в Дверь вылетите, даже пайку съесть не успеете.

Примары, Дверь, Комнатка… Я понятия не имел, что значат эти слова. Голова по-прежнему гудела, словно её доверху кипятком наполнили. Мысли разбегались, но уже не так рьяно, как раньше. Пожалуй, стоило бы осмотреться. Но я не хотел открывать глаза. Откроешь и обратной дороги в спасительный сон уже не будет. Тело вынырнет в холодной реальности и придется думать, делать и говорить… Где я, чьи голоса я слышал, что будет дальше? Сотни вопросов. Тысячи. И ни одного ответа.

Лишь разум шептал на ухо. «Открой глаза. Открой и получишь ответы». Я не хотел открывать глаза, но мне пришлось.

– Эй! Новенький! – тихий, влажный голос. Девчонка. Будто запыхалась, пока бежала к дивану, на котором я лежал. – Слышь, новенький? Вставай. Я знаю, что ты не спишь. У тебя ресницы шевелятся.

– «Черт»! – мысленно выругался я и, сжав губы, нехотя приоткрыл глаза. И тут же застонал, когда яркий свет резанул по ним так, словно и не свет это был, а ржавый зазубренный нож, безжалостно вонзившийся в податливую плоть глазных яблок.

– Привыкнешь, – со знанием дела ответила девчонка и в ее голосе послышалась улыбка. – Когда из Сундука выбираешься, всегда так. Хочется есть, пить, а глаза горят, будто в них солью посыпали.

– «Точнее и не скажешь», – снова подумал я, но вслух свои мысли решил не озвучивать. Да, я видел, что передо мной стоит человек. Вернее, цветная клякса, дрожащая, как разбавленная акварелью вода на стекле.

– Протри глаза, – посоветовала девочка и я услышал тихий шорох, после чего свет потускнел и стал менее режущим. – Так лучше?

– Да, – выдавил я из себя непослушное слово. Оно получилось хриплым, как ворона каркнула.

– После Сундука всегда так, – вздохнула она, помогая мне принять сидячее положение. Я кивнул, поблагодарив ее за помощь, а потом решился повторить попытку и снова открыл глаза. Боль никуда не делась, она была, но уже не такая режущая. Теперь я мог видеть, пусть и с оговорками. Контуры предметов и лицо девчонки расплывались дрожащей радугой, лишь небольшие участки был в фокусе. Зато я наконец-то увидел лицо той, кто со мной заговорил.

Лицо было круглым, кожа ровная и чистая. Разве что покрытая россыпью веснушек, делая девчонку похожей на перепелиное яичко. Живые, любопытные глаза. Медовые. Наверное, свет так падал или последствия моего лежания в странном «сундуке», о котором она говорила, искажали восприятие. Пухлые губы, пухлые пальцы, почесывающие щеку. Крепкие руки, которые больше бы подошли мальчишке. Да и сама она напоминала мне крепкое деревце. Не слишком красивое, зато способное устоять в любой град и ураган.

Она была одета в светло-зеленый костюм, на ногах мягкие, белые тапочки. С минуту мы молча рассматривали друг друга, будто пытались отыскать одним нам ведомые ответы на вопросы. На миг появилось странное ощущение. Словно девочка приценивается ко мне, пытается понять, какой товар ей всучили.

– Как тебя зовут? Имя помнишь? – спросила она, присаживаясь на стульчик, рядом с диваном. Поморщившись, я отрицательно мотнул головой.

– Нет, – буркнул я, но девчонка безразлично пожала плечами и хмыкнула, словно и не ожидала чего-то другого.

– Меня Никуман зовут. Можно просто Нику. Твое имя Телевизор потом скажет, – ответила она и, вытащив из кармана шуршащий сверток, протянула его мне. – На, поешь. Не боись. Это пирожок.

– С-спасибо, – я снова покраснел, когда стиснутые губы нехотя пропустили сквозь себя шипение.

– Жуй быстрее и не пасибкай, – послышался еще один голос. Повернув голову направо, я увидел еще одного человека. Худощавого мальчишку в очках, одетого в светло-зеленую одежду, такую же, как и у девочки. Он, вальяжно развалившись в кресле, болтал ногой и лениво листал книгу в коричневой обложке. На меня он даже не посмотрел. Лишь добавил: – Ратто ждать не любит. Сама знаешь, Нику.

– Ой. Это да, – вздохнула девочка и, подергав мою руку, скомандовала. – Ешь быстрее и пойдем.

– Куда?

– Узнаешь, – отрезал мальчик в очках, смерив меня презрительным взглядом. – Любопытному на днях прищемили нос в дверях. Слыхал? А потом из того носа наварили супу и скормили его нихилам.

– Хватит пугать его, – рассмеялась девочка, а потом, бросив взгляд вдаль, побледнела. – Но ты правда, новенький, ешь быстрее.

– «Это сложно», – подумал я, запихивая остатки пирожка в рот и работая челюстями.

– По пути доешь, – подстегнула меня Нику, без лишней вежливости поднимая за руку с дивана. – Главное, не дерзи ему, понял?

– П-понял, – ответил я, так и не поняв, кому не стоит дерзить.

– Не слишком он красноречив, – усмехнулся мальчик в очках и тихо добавил. – Дурень какой-то.

Я промолчал, хоть и не сомневался, что сказано это было так, чтобы я услышал. И я услышал. И промолчал. «Как и всегда», услужливо подсказал внутренний голос.

Несмотря на то, что Нику торопилась, я все же успел мельком осмотреть место, куда попал. Потрепанный диван, на котором я лежал, находился в центре помещения, напоминающего уютную гостиную в старом рёкане. Пять шкафов с книгами, мягкие, низкие кресла и… старый телевизор по центру. Пузатый, смешной, со скошенным корпусом и зеленоватым экраном, он смотрел на меня мертвым, стеклянным взглядом, но я готов был поспорить, что он смотрел именно на меня.

Слева от дивана находилась другая зона, огороженная раздвижными сёдзи. Там в два ряда стояли простые деревянные кровати, аккуратно заправленные и чистенькие. На некоторых из них кто-то лежал, но Нику шла слишком быстро, и я не успел рассмотреть обитателей спальни. Вместо этого, обернувшись, я посмотрел назад. И тоже увидел спальные места. Обычные футоны с легкими одеялами, лежащие на полу, рядом с тяжелой дверью. Огромной, окованной металлом, тяжелой дверью… Нику шикнула мне и, схватив за руку, потащила за собой, не забывая бормотать себе под нос, что таинственный Ратто ее убьет за опоздание.

Мы пролетели мимо еще одной сёдзи и мой нос учуял вкусный запах свежей выпечки и жареного мяса. Желудок, несмотря на съеденный пирожок, тут же проснулся и нарушил тишину еле слышимым рокотом. Будь с нами тот мальчик в очках, я был уверен, он бы не удержался от шпильки. Но его не было. Зато были другие.

Мои ровесники, все, как один, в одинаковых костюмах. Только цвета было три. Светло-зеленый, как у Нику. Сиреневый. И темно-серый. «Серые», как я их прозвал мысленно, передвигались странно. Они, буквально срастались со стенами и старались побыстрее прошмыгнуть мимо других. Их лица были опущены, а головы вжаты в плечи, но их и так никто не замечал. Даже Нику, которая изредка здоровалась с кем-нибудь, казалось, игнорировала их. Группы разделяли не только цвета, но и то, как они себя вели.

«Зеленые» шли гордо, подчеркнуто лениво, смотря прямо перед собой. «Сиреневые» были задумчивыми и чаще всего куда-то спешили, держа в руках то ящики с инструментами, то ведра, то книги. Их глаза рассеянно блуждали по сторонам, но все же в них не было той тупой покорности, как у «темно-серых». Последние мне напомнили тени, которые дрожат и исчезают, если рядом обнаруживается яркий источник света. Для них таким светом были другие цвета.

– Так. Запомни. Говорить будешь, когда тебя спросят. Понял? – шепнула мне на ухо Нику, когда мы дошли до отдельной комнаты, из которой доносился смех и разговоры. Однако она, запнувшись, замолчала, увидев в проеме рослого, жилистого мальчишку, на две головы выше меня. Он единственный ходил без куртки, в одной лишь белой майке, а сухие, узловатые мускулы говорили о том, что силенок у него достаточно и он их без раздумий применит, если потребуется.

– Добро пожаловать в Комнатку, – улыбнувшись, дурашливо поклонился он и, отойдя в сторону, дал нам пройти. Меня на миг бросило в пот, когда я узнал голос. Этот голос был первым, что я услышал, когда исчезла темнота. Рослый, словно подтверждая, кивнул и добавил. – Я – Ратто. А это примары.

Примары, замолчав, исподлобья и безо всякого стеснения рассматривали меня. Я же, покраснев, опустил глаза и послушно уселся на стул в центре спальни, куда меня посадил Ратто, больно вцепившись пальцами в плечо.

– Не стоит так трястись, – зевнул он, усаживаясь напротив меня. Я отметил, что сел только он, а остальные, как стояли вокруг, так и продолжали стоять, будто ждали разрешения. – Мы не страшные.

– Первые сутки, – визгливо хохотнула тощая, остроносая девчонка с черными, злыми глазками. Расположенные очень близко к носу, они делали её лицо похожим на пуговицу. Не сдержавшись, я улыбнулся сравнению. Зря… Тощая словно поняла, что меня развеселило и злобно зашипела. – Тебе смешно, смотрю? Поглядим, как ты будешь лыбиться после!

– Цыц, Унаги, – лениво махнул рукой Ратто и девчонка моментально умолкла, что меня ничуть не удивило. За ленью не слишком хорошо пряталась злоба и раздражение, и тощая сразу это почувствовала.

– Прости, – пискнула она и, спрятавшись за спинами «друзей», принялась молча буравить меня злобным взглядом. Ратто не обратил на её извинения никакого внимания. Такие, как он, никогда и ничего не забывали. И тощая знала это, как и каждый присутствовавший в спальне.

– Как тебя зовут? – Ратто подался вперед, склонил голову и внимательно осмотрел меня. Теперь я понимал, что это маска. А под маской прячется совсем другой Ратто. Такой, ленивый окрик которого способен заставить заткнуться любого. Да так, что тому потом кошмары ночью будут сниться.

– Не п-помню.

– А-а чего ты так говоришь? – передразнил меня примар, вновь заставив покраснеть.

– Н-не знаю, – пожал я плечами. Хотелось сквозь землю провалиться от стыда. Я не мог ни одного слова нормально произнести, и пусть я не смотрел на друзей Ратто, но поклялся бы, что каждый из них сейчас лыбится и еле сдерживает смех.

– Ладно, – хмыкнул он и шепотки моментально исчезли. То, что он здесь главный, я уже понял. Меня настораживало одно – тупая покорность и страх остальных. Они боялись темноглазого Ратто. Боялись каждого его взгляда и каждого его слова, будто вместо привычной шутки он в любой момент мог озвучить смертный приговор. – В Комнатке не без урода, дружок. Сам потом убедишься. Помнишь что-нибудь еще?

– Нет, – я покачал головой. Я и правда ничего не помнил. Словно моя жизнь началась в том железном ящике, откуда меня достали совсем недавно. Лишь редкие обрывки, настолько темные и расплывчатые, хаотично плавали в мыслях, не желая срастаться в единую картину.

– Ожидаемо. Из Сундука все такими появляются, – кивнул Ратто и, чиркнув бензиновой зажигалкой, закурил помятую сигарету. Я заметил, какими жадными глазами на него посмотрели «друзья», но ни один из них даже не заикнулся о том, что тоже хочет курить. – Ну, я тебя успокою. Мало кто помнит что-то из прошлого. Так… обрывки, какие-то мысли, образы, привычки и все. Не более. Но одно ты помнить должен.

– Что? – тихо спросил я, испуганно смотря на окруживших меня примаров.

– Полезные таланты, – рассмеялся Ратто, и в его черных глазах загорелся недобрый огонек. Он кивнул в сторону Нику, которая молча стояла рядом. – Никуман у нас заведует кухней. В её голове столько рецептов, что ни одна книга вместить не сможет. Пальчики оближешь, дружок. И сожрешь их, а потом еще добавки попросишь. Она из риса и кипящей воды такую вкуснятину соорудит, что лучшие повара слюной от зависти подавятся. Если б они были еще тут, хе-хе.

– Скажешь тоже… – застенчиво протянула Нику и резко замолчала, когда Ратто повернулся к ней и громко шикнул. – Прости, пожалуйста.

– Не люблю, когда меня перебивают, – пояснил примар. Он сделал последнюю затяжку и протянул окурок в сторону, не глядя. Окурком, с необычайно довольной физиономией, тут же завладел знакомый мне мальчик в очках. Он тоже затянулся и передал окурок другому. – Ладно. Что умеешь делать?

– Делать?

– Я невнятно спросил? – с угрозой поинтересовался Ратто, заставив меня опустить глаза.

– Нет.

– Тогда почему переспрашиваешь? Или ты из тех дебилов, кто постоянно переспрашивают? Не люблю таких.

– Я н-не де-дебил.

– Ага. Спишем на шок, так и быть. Просто прими к сведению, что я люблю, когда на мои вопросы отвечают сразу.

– Х-хорошо.

– Х-х-хорошо, – снова передразнил меня Ратто и усмехнулся. – Ну, что умеешь делать? В чем-то ты точно хорош? Готовить умеешь? Может в ремонте силён?

– Нет.

– Исчерпывающе, – зевнул Ратто. – Смотри, Нику у нас повар. Заведует кухней и теми, кто там работает. Она ценная для Комнатки. Унаги, – он указал пальцем на тощую девчонку с лицом-пуговицей, – спит так чутко, что рядом с ней мышь не прошмыгнет и очень хорошо подмечает ложь.

– А еще я слежу за порядком, – прошипела Унаги, жутко оскалившись. Зубки у нее были маленькими, белыми и острыми.

– Следит, – подтвердил Ратто. – Когда не лентяйничает и не докапывается до нихилов. Ну, развлекаться в Комнатке тоже надо, так и от тоски помереть можно. Пенсне… да, тот с книжкой, – он кивнул в сторону знакомого мне мальчика в очках. – Наш умник. Знает все и обо всем. Еще он единственный, с кем говорит Телевизор.

– Т-т…

– Телевизор, – закончил за меня Ратто и, не сдержавшись, рассмеялся. Его смех жалил острее шуток и передразниваний. – Познакомлю попозже, когда устроим тебе экскурсию…

– Да, ладно, Ратто. К чему этот цирк, – фыркнула вдруг Унаги, заставив остальных побледнеть и сделать шаг назад. – Ясно же, что он нихил!

– Когда мне будет нужно твое мнение, я спрошу, – прищурившись, ответил ей Ратто. В его голосе не было издевок. Лишь равнодушие и злоба. – После отбоя отправишься на кухню и будешь следить за нихилами, чтобы не лентяйничали. Ясно?

– Да, – всхлипнула та, но Ратто этого было мало. Он повернулся к Нику и, дождавшись, когда бледная девочка посмотрит на него, добавил.

– Что на завтрак?

– Лапша с курицей, яйца, тушеный рис, – машинально ответила та. Ратто язвительно улыбнулся и кивнул, повернувшись к Кильке.

– Займешься лапшой. Может после этого перестанешь перебивать меня.

– Да, Ратто. Но это же работа… – она не договорила, вовремя спохватившись и закусив губу до крови.

– Я знаю, чья эта работа. И ты знаешь, – ответил он, равнодушно смотря на трясущуюся от страха девочку. – Не расстраивай меня. Ты знаешь, что больше всего на свете я не люблю, когда лезут не в свое дело. Ладно, – Ратто хлопнул в ладоши и благодушно улыбнулся, смотря на меня. Только вот мне улыбаться совершенно не хотелось. – Вижу, ты вопрос пытаешься из себя исторгнуть, дружок. Не робей. Сегодня твой первый день в Комнатке, а я до распределения новичков не наказываю.

– А кто т-такие н-нихилы? – давясь словами, спросил я. Странное слово мне слышать уже доводилось и где-то глубоко в душе я знал его значение, но сейчас не мог вспомнить. Вместо ответа Ратто поманил меня за собой к выходу из спальни, а когда мы встали в дверном проеме, он указал пальцем на пробирающегося вдоль стены мальчишку в темно-серой курточке и темно-серых штанах.

Все бы ничего, но мальчишка выглядел слишком уж забитым. Его взгляд, потухший и покорный, когда его окликнул Ратто, даже не изменился. Развернувшись, мальчик остановился в двух шагах от посмеивающихся ребят и опустил глаза.

– Куда идешь? – лениво спросил Ратто, внимательно следя за моей реакцией. Мне почему-то стало жаль мальчишку. Он с трудом унял дрожь, раболепно наклонил голову и тихо ответил. – Куда? Громче говори.

– На кухню. Нику сказала, что нужно помыть грязную посуду. Сегодня моя смена, – мальчик так и не поднял взгляд на нас, предпочитая рассматривать обувь и пол.

– Свободен, – махнул рукой Ратто и мальчик, вздрогнув, умчался вперед. – Как его, Унаги? Напомни.

– Тайяки, – довольно ответила тощая, которая будто радовалась увиденному.

– А, точно. Любитель конфет, – хлопнул себя по лбу Ратто и, пихнув меня локтем в бок, усмехнулся. – Надо бы тебе показать, что тут у нас и как.

Странная, должно быть, со стороны это была процессия. Впереди, на правах хозяина, шел Ратто. Он шел ровным, уверенным шагом, не слишком быстрым и не слишком медленным. За ним семенил я, причем именно что семенил. Ноги, словно после долгой прогулки, гудели и отказывались мне повиноваться. А идущая позади меня Унаги не отказывала себе в удовольствии периодически шпынять меня сухим кулачком в бок. Остальная свита, напоминая призрачные тени, следовала в небольшом отдалении от нас.

– Комнатка – наш дом, – начал Ратто, остановившись неподалеку от знакомого мне дивана. Интуитивно я понял, что это место – центр таинственной Комнатки, а мрачно поблескивающий в углу телевизор казался мне её сердцем. – Никто не знает, кто был первым обитателем Комнатки. Мы пытались узнать. Много раз, но ничего не вышло. Даже Пенсне не смог разговорить Телевизор, а он в этом деле мастер. Откуда в Сундуке появляются новенькие, зачем и почему… этого мы тоже не знаем. Есть вопросы, на которые невозможно получить ответов. Усек?

– Да, – я потер плечо, в которое врезался кулачок Унаги. Несмотря на ее худобу, удары выходили сильными, и я был уверен, что через пару часов на плече расцветет синяк.

– Ты немногословен, – с улыбкой заметил Ратто. – Не люблю болтунов, знаешь ли.

– «Поэтому сам не затыкаешься, упиваясь каждым своим словом», – подумал я и, как обычно, не стал озвучивать свои мысли. Не только потому, что не мог выдавить из себя такое длинное предложение, но и из-за банального страха. Ратто, не знающий, что за мысли гуляют в моей голове, воспринял молчание за согласие и продолжил экскурсию.

– Начну, пожалуй, с главного. Видишь ту Дверь? – он указал пальцем на тяжелую дверь, которую попросту было невозможно не заметить. – Никогда не пытайся открыть её сам. За ней Судилище. Покинувший Комнатку покидает её навсегда.

– М-можно с-с-спросить? – Ратто удивленно обернулся и развел руками. На его лице явно читалось разочарование.

– Ну, спроси. На будущее, кстати, напомню. Не люблю, когда меня перебивают.

– И-извини, Р-р-р…

– Извиняю. Пока ты мое имя произнесешь, черед нового Жребия придет. Или зарычишь еще до смерти, – сварливо ответил Ратто. – Что ты хотел спросить?

– Ч-что та-акое С-судилище?

– Это знают только изгои, – зловеще ответил он, смотря на Дверь. – Те, кто покинул Комнатку. Впрочем, новые друзья тебе наверняка чего-нибудь расскажут. Вечерами только и остается, что думать и гадать. За хорошую догадку получишь конфетку.

– П-правда?

– Чего? Нет, конечно! – фыркнул Ратто. – Шуток не понимаешь?

– «Таких шуток точно не понимаю», – мелькнула в голове мысль, обварив мозг и душу. Почему я помню это, но не свое имя?! Очередной вопрос, на который нет ответа? Или это возвращающиеся воспоминания, как и говорил Ратто. Кто знает…

– Тебе надо запомнить одно. Никогда не пытайся открыть Дверь, иначе Судилище заберет тебя. Только я имею право открывать Дверь после Жребия. Ну и… сам потом узнаешь, – загадочно усмехнулся он, а его друзья поддержали смешок противным гыканьем. – Ладно, ты наверняка заметил, что Комнатка поделена на зоны, да?

– З-заметил.

– Какой внимательный мальчик, – усмехнулся Ратто и даже хлопнул меня по плечу. Несильно, по-дружески. Как ему удается так ловко менять маски, превращаясь из своего парня в нечто тошнотворно-противное и злобное? Так и не скажешь, что ему пятнадцать. Стоп! Пятнадцать? Откуда я знаю, что ему пятнадцать? Да, я слышу свой голос, все примерно одного роста. Но почему именно пятнадцать?

– Слушай! – прошипела позади меня Унаги, снова ужалив спину кулаком. – Он для тебя распинается, балбес!

– П-п-п…

– Проехали, – буркнула она, отступая на шаг назад. Ратто, с интересом следивший за нашей короткой беседой, покачал головой.

– Слушай, дружок. Я повторных экскурсий не вожу. Кто знает, куда ты попадешь после Жребия. А он случится уже вечером.

– Жребий? – нахмурился я, услышав очередное непонятное слово.

– Жребий, – кивнул Ратто и гадко улыбнулся. – Видишь ли, новенькие приходят иногда чуть ли не два-три раза в неделю, а места здесь на всех точно не хватит. Поэтому Телевизор велел нам бросать Жребий. Когда приходит новенький, кто-то из старичков уходит.

– К-куда уходит?

– Туда, – мрачно бросила Унаги, указав костлявым пальцем на таинственную Дверь.

– Об этом потом узнаешь. На Жребии присутствуют все. Итак, как ты понял, Комнатка поделена на зоны, – нетерпеливо перебил девчонку Ратто. – У Двери обитают нихилы. Ты их видел уже. Они в темно-сером.

– А кто т-такие н-нихилы?

– Рад, что ты спросил, – съязвил Ратто и, хрустнув шеей, ответил. – Нихилы – это те, кто не обладают талантами и бесполезны для Комнатки. Они занимаются только грязной и тяжелой работой. Тем, чем другим заниматься по статусу не положено. Видишь ли, Комнатка – наш дом. Это правда. Но мы предоставлены сами себе и почти никакой помощи не получаем. Лишь иногда в Сундуке вместе с новеньким оказывается ящик с припасами. Мелочи, которые мы самостоятельно добыть не в состоянии, и без которых нам будет очень тяжело. А так… приспособились. Нику и Лучок заведуют кухней и садом. Нику готовит еду на всех, а Лучок постоянно в саду пропадает. Да, у нас свой сад есть. Небольшой, но мы справляемся, – с гордостью ответил Ратто, заметив мое удивление. – Комнатка не ограничивается только спальнями. Есть нюанс, правда. В Комнатке одновременно могут жить лишь двадцать семь человек. Поэтому и нужен Жребий. Он освобождает место для новеньких. Понятно?

– Да.

– Отлично. Тогда идем дальше. Видишь спальню, напротив кухни? Она закрыта сёдзи, – Ратто дождался моего кивка и продолжил. – Там живут нецесы. Они обладают талантами, но незначительными. Кто-то ловко орудует ножом, поэтому приписан к кухне. Кто-то сильный и используется в тяжелых работах, где нихилы пасуют. Только их талант узок и единичен. Понимаешь?

– Да.

– Хорошо, – буркнул Ратто. – Спальня, где мы с тобой познакомились, принадлежит примарам. К примарам относятся те обитатели Комнатки, кто обладает редкими и очень ценными талантами. Нику, как ты уже понял, заведует кухней. Без нее мы черт-те что ели бы. Лучок поставляет ей овощи и фрукты. Пенсне говорит с Телевизором и способен сладить с любой поломкой. Масута (мастер), – он кивнул на симпатичную девочку с холодными, голубыми глазами, – не только прекрасно поет, но и чинит нашу одежду, если та вдруг прохудится. С иголкой она обращается, что Нику с ножом. Не советую её злить. Горячий у нее нрав.

– Очень. Горячий, – манерно протянула та и улыбнулась одними губами. Только улыбка вышла неживой и слишком уж напряжённой.

– Каждый из примаров неотъемлемая часть Комнатки. Без них всем будет туго, – усмехнулся Ратто. – Ладно… Ну и расскажу немного о правилах. Нихилам запрещено разговаривать с примарами. Они могут лишь отвечать, если их спросят. В глаза смотреть тоже запрещено. Если нихилу что-то нужно от примара, то он обращается к нецесу и тот передает просьбу. Нецесам можно говорить со всеми, но запрещено заходить в спальню примаров без разрешения. Для всех – это запретная зона. Усек?

– Да.

– Молодец.

– А Ж-жребий?

– Жребий… Жребий мы проведем сегодня, когда проснется Телевизор, – Ратто указал пальцем на телевизор в углу. – Пенсне его разбудит, и мы узнаем, куда ты попадешь. Затем Сундук даст тебе одежду и припасы для Комнатки. Нику, нам хватит соли?

– Да, в кладовой еще есть полмешка, – кивнула девочка, задумчиво смотря себе под ноги.

– Хорошо. Может в этот раз виски побольше дадут, – вздохнул Ратто и жадно облизнулся.

Странное это было место. Похожее на обычный рёкан, где обычно останавливаются путешественники или просто усталые путники. Я не помнил других рёканов, но где-то в голове витало именно это сравнение. Наверное, память частично возвращалась, как и говорил Ратто.

Три спальни, кухня, сад, который я пока не успел увидеть, кладовка, телевизор, огромный металлический ящик в углу, рядом со спальней примаров, несколько сёдзи поменьше и тяжелая Дверь у спальни нихилов. Хотя, их спальню и спальней-то не назовешь. Ни стен, ни укрытия от любопытных глаз. Простые футоны, одинаковые тумбочки у изголовья, и одинаковые тихие дети, сидящие на них в ожидании приказов.

Когда Ратто потерял ко мне интерес, то меня усадили на диван рядом с телевизором и оставили наедине. Со мной никто не заговаривал, проходящие мимо старались побыстрее прошмыгнуть и лишь Пенсне изредка подходил к шкафу, брал с полки пару книг и, загадочно улыбнувшись, уходил в спальню примаров.

В остальном в Комнатке не было места праздному ничегонеделанью. Каждый чем-то занимался, а если случалась вдруг свободная минутка, то её предпочитали посвятить сну или отдыху. Поначалу мне было любопытно наблюдать за жизнью Комнатки, но общая атмосфера и неприязненные взгляды проходящих мимо дивана вызывали страх. Ратто обмолвился, что вечером состоится процедура Жребия и загадочный телевизор, смотрящий на меня холодным, зеленоватым глазом определит мою судьбу. Неприязнь тоже объяснялась легко. Я стану частью Комнатки, а кому-то из ребят предстоит её покинуть и отправиться за Дверь. Я не знал, что за ней находится, а странное название – Судилище – ни о чем не говорило. Лишь сердце начинало биться быстрее и мысли опутывал страх, если я слишком долго рассматривал Дверь.

Я привык молчать. Вспомнил, почему. Виной всему полная неспособность нормально говорить. Спокойно и без кривляний я мог произнести лишь два слова – да и нет. Остальные выходили из моего рта с трудом и сопровождались уродливой пантомимой, спазмами связок и комком в горле. Говорить свободно и легко я мог только в своих мыслях. Но кто я, откуда и как очутился в Комнатке? На месте этих вопросов зияла большая дыра.

Ратто сказал, что память частично восстановится. После Сундука всегда так. Наверное, он имел ввиду тот металлический ящик в углу. После распределения он выдаст мне одежду и припасы для жителей Комнатки. Так просто? Вопросов было много, но я лучше промолчу, чем буду пытаться выплевывать слова перед улыбающимся Пенсне или ехидно шипящей Унаги. Я привык молчать. Гораздо лучше говорить так, чтобы тебя никто не слышал.

– Нервничаешь? – от тихого голоса в углу меня бросило в пот. В креслах никто не сидел, Пенсне удалился с книгой минут десять назад. Лишь телевизор, тускло поблескивая зеленоватым экраном, смотрел, казалось, прямо на меня.

– К-кто здесь? – так же тихо спросил я. Раздался переливчатый смешок и послышалось гудение старой техники. По экрану телевизора пробежали светло-зеленые полосы и экран загорелся мягким светом.

– Я, – тихий голос доносился из телевизора. Но, насколько я помнил, телевизоры не обладают разумом. А этот… этот отвечает на вопросы и говорит со мной. Говорит? – Да, говорю. И более того. Мыслю. И существую.

– Т-т-ты…

– Да, читаю мысли, – подтвердил он и помехи на экране на секунду сложились в улыбающееся лицо. – Можешь просто мысленно со мной разговаривать. Иначе тут соберется вся Комнатка, чтобы посмотреть на невиданное доселе зрелище.

– «Зрелище»?

– Да. Заика тужится и краснеет, пытаясь что-то сказать старому телевизору, – из динамиков послышалось потрескивание, а через пару мгновений я понял, что телевизор так смеется. – Впрочем, не будем об этом. Я задал вопрос. Ты нервничаешь?

– «Да. Немного».

– Не стоит. Каждый занимает свое место в Комнатке. Займешь и ты.

– «Что ты такое»?

– Я думаю, это очевидно.

– «Телевизоры не обладают разумом».

– Ты так уверен в этом? Ты видел много телевизоров? – усмехнулся зеленый экран, снова показав мне улыбающееся лицо, созданное из помех.

– «Нет. Просто знаю. Не могу объяснить», – нервно пожал я плечами.

– Память не вернется к тебе полностью. Что-то ты вспомнишь, без сомнений. Но большая часть памяти канула в небытие. Конечно, я знаю о тебе все. Кто ты, кем был… и кем будешь, – телевизор резко замолчал, а экран перестал светиться, когда из-за угла показалась процессия – два мальчика и хромающая девочка в темно-сером. Девочка, побагровев, тащила в руках тяжелую кастрюлю, но ей никто не помогал. Мальчики, одетые в сиреневые костюмы, не обращали на неё внимания. Девчонка, проходя мимо дивана, бросила осторожный взгляд на меня и робко улыбнулась. Я же, покраснев, смутился и отвернулся.

– Так устроена Комнатка, – произнес телевизор, когда процессия отошла подальше. – Каждый приносит пользу. Даже те, кто ничего не умеет.

– «Ты сказал, что знаешь обо мне все».

– Да, сказал. И повторю еще раз. Я знаю все не только о тебе, но и каждом жителе Комнатки, – тихо ответил телевизор.

– «Ты не расскажешь»?

– Нет. Расскажу только то, что стоит рассказать. Не всему стоит быть озвученным, чтобы лишний раз не путать мысли. Впрочем, Ратто уже обмолвился тебе о правилах жизни в Комнатке.

– «Откуда ты знаешь»? – удивился я, хотя удивляться было глупо. На экране возникла скептичная физиономия усатого мужчины.

– Я знаю все, что делается в Комнатке. Ты меня слушаешь вообще? – обиженно спросил голос.

– «Слушаю. Мне непонятно одно. Почему ты со мной разговариваешь тогда»?

– Любопытствую.

– «Что»?

– Любопытствую. Ты молчишь, а те, кто впервые попадают в Комнатку, рот заткнуть не могут до распределения, – сварливо ответил телевизор.

– «Не люблю говорить».

– Знаю. Болтун в своем глазу бревна не замечает, – очередная улыбка, на этот раз видны только губы. – Но вопросов у тебя много. Смею заверить, что на большинство из них ты получишь ответы. Только они тебе не понравятся. Мало кому нравится правда, тем более о Комнатке. Однако меня другое интересует. Видишь ли, я сразу понимаю, куда следует определить новичка, чтобы он идеально вписался в систему Комнатки. Процесс отлажен давно и работает, как часы. Но ты… Ты странный.

– «Чем же»? – подумал я. В голове снова всплыли обрывки воспоминаний. Меня считали странным и раньше. Откуда я это помню?

– Не могу сказать, но это весьма любопытно, – тихо ответил телевизор. – А куда ты сам хотел бы попасть? К примарам? К нецесам? Или нихилы – предел твоих мечтаний?

– «Не знаю. Правда, не знаю», – я вздохнул и поднял взгляд на большие часы, висевшие над телевизором. Почти шесть. Только я не знаю, вечера или утра.

– Вечера. Жребий будет брошен в шесть, – раздался тихий смешок. – Так ответь, покуда мы еще можем говорить. Куда бы ты хотел попасть?

– «Не знаю. Мне хорошо одному», – ответил я, заставив телевизор задуматься. По экрану вновь пробежала рябь помех и экран погас, оставив меня наедине со своими мыслями. Ненадолго.

– Ты с кем-то говорил? – поинтересовался подошедший к шкафу Пенсне. Он положил на полку тяжелую книгу и, чуть подумав, взял другую, в бежевой обложке.

– Нет, – соврал я, понимая, что мне никто не поверит. Ратто утверждал, что телевизор говорит только с Пенсне, да и ссориться с примарами не очень-то и хотелось. Тем более, пока непонятно, куда я попаду.

– Ага, – усмехнулся тот и, выдохнув, уселся в кресло.

– А к-когда бу-бу… – я сжал зубы, когда очередное слово застряло в горле. Пенсне выждал немного, шершаво улыбнулся и кивнул.

– В шесть. Сиди тут, скоро все будет понятно.

Когда часы пробили шесть раз, Пенсне поднялся с кресла, отложил книгу и, хмыкнув, кивнул кому-то, стоящему за диваном. До меня вновь донесся запах сигарет и чего-то тошнотворного, словно под диваном лежало гниющее мясо.

– Начнем, – громко произнес Ратто, положив тяжелую руку мне на плечо и не давая подняться с дивана. Я снова вздрогнул, когда Пенсне подошел к телевизору и, чуть повозившись с рычажками на передней панели, негромко выругался и хлопнул ладонью по экрану.

Обернувшись, я увидел, что позади нас собралась вся Комнатка. За мной стоял Ратто, не убирая руку с моего плеча. За ним выстроились остальные примары. Я увидел черные, наполненные влажной злобой глаза Унаги и услышал сопение Никуман. Справа от неё стояли нецесы, все в одинаковой сиреневой одежде. Нихилы стояли дальше всех, возле входа в спальню нецесов, не рискуя приближаться. Они украдкой посматривали на подготовку к церемонии, кто-то шмыгал носом или кашлял, вдохнув слишком много пыльного воздуха.

Ратто, наконец-то, отпустил меня и, обойдя диван, встал напротив. Незнакомый мне мальчик в светло-зеленом поставил перед ним низенький столик на трех ножках, а молчаливая девочка в сиреневом водрузила на столик большую чашу из позеленевшего металла. Сердце обдало холодком. Но всего лишь на миг. Словно это уже происходило раньше. Вздрогнув, я посмотрел направо и увидел Нику, которая стояла с корзиной орехов и лениво следила за приготовлениями. Однако странности на этом не кончились.

– Комнатка – наш дом, – нараспев произнес Ратто низким и глубоким голосом. На миг мне показалось, что это говорит не он, а всё вокруг – стены, пол, диван, книги и шкафы. Словно сама Комнатка обрела голос.

– Комнатка – наш дом, – вразнобой протянули остальные. Тише всех говорили нихилы.

– В Комнатке нет места бесполезным, – продолжил Ратто, ехидно улыбнувшись. Я заметил, что его лоб блестит от пота, будто каждое слово давалось ему с трудом. – Только двадцать и семь могут существовать в мире.

– Только двадцать и семь, – повторили другие.

– Пришел черед бросить Жребий и обновить кровь Комнатки. Новая кровь пришла.

– Новая кровь пришла!

– Старая кровь уйдет.

– Старая кровь уйдет! – словно завороженные повторили обитатели Комнатки. Ратто кивнул Нику и в руках у неё блеснул кривой кухонный нож для разделки рыбы. Она, подойдя к мальчишке, дождалась, когда тот протянет ей руку и, вздохнув, осторожно провела лезвием по ладони, после чего также осторожно вложила в ладонь орех. Ратто, крепко сжав его в кулаке, посмотрел на меня и улыбнулся.

– Если мне суждено уйти, я уйду. Уйду молча и с достоинством. Без обиды на братьев и сестер, – произнес он и бросил окровавленный орех в позеленевшую чашу. Затем, кивнув Пенсне, отошел в сторону. Пенсне повторил сказанные им слова и ритуал, только вот резать ладонь ему пришлось самостоятельно, как и брать из корзинки Нику орех.

Я мог лишь молчать и вертеть головой, когда остальные тоже стали подходить к чаше. Они повторяли слова, проводили ножом по ладони и бросали окровавленный орех в чашу. Прищурившись, я увидел, что каждый орех подписан. На нем было вырезано имя того обитателя Комнатки, который произносил слова. Двадцать семь орехов. По числу жителей Комнатки. Я был двадцать восьмым и своего ореха пока не имел.

Когда последний нихил бросил орех в чашу, Ратто снова вышел вперед и поднял над головой руку. Остальные, как по команде, опустили головы и замолчали. Раздался треск и шипение, а потом я услышал знакомый голос. Тихий и вежливый.

– Готовы ли вы бросить Жребий? – поинтересовался Телевизор. Я скосил глаза в его сторону и увидел, что на экране появилось лицо, состоящее из помех и редких полос, пробегающих по диагонали. Лицо худощавого мужчины с усами, тонким носом, острым подбородком и большими подвижными губами. Его уши немного заострялись кверху, но это могли быть и обычные помехи.

– Готовы, – ответил за всех Ратто, повернувшись к экрану. На губах мужчины появилась хитрая улыбка.

– Тогда влейте в Чашу воду Судилища и узрите Изгоя, – лениво произнес он, словно ему наскучили все эти ритуалы и пафосные слова. Ратто, с необычайной осторожностью, принял из рук Пенсне пузатую бутыль с зеленоватой водой и медленно вылил содержимое в чашу. Я стоял рядом и мог видеть все. Я видел, что орехи покоятся на дне чаши, а не всплывают, хоть и понимал, что это неправильно. Все орехи должны были всплыть, но сейчас казалось, что они тяжелее камня. А затем с водой стало происходить что-то странное.

Из глубин к поверхности устремились тысячи пузырьков, будто кто-то развел под чашей огонь. Орехи задрожали и пошевелились. Жители Комнатки, затаив дыхание, следили за тем, как лениво перекатываются под водой кругляши, пока один из них не дернулся сильнее других и не всплыл медленно на поверхность.

Ратто, поджав губы, осторожно вытащил всплывший на поверхность орех двумя пальцами, нахмурился и выгнул бровь. Затем поднял его над головой и громко произнес:

– Юба.

– Я? – тихо переспросила одна из девочек в темно-сером. Остальные нихилы медленно отходили от нее, пока она не осталась стоять в гордом одиночестве. Я узнал её. Она тащила тяжелую кастрюлю, пока я разговаривал с Телевизором.

– Ты знаешь правила, – спокойно кивнул Ратто. – В полночь ты покинешь Комнатку навсегда.

– Покину? – девчонка, казалось, не понимала, что сейчас произошло. Она растерянно переводила взгляд то на других нихилов, то на ухмыляющихся примаров, то на задумчивых нецесов. Затем, кашлянув, она кивнула Ратто. – Если мне суждено уйти, я уйду. Уйду молча и с достоинством. Без обид на братьев и сестер, ибо так решил Жребий.

– Так решил Жребий, – повторили остальные, стараясь не смотреть на девочку. Странно, но я не видел на её лице испуга. Вместо этого я увидел только разочарование, которое быстро сменилось безразличием.

– Отныне ты не нихил. Ты изгой. Проведи оставшееся время с пользой и попрощайся с друзьями, – улыбнулся Ратто, бросая орех с именем девочки в корзинку Никуман. – Ступай.

Я проводил её взглядом, а потом не сдержал дрожи, когда Ратто снова положил руку мне на плечо. Остальные жители Комнатки тоже не расходились. Они ждали еще одной церемонии. Инициация.

Пенсне, о чем-то тихо переговаривающийся с телевизором, хмыкнул и подошел к Ратто, давая понять, что все готово. Зеленоватый экран, горящий мягким светом, моргнул и я снова увидел усатого мужчину. И на этот раз я был уверен, что он смотрит прямо на меня. На его губах витала легкая улыбка, а помехи, выстраиваясь особым образом, заставляли глаза блестеть.

– Новая кровь, новая кровь, – пробормотал он, поджимая губы. Я же, с бешено стучащим сердцем, ждал других слов, что прозвучат подобно приговору. И дождался. – Странное что-то в этом мальчишке. Страх, робость и покорность. И в то же время… Нет, это не примар. Стать не та. Нецес? Если бы хоть один талант… Не могу найти. Странный, странный мальчишка. Тихоня. В тихом омуте… Мог бы быть… Нет, чушь! Проверить? Определенно, да. НИХИЛ!

– Ни-нихил, – повторил я, опуская голову. Где-то позади меня ехидно захихикала Унаги. Пенсне, буркнув что-то под нос, покачал головой. А Ратто елейно улыбнулся, словно кот, объевшийся сметаны.

– Нихил, – с издевкой повторил он и, подняв голову, громко крикнул. – Нихил!

– «Нихил», – слово обожгло душу, словно я вляпался рукой во что-то мерзкое, грязное и противное.

– Ну, ну, – тихо пробормотал Ратто, нависая надо мной. – Хватить губки дуть. Пора работать. Комнатка ленивых не любит.

– Он не получил имя, – буркнула Юба. Шея примара покраснела, а кончики ушей порозовели, однако он справился с эмоциями и сдержанно кивнул.

– Дай ему имя, – велел Ратто, повернувшись к телевизору. Усатый мужчина лениво вздохнул.

– Да вы и сами уже поняли, – улыбнулся он и добавил. – Молчун.

Я все еще сидел на диване, когда остальные разошлись. Погас экран телевизора, определившего меня к нихилам, ушел Пенсне, прихватив с собой пару книг, я был один, как и хотел. А хотел ли я этого? Внутри словно два зверя боролись. Один был согласен с решением, а второй отчаянно ему сопротивлялся, пытаясь перегрызть глотку первому…

– Эй, новенький, – я повернулся на звук голоса и увидел Юбу. Она стояла рядом и смотрела на меня с сочувствием. – Ты как?

– Не-непонятно, – протянул я.

– Смирение придет, не сомневайся, – вздохнула она и понизила голос. – Пошли, покажу тебе нашу спальню.

– Я з-знаю, где она на-нах-находится.

– Рада за тебя, – фыркнула девчонка. – Тогда поспеши занять мою кровать, пока её другие не заняли. А то будешь спать у Двери, но веселого в этом мало. Ну?! Бегом давай, потом дуться будешь!

– Я не ду-дуюсь, – нехотя улыбнулся я, когда Юба легонько пихнула меня в спину.

– Правильно, – тихо ответила она и посмотрела в сторону спальни примаров, откуда доносился громкий смех. – Не давай им повода для радости, Молчун. Ладно, пошли. Займем тебе кровать, а потом на кухню.

– На ку-кухню?

– На кукухню, – передразнила меня девочка, но, в отличие от других, сделала это беззлобно и с улыбкой. С грустной улыбкой. – После Жребия пир закатывают. Готовки много и почти все нихилы на кухню переводятся, а примары в спальне лясы точат.

– А ни-нихилам…

– Нет, что ты. Закатай губу, – буркнула она. – И запомни. Пока примар отдыхает, мы работаем.

– Не-несправедливо.

– Добро пожаловать в Комнатку, – кисло улыбнулась девочка и с тоской посмотрела на тяжелую Дверь. – Забудь о справедливости, Молчун. Тут свои порядки. И либо ты примешь их, либо вылетишь за Дверь. Как я…

Глава первая. Добро пожаловать в Комнатку.

Кровать Юбы оказалась обычной кроватью. Как и десять других, стоящих в три ряда. Небольшой футон со сложенным одеялом. Правда ее кровать находилась дальше всего от Двери, и я этому был очень рад. Тяжелая Дверь, обшарпанная, с пятнами ржавчины по краям, казалось, скрывала что-то страшное, да и загадочные слова Ратто до сих пор не выходили из головы.

Юба молча стояла рядом, пока я осматривал спальню, в которой мне предстояло прожить довольно долго, если следующий Жребий не будет ко мне слишком суров. Затем она хмыкнула и, потянув меня за руку, тихо заговорила.

– Я забыла. Тебе нужно к Сундуку сходить и получить вещи.

– В-вещи? – переспросил я, осторожно присаживаясь на край футона. Однако футон оказался неожиданно очень удобным и мягким.

– Ага, – девочка шмыгнула носом и тоскливо посмотрела на Дверь. – Пока я тут, могу показать. Потом тебе самому придется со всем разбираться.

– Спасибо.

– Не за что, – кивнула та и, потянув меня за руку, направилась в сторону спальни примаров, рядом с которой находился загадочный Сундук.

Мы прошли мимо входа в спальню примаров, и я услышал голос Ратто, а потом громкий смех остальных. Выглянувшая из спальни Унаги, злобно улыбнувшись, задрала нос и закрыла дверь, когда увидела меня в компании с Юбой. Почему-то мне казалось, что с этой девчонкой просто не будет. Слова, оброненные старшим примаром, это только подтверждали. Да и Юба согласилась с этим, озвучив то, что я и так знал.

– Берегись Унаги, – тихо произнесла она, когда мы свернули за угол и направились дальше по узкому, длинному коридору, в конце которого виднелся металлический ящик. Девочка потерла кулачком нос и, чихнув, робко улыбнулась. – Она любит изводить нихилов. Просто так. А Ратто палец о палец не ударит, чтобы это прекратить. Иногда, конечно, когда у него хорошее настроение, он может гаркнуть, но чаще всего он молчит и лыбится.

– П-понятно.

– Знаешь, Молчун. Дам тебе совет, – Юба вдруг резко остановилась и взяла меня за руку, вновь заставив мои щеки и уши заалеть. – Молчи и работай. Тогда задержишься в Комнатке, а не вылетишь за Дверь.

– В с-смысле?

– В прямом, – вздохнула девочка. – Нихилы – это пустое место. Мы нужны им, – она кивнула назад, – только для тяжелой и грязной работы. Те, кто задает много вопросов или отказывается подчиняться приказам примаров или нецесов, вылетают за Дверь до следующего Жребия. Правда для этого надо серьезно разозлить Ратто, а в последнее время он заводится даже по пустякам. Последний раз он выкинул одного нецеса, который подбивал других устроить бучу. Не понравилось ему, что примары мяса и сладостей получают больше. Ишь, ума хватило, а? Ратто, как только узнал об этом, та-ак рассвирепел… Схватил Шептуна за шкирку, Дверь рывком открыл и вышвырнул его из Комнатки. А потом…

– Что? – спросил я, когда Кнопка побледнела и замолчала.

– За Дверью его крик раздался. И чавканье. Кого-то большого и сильного. Поэтому не зли Ратто и других примаров. Молчи, работай и делай все, что тебе скажут, – вздохнула она. – Через пару месяцев привыкнешь. И к тяжелой работе, и к отношению.

– В Ко-комнатке же должны бы-быть д-двацать… – Юба перебила меня и замахала руками.

– Должны. На следующий день, как Ратто вышвырнул Шептуна, в Сундуке появился новенький.

– Нецес?

– Ага, – кивнула она и, нахмурившись, указала на Сундук. Я же, увлеченный разговором, не увидел, что мы давно уже стоим возле большого металлического ящика. Девочка, заметив, что я просто стою на месте, поджала губы. – Открывай. Нам на кухню еще идти.

– Хорошо, – я вцепился в тяжелую крышку и, поднатужившись, с трудом ее поднял. А потом открыл рот от удивления, увидев на дне Сундука аккуратно сложенную одежду – темно-серая майка, куртка и штаны. Рядом виднелись тапочки, как у остальных обитателей Комнатки, и два завязанных веревкой мешка. Помимо них в уголке лежал орех, на котором кто-то искуссно вырезал мое имя.

– Бери одежду, обувь и пошли.

– А ме-ме…

– Мешки оставь. Там припасы. Их примары забирают. И орех тоже оставь. Нику… – девочка замолчала, когда позади нас раздались шаги, а потом послышался знакомый визгливый голос Унаги.

– Чего вы тут возитесь? – с вызовом спросила она. Юба, вцепившись мне в руку, опустила голову, как бы намекая, что я должен сделать то же самое.

– Одежду забирали, – тихо ответила девочка, но я видел краем глаза, как она сжала зубы и еле сдерживается, чтобы не нагрубить тощей примаре.

– Забрали? – спросила та и, дождавшись кивков, вспылила. – Ну так валите отсюда! Или вам работу найти? Бегом!

– Пошли, – шепнула мне Юба и, схватив за руку, потащила за собой. Унаги же, довольно мурлыкая, принялась разбирать мешки. Я мог лишь гадать об их содержимом, но понимал одно. Увидеть, что внутри, мне не дано из-за статуса.

Переодевшись, я посмотрелся в зеркало рядом со своим футоном и повернулся к Юбе. Девочка, сидя на краешке своей бывшей кровати, задумчиво смотрела на Дверь. Я догадывался, какие мысли сейчас гуляют в её голове, поэтому, пользуясь возможностью, решил не отвлекать Юбу, а вместо этого внимательно её рассмотрел. Жители Комнатки не любили, когда на них пялятся. Я замечал недовольные взгляды, если задерживал свой на ком-то слишком долго.

Юбу нельзя было назвать красивой. Она была обычной девчонкой. Худое, чуть вытянутое лицо, небольшие темные глаза, длинный нос и узкие губы. Светлые волосы она стягивала в высокий хвост. Но меня заинтересовало другое.

Юба была довольно плотной, а руки – крепкие и длинные, запросто могли принадлежать мальчишке. Был у девочки один недостаток, как и у каждого жителя Комнатки. Почти у каждого. Одна нога у нее была короче другой, из-за чего Юба хромала и не могла похвастаться быстротой. Я считал, что лучше хромать, чем заикаться. Хуже заикания могла быть только немота, на мой взгляд.

– Лучше избавься от этой привычки, – от тихого голоса я вздрогнул и в который раз смущенно покраснел. Девочка, внимательно на меня посмотрев, лишь вздохнула. – Тут не любят, когда кто-то пялится. Особенно примары. На нецесов нам смотреть можно, а вот с примарами будь осторожен. Тебе идет темно-серый.

– Спасибо, – кивнул я, застегивая легкую куртку до горла. Губы Юбы тронула легкая улыбка и она поднялась с кровати.

– Пошли, я покажу тебе кухню. Остальные ребята сейчас на работах. Поэтому познакомишься с ними после полуночи, когда я… Когда уйду, в общем. Но на кухне наверняка кто-то из наших работает, – сказала она и, махнув мне рукой, позвала за собой.

*****

Кухня была огромной. Не успел я этому удивиться, как Кнопка, заметив кого-то в клубах пара, махнула тому рукой и, кивнув мне, уверенно пошла вперед. Я же растерянно двинулся следом, не забывая вертеть головой.

От обилия вкусных запахов закружилась голова, а желудок заурчал. Не удивительно, учитывая, что моей единственной едой за весь день так и остался один пирожок, выданный мне Нику. Но кухне было плевать на голодных. Здесь, в пламени и жаре готовилась еда для всех жителей Комнатки.

В центре расположилась большая плита, на которой стояли три кастрюли. Сидящий возле плиты мальчик в сиреневом на миг оторвал взгляд от книги, что он читал, взял половник и тщательно перемешал кипящее в кастрюлях. Заметив мой взгляд, он нахмурился и поджал губы, однако ничего не сказал.

В углу стоял разделочный стол, за которым трудились двое – мальчик и девочка. Оба в сиреневых костюмах. Нецесы. Проходя мимо, я увидел, что они занимаются нарезкой бутербродов. Девочка методично орудовала ножом нарезая колбасу и сыр, а мальчик так же методично укладывал все на толстые ломти хлеба. Совершенно не задумываясь, я протянул руку к стоящей с краю тарелки и попытался взять один бутерброд. Однако Юба, побледнев, врезала мне по ладони кулаком и что-то недовольно прошипела. Я не услышал, что именно, потому что ее голос заглушило бурчание желудка.

– Совсем двинулся?! – повторила она, зашипев мне на ухо. – Это для примаров! Запомни, новенький. Без разрешения ничего не трогать! Каким бы голодным ты ни был. Понял?

– Да. П-прости, – виновато хмыкнул я, кляня свою безрассудность.

– Новенький? – Юба замерла, услышав голос девочки, которая нарезала колбасу и сыр. Повернувшись, она неловко улыбнулась и кивнула.

– Он не знает порядков, Режа. Прости нас, – буркнула Юба, но девочка неожиданно улыбнулась в ответ и вздохнула.

– Да чего извинять-то. Он, небось, как с Сундука вылез, так ничего и не ел, – ответила она и повернулась ко мне. – Есть хочешь, новенький?

– Немного, – тихо сказал я, а потом удивленно приоткрыл рот, когда Режа, кивнув, взяла с тарелки бутерброд и протянула мне. Мальчик, молча наблюдавший за этим, неодобрительно покачал головой, но молчание так и не нарушил. – Держи. Лопай, пока хлеб горячий.

– Спа-асибо.

– Не за что, – хмыкнула девочка и, усмехнувшись, повернулась к своему напарнику. – Помню, когда я вылезла из Сундука, то готова была быка сожрать.

– Никто и не сомневался, – отозвался мальчик и, скосив на меня глаза, добавил. – Ешь быстрее, пока никто не видит. Нас по головке не погладят, если выяснится, что мы нихилам еду примаров даем.

– Спасибо, Режа, – Юба, жадно глядя на мой бутерброд, снова схватила меня за руку и потащила в сторону, изредка ворча себе под нос, что новенькие совсем ополоумели.

Отойдя в сторону, под укрытие больших столов, я остановился и, подумав, разломил бутерброд на две половинки, одну из которых протянул своей сопровождающей. Та недоверчиво на меня посмотрела, шумно сглотнула слюну и, схватив предложенное, резко вгрызлась в хлеб, роняя крошки на пол.

– Как фе фкуфно! – блаженно промычала она, усердно работая челюстями. Я тоже постарался поскорее расправиться со своим куском, однако Юба оказалась быстрее. Когда я осилил половинку, она уже облизывала пальцы от крошек и колбасного жира.

– Очень, – кивнул я. Девочка дождалась, когда я доем, и, кивнув, повела меня дальше.

– Режа – старший нецес, – пояснила она, пока мы пробирались между столов, шкафов и огромных кастрюль, стоящих на полу. – Среди нецесов есть нормальные, не думай, что все такие, как Унаги. Их мало, но они есть. Режа часто нас подкармливает, а если не будешь тормозить, может и сладким угостить, хоть это и запрещено.

– По-почему? – спросил я, догадываясь, каким будет ответ.

– Ратто считает, что нихилы от сладкого лениться начинают. Да и не так уж его много в кладовой. Сладкое, обычно, на праздники дают или… когда кто-то покидает Комнатку. Вроде, как подсластить уход. Привет.

Приветствие относилось к двум девочкам и двум мальчикам, которые сидели в уголке перед большой кучей картошки и орудовали длинными ножами, изредка переговариваясь. Порой, кто-то из них откладывал нож в сторону, поднимался с пола и шел к металлическому чану с крохотным краником, рядом с которым на тонкой цепочке висела начищенная до блеска кружка.

Увидев меня и Юбу, четверка улыбнулась и указала на два низеньких табурета рядом с кучей овощей. Юба, кивнув, уселась на один из них и жестом показала мне сделать то же самое, а когда я примостился на краешке табурета, грустно вздохнула.

– Знакомьтесь. Это Молчун, – представила она меня новым прозвищем. – Он новенький. Теперь будет с вами.

– Добро пожаловать в Комнатку, – поприветствовал меня от лица всех худой мальчик с длинным, вытянутым лицом. Его подбородок странно выступал вперед и немного загибался, а лоб был слишком выпуклым и скошенным. Голос мальчишки показался мне знакомым, как и сопение другого мальчика – толстого коротышки с большими влажными глазами. Он постоянно шмыгал носом и дышал через рот.

– Вы с-стояли н-надо мной, ко-огда я спал, – с трудом выталкивая слова из горла, сказал я. Худой лишь невесело усмехнулся и повернулся к толстому коротышке.

– Говорил же, что он нас узнает, – улыбнулся он и, отложив нож в сторону, вытер руки и протянул правую ладонь мне. – Меня зовут Месяц…

– А э-это Го-го-год? – спросил я, кивнув в сторону удивленного коротышки. Секунду до всех доходил смысл сказанного, а потом вся четверка зашлась в диком хохоте, остановил который лишь грозный окрик кого-то из нецесов.

– С юмором у тебя в порядке. Я – Месяц. Старший среди нихилов, но работаю, как и все, – снова улыбнулся Месяц и повернулся в сторону толстого. – Это Пухляш. У него с носом что-то, поэтому он так шумно дышит ртом. На будущее совет, новенький. Ешь быстрее, а то Пухляш не дремлет.

– Очень смешно, братка, – буркнул коротышка и протянул мне руку. Я крепко её пожал. Ладонь была влажной и мягкой, как намокший хлеб. – Он шутит.

– Я по-понял.

– Ты странно разговариваешь, – осторожно заметила одна из девочек. С длинной фиолетовой челкой и бритыми висками. Левый глаз у нее казался затянутым серой пленкой, а второй, к моему удивлению, оказался такого же цвета, как и её волосы.

– Заикаешься? – участливо спросил Месяц и, когда я кивнул, пожал плечами. – У каждого свои недостатки. Мы не судим чужие и не даем судить свои.

– Ясно, – ответил я и повернулся к двум девочкам. – А вас ка-ак зо-зовут?

– Фиалка, – ответила «фиолетовая челка». – А это Аши.

– Угу, – кивнула вторая, с круглым лицом, глазами-пуговками и перекошенным ртом, после чего вжала голову в плечи, когда на кухне раздался визгливый голос Унаги.

– Почему еще не готово?! Пир начнется через два часа, а у вас только бутерброды нарезаны! – вопила она. Четверка тут же притихла и принялась быстро чистить картошку. Месяц, заметив, что я сижу без дела, поджал губы, вытащил из-за пояса еще один нож и сунул его мне. Как раз вовремя, потому что голос примары раздался за моей спиной. – А, тебе уже дали работу, новенький? Хорошо, хорошо. Комнатка ленивых не любит. И Ратто не любит. Кто ленится, тот хлебушек на ужин не получает. Хи-хи. Работайте, нихилы!

– Они работают… – тихо, но с плохо скрываемой неприязнью ответила ей Юба и зажмурилась, когда Унаги ядовито зашипела.

– У меня есть глаза, хромоножка. То, что ты Изгой, не дает тебе права говорить с примарами. Ратто будет доложено о твоем поведении. А сейчас… сходи и вылей помои. И новенького возьми. Ему полезно будет, – с издевкой бросила тощая и наклонилась над Юбой. – Еще что-то сказать хочешь?

– Нет, – мотнула та головой и, схватив меня за руку, потащила в другой угол, оставив четверку нихилов молча и сосредоточенно чистить картошку под присмотром злобной примары.

*****

– Теперь понял, почему нельзя с ними говорить? – тихо спросила Юба, пока мы молча шли к огромному баку в углу кухни. – Наказывают за все, Молчун. За косой взгляд. За пререкания. За невыполнение приказа. За нарушение правил.

– «И где здесь справедливость»? – подумал я, но, краснея от смущения, задал другой вопрос. – Ка-аким бу-будет на-аказание?

– Это решит Ратто, – ответила она. Я чувствовал, что Юба ругает себя последними словами за несдержанность, поэтому решил промолчать.

Когда мы дошли до бака, на боку которого кто-то вывел черной краской неровное «Помои», девочка взялась за одну ручку, а я за другую. Затем, приподняв бак, мы направились к узкому коридору, находящемуся в двух шагах от нас.

Бак был чертовски тяжелым и у меня с непривычки заболели руки, затем плечи, а потом и спина. Юба не обращала на тяжесть никакого внимания, лишь на лбу у нее выступили крохотные капельки пота. Однако тяжесть отошла на второй план, когда я понял, что коридор ведет к большому люку, стянутому двумя ржавыми цепями, скрепленными замком.

– Сюда мы выбрасываем мусор и отходы, – пояснила Юба, заметив на моем лице удивление. – Сначала отпираешь замок ключом, потом снимаешь цепи, открываешь люк и выливаешь содержимого бака вниз. Главное правило, новенький – всегда закрывай люк на обе цепи и не забывай про замок.

– Почему? – нахмурился я, услышав в голосе девочки страх.

– Сейчас узнаешь, – невесело усмехнулась та и, присев на корточки, принялась возиться с замком. Затем она отодвинула ногой в сторону цепи, которые глухо лязгнули по бетонному полу, и кивнула мне. Мы приподняли вдвоем крышку люка и меня обдало такой вонью, что к горлу подступила тошнота, а глаза заслезились.

– Ужас, – пробормотал я, зажимая нос пальцами. Юба улыбнулась и пожала плечами. На нее вонь, видимо, не действовала и девочка, вцепившись в ручку бака, ждала, когда я помогу ей его опрокинуть. Пара секунд возни и зловонная жижа с кусками перебродивших отходов с противным шлепаньем ухнула вниз. На миг мне показалось, что внизу кто-то обрадованно заурчал, а Юба, изменившись в лице, вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в крышку люка и с трудом вернула её на место. Затем, отчаянно шипя, вдела цепи в толстые кольца и закрыла замок, после чего прислонилась к стене, пытаясь восстановить дыхание.

– Всегда. Закрывай. Люк, – процедила она и замолчала, когда снизу, из-под люка раздалось отчетливо слышимое, пусть и слегка глухое чавканье. От этого жуткого звука у меня волосы встали дыбом, а к горлу снова подкатила тошнота, когда я понял, что чавканье становится громче, словно нечто медленно ползет по широкой трубе, собирая со склизких стенок остатки того, что не упало вниз. Звякнула цепь, и крышка люка пошевелилась, будто чавкающий пытался выбраться. Последовал еще один удар, более настойчивый, а потом что-то шумное и большое плюхнулось вниз, осознав бесполезность собственных попыток.

– Ч-что э-это? – прошептал я, с ужасом смотря на Юбу. Девочка покопалась в пыльной коробке, стоящей за люком и, вытащив оттуда пыльную бутылку, откупорила её и сделала большой глоток. Она протянула бутылку и мне. Я же, взяв ее в руки, принюхался и в который раз подивился. В бутылке был чистый виски.

– Один глоток, – сказала Юба. Я послушался и, глотнув, зашелся в кашле. На миг показалось, что в бутылке не алкоголь, а настоящий жидкий огонь. Но теплая волна, ухнув вниз, так же резко вернулась и ударила в голову, наполнив тело теплом и легким хмелем.

– С-спасибо, – поблагодарил я девочку и, вернув бутылку, посмотрел, как та прячет её обратно в пыльную коробку. – А п-примары…

– Примары сюда не ходят. Воняет слишком, – перебила меня Юба. Её глаза ярко заблестели в полутьме коридора. – А мы, выливая помои, можем тут немного отдохнуть. Не наглей, главное. Один глоток за один заход. Другие нихилы тоже не прочь согреться. И не выноси отсюда бутылку. Если Ратто узнает, что мы его виски украли, то всю спальню за Дверь отправят.

– Что это было? – я запнулся было, когда слова вылетели из рта легко и без принуждения, но списав все на алкоголь, уставился на люк.

– Мы зовем его Обжорой, – нахмурилась девочка. – Пожиратель помоев. Я не знаю, как он выглядит. Никто не знает. Разве что только Ратто. Задолго до нас пара нихилов забыла запереть люк, и Обжора вылез…

Я молчал, догадываясь о том, что случилось.

– Не знаю, как его удалось загнать обратно, но на следующий день Сундук дал пять новеньких. Пенсне пытался спросить Телевизор, но тот проигнорировал его вопросы. Есть вещи, о которых лучше не знать.

– А виски? Откуда он у вас? – я смутился еще сильнее, когда Юба задумчиво на меня посмотрела, словно гадая, не придуриваюсь ли я со своим заиканием. Однако она пожала плечами, вздохнула и поднялась с пола.

– Иногда случаются удобные моменты, чтобы заглянуть в спальню примаров, – усмехнулась она и с грустью добавила. – Ребята расскажут тебе что к чему. Дай им время привыкнуть к тебе. Время – хорошая штука и смягчаются даже самые подозрительные. Ладно, пойдем. Тебе нужно помочь Месяцу и остальным дочистить картошку на ужин. А я… я пойду собираться. У меня не так много времени осталось.

Юба, проводив меня на кухню, попрощалась с остальными нихилами и, кивнув Реже, вышла через дверь. В моей голове все еще шумел виски, нихилы тоже чувствовали исходящий от меня аромат, поэтому не могли сдержать улыбок. Однако ножи в их руках не переставали работать, аккуратно срезая кожуру с подпорченной местами картошки.

Месяц усмехнулся, заметив, как я скривился, когда одна из картофелин, чавкнув, растеклась в моей ладони. Он, покопавшись в горке, вытащил оттуда большую картофелину и протянул её мне. К счастью, эта оказалась нормальной. Подпорченной, как и остальные, но нормальной.

– Сейчас дочистим эту горку и Нику принесет хорошую картошку, – пояснил Пухляш, с шумом втягивая воздух через рот.

– Хорошую?

– Ага, братка. Эту мы для нас и нецесов чистим, – шепотом ответил он. – А хорошая для примаров. Сегодня пир, поэтому покушают они много. Лучок пятерых с собой в сад забрал, чтобы свежей накопать.

– Потише, – буркнул Месяц, вытягивая тощую шею и смотря на стол, за которым работала Режа и другой нецес. – У Нику слух, что у летучей мыши.

– Так её тут нет, – беспечно махнул рукой Пухляш и снова мне улыбнулся. – Эх, братка Молчун… Сегодня примары жареную картоху будут есть. Нику редко разрешает картоху жарить. Говорит, мол, сытости от жареной меньше. Но сегодня им можно.

– Юбу изго-оняют? – спросил я, понимая, что это и есть правильный ответ. Пухляш коротко кивнул.

– Ага. После изгнания будет пир. Может нам и конфет дадут.

– Мечтай, Пухляш, – фыркнула Фиалка, насмешливо блеснув здоровым глазом.

– И буду мечтать. Ишь чего… лишать человека мечтаний, – усмехнулся тот и моментально умолк, когда послышались шаги и к нам подошла задумчивая Нику, держа в руке полупустой мешок.

– Дочистили? – дружелюбно спросила она.

– Почти, – ответил за всех Месяц, не поднимая на девочку глаза. Та хмыкнула и бросила рядом с его ногой мешок.

– Потом эту почистите. И кожуру срезайте аккуратно. Ратто по шее даст, если узнает, что срезали слишком много, – Нику вытащила из мешка пару идеально круглых, крепких картофелин и подкинула их в руке. – Картошка отличная. Сами гляньте.

– А о-очистки мо-можно себе за-забрать? – пересилив смущение, спросил я. Нику нахмурилась, но потом махнула рукой.

– Ага. На кой они тебе-то? Впрочем, берите. Ток смотри! Увижу, что срезаете слишком много, накажу! Понятно?

– Да, – буркнул я. Нику, постояв еще немного, ушла к нецесам, проверять, как идет готовка. Месяц, дождавшись, когда она уйдет, вздохнул и покачал головой, смотря на меня.

– С примарами говорить можно лишь в одном случае, Молчун, – тихо произнес он. – Когда тебя спрашивают. Повезло, что это Нику была. Она часто на правила рукой машет. Её кухня больше заботит, чем то, кто и как с ней говорит. Остальные не такие добрые. И на кой тебе очистки-то?

– По-помыть и… по-пожарить. Посоли, по-поперчи и в-вкуснее жа-ареной ка-артошки будет, – Фиалка улыбнулась краешком губ, когда я выдавливал из себя слишком длинное предложение. А вот Месяц наоборот, задумался, после чего, улыбнувшись, похлопал меня по плечу.

– Это ты хорошо придумал. И правда, картоха примаров же идеальная. Чистая, без черноты и гнили. Я попрошу Режу дать нам сковородку и плиту. Тут и поедим.

– Ох, братка… скорей бы, – мечтательно облизнулся Пухляш, заставив Фиалку и молчаливую Аши рассмеяться. Однако тут же раздался недовольный голос одного из нецесов, который следил за кастрюлями неподалеку.

– Хватит ржать и работайте, пока Унаги не вернулась, – рявкнул он и веселье моментально улетучилось. Вздохнув, я вытащил из мешка чистый кругляш и, положив под ноги чистую кастрюлю, принялся аккуратно чистить картошку. Ровные колечки очисток с тихим шорохом падали на дно.

Когда вся картошка была почищена, я и Пухляш, держа с двух сторон большую кастрюлю, оттащили её к Реже. Девочка, придирчиво осмотрев несколько чищенных картофелин, хмыкнула и кивнула в сторону другого стола, за которым стояли двое рослых ребят и, негромко переговариваясь, точили ножи.

Месяц, подойдя к Реже, тихонько шепнул ей что-то на ухо, заставив девочку сначала удивиться, а потом рассмеяться. Однако результатом разговора было то, что она выделила нам сковородку, полкружки масла, небольшой мешочек соли с перцем и плиту на одну газовую конфорку, стоящую в углу недалеко от того места, где мы чистили картошку.

– Умеешь жарить? – поинтересовался у меня Месяц, с жадностью смотря на кучку вымытых очисток. Я кивнул машинально и не успел удивиться, как в голове словно сам собой возник пошаговый план жарки картошки. Сначала я раскалил чугунную сковороду на огне, потом влил туда масла и, высыпав картофельные очистки, прикрыл лицо ладонью. Раскаленное масло фыркало и плевалось, но очень скоро над плитой поплыл вкусный запах жареной картошки.

– Ох, братка… – скулил вертящийся рядом Пухляш. – Пахнет-то как! Как настоящая картоха!

– Это и есть настоящая картошка, дурачок, – улыбнулась Фиалка, вытаскивая из нижнего ящика стола большую чистую тарелку, в центре которой кто-то намалевал неровным почерком «Них». Девочка шумно сглотнула слюну и улыбнулась уже мне. – Пахнет и правда здорово.

– С-спасибо, – я зарделся от смущения, но быстро мотнув головой, прогнал румянец со своих щек. Затем, подцепив ножом очистки, подул на них и быстро сунул лакомство в рот, чтобы проверить на готовность. И чуть не захлебнулся слюной. Да, очистки немного горчили, но вкусом почти не отличались от жареной картошки. Кивнув, я взял из рук Аши тарелку и осторожно вывалил очистки в неё. – П-приятного а-аппетита.

Тарелка очисток опустела почти моментально. Месяц, на правах старшего, поделил жареные очистки на пять ровных кучек и, умяв свою порцию, откинулся спиной к стене. На его некрасивом лице витала довольная улыбка.

Я съел половину своей порции, а остатки разделил между двумя удивленными девочками. Те лишь хмыкнули, но от добавки отказываться не стали. Пухляш было поскулил, что не наелся, однако после ленивого окрика Месяца, намекнувшего толстяку, что очисток в меню вообще не было, замолчал. Но я робко улыбался, смотря на новых друзей, которые сыто и довольно переговаривались, а в центре, как ядро нашей дружбы стояла пустая тарелка с корявой надписью «Них» и лишь желтые масляные разводы говорили о том, что на ней лежало каких-то пять минут назад.

– Так, так… – от шипения Унаги, раздавшегося за спиной, Пухляш подскочил чуть ли не на метр, лягнув ногой тарелку, которая отлетела к стене и чудом не разбилась. – А это перебор, нихилы!

– М-мы… – попытался было я объясниться, но Месяц, вцепившись мне в руку, резко мотнул головой. Сам он был бледнее вареного яйца, однако держался с достоинством.

– Я не задавала вопрос, заика, – ядовито усмехнулась Унаги, возвышаясь над нами, как палач. – Я сказала, что это перебор. Жарить картошку? Несмотря на запрет Ратто и Нику? Вы совсем ополоумели, уроды?

– Уни, они картофельные очистки жарили, – объяснила прибежавшая на шум Режа. Унаги скосила крохотные и налитые кровью глазки на нее и злобно улыбнулась. – Нику разрешила взять нихилам очистки, а я дала сковородку и соль. Они не жарили картошку. Вся картошка сейчас жарится для вас вон там, – она махнула рукой в сторону своего стола.

– Очистки? – брезгливо переспросила Унаги, смотря на спокойную, как удав, Режу. – Картофельные очистки они жрали?

– Ага, – кивнула та. На лице примары снова мелькнуло отвращение, будто мы не очистки ели, а крыс, причем сырых.

– Нихилы. Ничего удивительного. Даже помои жрать будут, если припрет, – буркнула она и, хмыкнув, пихнула Режу в бок. – Ладно, Ратто будет доложено. На всякий случай. Пошли, покажешь, как там наш ужин.

– Ох, братка… Боюсь, что нам влетит, – покачал головой Пухляш, когда Унаги и Режа ушли в другой конец кухни. Он вздохнул, но не сдержал улыбки. – Но как же вкусно-то было…

– Не думаю, что влетит, – мрачно буркнул Месяц. – Скорее Ратто запретит очистки примарской картошки жарить.

– Но по-почему? – удивленно спросил я. – Они же вы-выки…

– Да, выкидывают. Но кто знает примаров. Если он в хорошем настроении будут, то нас лишь поругают. А если в плохом, то запросто запретит, да еще и накажет.

– Плевать, – тихо ответила ему Аши, вытирая рот тыльной стороной ладони. Она поджала губы и, поднявшись с пола, кивнула Фиалке. – Пошли, наша очередь помои выбрасывать. Эй, Молчун. Коробка у люка еще не пустая?

– Нет, – мотнул я головой, вспомнив пыльную бутылку виски. На лице девочки мелькнула улыбка, а следом так же резко вернулось обычное, угрюмое выражение.

– Мы к Реже пойдем. Узнаем, что еще сделать нужно, – вздохнул Месяц. – Скорее всего, посуду мыть поставят, а там и ужин уже.

– И изгнание, – добавил Пухляш. Он, шмыгнув носом, тоже поднялся с пола и направился за другом, бормоча, по привычке под нос. – Эх, братка. Хорошо покушали. Сытно…

Месяц был прав. Режа, узнав, что мы закончили, отправила меня и Пухляша мыть грязную посуду, оставшуюся после готовки. Месяц, Фиалка и Аши занялись подготовкой гостиной к ужину в сопровождении других нецесов. Зато, когда мы с Пухляшом закончили, Режа выдала нам по кусочку шоколадки, которую толстяк съел быстро и шумно, вдобавок перемазавшись слюной и став похожим на не очень опрятного бульдога. Свою шоколадку я завернул в фольгу и спрятал в нагрудном кармане куртки. Пухляш, заметив это, принялся стенать и жаловаться, как ему хочется еще сладкого, пока не получил подзатыльник от молчаливого помощника Режи и не отправился вместе со мной выливать очередной чан помоев.

К счастью, в этот раз процедуру открывания люка взял на себя он, причем коротышка обильно потел и чуть не уронил чан вниз, когда услышал радостное чавканье Обжоры. Он забыл продеть одну из цепей сквозь толстое кольцо, но я успел исправить его ошибку до того, как люк вздрогнул от очередного удара Обжоры.

– Прости, братка, – виновато шмыгнул носом Пухляш, чертя носком тапка узоры на бетонном полу. – Обычно со мной Месяц ходил, он и запирал тут все сам. Я до одури боюсь этого Обжору. Даже когда сплю, то делаю это вполглаза. А ну как Обжора рядом с кроватями нашими трется, а?

– Вряд ли тебе э-это по-поможет, – буркнул я, восстанавливая дыхание и слушая, как урчит под люком пожиратель помоев.

– Почему это? – переполошился Пухляш, побледнев так сильно, что стал похожим на восковую свечку из дешевого воска.

– Юба с-сказала, что он пя-пятерых за-забрал в прошлый при-приход, – давясь словами, пояснил я. Пухляш затрясся, как желе, и бросил в сторону люка испуганный взгляд.

– Ох, братка. А ведь точно. Слыхал я об этом. Мол, не закрыли люк, Обжора и вылез. Только Ратто его смог прогнать.

– Р-р…

– Ратто, да. А на следующий день Сундук дал пятерых новых, – Пухляш тяжело вздохнул и, громко кашлянув, потянулся к коробке. Сделав глоток, он протянул бутылку и мне, но я лишь покачал головой. Прошлый хмель еще не выветрился, а нихил, разгуливающий по Комнатке без дела и воняющий виски, точно привлечет внимание примаров. Пухляш обрадованно крякнул, сделал еще один глоток, который предназначался мне и, убрав бутылку в коробку, приподнял пустой чан. – Пошли, братка. Вроде с делами покончено. Часик можем отдохнуть, а потом ужин и спать.

Спать… Я был уверен, что этой ночью спать не буду.

*****

Выйдя из кухни, я увидел, что пять нихилов и трое нецесов сервируют длинный стол, стоящий неподалеку от дивана. Мелькнуло лицо Месяца и фиолетовые волосы Фиалки, раздался визгливый окрик Унаги, которой снова что-то не понравилось, но когда на мое плечо легла чья-то рука, я от неожиданности вздрогнул и повернулся.

– Прощу, так и быть, – буркнул Ратто, стоящий позади меня. Я быстро опустил глаза в пол и вжал голову в плечи, ожидая, как минимум, подзатыльника. Вместо этого раздался вздох примара. – Не трясись так, а то в обморок рухнешь, дружок. Каждый из нас боялся первого дня в Комнатке. Потом привыкаешь. Ко всему. К порядкам, к правилам, к другим жителям. Даже к изгнаниям ты привыкнешь, если Жребий будет милостив к тебе.

– У-Унаги…

– Да, знаю, – перебил меня он. – Она сказала, что вы пожарили очистки на кухне. Не бойся, я за такое не наказываю. Тем более, вам разрешил примар. Я наказываю за другое. Интересно, за что?

– Да.

– За болтовню и глупые вопросы, – тихо и серьезно буркнул Ратто. – Не выношу этого в Комнатке. Тебе, небось, уже рассказали, как я Обжору прогнал?

– Да.

– У монеты две стороны, Молчун. Ха, тебе подходит новое имя. Ладно. У истории с Обжорой тоже две стороны. Я знаю, что нихилы и нецесы выдумали несколько теорий и я, в общем-то, не против этого. Порой пофантазировать полезно. Разгружает мозги и спишь крепче. Тебе сказали, что Обжора сожрал пятерых, прежде, чем его прогнали?

– Да.

– На самом деле он сожрал шестерых. И чуть не сожрал меня. Я и еще один примар. Как его звали… А, точно. Сойока его звали. Я и Сойока чудом спаслись, заманив Обжору обратно в трубу. Однако, Сойоке не повезло. Обжора утащил его с собой. С того момента я строго запретил примарам ошиваться возле помойного люка. Знаешь, почему?

– До-догадываюсь.

– Вот как? И почему же?

– Обжо-ора идет на за-запах?

– Верно. Нихил, не закрывший люк, сам себе подписал смертный приговор. Обжора нашел его по запаху и сожрал. А также пятерых его соседей. Мы с Сойоко отвлекли Обжору и заманили обратно к помойному люку, но Сой сильно трусил, и Обжора почуял его страх. А потом забрал его с собой. Знаешь, почему я запретил примарам подходить к помойному люку на самом деле? Потому что Сундук дал пять нихилов на следующий день. Телевизор без запинки распределил их. Но! Сундук дал только пять нихилов. И все. Словно это была замена тем, кого сожрали. Вот только примара, взамен Сойока, он так и не дал. Без обид, но вашего брата, что грязи. Последнее время одни только нихилы и приходят в Комнатку. А Сой… его нам очень долго не хватало, пока не пришла Нику. Да, Молчун. У легенд Комнатки всегда две стороны. Сказка, придуманная другими, и правда, которую знают немногие. И мой тебе совет, покуда я добрый. Не ищи эту правду. Она куда опаснее ваших фантазий. Усек?

– Да, – кивнул я, пряча глаза от Ратто, который склонился надо мной.

– Ладно, дуй к остальным. Скоро ужин, нельзя задерживать ритуал, – ответил он и, развернувшись, направился в спальню примаров.

Нихилы, при помощи трех нецесов, быстро накрыли длинный белый стол. Словно по волшебству на клеенчатой скатерти появились тарелки, вилки и ложки. Месяц с Аши принесли из кухни две большие корзины с хлебом. Я удивился, увидев, что в хлеб в корзине Месяца белый и от него поднимаются в воздух облачка пара, а Аши несла черный хлеб. Такой черный, что на миг показалось будто это куски угля. Белый хлеб Месяц поставил в начале стола, смотрящего в сторону спальни примаров, а черный Аши отнесла в другой конец, который был ближе к Двери.

Мне Унаги дала задание принести из кухни жареный картофель для примаров и, свистнув Пухляшу, который бесцельно слонялся рядом, глотая слюни, указала на меня пальцем.

– Ох, братка, – доверительно зашептал он, когда мы взяли с двух сторон большой противень, наполненный дольками жареной картошки. – Ох, кабы не Ратто, я бы не стерпел…

– Терпи, – буркнул я, понимая, что ждет вечно голодного коротышку, если Унаги узнает, что нихил попробовал картошку, предназначенную для примаров. – Н-нам нельзя.

– Знаю, – тоскливо вздохнул он, перехватывая ручку противня поудобнее. – Но ты лихо придумал с очистками. И как нам самим в голову-то не пришло. Вкуснятина была, спасибо, братка.

– Угу, – кивнул я и, пройдя боком в дверь, осторожно пошел дальше, к краю стола, где уже рассаживались примары. Идти стало сложнее, потому что смотреть им в глаза было нельзя. Но мы с Пухляшом худо-бедно справились. Коротышка, урча животом, поставил свой край на стол, а потом, дождавшись, когда я поступлю со своим также, отошел в сторону.

– Пойдем. Наши тоже усаживаются, – кивнул он в сторону молчаливой группки нихилов. Я увидел Аши и Фиалку, которые сидели рядом. Два пустых стула, предназначенных, видимо, для меня и Пухляша. И Юбу, сидевшую спиной к Двери и лицом к Ратто, который задумчиво вертел в ладони пузатый бокал с янтарной жидкостью и вполуха слушал визгливую Унаги. Девчонка вилась ужом, подобострастно улыбалась и с надеждой заглядывала в лицо примара, но тот её, казалось, не замечал, думая о чем-то личном.

Заняв свое место, я робко посмотрел на Юбу. Девочка нервно мне улыбнулась и, вздохнув, отвела глаза. Нервозность чувствовалась и от других нихилов. Только нецесы и примары весело о чем-то болтали. Оно и понятно, не их друг сегодня покинет Комнатку.

– Передай, пожалуйста, хлеб, – тихо попросила меня Юба и, когда я подвинул ей корзинку с хлебом, взяла три куска и, метнув в сторону примаров настороженный взгляд, сунула хлеб во внутренний карман куртки. Заметив мой удивленный взгляд, она покраснела и виновато улыбнулась. – Никто не знает, что находится по ту сторону Двери. Еда лишней не будет, чувствую.

– Если хо-хочешь, я у-уйду, – протянул я, стараясь не встречаться с ней взглядом. Но Юба тихо хмыкнула и покачала головой.

– Зачем? Тут теперь твое место, – она на миг задумалась, а потом просияла. – А! Думаешь, что я на тебя злюсь?!

– Да.

– Чушь, Молчун. На моем месте мог оказаться кто-то другой. Так выпал Жребий, – ответила она и настал мой черед задуматься. Девочка, заметив, что я нахмурил брови, заинтересованно склонила голову. – Чего с тобой?

– Р-р…

– Ратто, – перебила она. Я благодарно улыбнулся и кивнул. – И что «Ратто»?

– Он с-сказал, что О-обжора с-сожрал п-п-п…

– Пятерых нихилов. Да, это правда. Я же тебе рассказывала сегодня.

– На с-следу-ующий день С-сундук дал но-новых. Ни-нихилов, – Юба, поняв, к чему я клоню, нахмурилась.

– Забудь об этом! Понял! А то окажешься следующим! – прошипела она, вцепившись в мою руку пальцами. – Так выпал Жребий. Точка. И не вздумай ляпнуть подобное при примарах или нецесах. Ищи ответы на свои вопросы сам, а вопросы держи при себе. Здесь так не принято.

– З-значит я прав? – тихо спросил я. Остальные нихилы, негромко разговаривая, не обращали на нас никакого внимания, ожидая начала ужина.

– Возможно. Не знаю, – отмахнулась девочка. – Может, это единичный случай. Обжора сожрал пятерых, Сундук и дал пятерых взамен. Это же не Жребий и не ритуал распределения. Так, хватит. Ты скверно начинаешь свою жизнь в Комнатке. Забудь об этом. Легенды – это легенды. Пусть и остаются легендами. Я уйду, и ты забудешь обо мне через неделю, а когда придет твой черед, остальные также забудут о тебе.

– Я не з-забуду, – упрямо мотнул я головой. Щеки Юбы легонько порозовели, а губы тронула улыбка.

– Забудешь. Все забывают. Да и с чего тебе помнить меня?

– Ты бы-была добра ко мне, – ответил я, заставив девочку вздохнуть. Она покачала головой и тоскливо обвела взглядом стол.

– Выкинь это из головы, Молчун. И лучше молчи.

– Прости.

– Напрасно извиняешься, – Юба замолчала, когда Ратто вдруг поднялся со своего места и поднял над головой бокал. По блеску его глаз было понятно, что он пьет. Конечно, у меня были вопросы. Тысяча вопросов. Но я их лучше подержу при себе.

Вместе с примаром поднялись со своих мест и остальные. Шесть примаров, по три с каждой стороны. И каждый смотрел на бледную Юбу, которая бессмысленно уставилась на корзину с хлебом.

Я же увидел, что примары даже сидят на небольшом расстоянии от нецесов, как и нецесы, которых от нихилов отделял один стул с каждой стороны. Деление на группы соблюдалось и за столом.

– Новая кровь пришла, – громко произнес Ратто и добавил. – Поднимись, Молчун. Отныне и до момента, как выпадет твой Жребий, носить тебе это имя.

– Не смотри на них, – одернула меня Юба, когда я чуть не совершил ошибку и не повернул на голос голову.

– Прости, – виновато хмыкнул я, сжимая пальцами край стола.

– Старая кровь уходит, – продолжил Ратто. – Встань, Юба. Ты провела в Комнатке год и Комнатка год заботилась о тебе. Позаботимся о тебе и мы. Ты получишь еды на три дня, новую обувь, которую дал сегодня Сундук, и можешь взять одну вещь из Комнатки с собой.

– Любую? – тихо спросила Юба, но по вытянувшимся лицам нихилов я понял, что ей не следовало задавать этот вопрос. Это же подтвердил и Ратто, в чьем голосе вдруг прорезались холод и злость. Всего на мгновение, но каждый почувствовал это.

– Любую, – подтвердил он с улыбкой.

– Бутылку из твоих запасов, – не задумываясь, выпалила Юба, побледнев сильнее обычного. Пухляш, сидящий рядом, охнул и забормотал, покачивая шишковатой головой, а Месяц поджал губы и умоляюще посмотрел на Юбу, но девочка, гордо задрав нос, смотрела в глаза примару, чего ей делать точно не следовало.

– Это твое право, – сухо ответил Ратто и, повернувшись к Унаги, коротко мотнул головой. – Принеси ей бутылку виски из моего шкафчика.

– Всю?! – театрально удивилась тощая Унаги, злобно посмотрев на Юбу.

– Всю, – подтвердил Ратто. В глазах сверкала злость. – Это её право.

Дождавшись, когда Унаги принесет бутылку, он лично подошел к Юбе и, возвышаясь над бледной девочкой, грубо сунул требуемое ей в руки. Юба, взяв бутылку, покраснела до корней волос, когда поняла, что виски в бутылке только половина, но спорить с ехидно улыбающимся примаром не стала.

– Ты и так достаточно вылакала сегодня, – усмехнулся он. – И речь не шла о полной бутылке. К пожеланиям следует подходить более внимательно.

– Спасибо и на этом, Ратто, – тихо бросила она, садясь на свое место и прижимая бутылку к груди. Однако Ратто покачал головой, заставив Юбу вздрогнуть.

– Тебе пора, – бросил он, когда к нему подошел Пенсне, держа в руке небольшой рюкзак из грубой ткани. – Обувь внутри, еда тоже.

– «Его лучше не злить», – подумал я, чувствуя исходящую от примара волну злобы и ненависти. Юба тоже, наверняка, чувствовала это, поэтому лишь кивнула, выхватила у Пенсне рюкзак и уселась на стул, чтобы сменить обувь. Вместо белых тапочек, в которых ходили все жители Комнатки, она вытащила добротные ботинки на толстой подошве, после чего быстро переобулась и, спрятав бутылку в рюкзак, помахала остальным нихилам, смотрящим на нее с тревогой. Ратто и Пенсне не удостоились даже взгляда.

– Удачи, друзья, – смущенно бросила она и повернулась к Двери, возле которой стоял Ратто. Тот, с гаденькой улыбкой, приналег на большое колесо, заменяющее засов и, потянув Дверь на себя, открыл выход в Судилище.

Я увидел лишь тусклый желтый свет и длинный коридор с чернильной тьмой в конце. Ледяной ветер, ворвавшийся в Комнатку, заставил поежиться от страха, а Юба попятилась, когда из темноты до нас донеслись приглушенные стоны и металлический лязг.

Остальные нихилы, не справившись с дрожью, попытались спрятаться за спинами друзей, но я сидел ближе всех к Двери, поэтому не мог спрятаться. Да мне бы это и не помогло. Чернильная темнота манила к себе, гипнотизировала и словно молила сделать шаг. Переступить порог и раствориться в ней, как Юба, которая, вздохнув, вышла из Комнатки и, не оглядываясь, пошла по коридору. Ратто, хохотнув, с грохотом захлопнул Дверь и повторил манипуляции с замками, после чего, словно ничего не произошло, хлопнул Пенсне по спине и направился к своему месту. Через минуту Комнатка приступила к ужину. Весело смеялись примары, переговаривались о чем-то нецесы, налегая на вареную картошку с крохотными кусочками мяса. Только нихилы сидели молча, не решаясь дотронуться до еды. Даже вечно голодный Пухляш смотрел на свою порцию так, будто минутой ранее набил живот куда более сытной едой. Я вздохнул и, взяв вилку, подцепил на нее вареную картошку, с которой свисала вялая луковая полоска, после чего приступил к ужину. Как и остальные нихилы, которые, словно нехотя, принялись возиться в тарелках, стараясь поскорее разделаться с едой и погрузиться в одним им понятные мысли.

*****

Ужин закончился ровно в тот момент, как закончили есть примары. Те из нихилов и нецесов, кто не успел доесть свою порцию, молча встали из-за стола, взяли свои тарелки и, выстроившись в шеренгу, направились с ними на кухню.

Однако, когда я проходил мимо Унаги, которая весело о чем-то болтала с Ратто, она взяла свою тарелку и, не глядя, протянула мне. Вздохнув, я повиновался и краем глаза заметил, что остальные примары передали свои тарелки нихилам. Только Ратто мотнул головой, когда Месяц протянул руку за его тарелкой и, взяв ее сам, обошел шеренгу и скрылся в дверях, ведущих на кухню.

Сложив свою тарелку и тарелку примары в большую раковину, рядом с которой замерли два нихила, я растерянно осмотрелся, не зная, что делать дальше. Меня выручил Месяц, который шепнул мне на ухо, чтобы я шел к выходу, следом за остальными. Сам он, на правах старшего, тихо перекинулся парой слов с двумя нихилами и, кивнув, присоединился к колонне, выходящей из кухни.

Выйдя, я увидел, что жители Комнатки медленно разбредаются по своим спальням. Из спальни примаров до меня донесся громкий смех и такой же громкий голос Унаги, рассказывающей друзьям что-то смешное. Нецесы, скрывшись в своей спальне, закрыли сёдзи и погасили свет, но я смотрел в другую сторону и увидел, что большая часть нихилов заняла свои футоны.

– Юба тебе свою кровать отдала? – тихо спросил Месяц, идя рядом со мной, и, когда я кивнул, улыбнулся. – Стало быть, твоим соседом станет Бидный Томори. Ничего, привыкнешь. Он малость того, но безобидный. Его даже примары не трогают.

– А по-очему его так зо-зовут? – спросил я, на что Месяц лишь загадочно хмыкнул и сказал мне, что я сам скоро пойму. И я понял, когда подошел к своей кровати и увидел, что на соседней, слева от моей, лежит странный паренек с всклокоченными волосами и безумными глазами. Он изредка приподнимался на локтях, мотал головой, как неваляшка, и ложился обратно.

– Томо, ты успел поесть? – спросил его Месяц. Паренек вытаращил на него большие голубые глаза и скривил рот.

– Бидный Томо продрог. Бидный Томо озяб. Бидный Том питался одной лишь рисинкой с червями, – заявил он тихо. Голос у Томо был высоким и чуть плаксивым, как у маленького ребенка.

– Это не черви, Том, – успокаивающе ответил ему Месяц. – Это лук.

– Бидный Том знает, что это не так. Бидный Томо знает, что это аскариды. Бидный Том питался одними лишь аскаридами, плесенью и водой. Бидный Томо озяб и хочет спать.

– Это твой новый сосед. Его зовут Молчун, – с улыбкой кивнул в мою сторону Месяц. Томо вылупился на меня, задумчиво надул губы и, словно нехотя, кивнул.

– А Юба? Юба была добра к бидному Томо.

– Юба ушла.

– В Судилище ушла Юба? – ахнул паренек и, привстав на локтях, повторил покачивание головой. – Ой-ей… Теперь её сожрут. Юбу сожрут, а бидный Томо будет один зябнуть тут.

– Сожрут? – спросил я, повернувшись к Месяцу. Тот нервно хмыкнул и пожал плечами, кося глазом в сторону спальни примаров, откуда все еще слышался громкий смех и голоса.

– Раньше Томо был нормальным. Пока… не случилось кое-что. После этого он сошел с ума. Постоянно говорит, что ушедших в Судилище съедят.

– Сожрут! – поправил его Томо. В его глазах на миг мелькнул проблеск сознания. – Съедают рис с луком, а Изгоев сожрут. Бидный Томо знает, но его никто не слушает. Бидный Томо зябнет тут, он слышит крики Изгоев, слышит, как их жрут. Хи-хи.

– Говорю же, – улыбнулся Месяц, погладив Томо по голове. – Он малость того. Чуть-чуть побурчит и уснет. Спи, Томо. Пора уже. Завтра будет новый день.

– Юба хорошая. Она заботилась о бидном Томо. Если Молчун будет тоже хорошим, то бидный Том ему поможет. Точно-точно поможет. А пока бидному Томо пора спать. Он продрог, озяб и хочет спать.

– Вряд ли ты уснешь сегодня, – сказал Месяц, повернувшись ко мне. Он улыбнулся и снова дернул плечами. – Так со всеми. Первая ночь в Комнатке запоминается. Предупрежу тебя только об одном, Молчун. Не подходи этой ночью к Двери. Что бы ты ни услышал, не подходи. Лежи на своей кровати и постарайся уснуть, если получится.

– С-спасибо, – кивнул я и поежился, вспомнив ледяной ветер Судилища.

– Не за что, – ответил Месяц и, поправив Бидному Томо одеяло, отправился к своей кровати, стоящей неподалеку от нас.

Когда из кухни вернулись нихилы, которые мыли посуду, свет в Комнатке медленно угас. Я слышал, как сопят мои соседи. Слышал свистящее дыхание Бидного Томо. Я слышал многое, а вот сон ко мне так и не шел. Мелькнула даже шальная мысль, что следует сходить к помойному люку и заглянуть в коробку, где стоит пыльная бутылка виски, но я, испугавшись последствий, запрятал мысль в дальний угол.

Закрыв глаза, я понял, что моя голова разрывается от вопросов. Что это за место? Почему нихилы так покорно выносят издевательства других? Что такое Судилище? Почему Бидный Томо так странно говорил? Значит ли это, что за Дверью Изгоев ожидает что-то страшное? Почему настолько показательны различия в группах? Тысячи вопросов без ответа и десятки тысяч догадок. Какой уж тут сон… Пусть он и витает где-то рядом.

– Хочешь получить ответы, Молчун? – я моментально покрылся липким потом, когда услышал тихий, похожий на шелест листвы, шепот. Повернув голову, я посмотрел на Дверь и задрожал, когда понял, что шепот доносится из-за нее. На миг мне даже показалось, что это голос Юбы. – Открой Дверь. И я дам тебе ответы. На все вопросы, что терзают тебя. Бедняжка…

– «Месяц запретил подходить к Двери. Запретил. Нельзя», – мысленно успокаивал я себя, однако шепот звучал все громче и громче.

– Кто такой Месяц? Обычный нихил, как ты. Как он смеет тебе указывать?! Ты свободен, Молчун. Открой Дверь, и я отвечу на все твои вопросы, а они… – голос усмехнулся, – они даже не узнают об этом. Давай! Открой Дверь, и я покажу тебе прошлое и настоящее. Будущее… То, что ты так хочешь знать.

– Нет, – прошептал я, но зов был таким сильным, что я вздрогнул от удивления, увидев, как моя нога, словно не подчиняясь, выскальзывает из-под одеяла, а левая рука пытается опереться об пол.

– Давай, давай… – шепот зазвучал громче и мне на миг почудилось, что я слышу голодное урчание чьего-то живота. А когда в шепоте зазвучал яд, я понял, что утратил контроль над телом. Ноги стояли на полу, правая рука отодвигала одеяло, и я понимал, что сейчас встану и пойду к Двери. Оставалась крохотная надежда, что Дверь способен открыть один лишь Ратто, но как только пришло осознание, я вдруг увидел, что с Дверью происходит что-то странное.

Она точно была приоткрыта, а из черной щели на меня смотрели два красных глаза, блестящих, как кровавые карбункулы. Стиснув зубы, я попытался вернуть контроль над телом, пока не увидел, что Дверь приоткрывается еще сильнее и в Комнатку проникает рука… Что-то отдаленно похожее на обычную человеческую руку. Скорее на лапу гигантской твари. С острыми, длинными когтями, покрытыми запекшейся бурой кровью. Это не рука человека.

– Бидный Томо не даст тебе ходить по ночам, – с трудом повернувшись, я увидел, что меня держит за майку напуганный Томо. Его глаза, расширяясь все сильнее, смотрели на Дверь и я, казалось, начал понимать, почему Томо сошел с ума. Что если его никто не остановил, и он открыл Дверь. А потом увидел обладателя красных глаз и жутких когтей. Томо, словно читая мои мысли, покачал головой. – Не ходи туда, Молчун. Судилище тебя сожрет. Оно сожрет всех когда-нибудь. Но сейчас оно жрет только Изгоев. Не ходи туда. Бидный Томо продрог от этого холода. Бидный Том озяб. Закрой Дверь и давай спать.

– Как ты это де-делаешь? – удивился я, поняв, что тело вернулось под мой контроль. Странная тварь за Дверью злобно зашипела, поняв, что я ускользнул, и осторожно закрыла дверь. Шепот исчез. Остался лишь ледяной холод. Как в тот раз, когда Ратто открыл Дверь и выпустил в Судилище Юбу.

– Спи, Молчун. И бидный Томо будет спать на черствой своей постели. Одеяло согреет его старые кости и Том уснет. И не будет зябнуть. И ты спи. И не ходи за Дверь. Сегодня он поест и долго не придет, но ты не ходи туда. Не ходи…

– Что это б-было? – я осмотрелся и увидел, что бодрствуем только мы. Остальные крепко спали и лишь вырывающиеся изо рта клубки пара говорили о том, что нихилы спят, а шепот не был моей фантазией. Все было реальнее некуда. Холод был здесь. И он пришел из-за Двери.

– Нельзя бидному Томо называть его имя. Он озлобится и накажет бидного Томо. Вспорет ему живот и начнет забавляться с тем, что внутри. Бидному Томо будет больно и зябко, – забормотал Томо, возвращаясь в свою кровать. Он, словно поняв, что я не собираюсь идти к Двери, тут же успокоился. – Ложись спать, Молчун. Юба спала, и ты спи. Завтра будет новый день. Спи.

Я задремал. И в дреме виделись мне странные вещи. Освещенный тусклым желтым светом коридор, бредущая во тьме девочка и красные глаза того, кто приходил ночью. А потом меня подхватил водоворот разноцветных клякс, и я забылся беспокойным, но все-таки сном. «Добро пожаловать в Комнатку, Молчун», – шептал ночной гость. «Добро пожаловать в Комнатку», – сверкали кровавыми карбункулами его глаза.

Глава вторая. Бидный Томо и две бутылки виски.

Я проснулся от того, что кто-то немилосердно тряс меня за руку. Воображение тут же подкинуло идею, что будит меня именно обладатель странного голоса из сна. Сердце скакнуло к горлу, виски заломило, а дыхание стало прерывистым, когда фантазия добавила страшных красок.

Распахнув глаза, я увидел стоящего возле кровати перепуганного Месяца. Некрасивое лицо парня было бледным, а губы нервно шевелились. Но заметив, что я облегченно вздохнул, он покачал головой и присел на край кровати.

– Прости, Молчун. Не думал, что ты так испугаешься, – тихо извинился он. Я же, сглотнув липкую слюну, огляделся и увидел, что остальные нихилы резво застилают свои футоны, а у меня в ногах стоит позевывающий Пухляш, трущий толстыми кулачками заспанные глаза.

– Я в п-порядке, – буркнул я, откидывая одеяло в сторону и ставя ноги на холодный пол. Взгляд машинально скользнул по часам, висящим на стене над моей кроватью. Половина седьмого. Утра ли.

– Да, – подтвердил Месяц, словно прочитав мои мысли. – Мы встаем раньше всех. И ты привыкнешь. У нецесов обычно пара дежурных, которые раздают нам указания, а у примаров рано встает только Нику, но оно и так понятно. Завтрак надо на всех готовить.

– Ох, братка. Я б еще поспал. Такой сон славный снился, – мечтательно улыбнулся Пухляш. – Целый ящик колбаски. И мы с тобой сидим и пробуем разные сорта.

– Угу, – кивнул Месяц. – Если тебе копченой кусочек хотя бы перепадет на кухне, то дай знать. А так не порть своими мечтами доброе утро. В животе еще ни кусочка не было, а ты уже едой дразнишься, – усмехнулся он и повернулся к кровати Бидного Томо. – Привет, Томори. Как спалось?

– Бидный Томо озяб, – зевнув, завел свою привычную волынку безумный паренек. Правда он замолчал на мгновение, смерил меня внимательным взглядом и вздохнул. – Нельзя ходить ночью к Двери.

– Ты подходил к Двери?! – испуганно прошептал Пухляш, изменившись в лице. Месяц шикнул на друга и покачал головой. – Прости, братка. Ох, громковато я, громковато.

– Никому ни слова, – мрачно бросил Месяц, смотря на Бидного Томо. Тот чуть подумал и расплылся в нервной улыбке.

– Бидный Томо не любит тайны. От тайн у бидного Тома живот говорит… Бидный Томо пойдет на кухню и раздобудет себе кусманчик хлебца. Может и горбушку. И враз повеселеет бидный Том, – пробормотал он и, поднявшись со своей кровати, вразвалочку направился на кухню. Месяц лишь хмыкнул и строго посмотрел на меня.

– Надеюсь, ты не подходил к Двери!

– Нет, – перебил его я, а потом добавил куда тише. – М-меня тело н-не с-с-слушалось. Том меня с-схватил з-за ма-майку и не пу-пускал.

Месяц, переглянувшись с Пухляшом, снова покачал головой.

– И голос шепчущий? – заметив, как я побледнел, Месяц поджал губы и повернулся к другу. – Шептало вернулся? Сколько прошло?

– Месяца два, братка.

– Быстро, – Месяц посмотрел на меня, и я увидел в его глазах одну лишь серьезность. – Хорошо, что Томо не спал. На него шепот не действует. На спящих тоже. А тот, кто не спит, для Шепталы отличная закуска.

– Мне по-показ-залось… Д-дверь…

– Не показалось, – покачал головой Месяц. – Они умеют открывать Дверь снаружи, но войти в Комнатку не могут. Если выйдешь за порог, то все…

– «Они так просто об этом говорят», – ужаснулся я, не заметив на лицах ребят тревоги. Наоборот, для них это не стало каким-то откровением. Так буднично говорят о том, к чему давно уже привыкли.

– Шептало любит шептать, – пояснил Пухляш. – Если начинаешь вслушиваться в шепот, то он тебя, вроде как заколдовывает.

– Гипнотизирует, – поправил друга Месяц. – Ему нельзя сопротивляться. Тело тебя не слушается совсем. Хорошо, что Юба отдала тебе свою кровать. Если бы ты лежал возле Двери, то Шептало забрал бы тебя. И Томо спасибо скажи. Он, хоть и с приветом, но соображает быстро.

– Он по-после Ше-ше… – я мысленно ругнулся, когда слова застряли в горле, но Месяц мягко улыбнулся и положил мне руку на плечо.

– Нет, не после Шепталы. Никто не знает, что именно увидел Томори, – ответил он и тихо добавил. – А сам он об этом не говорит. Сразу начинает трястись от страха и плакать. Мы и не настаиваем. Ладно, пошли в гостиную. Нецесы выдадут нам наряды на работу. Держись рядом, Молчун, пока не освоился. Мы с Пухляшом поможем.

– С-спасибо.

– Чего уж там, – пожал плечами Месяц и, поднявшись с кровати, поманил меня рукой. – Пухляш, покажи ему, где находится туалет и умывальня. А я пока возьму наряды.

– Ох, братка… Хоть бы на кухню сегодня, – размечтался Пухляш и, кивнув мне, вразвалочку направился через ряды футонов к дальнему концу спальни нихилов, где я увидел неприметную дверь из занозистого дерева, на которой кто-то вывел серой краской «Умывальня нихилов».

Умывальней оказалось небольшое помещение с покрытыми трещинами стенами, тремя умывальниками вдоль стены и двумя кабинками для вполне понятных нужд. Несмотря на скромное убранство, в умывальне было чисто. В голове возникла странная мысль, что обычно умывальни выглядят не так. Не хватало кафеля на стенах, да и сами металлические раковины выглядели простенько, но мысль погасла так же стремительно, как и возникла.

Вздохнув, я направился к умывальнику у дальней стены, открыл вентиль крана и подставил руки под струю воды. Вода оказалась прохладной, но не слишком холодной. Зубы от нее точно не ломило, а я удивленно посмотрел на пузатый стакан из матового стекла, в котором лежала зубная щетка с приклеенным кусочком бумажки. «Молчун», прочитал я и перевел взгляд на Пухляша.

– Сундук дал тебе вещи, – пояснил он, продолжая зевать. – Умывайся быстрей и пойдем, а то на работы опоздаем.

– «Это не займет много времени», – мысленно буркнул я, набирая в ладони воды и ополаскивая лицо и шею. Вода приятно холодила кожу и изгоняла остатки сна. Быстро почистив зубы и прополоскав рот, я вернул щетку в стаканчик, вытерся белым махровым полотенцем, висящим рядом с умывальником и повернулся к Пухляшу. – К-куда да-дальше?

– Работать, – улыбнулся коротышка, направляясь к двери. – Ох, братка. Вот бы на кухню дали наряд. А если там Режа сегодня, то и бутерброд может обломится.

– Чем о-о-обычно за-занимаются ни-нихилы? – спросил я, пока мы шли к дивану в гостиной, рядом с которым стоял Месяц, держа в руках три листка бумаги.

– Всем, – коротко ответил Пухляш. – В саду работаем, на кухне, убираемся в Комнатке, моем, чистим, выбрасываем мусор…

– А нецесы?

– Нецесы-то? Ох, братка. Тоже работают, но не так, как мы. Понятно? – с надеждой спросил он, но увидев на моем лице все тот же вопрос, тихо вздохнул. – Ну, они обычно еду готовят из того, что мы им чистим. Иной раз кровати чинят, или свет, если барахлить где начинает. Одежу латают нашу, если износится. Её обычно Сундук обновляет, но теперь это не так часто случается, братка. Мы, вроде как, глупые, потому и занимаемся всякой мелочью. Картоху там почистить, или помои вылить. Туалеты помыть, грязь убрать, тяжести потаскать. А нецесы-то поумнее и поважнее нас. Кто-то Лучку в саду помогает с подкормками, кто-то в розетки может лезть, чтобы не бахнуло. Умные они, но примары, братка, умнее. Вот порежешься на кухне и если сильно, то тебя Сакура штопать будет. А если голова вдруг заболит или живот скрутит, то ей Пенсне поможет. Шибко умный он. Месяц однажды на луже в кухне поскользнулся и за нож пальцами хватился. Сильно хватился, ох, сильно. Так Сакура ему быстро помогла, попшикала чем-то на кровищу-то, полила зеленым, а Месяц аж зашипел от боли, потом замотала и все. Через недели три где-то братка Месяц в норму пришел. Пенсне ему повязки еще менял и следил, чтоб не почернело там ничего. Умные они, вот потому и работают так. Каждый в Комнатке работает.

– А Р-Ратто? – Пухляш поперхнулся и с ужасом на меня посмотрел. Затем, понизив голос до шепота, ответил.

– Ты, братка, о таком не спрашивай. Ему работать не положено. Он тут дольше всех, сильнее всех и умнее всех. Был один нецес, тоже спрашивал, чегой это Ратто на кровати лежит, пока остальные кровати собирают.

– И что? – спросил я, когда коротышка замолчал, словно обдумывал, как бы помягче ответить.

– Ратто его молча за Дверь выставил. Без еды, без припасов, без обуви. Без Жребия, братка! А Сундук на утро нового нецеса дал. Так что лучше молчи. Сдается мне, что так целее будешь.

После этого Пухляш замолчал и когда мы подошли к Месяцу, он рассеянно взял свой листок, после чего жалобно что-то буркнул. Месяц, улыбнувшись, протянул другой листок мне. Я, взяв его, углубился в чтение.

– Ты сегодня в наряде по спальням, Молчун, – пояснил Месяц, увидев, что я нахмурился.

– Ч-что надо де-делать?

– Снять грязное белье, если оно грязное, – ответил он. – И заменить его на чистое. Заправить постели примаров, когда они проснутся. Но насчет этого не переживай. Раньше обеда они не встают, кроме Нику, конечно. А, примарам белье менять каждый день нужно, они на чистом спать любят. Грязное белье отнесешь в прачечную. Сегодня там Режа хозяйствует, ты ее знаешь. Она объяснит, что делать дальше. Я сегодня на кухне, а Пухляш в саду.

– Ну, хоть воздухом чистым подышу, – буркнул коротышка, почесывая голову. – Если Лучок не упашет на своих грядках.

– Начинай со спальни нецесов. К обеду закончишь и начнешь убираться у примаров. А после них уже у нас приберешься. Все понятно? – спросил Месяц и, дождавшись моего кивка, загадочно улыбнулся. – И еще кое-что. Коробка у помойного люка почти пуста, а раз ты сегодня по спальням, то пополнять её тебе придется.

– Что? – переспросил я, ничего не поняв. Месяц вздохнул, наклонился ко мне и шепотом пояснил.

– Алкоголь, которым нихилы согреваются во время перерыва, почти закончился. Там на донышке уже. Достать его в Комнатке сложно, но можно.

– И г-где его в-взять?

– В шкафчике Ратто, – запросто ответил Месяц, не обращая внимания на мой отвисший рот и бледность. – Куда деваться, Молчун. Если сам пьешь, то и пополнять обязан, если в наряде по спальням. Впрочем, тебе повезло. С тобой Бидный Томо будет. Он обычно подметает и моет полы, а в это время в спальне примаров будете только вы вдвоем. Ратто и остальные на обед уйдут как раз. Это твой шанс. Только не бери початые бутылки. Бери те, что в глубине шкафчика стоят, но не пыльные. Пыльные – самые ценные. Если Ратто обнаружит пропажу, то худо будет всем.

– «Повезло», – хмыкнул я про себя. Отказываться нельзя, и я это понимал. Месяц наверняка учуял от меня аромат виски, когда я вернулся от помойного люка вместе с Юбой. С другой стороны, я теперь такой же житель Комнатки, как и остальные. Если откажусь, ребята не поймут. Поэтому, вздохнув, я коротко кивнул. – Х-хорошо. Я по-попробую.

– Молодец, – улыбнулся Месяц и повернулся к подошедшему Бидному Томо. – Привет, Том. Ты сегодня в спальнях с Молчуном работаешь

– Бидный Томо озяб, – буркнул тот. – Бидному Тому надо согреться. Кости у бидного Томо, как сосульки. Том будет мести, а Молчун будет белье таскать. Томо согреется и Молчун тоже.

– Верно, – кивнул Месяц и посмотрел на меня. – Ладно, идите. Я на кухню, а Пухляш к Лучку. Встретимся в обед, когда нецесы и примары поедят. Удачи, Молчун.

– С-спасибо, – ответил я, провожая ребят взглядом. Бидный Томори, стоящий рядом, наклонился ко мне и осторожно тронул пальцем мой локоть.

– Работать надо. Если бидный Томо не работает, его Унаги ругает. И бьет бидного Томо палкой по голове. Молчуну тоже надо работать, а то и его палкой по голове…

Нихилы, получив свои наряды, разошлись по разным углам Комнатки, а я, взяв из крохотной каморки две швабры, веник, тряпки и ведро, направился с Бидным Томом в прачечную. Режа, увидев меня, улыбнулась и кивнула, после чего указала рукой на толстый кран, торчащий из стены.

Я, даже не успев подивиться, наполнил ведро горячей водой, сунул туда тряпки и бросил щепоть резко пахнущего порошка из пачки, стоящей рядом. Тело все сделало машинально, словно мне неоднократно приходилось подобным заниматься. Затем я взял в одну руку ведро, в другую тряпку и пошел к выходу из прачечной. Бидный Томо, бурча по привычке себе под нос, двинулся следом.

В спальне нецесов было уютно, пахло деревом, а обстановка больше походила на спальню, чем простые футоны с тумбочками у изголовья у нихилов. Сбоку от входа нашелся шкаф с книгами, чуть дальше я увидел красивый резной столик, на котором стояла ваза с луговыми цветами. Не из сада ли таинственного Лучка, где сейчас работал Пухляш? На стене, рядом с зеркалом в простой, но тяжелой на вид раме висела большая картина. Рисунок карандашом, очень точный и красивый, он изображал незнакомых мне мальчиков и девочек. Очень мелко нарисованных, но я мог различить их лица. На миг даже показалось, что позади мелькнуло лицо Юбы. К моему удивлению, занят был только центр, в то время как края сияли чистотой, словно картину еще не дорисовали.

– Изгои, – с умным видом изрек Бидный Томо, напугав меня до чертиков. Успокоив дыхание, я повернулся к нему, однако безумный паренек смотрел не на меня, а на картину.

– Что?

– Бидный Томо знает, – загадочно улыбнулся он. – Знает, что, когда уходит Изгой, на бумаге его лицо появляется.

Присмотревшись, я все же попытался найти Юбу, но так её и не нашел. Показалось? Вряд ли. Может, похожий кто?

– Юбы тут нет, – нервно хихикнул Бидный Томо. – Еще не нарисовали.

– А кто… ри-рисует? – запинаясь, спросил я. Паренек снова улыбнулся и повернулся ко мне.

– Комнатка. Бидный Том знает, что и он однажды будет нарисован. И Молчун. И Месяц. Каждый, кто уйдет. Продрогнет, озябнет, опухнет и появится тут, на картинке.

– Ри-рисунки са-ами… по-появляются здесь? – слова Бидного Томо отозвались ноющим ворчанием в желудке. Так обычно бывает, когда сильно нервничаешь.

– Молчун-глупышка, Молчун-дурачок, – хохотнул паренек, беря в руки веник и начиная уборку. Он остановился лишь раз, чтобы более внимательно посмотреть на картину. – Все там будут. А сейчас надо работать. Бидный Томо должен заработать на кусманчик хлебца. А может и на конфетку.

Несмотря на небольшие размеры спальни нецесов, мы убирали её больше часа. Бидный Томо быстро прошелся по полу веником, а потом, взяв мокрую тряпку, принялся вытирать пыль: с прикроватных тумбочек, с книжного шкафа, со столика и со спинок кроватей. Я же, сняв грязное постельное белье и швырнув его в кучу у входа, начал мыть пол.

Горячая вода приятно согревала озябшие руки, а еле слышное бормотание Бидного Томо действовало на меня гипнотически. Я полностью отдался процессу и с удивлением вздрогнул, когда уперся лбом в угол. Пол, сияя от влаги, был чист. Осталось только принести из прачечной чистое постельное белье, застелить кровати и можно идти дальше.

– Эй, нихилы! – Бидный Томо вжал голову в плечи и присел на корточки, когда в спальне нецесов раздался визгливый голосок Унаги. Я, следуя традициям, смотрел только на её ноги. Тонкие, как спички, в светло-зеленых колготках, они напомнили мне стебли одуванчика. Унаги набрала в грудь воздуха и заверещала еще громче. – Примары идут на обед. У вас полчаса на уборку нашей спальни. Выметайтесь отсюда и бегом за работу. Тут потом уберетесь. И воду поменяй, заика. Узнаю, что моешь наш пол грязной водой, я с тебя шкуру спущу, потом засолю и сделаю из нее рубашку. Усек?

– Да, – тихо ответил я. Ноги стали ватными и если бы не швабра, на которую я оперся, Унаги бы сразу заметила, как мелко и нервно они трясутся.

– А ты… Дебил! – прошипела она, подходя к Бидному Томори и отвешивая пареньку подзатыльник. – Еще раз залезешь в мой ящик своей вонючей тряпкой, я тебя Обжоре скормлю. За работу, нихилы! У вас полчаса.

– У Бидного Тома болит голова, когда Унаги кричит, – пожаловался паренек, поднимая с пола брошенную тряпку. – Бидный Томо только раз вытер пыль в её шкафчике. И все.

– Что она с-сделала?

– Побила Бидного Тома палкой. Всегда бьет, даже когда Бидный Томо исправно работает и тряпку моет.

– Н-не о-обра-ащай в-в-в… – я мысленно чертыхнулся и выдавил из глотки непокорное слово. – В-внимания. Н-надо бы-быстрее у-убраться.

– Молчун хороший. Он не будет кричать на Бидного Томо, – вздохнул тот и, подобрав стоящий у стены веник, вышел из спальни нецесов.

В спальне примаров я уже был, но внимательно рассмотреть её не успел, поэтому, пользуясь моментом, попытался наверстать упущенное. Несмотря на небольшие размеры и всего семь кроватей, я сразу понял, где находится кровать и шкафчик Ратто. У большого окна, за которым не было видно ничего. Сплошная чернильная тьма.

Кровать стояла в отдалении от остальных, как бы показывая превосходство Ратто над остальными примарами. Но была еще одна существенная деталь. Над кроватями висели искусно вырезанные деревянные таблички с именами хозяев. Причем каждая табличка была особым образом украшена. Так, к примеру, на табличке Нику были вырезаны овощи, фрукты и конфеты. Табличку Лучка украшали кусты и деревья, а на табличке Сакуры я увидел что-то похожее на бинты, шприцы и таблетки. Но табличка Ратто и тут отличалась. Кроме его имени и крохотной, потемневшей цифры «1» на ней ничего не было. Совершенно ничего.

– Молчун теряет время. Бидный Томо теряет время, – нараспев произнес паренек, нервно постукивая совочком по полу. – Не успеем, крепко пожалеем.

– П-прости, – извинился я и, подойдя к первой кровати, принялся снимать с нее постельное белье. Бидный Томо, закончив с подметанием пола, помогал мне, стаскивая грязное белье в большую кучу, на предварительно расстеленную наволочку. Когда все белье было снято, он ловко связал четыре конца и, взвалив тюк себе на спину, пошатываясь, побрел к выходу из спальни. Правда на пороге он задержался, повернулся ко мне и загадочно улыбнулся.

– Самое время Молчуну обжигающей водички взять. Нельзя терять время. Ой, нельзя… – пробормотал он, осторожно прикрывая дверь за собой.

Поначалу казалось, что мое сердце выпрыгнет из груди. Как минимум. Как максимум, что всполошенные его стуком примары ворвутся в спальню ровно в тот в момент, когда я копаюсь в шкафчике Ратто. Однако мне никто не помешал.

Я бросился к кровати Ратто, присел на корточки и приоткрыл дверцу личного шкафчика примара, после чего не смог сдержать удивления. Шкафчик был куда больше, чем казался снаружи. Он попросту не мог вместить того количества продуктов, которые в нем хранились. На верхней полке я увидел ровные ряды начавших ржаветь металлических банок с консервами. На них виднелись надписи: «Персики», «Малина», «Клубника», «Арбуз», «Дыня» и несколько совершенно незнакомых мне названий. Рядом с ними находились и мясные консервы, и паштеты в небольших, припорошенных серой пылью баночках, и даже две банки шпрот обнаружились. Я не мог вспомнить вкуса шпрот, но мозг услужливо подкинул мысль, что это очень вкусно. Но брать еду было опасно, к тому же Месяц говорил только про виски. Но в какой бутылке виски, если на нижней полке огромное количество бутылок без подписи?

Вздохнув и прислушиваясь к каждому шороху, я осторожно вытащил несколько начатых бутылок и поставил их в сторону, чтобы не мешались. Затем наполовину залез внутрь шкафчика и снова удивился. Ряды с бутылками, казалось, уходили далеко вперед. Настолько далеко, что я даже стены не видел. Протянув руку насколько возможно, я схватил первую попавшуюся бутылку и, отвинтив крышку, понюхал содержимое. Похоже на то, что было в бутылке у помойного люка. Находка тут же отправилась во внутренний карман куртки, а я, побледнев, услышал голоса жителей Комнатки, чей обед почти закончился. Времени оставалось мало, поэтому я, не думая, снова сунул руку в ящик и достал еще одну бутылку. Но на этот раз не стал отвинчивать крышку и, бросившись к полупустому ведру, сунул бутылку внутрь и прикрыл мокрой половой тряпкой Бидного Томо. Затем, схватив свою швабру, принялся яростно натирать пол широкими махами. Голоса послышались совсем рядом.

– А, Молчун, – раздался голос Ратто и до меня донесся запах сигарет. Вперемешку с запахом жареного мяса. Желудок неодобрительно заворчал, напомнив мне, что пора бы подкрепиться. Я вытянулся по струнке и уставился на ноги Ратто, стоящего прямо передо мной. Тот сыто рыгнул и хлопнул меня по плечу. – А я думаю, кто тут так сопит громко. А это ты. Осваиваешься?

– «Пытаюсь», – подумал я, гадая, что сделает со мной Ратто, найдя бутылку. Его рука, словно почувствовав мои мысли, напряглась, а пальцы больно сдавили плечо.

– Когда я задаю вопрос, нихил отвечает, – тихо, но с отчетливой угрозой произнес он.

– О-о-осва-иваюсь, – выдавил я из себя. – По-почти домыл полы.

– Успеешь до прихода Унаги? А, Молчун? Вот и твой дружок с бельем подоспел, – усмехнулся Ратто, когда дверь скрипнула и я услышал бормотание Бидного Томо. – Сколько ни говорил, что убогого лупить бесполезно, а она нет. Все перевоспитать пытается. Да, Томо? Зябнешь еще?

– Да. Бидный Томо озяб и продрог. В прачечной тепло, но вода холодная, – ответил ему паренек. Ратто что-то хмыкнул и отпустил мое плечо, однако мое сердце будто сдавили призрачные тиски, когда я понял, что он направляется к своему шкафчику. Словно в подтверждение моих мыслей раздался вкрадчивый голос Ратто.

– Ты же не лазил по шкафчикам, Молчун? Не сделал непростительную ошибку? – в его голосе, ленивом и подчеркнуто безразличном на мгновение мелькнуло подозрение.

– Нет, – соврал я и, почувствовав, что покраснел, чертыхнулся в который раз.

– В самом деле? А мне сдается, ты что-то прячешь под курткой. Что-то большое. Стеклянное. МОЁ! – последнее слово Ратто выдохнул в мое ухо. Через секунду его голос зазвучал, как обычно. Лениво, с чувством собственного превосходства. – Вытаскивай. Живо.

Вздохнув и продолжая краснеть от стыда, я расстегнул куртку и, вытащив бутылку, не глядя протянул ее примару. Тот, выхватив бутылку из моих рук, присвистнул и подошел ближе. Почти вплотную. Я чувствовал исходящий от него жар и злобу.

– Ты в Комнатке только день, а уже показал себя с плохой стороны. Хотя, чего еще ждать от нихила. Юба научила? Небось сказала, что де Ратто не считает свои бутылки, воруй сколько влезет, он и не заметит, да?

– Да, – тихо ответил я. Ратто засмеялся, притянул меня к себе, схватив за шею, а потом резко врезал кулаком мне в грудь. Воздух с жутким всхлипом вылетел из легких и я, закашлявшись, упал на пол.

– Ой, ой. Бидного Томо тоже будут бить палкой, – запричитал паренек, но Ратто, рыкнув, заставил его замолчать.

– Сдался ты мне, убогий! Пусть с тобой Унаги забавляется, если ей это нравится. А ты, Молчун… Ты совершил ошибку, когда додумался залезть в шкафчик примара. В мой шкафчик! – в его голосе послышалась животная ярость, а я еле успел закрыть лицо руками, прежде чем нога Ратто врезалась в нос. Однако голова загудела, а перед глазами поплыли черно-красные кляксы.

– П-прости… Я-я-я-аа…

– Я-я-я, – передразнил меня Ратто и, схватив за меня за подбородок, приподнял лицо. Я увидел, что его глаза черней той тьмы за окном, а губы искривлены в уродливой гримасе, обнажающей зубы. Видимо мой испуг удовлетворил его и, Ратто, пнув меня в живот, немного успокоился. – На первый раз прощу. Попадешься еще раз… отправлю тебя в Судилище без Жребия. Голым и со связанными руками. А за свою глупость придется ответить. Вы оба сегодня без обеда и ужина. Закончите со спальнями и вместо отдыха займетесь чисткой туалетов. Вне очереди.

– Бидному Томо не дадут кушать? Даже кусманчика хлебца не дадут?

– Обойдешься, – перебил его Ратто. – Каждый должен знать, где его место. Особенно нихил! Заканчивайте работу и валите!

Быстро сменив постельное белье, мы с Бидным Томо покинули спальню примаров. А когда добрались до гостиной, то стало понятно, что о моей поимке известно всем обитателям Комнатки. Конечно же, Унаги не отказала себе в удовольствии прилюдно обругать нас. И если я понимал, что заслуживаю наказания, то Бидный Томо, на которого было жалко смотреть, с каждым её словом словно съеживался в размерах. Физического наказания не последовало, потому что Унаги, увидев, как на моем лице расцветает приличных размеров синяк, довольно осклабилась и, задрав нос, ушла с остальными примарами в спальню. А вот последующее удивило меня куда сильнее.

Посмотрев в глаза нецесам и нихилам, я не увидел ожидаемого презрения и ненависти. Нихилы сочувственно смотрели на нас, а Режа, тихо шепча, успокаивала Бидного Томо, которого речь примары расстроила особенно сильно. Для остальных нецесов подобное, видимо, было в рамках привычного.

– Мы думали, что Ратто будет дольше на обеде, – шепнул мне Месяц, когда нецесы ушли и мы остались лишь в кругу нихилов.

– А он что-то подскочил, зашипел и вылетел из кухни, – добавил Пухляш, шумно дыша ртом. К его подбородку прилипли кусочки вареной картошки и морковки, но коротышка, видимо, не обращал на это никакого внимания. – Сильно досталось, братка?

– Нет, – соврал я. Болела грудь, болел живот, куда пнул меня Ратто, болела челюсть. Ратто бил умело и точно.

– А то ты сам не видишь? – огрызнулся на него худенький мальчик. Я с удивлением заметил, что у него нет пальцев на левой руке. – Значит, без согрева теперь? Ратто будет стеречь свой шкафчик. А то и замок попросит сделать.

– Н-не… совсем, – буркнул я и, оглянувшись по сторонам, вытащил из ведра спрятанную под тряпкой бутылку.

– Ого! – удивленно зашелестели нихилы. Но не слишком громко, чтобы не привлекать внимание. Месяц сориентировался быстрее всего. Выхватив у меня бутылку, он тут же замотал её во влажную тряпку и сунул худому.

– Шинаши, сегодня ты на помойном люке? – мальчик кивнул, пряча сверток на груди под курткой. – Надо новое место найти. Ратто знает о старой нычке. У тебя перерыв сейчас, поэтому надо думать быстро.

– Может в туалете у нас? – подала голос Фиалка, а стоящая рядом с ней пухлая девочка кивнула.

– Примары туда ни в жисть не сунутся, – поддержала она. Голос у неё был мягким и красивым. – В бачок спрятать и все.

– Хороший вариант, – чуть подумав, кивнул Месяц. – Но быстро кончится, Тоба. Сама знаешь, какой соблазн утром перед работой согреться.

– Не. Не дело, – покачал головой Шинаши, но внезапно просиял. – В саду!

– В саду? – недоверчиво спросила Аши, стоящая, как и всегда, рядом с Фиалкой. – Где Лучок изрыл все, что можно?

– Ох, сестричка, – улыбнулся Пухляш. – Есть там одна нычка. Мы сигареты в ей прячем.

– В ней, – машинально поправил его Месяц. – Тоже хорошая идея. В саду обычно трое работают, а если еще виски разбавить, то хватит на подольше.

– Не, – поморщился Шинаши. – Мешать не будем. Паскудно так с согревом поступать.

– Ладно. Тогда отдай бутылку Пухляшу, а он с Тоба спрячет. Лучок со своими травами так увлекается, что иногда про нас забывает, – кивнул Месяц.

– Погодите. Дайте хоть Молчуну глотнуть! – встрял незнакомый мне мальчик. Я видел, что он спит очень близко к Двери. – Ежели б не он, теплый чай гоняли бы.

– Не надо, – робко улыбнулся я. – Я н-не хочу.

– Ну, как знаешь, – пожал тот плечами.

– Бидный Томо пойдет на кухню. Надо Бидному Томо сыскать себе кусманчик хлебца, – пробормотал притихший Томори, заставив Аши взмахнуть рукой.

– Их же Ратто обеда и ужина лишил!

– Та, не проблема, – отмахнулся Шинаши. Он сбегал к своему прикроватному шкафчику, покопался в нем, а когда вернулся, то протянул мне и Бидному Томо два внушительных сухаря. – Чем богаты, так сказать… Водичкой смочить и порядок.

– Мне Режа конфету дала, – буркнула Фиалка, вытаскивая из кармана шоколадную конфету в хрустящей обертке. Она разломила ее пополам и также, как Шинаши, поделила между нами. А потом и остальные ребята подтянулись. Каждый дал еды, пусть и немного. Даже Пухляш, покопавшись в своих бездонных карманах, выудил оттуда настоящее чудо – слегка помятый маленький помидор.

– У Лучка слямзил, – гордо произнес он и потянул носом. – Пахнет-то как, а?

– С-спасибо, – отчаянно краснея, промямлил я. Да, я достал бутылку виски, как и просил Месяц, но нихилы отдавали самое дорогое, что у них есть. Просто так. Потому что считали, что это правильно. Правильно поддерживать своих.

После небольшого перекуса, мы с Бидным Томо отправились чистить туалеты. И я, только войдя в туалет примаров, в который раз не смог сдержать удивления. Если туалет нихилов был прост и обладал поистине спартанской обстановкой, то примары жили, что те богачи. Их умывальники были не железными, а из темного камня. Над каждым висело зеркало в изящной раме, а в углу обнаружился душ, спрятанный за двумя дверями из матового стекла. Более того, на полу лежал мягкий ковер с коротким ворсом, у стен стояли горшки с цветами и на тех же стенах висели картины, изображавшие неизвестные мне места и города.

– «Красиво», – подумал я и, вздохнув, поставил на пол ведро с водой, затем свернул в рулон и отдал Бидному Томо ковер, после чего засучил рукава куртки.

– Мыть надо хорошо, а то Ратто ругаться будет. И укусить может, – проворчал Томори, когда я начал мыть пол. Сам он, взяв влажную губку, подошел к ближайшему умывальнику и принялся оттирать засохшие пятнышки зубной пасты с зеркал. Закончив, он полировал зеркала мягкой тряпицей, пока с тех не исчезали разводы.

Иногда в туалет заходили примары и, не обращая на нас никакого внимания, делали свои дела. Только Унаги вышвырнула нас, когда заявилась в компании двух подруг. Одну из них я знал. Её звали Чайка, а вторую увидел впервые. И увидев, не удержался от восторженного вздоха.

Примара была не просто симпатичной. Она, единственная из жителей Комнатки, была по-настоящему красивой. Высокая, стройная, с большими мечтательными глазами светло-зеленого цвета, словно два озерца, она впорхнула в туалет, как фея из сказки. Унаги, увидев, как я покраснел, злобно рассмеялась и, схватив Бидного Томо за шиворот, пихнула паренька в сторону выхода. Я, прислонив швабру к стене, поспешил за ним.

– Вы чего тут третесь? – грозно спросил Ратто, входя в спальню и замечая нас с Томори у двери в туалет. – Опять воровство замышляете?

– Унаги выгнала Бидного Томо. Хватила его по шее и сказала выметаться. А туалеты не убраны, умывалы не чищены, мыло не поменяно, – хихикнул Томо. Ратто хмыкнул и вразвалочку направился к своей кровати. Правда, остановился, увидев, как я рассматриваю окно. Черное и непроницаемое, оно манило к себе и гипнотизировало.

– Не стоит так пристально смотреть в окно, – тихо и с угрозой произнес он. Вздрогнув, я отвел глаза, но Ратто, подойдя ко мне, взял меня за подбородок пальцами и заставил посмотреть на него. – Ты новенький и всех порядков Комнатки не знаешь. Я не просто так сплю у окна.

– Оно… меня с-словно манит, – честно ответил я, забывая, что нихилам можно лишь отвечать на вопросы примаров, но Ратто, к моему удивлению, не стал заострять на этом внимание.

– Знаю, – буркнул он и, чуть подумав, кивнул. – Идем.

– Куда?

– К окну, – насмешливо усмехнулся он. – Или ты внезапно испугался? Давай, не бойся. Я рядом, а тебе полезно будет узнать, почему не стоит пялиться в окно слишком долго.

– Хорошо, – кивнул я и, вздохнув, направился за ним. Бидный Томо, увидев, куда я иду, тихонько заскулил, но нарвавшись на злой взгляд Ратто, отвернулся и замолчал.

– Смотри, – шепотом сказал Ратто, ткнув пальцем в окно. – Смотри и увидишь.

И я увидел. Увидел, что тьма, на самом деле, не такая уж и непроницаемая. Непроницаемой её делал на контрасте горящий свет в спальне, но у кровати Ратто он был не таким ярким, и я мог увидеть, что находится по ту сторону окна.

Я увидел что-то, похожее на холмы. Увидел темное небо, по которому бежали темные облака. Увидел высохшие и очень тонкие деревца. А потом увидел глаза. Огромные белые глаза без зрачков, которые внимательно смотрели на меня и, казалось, видели насквозь мою душу. Тьма за окном сгустилась, а я с ужасом понял, что явилось причиной этого. Обладатель страшных глаз подошел почти вплотную к стеклу и почти сразу после этого я услышал жуткий звук. Так скрежетали когти неизвестного существа, касающиеся стекла. Я не видел реакции Ратто, но почему-то был уверен, что он спокоен, как и всегда.

А в глазах меж тем зажегся жадный и голодный огонек. Я было попятился, но вдруг осознал, что не могу ступить и шага. Взгляд страшных глаз словно пригвоздил меня к полу. А потом я почувствовал, что моя душа будто покидает тело. Резко стало холодно, а на лбу выступил липкий пот. Ноги тряслись от страха, да и в животе вибрировал противный комок, стремясь вырваться наружу через горло. Но я не мог ничего сделать, чтобы прекратить странную пытку. Тело мне не подчинялось, да и разум медленно сдавался под натиском страшного взгляда.

Спас меня, как ни странно, Ратто. Он встал передо мной, лишив с обладателем глаз зрительного контакта. И тут же ко мне вернулась способность управлять своим телом. Только ощущения были такими, словно меня избили, а потом перекрутили в мясорубке. Болели мышцы, ныл живот, а в голове царил туман. Еще и жажда. Дикая жажда, будто я неделю не пил.

– Держи. Сделай глоток, – я вздрогнул, увидев перед своим носом знакомую бутылку. Именно ее я пытался украсть из шкафчика. Ратто, насладившись моим замешательством, отвинтил крышку и сделал глоток сам, после чего довольно крякнул. – Ты так сильно хотел украсть мой бурбон, что чуть не украл лучший. Сделай глоток, полегчает.

– С-спасибо, – жадно приникнув к бутылке, я закашлялся, когда обжигающая влага устремилась вниз по пищеводу, а потом стрелой вонзилась в голову, подарив тепло. Ратто, забрав бутылку, тут же спрятал её в шкафчик и с насмешкой посмотрел на меня. Но я осторожно выглянул из-за его плеча и облегчено выдохнул, увидев, что обладатель страшных глаз исчез.

– Вот поэтому нельзя долго пялиться в окно, – буркнул Ратто, словно это такая мелочь, что о ней даже говорить не стоит.

– Кто… кто это был? – осторожно спросил я, смотря на Ратто. Тот на миг поджал губы, тоже бросил взгляд в окно, словно пытался удостовериться, что за ним никто не подглядывает, и тихо ответил.

– Судья Изанами. Владыка Судилища. Лишь Комнатка охраняет нас от него, – после этих слов меня обуял ужас, но я не мог понять причин этого ужаса. Ратто меж тем, продолжал объяснять, как ни в чем ни бывало. – Но преграды рухнут, если мы перестанем контролировать количество тех, кто живет в Комнатке.

– Два десятка и восемь их было в Комнатке, – тоскливо пропищал из своего угла Бидный Томо. Ратто кивнул, подтверждая его слова.

– Верно. Двадцать восемь. Примары отказались менять примара на пришедшего нихила и той ночью другой переступил порог Комнатки.

– Что с-с-случилось? – спросил я, когда Ратто на минуту замолчал, раздумывая о чем-то своем. Наконец он мотнул головой и загадочно улыбнулся.

– Тогда окно открылось, и Судья Изанами проник в Комнатку. А потом вынес приговор всем, кто отказался подчиниться воле Жребия, – Ратто хмыкнул и поджал губы. – Смертный приговор. Двадцати семи обитателям Комнатки, оставив в живых лишь того нихила, что пришел последним. Нихил поклялся Судье, что подобное больше не повторится. Поклялся, что Комнатку всегда будет покидать один житель взамен пришедшего и нихил передаст это новеньким. Судья принял клятву и ушел.

– Э-этот ни-ихил – ты? – ужаснулся я, смотря на Ратто. Тот, поперхнувшись, заржал так, что Бидный Томори скрутился в калачик в углу и снова захныкал.

– Нет, Молчун. Не я. А тот нихил… Ну, спроси его сам, когда он ныть перестанет, – кивнул в сторону Бидного Томо Ратто. Повернувшись, я увидел, что Томори сидит в углу и, раскачиваясь, что-то бормочет себе под нос. Ратто улыбнулся и, положив мне руку на плечо, прошептал. – Не пялься в это окно. Лучше мимо проходи, целее будешь. Если контакт вовремя не прервать, то худо будет. Судья Изанами придет за тобой. И никакая Дверь его не остановит…

Забрав Томо и закончив убирать туалет примаров, я направился в спальню нецесов. Войдя внутрь, я столкнулся с напряженным молчанием, но, когда следом вошел Бидный Томо, нецесы вновь вернулись к своим делам и вскорости о нас позабыли.

Их умывальня тоже была по-своему уютной. Выкрашенные в сиреневый стены, изрисованные именами и карикатурами, металлические умывальники, простые зеркала и точно такой же душ, как и у примаров. Разве что вместо стеклянных дверей была лишь простенькая шторка в аляповатый цветочек. Вздохнув, я наполнил ведра горячей водой и приступил к уборке. Желудок трагично забурчал, напомнив о том, что хорошо бы поесть, но кусок сухаря и половину помидора я решил съесть позже, когда голод совсем прижмет.

– Он сказал бидному Томо, что Жребий минует его, – тихо пробурчал паренек, подходя ко мне. В его глазах таилась забытая боль, которую рассказ Ратто высвободил на волю. – Сказал, что даст отметину бидному Томо и Том никогда не покинет Комнатку, если сам не захочет. Том не хочет покидать Комнатку. Томо тут нравится. А если есть кусманчик хлебца, то и жизнь – малина земляничная.

Я молчал, стоя у умывальника и смотря с жалостью на Бидного Томо. А тот, словно не замечая меня, разговаривал сам с собой, не забывая протирать сухой тряпочкой зеркала.

– Но сначала он забрал всех, – надломившимся голосом произнес он. – Тех, кто смеялся над Жребием. Первым он забрал Изгоя, который отказался уходить. Потом других примаров. Он находил их под кроватями, в умывальнях, в шкафах на кухне. Даже в саду и у помойного люка нашел. Всех нецесов и всех нихилов. Всех забрал, ой-ой. А бидного Томо не тронул. Только стоял и смотрел на него, а у бидного Томо голова разболелась, и он заплакал. Тогда он и сказал, что бидный Том останется в Комнатке, пока сам не захочет уйти. А бидный Том и не хочет уходить. Тут кусманчик хлебца есть, Месяц, Молчун, Пухляш и Аши. Фиалка и Шинаши. Они добры к бидному Томо, а бидный Том добр к ним. Когда он забрал всех, бидный Том остался один в Комнатке. Он жил один, убирался один, спал один. Полгода бидный Том был один, пока Сундук не загремел. И их стало двое. Бидный Томо и Фонтанчик. Фонтанчик работал, готовил еду, помогал бидному Тому убираться. Потом пришли другие. Нецесы и примары. Нихилы… Они приходили и уходили, а бидный Том всегда был тут. Его орешек не всплывал и не всплывет, пока бидный Томо не захочет. А он и не хочет, ой-ой. Бидный Том помнит его печать. Помнит, как он коснулся живота бидного Тома.

Я шумно сглотнул, когда Том задрал свою курточку и показал мне жуткий шрам, начинающийся на груди и уходящий вниз, к пупку. Паренек усмехнулся и покачал головой, как игрушечный болванчик.

– Когда бидный Том спит, то знает, что он стоит за Дверью. Он всегда там стоит. Смотрит в окно, скребется в Дверь и ждет Изгоя. Нет-нет, нельзя нарушать обещание, которое бидный Томо дал ему. Если бидный Том нарушит, то он снова придет и заберет всех. Нет-нет, – жутковато улыбнулся он, продолжая яростно натирать один и тот же умывальник. – Только двадцать и семь могут жить в Комнатке. Только двадцать и семь. Так он сказал и бидный Том помнит его голос. Бидный Том не хочет его больше слышать, но он слышит его. Каждый день, каждый час и каждую минуту. Такова плата и бидный Томо знает это. Хватит, Молчун. Бидный Том устал, бидный Томо озяб. Надо бидному Томо краюху хлебца скушать и враз полегчает. Да-да, враз полегчает бидному Тому…

– С-сколько ты здесь у-уже? – тихо спросил я, когда Томори замолчал. Он посмотрел на меня и пожал плечами.

– Бидный Том не помнит. Не помнит ничего. Много их было, бидный Том считал поначалу, а потом устал. Голова болит у бидного Тома, когда он снова считает. Нет-нет, хватит считать.

– Прости, Томо, – буркнул я и, сняв тряпку со швабры, тщательно прополоскал её в ведре с еле теплой водой. – Ты п-прав. Н-надо ра-работать.

*****

Мы закончили только после ужина и лишь туалеты нихилов не доставили особых проблем. Там всегда было чисто, как сказал Томо. Он немного отошел от произошедшего и теперь привычно мурлыкал под нос об аскаридах, холоде и голоде, надраивая блестящий бок унитаза чистой тряпкой, чтобы не осталось разводов.

Вернувшись в спальню, я увидел, что большая часть нихилов уже забралась на свои футоны, но внимание привлекло кое-что другое. На моем одеяле и на одеяле Бидного Томо лежали два небольших свертка. Развернув свой, я не смог сдержать улыбки. Внутри были три вареные картофелины, одна небольшая луковица, горбушка черного хлеба и маленький кусочек сала. Я не имел понятия, откуда здесь взялось сало, да и желудок мой точно не был озабочен этим вопросом. Поэтому я, усевшись на матрас, наскоро расправился со своим нехитрым ужином и краем глаза увидел, что Бидный Томо, выплясывая вокруг своего свертка, гадает, что же находится внутри.

Встретившись глазами со смеющимся Месяцем, я кивнул ему и благодарно улыбнулся. Он в ответ лишь поднял руку, мол «не благодари. Когда-нибудь и ты сделаешь для меня то же». Живот приятно потяжелел, на языке все еще был вкус вареной картошки и сала, которое оказалось изумительно просоленным и вкусным. Свой кусочек я смаковал так медленно, что проходящий мимо Шинаши не сумел удержаться от шпильки.

– Ты бы ел побыстрее, Молчун, – усмехнулся он, направляясь к своей кровати. – Пока остальные не обзавидовались. Они-то свое сало давно уже съели, а кому-то его и вовсе не досталось.

– «Придурок», – ругнулся я на самого себя. Как я мог забыть, что Ратто лишил нас ужина, а значит чья-нибудь порция уменьшилась на одну картофелину, а кто-то и вовсе лишился своего кусочка сала. Снова чертыхнувшись, я быстро сунул остатки в рот и, отряхнув с футона крошки, направился в умывальню, чтобы умыться. Странный день закончился, и я хотел, чтобы поскорее начался новый. Бидный Томо, давно расправившийся со своей порцией, сладко сопел, завернувшись в одеяло, да и остальные нихилы, нет-нет, тоже укладывались спать.

Уже лежа в своей кровати и ворочаясь от избытка эмоций, я снова погрузился в раздумья. Рядом мирно сопели остальные нихилы, а я, вздрагивая от каждого шороха, гадал, как они могут спать спокойно, зная, что за Дверью и за окном живет Это… Эти монстры, чудовища… Я не знал, кто они на самом деле. Но для остальных жителей Комнатки эти создания были частью их мира. Они смирились с ними и даже попривыкли. Как Ратто и Месяц. Я тоже привыкну? Или сойду с ума, как Томо, увидев одного из них вблизи?

Шорохи не давали уснуть, а воспаленный мозг рисовал страшные картинки, стоило на секунду прикрыть глаза. Мне мерещилось, что рядом с тумбой тоже кто-то сидит. Кто-то большой, клыкастый и жадно урчащий животом. Ждет момента, когда я усну, чтобы схватить сильной лапой за шею и впиться в мясо кривыми клыками.

Я понимал, что это всего лишь страхи, но ничего не мог с этим поделать. Страх сидел глубоко внутри меня и отказывался так просто исчезать. Даже тихого скрипа чей-нибудь кровати хватало для того, чтобы страх вспенился и залил голову новыми, жуткими видениями. Но стоило мне подумать о том, что таким образом придется провести всю ночь, как разум решил неожиданно мне помочь.

В голове возник образ некой игры. Что-то давно забытое, помогающее при расстройствах сна.

– «Просто считай. Медленно», – подумал я. – «Считай до ста. До тысячи. До миллиона. Просто считай. Пусть перед твоими глазами будут одни лишь цифры и ничего больше. Цифры не укусят и не утащат во тьму, как монстры из подсознания. Цифры принесут покой, если ты сосредоточишься на них. Думай о них и считай. Дыши медленно, размеренно. И считай».

Я начал считать про себя, по привычке шевеля губами. Мои глаза были закрыты, а сердце, хоть и ходило ходуном в груди, но его бешеный стук постепенно утих и превратился в ритмичное биение, на котором я постарался сконцентрироваться. Рядом что-то прошелестело, обдав лицо ветерком. Я мысленно сосредоточился на цифре «пять» и даже смог её увидеть. Позади нее был яркий, похожий на заляпанное красками полотно, фон. Цифра переливалась всеми цветами радуги, пока внезапно не окрасилась в темно-синий. Фон позади неё медленно тускнел, покуда не исчез вовсе. Вздохнув, я перешел к цифре «шесть». Рядом скрипнула кровать и послышалось бормотание Бидного Томо. Не монстра, а именно Томо. Способ работал. Надо просто считать.

Досчитав до двадцати семи, я задремал. Посчитанные цифры кружились над моей головой, образуя пестрое кольцо. Постепенно они становились все больше и больше, а я наоборот, словно уменьшался в размерах. Тело стало таким легким, что я, подпрыгнув, вдруг полетел. Странно, но я не чувствовал, что лечу. Вместо этого создалось ощущение, что я лежу на очень мягкой, почти прозрачной перине. Утопаю в ней, не в силах поднять голову или пошевелиться. Внизу проплывали черно-серые земли, порой я видел слабо колышущиеся тени жителей Судилища, но понимал, что им меня не достать. Волшебная перина, на которой я лежал, плыла слишком высоко и добраться до неё не смог бы никто. Ни Обжора… ни неведомый Шептало… ни Судья Изанами.

Глава третья. Аши и пригоршня малины.

Я постепенно привыкал к жизни в Комнатке. То, что раньше вызывало удивление или ступор, сейчас воспринималось как само собой разумеющееся. Вечером, устав от работы, я быстро проваливался в сон и не слышал ни шорохов, ни скрипа открывающейся Двери. Утром получал наряд от Месяца, который был среди нихилов кем-то вроде старшего и шел на работу. Только, в отличие от Ратто, Месяц никогда не ставил себя выше других. Весь его статус старшего сводился к тому, что он утром забирал у нецесов или примаров наряды, раздавал их нам и выступал иногда от лица всей спальни, если что-то требовалось или возникали какие-нибудь вопросы. При этом он успевал и поработать, и заменить любого из нихилов, если кому-то вдруг станет худо.

Я же, помня его совет, предпочитал помалкивать и безропотно принимал любой наряд. Говорил я лишь тогда, когда ко мне обращались, но нихилов порой так заваливали работой, что на разговоры не оставалось времени. Даже таинственный Обжора перестал меня пугать. Конечно, когда слышишь, как он шлепает по трубе и с жадностью пожирает то, что прилипло к стенкам, страх все равно возвращается, но запертый накрепко помойный люк и толстые цепи с замками быстро возвращали уверенность и спокойствие.

Даже Ратто перестал на меня ворчать, припоминая тот злополучный бурбон. Я все чаще ловил краем глаза его снисходительную и отчасти удовлетворенную улыбку, когда прилежно выполнял свою работу. Да и Унаги предпочитала меня обходить стороной, срываясь лишь изредка. Месяц, весело блестя глазами, объяснял это какими-то странными днями, из-за чего девчонки порой с ума сходили. Мне же веселого было мало, потому что Унаги в такие дни свирепствовала сильнее обычного. Она запросто могла отлупить тонкой, но очень жесткой палкой Бидного Томо. Просто за то, что ей показалось, будто Том на нее посмотрел. Могла лишить пару-тройку нихилов ужина. За то, что те недостаточно усердно работают. Доставалось и нецесам. Одну девочку по имени Нитка разъяренная Унаги всерьез вознамерилась заставить ночевать у Двери. За то, что та небрежно заштопала курточку примары. Лишь вмешательство Ратто, которого Унаги слушалась беспрекословно, спасло Нитку от жуткой встречи с обитателями Судилища.

За месяц моего пребывания в Комнатке я привык ко всему. К тяжелой работе, к скудному ужину, к шорохам из-за Двери и к воплям Унаги. Я просто делал то, что от меня требовалось. Молча и по возможности быстро и качественно.

Иногда я получал за свое молчание и прилежность небольшие подарки. Режа могла дать конфету за быстро почищенную картошку для ужина или правильным образом приготовленный рис. Пенсне обычно давал самокрутку, когда я помогал ему с ремонтом плит на кухне или во время возни с розетками. Ратто тоже отмечал мое усердие, давая в награду глоток виски или банку с консервированными фруктами. Редко, но все же отмечал.

Подарки я складывал в свой шкафчик и всего через неделю оценил пользу этого поступка. Когда Унаги, которой я случайно проехал грязной половой тряпкой по тапочкам, лишила меня ужина, меня спасли именно подарки из шкафчика. Каменная горбушка, размоченная в кружке кипятка, принесла какую-никакую, но сытость. А крохотный кусочек шоколадной конфеты, которую я старался растянуть на подольше, заменил десерт. Сигарету можно было обменять у кухонных нецесов на что-нибудь вкусное. Тонкий кусочек копченной колбасы, пару сморщенных яблок из сада Лучка или кружку кофе. Кофе, который пили только примары. Даже в Комнатке можно жить, если придерживаться нехитрых правил.

*****

В то утро я встал первым, как и всегда. Сон словно выключался, когда часы над Телевизором показывали шесть утра. Остальные нихилы просыпались только к половине седьмого, но я любил умываться в одиночестве и таким образом настраивался на новый день. Когда я выходил из умывальни, то как раз просыпался Месяц, Аши и Фиалка. Они тоже вставали раньше всех, но не раньше меня.

Поначалу это их удивляло, но со временем и они привыкли. Даже вошла в привычку утренняя пятиминутка, когда ребята рассказывали свои сны или гадали о том, на какую работу их сегодня отправят. Я в их разговоре не участвовал. Отчасти, потому что привык молчать, да и окружающие привыкли к моей особенности. С другой стороны, я не видел никаких снов. Вернее, сон был один. Я один посреди чернильной тьмы, которая по консистенции напоминает что-то среднее между желе и самой мягкой на свете периной. Нет ни мыслей, ни образов, ни даже «веселых снов», которые снятся Пухляшу и которыми он всегда делится с нами. В моем сне не было ничего веселого. Ни заставленных едой столов, ни прогулок по далеким лесам, ни обитателей Судилища. Только чернильная темнота и я, лежащий в её центре.

– Доброе утро, Молчун, – зевая, поприветствовал меня Месяц. Он протер глаза и, усевшись на краю своего футона, с улыбкой посмотрел на меня, выходящего из умывальни. – Ты пунктуален.

– Т-ты т-тоже, – промычал я, краснея от смущения.

– Жизнь в Комнатке располагает к пунктуальности. Постепенно начинаешь жить в одном ритме. Только вот Пухляша это не касается, – усмехнулся он и, стянув одеяло с коротышки, шлепнул друга по голой ноге. – Вставай, братка.

– Уже утро? – сонно пробурчал тот, приподнимая голову. Затем зевнул и, вырвав из рук Месяца одеяло, снова укутался в него. – Еще пять минуточек.

– Не больше, – предупредил его Месяц и поприветствовал Аши и Фиалку, которые просыпались вместе и, чаще всего, даже работали вместе. – Доброе утро.

– Доброе, – хмыкнула Фиалка, смотря на меня здоровым глазом. – Молчун уже на ногах?

Я кивнул и нерешительно улыбнулся. Гордая Фиалка заставляла меня жутко робеть, когда её фиолетовый глаз останавливался на мне. Что-то подсказывало, что она это знает и это доставляет ей особое удовольствие.

– Ну, ваши предположения? – спросил Месяц, когда девочки уселись на свободные кровати рядом с ним. – Кого куда отправят?

– Ту-туалет ч-ч-чистить, – буркнул я, заставив Аши и Фиалку рассмеяться. Из-за очередного «плохого» настроения у Унаги, я уже третий день чистил туалеты.

– Не переживай, – поддержала меня Аши и её чуть перекошенный рот растянулся в лягушачьей улыбке. – Вдруг сегодня в сад попадешь?

– Ага. Даже странно, что ты там еще не был, – пожала плечами Фиалка и, вздохнув, повернулась к Месяцу. – Шинаши говорил, что Дверь сегодня ночью открывалась два раза.

– Два раза? – побледнел Месяц, бросив встревоженный взгляд на Дверь.

– Да, – подтвердила за подругу Аши. – Он не решился глаза открыть, но говорит, что почувствовал чье-то касание. Кто-то трогал его лицо.

– Это плохо, – покачал головой Месяц и, увидев мой вопросительный взгляд, покачал головой. – Потом, Молчун. Может, ему все это приснилось. Слишком рано же?

– Рано, – подтвердили девочки. – Не зря Шинаши спит с ватой в ушах. Рядом с Дверью только так и спать.

– Он всегда был немного… странным, – замялся Месяц, нервно улыбнувшись.

– Угу, – кивнула Аши, блеснув глазами-бусинками. – Я помню, как он на смех всех поднял в первую ночь. Не верил, что Дверь открывается.

– А утром первым делом навыколупывал из подушки ваты и сделал затычки, – закончила за нее Фиалка, поправляя челку так, чтобы не был виден затянутый пленкой глаз.

– Он н-не б-боится с-спать у Д-двери? – осторожно спросил я, хотя и подозревал, каким будет ответ. Шинаши хотел казаться бесстрашным. Он всегда вызывался первым, если надо было вынести помои. Спал у самой Двери. И смеялся надо мной, когда я рассказывал о том, как увидел Шептало.

– Наверняка боится, – вздохнула Аши. – Просто не говорит и делает вид, что ему не страшно.

– Может так и надо? Не бояться Двери, – тихо пробормотала Фиалка, снова пожав плечами.

Пара минут прошла в молчании, где каждый думал о своем. Но Месяц, мотнув головой, первым поднялся с кровати и направился в сторону спальни нецесов, откуда уже доносились приглушенные разговоры проснувшихся дежурных.

Мы же занялись побудкой тех, кто все еще спал. Таковых оказалось не слишком много. В основном это были подобные мне нихилы. Которые еще не успели привыкнуть к Комнатке и к её распорядкам. Невыспавшийся Пухляш, продолжая отчаянно зевать, помогал нам по мере своих сил. Правда за ним постоянно ходила Фиалка, потому что коротышка постоянно норовил приземлиться на кровать и, если бы девочка не шикала на него, точно бы уснул снова.

Закончив с побудкой, все нихилы направились в гостиную, где у дивана уже стоял Месяц, держа в руках листочки с нарядами, выданные ему нецесами. В кроватях остались лежать лишь Шинаши и Мируку. Они готовили продукты на утро и легли спать позже остальных. Ратто великодушно разрешал ночным дежурным возмещать недостаток сна, но никто особо и не был против.

– Так, – пробормотал Месяц, когда все выстроились вокруг него. Он поднес к глазам первый листок и громко прочел. – Пухляш и Фиалка. Общая уборка Комнатки и спален.

– Принято, – буркнула Фиалка, улыбнувшись взгрустнувшей Аши.

– Так, Мируку и Шинаши на кухне после завтрака опять, – продолжил Месяц, читая следующий наряд.

– Лады… – донесся до нас еле слышимый, сонный голос мальчишки, вызвавший у Месяца улыбку. Что-что, а чутким слухом Шинаши запросто мог поспорить с Унаги.

– Томори, на тебе умывальни и туалеты, а потом на кухню к Шинаши и Мируку.

– Бидный Томо продрог, бидный Томо озяб… – попытался было воззвать к жалости Месяца паренек, но Месяц уже зачитывал наряды других. Вздохнув, Томо развернулся и направился к кладовке, где лежали швабры, тряпки и ведра. Я же мысленно выдохнул. Либо Унаги забыла обо мне, либо наказание попросту закончилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.