Ричард Суон
Тирания веры

© В. Юрасова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

I
По дороге в Сову

«Ни одно событие не происходит просто так. Каждое являет собой результат действия бесчисленных сил, начавших свое движение у истоков времен. Легко сетовать на эпоху великих потрясений и считать ее смешением различных несчастий, возникших совершенно неожиданно, однако проницательный взгляд истории подскажет нам, что в делах людей редко происходят случайности».

ПРАВОСУДИЕ (НА МОМЕНТ НАПИСАНИЯ ТРУДА) ЭММАНУЭЛЬ КЕЙН, «АРСЕНАЛ ЗАКОННИКА: СВЯЗАННОСТЬ, НЕКРОМАНТИЯ И ПРЕДСКАЗАНИЯ»

– Как думаете, он умирает?

– Сэр Конрад?

– Ну да.

– Ага, ведь люди при смерти всегда с таким упорством движутся вперед.

Утро в Северной Марке Гулича выдалось теплым, но с неба падала мелкая весенняя морось. Сэр Радомир, Брессинджер и я стояли в пятидесяти ярдах от ветхой хибары травника.

Вонвальт уже почти час был внутри, и мы трое от скуки устало обменивались колкостями, стараясь поддеть друг друга.

– С ним и правда что-то неладно.

Пристав и бывший шериф повернулись ко мне.

– Ты же сама говорила, что он вечно печется о своем здоровье, – громко сказал сэр Радомир.

– Нема, да не кричите же вы так, – буркнула я.

Брессинджер с упреком посмотрел в мою сторону. Дубайн и прежде нередко находил поводы меня пожурить, но с тех пор, как он потерял руку, его характер вконец испортился. Нынче пристав легко выходил из себя, особенно когда ему казалось, что другие пренебрежительно отзываются о Вонвальте. Раньше от подобного бессловесного укора меня замучила бы совесть. Однако в тот день я почти не обратила на него внимания.

– Думаю, никто в здравом уме не станет этого отрицать, – ответила я, косясь на Дубайна. – Но на этот раз все по-другому. Я уже давно не видела, чтобы он так мучился.

– Да уж, – буркнул наконец Брессинджер, крайне редко мне уступавший. – Сейчас он тревожится не напрасно.

Я снова повернулась к хибаре – ветхой мазанке, просевшей под тяжестью собственной соломенной крыши. Она почти полностью утопала в буйной поросли полевых цветов и кустарников, а воздух вокруг нее полнился ароматами трав. Из-за моросящей влаги запахи казались настолько насыщенными, что мы и наши кони непрестанно чихали.

Почти месяц мы провели в дороге, направляясь из Оссики в Сову, и теперь до окраин столицы оставалось всего несколько дней пути. Княжество Гулич было одним из трех, что окружали Сову, как белок сердцевину яйца, и правил им третий сын Императора, князь Гордан Кжосич. На горизонте как раз маячил его замок – Баденбургская крепость; высокая твердыня из серого камня, которая притягивала к себе лучи солнца и взгляды путников со всей округи.

Наше путешествие не должно было так затянуться. Если бы Брессинджер не потерял в Долине Гейл руку, то мы оставили бы наших лошадей и вещи в городе и промчались бы пятьдесят миль на юг по Имперской Эстафете, прямиком до Западной Марки Гулича. Оттуда мы бы двинулись по Баденскому тракту на восток, до Совы, и весь путь занял бы у нас при хорошей погоде неделю, а при плохой – десять дней.

Более того, если бы Вонвальт не настоял на том, чтобы выследить и убить обенпатре Фишера, то мы могли бы просто сесть на корабль и спуститься вниз по реке Гейл, которая впадала в реку Саубер, которая, в свою очередь, вела прямо в Сову (после чего один из ее рукавов впадал в реку Кова). Но я уже сильно отклоняюсь от повествования – как и мы тогда от нашего маршрута.

Как бы там ни было, болезнь Вонвальта поставила крест на нашем стремлении поскорее прибыть в столицу. Хворь напала на него неожиданно, ночью. Сэр Конрад пожаловался нам, что у него кружится голова; мы списали все на вино, однако на следующий день недомогание не прошло. Сам Вонвальт, многое знавший о разных болезнях, посчитал, что его просто укачало… но вскоре, вдобавок к головокружению, его охватил глубочайший беспричинный страх. Этот второй симптом привел всех нас в замешательство, поскольку боязливость не числилась среди недостатков Вонвальта. И все же страх никуда не уходил, а следом за ним сэр Конрад почувствовал утомление, которое порой перерастало в приступы парализующей усталости.

В те времена Империя кишела самопровозглашенными врачевателями, и Вонвальт мог в считаные секунды выбрать себе любого из этих шарлатанов – а затем осудить их, поскольку закон запрещал вывешивать на своей двери голубую звезду, не пройдя перед этим должное обучение. Но этот травник слыл хорошим врачом, так что мы прервали наше невыносимо медленное путешествие на юг и ушли в сторону еще на десяток миль, чтобы нашего господина могли напичкать лекарствами.

– Потрахаться бы ему, и все тут, – сердечно заявил сэр Радомир, нарушив затянувшееся молчание. Он щедро отхлебнул из своей фляжки, в которой держал разбавленное водой вино.

Я ничего не ответила. Сэр Радомир был мне приятен, но поддерживать столь вульгарные разговоры я не хотела.

Мы продолжали ждать. Никто точно не знал, сколько прошло времени; мы могли лишь догадываться об этом, полагаясь на наше внутреннее чутье. Даже солнце пряталось за клубами плотных туч, которые хотели испытать на прочность наши вощеные плащи. Наконец Вонвальт вышел из хибары; под мышкой он держал сверток, который наверняка был набит порошками и зельями. Сэр Конрад выглядел бледным и осунувшимся, и я вспомнила, что однажды уже видела его таким – после сеанса некромантии.

– Травник нашел чем вас исцелить? – спросил сэр Радомир. В его грубоватом голосе слышались нотки надежды. Как и я, и Брессинджер, он привык полагаться на спокойный, предсказуемый нрав Вонвальта, и внезапная перемена к худшему напугала его.

– Будем надеяться, – проворчал Вонвальт. Он явно стыдился того, что захворал, ведь с нами тремя такое случалось редко.

Стремительно прошагав мимо нас, сэр Конрад подошел к своему коню Винченто, убрал сверток в привязанную к седлу сумку, а затем залез в седло.

– Что ж, едем, – произнес он, с трудом выпрямившись. – Если ветер будет попутным, сегодня вечером окажемся в Баденбурге.

Наша троица переглянулась, удивившись его оптимистичным и явно несбыточным ожиданиям, а затем мы тоже забрались на лошадей. Мое внимание привлекло резкое карканье грача, который сидел на шатком заборе, ограждавшем земли травника.

– Предвестник весны, – заметил сэр Радомир.

– Тоже мне предвестник – весна-то уже наступила, – с презрением ответил Брессинджер. Он кивком указал на птицу. – Один грач предвещает смерть.

Я усмехнулась.

– Вот уж не думала, что ты настолько суеверен, Дубайн, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал весело. Наш маленький отряд и так уже превратился в жалкое зрелище, раздавленное бременем нашей миссии и того мрака и безысходности, которые она сулила.

Брессинджер натянуто улыбнулся и пустил Гэрвина рысью.

– Нема, – негромко сказал мне сэр Радомир, когда его собственный конь протрусил мимо. – Ему бы тоже не мешало с кем-нибудь потрахаться.

* * *

До Баденбурга мы добрались только к полудню следующего дня, а виноват в нашей задержке оказался герцог Брондский – ослик, который тащил повозку, груженную регалиями Правосудия и нашими пожитками. Оглядываясь назад, я понимаю, что от повозки можно и нужно было смело избавиться, но Вонвальт, скорее всего, думал, что она еще пригодится ему, как за месяц до этого пригодилась Брессинджеру – в качестве носилок или, того хуже, похоронных дрог. Кроме того, перед путешествием Вонвальт отправил из Долины Гейл гонцов, так что мы вряд ли были единственными, кто мог доставить дурные вести в столицу.

Холмистую, каменистую Южную Марку Гулича покрывали леса, и этот живописный край, не столь изрезанный скалами, как земли Толсбургских Марок, радовал наши глаза. Природа Гулича издавна славилась своими красотами: благоухающими сосновыми лесами, чистыми реками и живностью, коей в этих местах водилось в изобилии. Лорды всей Империи стекались сюда, как паломники, чтобы причаститься к здешней охоте, равной которой не устроить было больше нигде. Среди этих красот в небо подобно уродливой бородавке вздымался замок Баденбург – угловатое практичное укрепление из серого камня. Возведенный в незамысловатом доимперском стиле, он был лишен современной готической вычурности; но хотя красивым замок было не назвать, он с лихвой восполнял этот недостаток неприступностью: крепость была умышленно спроектирована и расположена так, чтобы не подпустить хаунерские армии к Грозодскому полуострову. Учитывая, что Хаунерсхайм покорился Империи полвека назад, а Венланд и Грозода стали ее провинциями следом за ним, замок почти полностью утратил свое военное значение и ныне просто служил жилищем третьему сыну Императора.

Впрочем, по флагам над замком мы увидели, что князя Гордана в его резиденции нет. Земля за главными воротами оказалась разрыта и истоптана; в грязи, ища кости, рылись дикие свиньи и лисицы; а в воздухе висел ни с чем не сравнимый смрад выгребных ям – было ясно, что еще совсем недавно здесь стояло лагерем большое войско.

– Князь двинулся на восток, милорд Правосудие, – сказал дозорный сержант. – Меньше суток назад. Уехал с Шестнадцатым Легионом.

– С Шестнадцатым Легионом? – переспросил Вонвальт. – Нема. Из какой крепости они пришли?

– Вроде бы из Кольсбурга, сир.

– И сколько их?

– Да почитай пять тысяч, сир. Князь, наверное, заберет из Аулена мастеров осады, а там уже двинется на север по Кове.

– Мастеров осады?

– Да, сир. Они идут в Хаунерсхайм, сначала на Кругокаменск, а потом и на Моргард. До Императора дошли вести, что кое-кто из северных лордов его предал. Барон Наумов, например. И маркграф Вестенхольц, кажется, тоже.

Вонвальт поморщился, услышав об этом.

– Верно, – сказал он и постучал себя пальцами по груди. – Я сам и отправил эти вести. Мы едем прямиком из Долины Гейл.

– Говорят, Долину разграбили, – отозвался сержант. – Так это все правда? Князь едва своим ушам поверил.

– Да уж, – рассеянно ответил Вонвальт. Он поднял голову и посмотрел на зубчатые стены. – Мне нужно оставить здесь кое-что на хранение. Осла и повозку.

Сержант кивнул.

– Мы к вашим услугам, сир.

– Так вы говорите, князь направился на восток?

– Да, сир. А вы едете в Сову?

– Да.

– Тогда вы догоните его где-то через день или два. Они двинулись по Баденскому тракту.

Вонвальт кивнул.

– Благодарю, сержант, – ответил он, и мы снова отправились в путь.

* * *

Несмотря на дурное самочувствие Вонвальта, мы быстро поскакали по Баденскому тракту. Повсюду виднелись следы Шестнадцатого Легиона: разоренные пахотные земли; объедки, подбираемые падальщиками; груды дерьма – человеческого, лошадиного и ослиного; и, конечно же, растоптанные обочины, которые превратились в вонючую размякшую кашу. Нас было всего четверо, и мы ехали на лошадях по мощеной дороге, поэтому я ожидала, что нам удастся догнать армию за пару часов, а не за день, как говорил сержант. Если Шестнадцатый был обычным Легионом, то из пяти тысяч человек около четырех тысяч были пехотинцами, и столь большое войско вряд ли могло пройти за дождливый день более десяти-пятнадцати миль.

Однако я ошиблась. Вонвальт часто рассказывал о том, на что способны имперские Легионы, и мне всегда думалось, что он сильно преувеличивает. Да, эти войска считались элитными, но все же они состояли из обычных людей, склонных к ошибкам.

Тем не менее мы проскакали весь оставшийся день, разбили лагерь, затем свернули его перед рассветом, снова поехали и лишь через полдня догнали хвост обоза. К тому времени местность вокруг стала более открытой, а до Совы оставалось рукой подать.

Еще через полчаса езды мы поравнялись с передовой частью войска, где, выделяясь на фоне рядовых войск, шли знаменосцы, музыканты, имперские гвардейцы – и, конечно же, сам князь Гордан. Нам пришлось свернуть с дороги и гнать наших измученных лошадей по размякшей земле, чтобы миновать длинный хвост спешившихся рыцарей и солдат. Я дивилась тому, что все пехотинцы облачены в одинаковые добротные доспехи – в кольчуги, поверх которых были наброшены яркие красно-желто-голубые сюрко, и в шлемы с полями. У рыцарей, которые составляли лишь малую часть войска, имелись свои доспехи – латные, у кого-то дорогие, у кого-то не очень, – но в походе они их не надевали, поскольку не хотели умереть от усталости и замучить своих лошадей.

Князь Гордан был рыжеволосым и рыжебородым, как и все члены династии Хаугенатов. Сейчас его шевелюру венчал открытый шлем с плоским верхом и короной, а борода была коротко острижена. Одет он был в хауберк и дорогой на вид сюрко, поделенный на четыре цветных поля, на фоне которых красовался символ Империи – великолепный черный Аутун, стоящий на задних лапах. Лицом князь был красив, и, когда мы приблизились, его приятные черты озаряла улыбка – он смеялся над шуткой одного из своих слуг.

– Ваше высочество, – окликнул его сэр Конрад, чем привлек внимание князя и всех воинов, что его окружали.

Князь Гордан несколько мгновений щурился, разглядывая Вонвальта, а я, сэр Радомир и Брессинджер тем временем почтительно раскланивались. Наконец его лицо вновь расплылось в широкой улыбке.

– Да неужели это… Конрад, верно? Клянусь Немой!

– Он самый, ваше высочество, – ответил Вонвальт и поднес руку ко лбу. Он сделал это из уважения, а не потому, что того требовал этикет – все-таки в имперской иерархии Правосудия стояли выше даже третьего сына Императора. Несмотря на то что я уже много лет путешествовала с Вонвальтом и успела познакомиться с каждой стороной его деятельности, я все еще легко забывала, какой огромной властью он обладал.

– Пропади моя вера, сколько же лет мы не виделись? Три, четыре года? Когда вы в последний раз были в Сове?

– Примерно столько лет и не был, – ответил Вонвальт и кивнул в сторону столицы. – Я как раз направляюсь туда.

– Давно пора, – заметил князь Гордан. Его тон стал серьезным, но лицо сохранило непринужденный вид. С тех пор я встречала немало высокопоставленных дворян Империи, трудилась с ними бок о бок и уже почти забыла то благоговение и страх, что испытала в присутствии князя. Помню, у меня тогда перехватило дыхание, ведь всего в десяти ярдах от меня, окруженный пышными символами имперской власти и целым легионом солдат, ехал один из трех князей Империи.

– Вы идете осаждать Кругокаменск?

– Да, – любезно ответил князь Гордан. – Похоже, барон Наумов желает покончить с собой и выбрал для этого поразительно долгий и дорогой способ. – Окружавшие князя лорды и вассалы засмеялись, кто-то искренне, а кто-то нет.

– А затем вы двинетесь на Моргард?

– Верно. Вам многое известно.

– Ваше высочество, ведь это я раскрыл предательство, – заметил Вонвальт, – и отправил вести его величеству.

– А! – воскликнул князь Гордан. – Отец говорил, что о восстании, которое назрело в хаунерских землях, его предупредил Правосудие, но он не упоминал вас по имени. Вы заслужили его благосклонность, сэр Конрад; советую поскорее извлечь из нее выгоду, ибо она всегда так мимолетна!

Снова громогласный хохот. Мне подумалось, что служить князю, наверное, очень утомительно.

– Я собираюсь как можно скорее явиться к вашему отцу.

– Вот и молодец, – ответил князь. – Впрочем, быть может, вы желаете присоединиться ко мне? Вы слывете опытным фехтовальщиком, и я всегда рад мудрому совету.

Вонвальт почтительно поклонился.

– Если бы я только мог, ваше высочество. Увы, мне говорили, что в Ордене сейчас неспокойно… да и я уже не молод.

Князь Гордан окинул его оценивающим взглядом.

– Да уж, – заметил он. – Вы и правда как будто позеленели. Съели что-нибудь дурное?

– Я не знаю, что со мной, ваше высочество… знаю лишь, что это не заразно.

Последние слова он прибавил, чтобы успокоить князя и его свиту – все-таки ни один противник не умел косить армии так, как это делала свирепая оспа.

– Что ж, тогда обратитесь к Императорской Врачевательнице, сэр. Хотя помочь она вам вряд ли сумеет… разве что выпустит половину крови и заставит хорошенько напиться мочи.

Вонвальт снова поклонился.

– Благодарю, ваше высочество. Если позволите спросить: что вы намереваетесь делать дальше? Доходили ли до вас новые вести о восстании? Вестенхольц повешен, но ведь Наумов мог привлечь под свои знамена других лордов.

Князь Гордан пожал плечами. В тот момент я поняла, что он за человек – простой, способный командовать в бою легионом, но не привыкший задавать слишком много вопросов или пытаться детально разобраться в происходящем. Мне подумалось, что ему больше нравится охотиться и кутить в тесном кругу друзей, а не тянуть день ото дня лямку правителя.

– Порой я забываю, что вы, Правосудия, законники до мозга костей. Вечно пристаете со своими вопросами! Мне не известны подробности того, куда движутся и что замышляют предатели, сэр; я знаю лишь то, что должен прикончить их и отнять их земли. – Он пренебрежительно махнул рукой, и в тот миг я впервые увидела среди его слуг признаки недовольства – они переглянулись между собой, кое-кто приподнял бровь. – Поговорите лучше с моим отцом; боюсь, я не столь прозорлив, как он.

– Я уверен, что это не так, – произнес Вонвальт.

Князь Гордан усмехнулся:

– Что ж, я не стану более вас задерживать, Правосудие, – сказал он. – Кланяйтесь от меня моему отцу. Думаю, я вернусь в столицу через год, не раньше.

– Обязательно, ваше высочество, – ответил Вонвальт и снова поднес руку ко лбу. Князь в ответ коснулся края своего шлема, после чего мы вернулись на Баденский тракт и помчались вперед, чтобы оторваться от Шестнадцатого Легиона, который продолжил неумолимо маршировать вперед.

– Что ж, вот и конец нашей спешке, – сказал Вонвальт, когда мы решили пощадить лошадей и замедлились.

– О чем это вы? – спросил сэр Радомир.

Вонвальт указал назад, на дорогу.

– Целый легион движется в Северную Марку Хаунерсхайма, чтобы восстановить там порядок и подавить остатки мятежа Наумова и Вестенхольца. – Я сразу же заметила, как сильно подействовали на Вонвальта хорошие вести. Он успокоился, расслабился и как будто сразу пошел на поправку. Тогда я подумала, что его здоровье просто подкосили все те невероятные испытания, которые ему пришлось пережить.

– Странно, что их смогли туда отправить, – пробормотал Брессинджер.

Вонвальт покачал головой и похлопал Винченто сбоку по шее.

– Хаунерсхайм – опора Империи. Если бы речь шла о любой другой провинции, я бы тоже удивился. – Он сделал глубокий вдох, чтобы взбодриться. – Нам еще многое предстоит сделать, но хотя бы о восстании мы можем больше не беспокоиться. Именно на такие решительные действия я и надеялся.

Внезапный оптимизм Вонвальта оказался заразителен. Я помню, что тоже позволила себе немного порадоваться, оглядываясь назад на пятитысячное войско, которое состояло из ветеранов Рейхскрига, облаченных в дорогое оружие и доспехи, да еще и возглавляемых сыном Императора. В конце концов, по всей Империи было разбросано около пятидесяти таких легионов, которые находились в разной степени готовности. Разве могли млианары, Клавер или храмовники что-то противопоставить такой мощи?

Но на деле мы – да и почти весь остальной мир – видели князя Гордана и Шестнадцатый Легион в последний раз. Через несколько коротких месяцев им было суждено исчезнуть в лесах Хаунерсхайма и пропасть с лица земли.

Но я не стану забегать так сильно вперед.

II
Магистр Ордена

«Сова – чудо и услада глаз, нет равной ей во всем известном мире».

ЛОРД-ПРЕФЕКТ АНСГАР РЕЙНОЛЬД

Сова.

Чтобы описать ее, я могу настрочить несколько толстых фолиантов, но и этого будет недостаточно. Я видела гобелены, мозаики и фрески знаменитых художников, слышала сотни… нет, тысячи историй и песен о Сове, одну за другой читала книги об ее истории, архитектуре, культуре…

Но ничто не сравнится с тем, чтобы увидеть столицу своими глазами. Летним днем почувствовать под ногами горячие булыжники ее мостовых; очутиться среди граждан Империи – людей самых разных рас и убеждений, которым не приходится сносить здесь притеснения и оскорбления; услышать оглушительный рев толпы на арене; вытянуть шею, чтобы увидеть верхушки шпилей огромных храмов и дворцов, которые словно сами тянутся к солнцу, подобно деревьям в лесу.

Я помню, как впервые подъезжала к столице по Баденскому тракту, как бескрайние сосновые леса Гулича уступили место травянистым Эбеновым равнинам и как меня внезапно охватил безграничный трепет. Мы остановились на краю обрыва в десяти милях от города, и даже с такого расстояния у меня захватило дух от его размаха и масштаба. Разве мог кто-то всерьез угрожать столь могущественной твердыне? В Долине Гейл пятьсот воинов Вестенхольца казались огромной, страшной, неудержимой силой, которой город не мог ничего противопоставить. Чтобы захватить Сову, понадобилась бы рать в тысячу раз больше.

– Вот она, – произнес Вонвальт. Сэр Конрад много раз бывал в Сове и даже владел особняком на Вершине Префектов, но даже он не мог скрыть своего восхищения.

Вокруг нас простирались холмистые золотисто-зеленые Эбеновые равнины, обширные луга которых были прочерчены полудюжиной трактов и широкой, серебрящейся на солнце рекой Саубер. Между дорогами пролегали вспаханные угодья и дома, которые расползлись вокруг стен города, как огромная дымящаяся кожная сыпь. Несмотря на темные завесы дождя, местами омывавшие равнины, повсюду кипела жизнь: на кораблях, что десятками выстроились у причалов Саубер; в полях, где трудились крестьяне; на дорогах, где шли толпы людей… Я попыталась представить, сколько же еды должен ежедневно ввозить такой город, и не смогла.

Столица возвышалась над округой подобно пчелиному улью, в сердце которого стояли самые высокие здания известного мира. Шпили храмов и дворцов, вздымавшиеся из далекого центра города, казались…невероятноогромными. Самой высокой в Империи считалась башня Святого Велуриана, которая примыкала к храму Савара, Бога-Отца, и я видела ее на западном краю центра, где она возносилась ввысь на целую тысячуфутов. К востоку, в миле от нее, стоял Императорский дворец – крепость в виде пирамиды из черного мрамора, облепленная башенками и скульптурами. Самая высокая точка дворца поднималась лишь на три четверти высоты башни Святого Велуриана. И то были лишь два колосса из многих; остальные громоздились вокруг, похожие на монументальные надгробия, посвященные князьям вселенной.

– Кровь Немы, – выдохнул сэр Радомир. Как и я, он никогда прежде не видел Сову. – Вот уж не думал, что когда-нибудь приеду сюда. – Он отпил вина. – Я и не знал, что людские руки могут творить такие чудеса.

– Больше не могут, – загадочно ответил Вонвальт. Я смутно припомнила, что он как-то рассказывал о древних чарах, благодаря которым само скалистое основание земли, лежащее под почвой, стало фундаментом для этих огромных сооружений – а возводились они еще в те времена, когда магия была распространена гораздо больше. Однако подробно мы об этом никогда не говорили. – В Библиотеке Закона, конечно, остались кое-какие тексты. Но знания и мастерство уже давно утеряны.

Сидя верхом на лошадях, мы еще немного полюбовались видом, после чего Вонвальт наконец сказал:

– Пора ехать. Нас ждут тяжелые дела.

* * *

Сову окружала стена длиной в двадцать миль и высотой не менее пятидесяти футов[1], а попасть в город можно было с четырех сторон – через ворота, выходившие на каждую сторону света. Баденский тракт вел в столицу с севера и упирался в самое большое и внушительное из ее укреплений: во врата Волка.

– Нема, – пробормотала я, когда мы въехали в их тень. В этом месте городская стена поднималась еще выше, на шестьдесят или семьдесят футов, а затем переходила в неприступный торхаус, в сравнении с которым меркло большинство провинциальных замков. Но больше трепета в меня вселила колоссальная статуя Аутуна, высеченная из черного камня: она сжимала лапами верхнюю часть стены, одна голова смотрела на север, другая была повернута на восток. Мне казалось, что волк глядит прямо на меня, и я, сама того не желая, задрожала.

Наши кони ступили под врата Волка уже вечером; закатное солнце освещало нам путь медовым светом, и ему помогала дюжина жаровен, каждая размером с сигнальный костер. Со стены за округой наблюдали стражники в кольчугах и цветастых сюрко; некоторые с пиками в руках прохаживались среди десятков баллист, которые были размером с конную повозку. Вокруг нас толклись сотни самых разных людей, облаченных в самые разные одежды: были здесь простолюдины и знать, крупные торговцы и их свита, сенаторы в официальных белых мантиях и жители Южных равнин, непривычно одетые и причесанные, неманские монахи и монахини, храмовники, солдаты в ливреях и многие-многие другие. Некоторые, как и мы, ехали верхом, но большинство шли пешком. На пристани в Долине Гейл я видела компанию хаунерцев, которые выделялись на фоне местных, но здесь выходцы из других провинций встречались так же часто, как и коренные сованцы. Я могла найти в толпе любые оттенки кожи или волос, любую одежду – и все эти люди сновали вокруг, как пчелы в улье, целеустремленно,деятельно. Мне вдруг стало казаться, будто я – это обломок судна, попавший в океан из людей и подхваченный его течениями.

– Я… никогда не видела столько людей, – произнесла я, неуверенно пытаясь завязать разговор. Но мои спутники меня не услышали. Вокруг стоял невообразимый шум. В воздухе висел гул разговоров, цоканье копыт, грохот и скрип фургонов, топот латных сапог, крики тысячи людей.

– Держитесь ближе ко мне, – бросил Вонвальт через плечо. Он продвигался через толпу как каррак, который продавливает своим корпусом лед на воде.

За неприступными вратами Волка открывалась просторная улица, уложенная истертыми каменными плитами. Она продолжала Баденский тракт, перекидывалась мостом через ответвление Саубер – а река разделялась в центре города на три рукава, – после чего заканчивалась у гигантского готического здания, в котором находился Императорский суд. Слева от врат располагался главный городской рынок; он был уже закрыт, но среди лавок все еще кипела жизнь. А за рынком, в тени стены Эстре, начинался огромный вонючий район, где находились мастерские и склады грязных ремесел: кожевников, литейщиков, мясников и оружейников.

Справа от нас земля – а вместе с ней и высокая городская стена – поднималась к естественному плато площадью примерно в половину квадратной мили. Плато было застроено вычурными, похожими на дворцы особняками из камня, кирпича и древесины. Это была Вершина Префектов, где проживали богатейшие горожане, которые входили в правящие слои города. У Вонвальта там тоже имелся относительно скромный особняк и прислуга.

К Вершине вела широкая улица, вдоль которой были высажены деревья, а поперек стояли ворота и стража. Однако мы не стали подниматься по ней, а вместо этого продолжили путь по последнему отрезку Баденской улицы – а в пределах города эта дорога называлась именно так, – и направились к улице Креуса, которая должна была вывести нас к Великой Ложе, резиденции Ордена магистратов.

– Вы хотите сообщить о своем возвращении магистру Кейдлеку? – спросил Вонвальта Брессинджер.

– Да, – ответил Вонвальт. Я видела, что его болезнь снова дает о себе знать. Встреча с Шестнадцатым Легионом приподняла сэру Конраду настроение, но теперь оно стремительно улетучивалось. Разговор с Кейдлеком обещал быть тяжелым.

– Вы хорошо себя чувствуете? – Я спросила его об этом негромко, но и не тихо, поскольку вокруг нас стоял шум сродни грохоту водопада.

Вонвальт глянул на меня.

– Сносно, и когда отдохну, буду чувствовать еще лучше, – ответил он.

Мы двинулись дальше, миновали открытую площадку у врат Волка и очутились в гуще магазинов. Почти весь север города был отдан торговцам и ремесленникам, и нам пришлось проехать под целым лесом магазинных вывесок. Меня поразило то, какое разнообразие товаров было выставлено на прилавки. Не удержавшись, я остановилась и заглянула в одну безупречно прозрачную стеклянную витрину, за которой увидела красивые платья самых разных цветов, все с золотой оторочкой, скандально глубокими вырезами и разрезами на бедрах. Они красовались на полированных деревянных манекенах, и я не видела ни одного головного убора, которые все еще оставались в моде в провинциях, особенно среди пожилых дам.

– Хелена! – резко окликнул меня Брессинджер. Расстояние между нами стремительно увеличивалось.

Я поехала за ним, но вскоре отвлеклась на другую витрину, тоже с платьями; на следующей стояли ряды дорогих кожаных туфель и ботинок; а третий магазин был битком набит короткими штанами для верховой езды. Каждая вещь была тончайшей работы и непревзойденного качества. Никогда прежде я не видела в продаже ничего подобного. Даже дорогая одежда, которую Вонвальт покупал мне в торговых городах Хаунерсхайма и Толсбурга, не шла в сравнение с этой.

Заглядывая в витрины, я вспоминала свое детство в Мулдау: как я дрожала во тьме, как болели мои ноги, заледеневшие от того, что я тащилась по снегу в мокрых ботинках. А сейчас передо мной стояло сто пар великолепных кожаных калош, каждую из которых я бы не сносила и за десять лет.

Меня охватывали странные, противоречивые чувства. Отчасти мне хотелось снова стать той простой, честной Хеленой, какой я была в Толсбурге; но разум напоминал мне, сколь ужасной была та жизнь и как мне повезло, что она осталась в прошлом. И все же, хотя теперь я могла позволить себе почти все, что продавалось в этих магазинах, почему-то это вызывало во мне лишь досаду и негодование.

– Хелена! – снова позвал меня Брессинджер. Они уже уехали далеко вперед, миновали Баденский мост и свернули на улицу Креуса.

Я поспешила за моими спутниками, лавируя между вечерними покупателями, и вскоре догнала их.

– Это Дворец Философов, – сказал Вонвальт, когда я подъехала к нему, и указал на гигантское готическое здание в саксанском стиле – мрачное, подпертое контрфорсами и украшенное горгульями. Оно имело сходство с ареной, что находилась на юго-востоке города, но, в отличие от нее, было накрыто огромным медным куполом, а состязались здесь лишь в одном великом сованском искусстве: в полемике.

– А здесь что? – спросила я, указывая на круглое здание из белого мрамора, окольцованное высокими контрфорсами, каждый из которых венчался статуей какого-нибудь важного сованского дворянина или горгульей.

– Это Сенат, – ответил Вонвальт.

– А вон там? – Я указала на восток, на противоположную сторону реки.

– Это храм Немы, а там храм Савара. Не переживай, мы туда еще наведаемся. А вот храм Креуса и Великая Ложа, – говорил Вонвальт, указывая на каждое из внушительных строений. – Наконец, это – Императорский суд и Императорский дворец.

Последние два здания стояли прямо перед нами, и я не могла рассмотреть их, не запрокинув голову к облачному, сумеречному небу.

– Поразительно, – пробормотала я. С самого детства я воображала себе Сову, но и представить не могла, что она окажется столь…пугающей. Да, столица была ошеломительно грандиозна и поражала воображение, но при этом давила своей мрачной, гнетущей готической архитектурой. Я словно оказалась на огромном кладбище. Меня окружали колоссальные государственные учреждения, которые одновременно восхищали и подавляли; город будто наступал ими мне на горло, как стальным башмаком. А от постоянного потока людей давление только усиливалось. Я не знала куда деться, как совладать с моими чувствами, и оттого металась между головокружительным восторгом, негодованием и страхом.

– Да уж, – пробормотал Вонвальт, вздохнул и прибавил: – Подожди месяц, и тебя будет тошнить от этого города.

Мы подъехали к Великой Ложе. Здесь было так же людно, как на рынке Долины Гейл в середине утра, только вместо простолюдинов и торговцев у Ложи собирались законники, которые только что закончили дела в Императорском суде и пока не успели переодеться из официальных судейских блуз и мантий в обычные одежды. На половине акра, что занимал тротуар, стояло столько Правосудий, сколько не нашлось бы во всей остальной Империи. Только это были не странствующие магистраты вроде Вонвальта или леди Августы, а обыкновенные юристы – Правосудия, которые больше не могли путешествовать в силу старости и немощности или которые отказались от практики по иным причинам. Впрочем, немногие делали это добровольно, ведь странствующие Правосудия составляли ядро Ордена и пользовались наибольшим почетом.

Великая Ложа – обитель Ордена магистратов – тоже была огромной; она представляла собой одинокую квадратную башню высотой в несколько сотен футов, которая стояла на коробке из белого камня, набитой, как улей сотами, жилыми покоями и кабинетами служителей закона. На вершине башни находился колокол, а над ним высился исполинский Аутун, одна из голов которого символизировала общее право. На фасаде из чугуна была отлита надпись на высоком саксанском: «Никто не выше закона».

Я содрогнулась, разглядывая эти внушительные слова, гигантского волка и саму ложу. Вот он – центр имперского правопорядка, монумент светскому общему праву, который оказался на вид скромным и пугающим. Казалось, будто Ложа существует сразу на двух гранях бытия: в мире смертных, где она была простой каменной постройкой, и в астральном мире, где, в моем воображении, от нее расходились огромные дуги светящейся энергии, мерцающие и потрескивающие; где закон был не просто абстрактным понятием, а физической силой, которая принуждала граждан Империи к повиновению.

Это чувство не исчезло, а скорее усилилось, когда мы приблизились к суровому фасаду этой башни. Вонвальт владел магией и мечом, он обладал большой властью, отчего многие страшились его; но теперь мы собирались войти в здание, полное точно таких же людей, и, более того, мы ждали противостояния с ними. Поговаривали, что Кейдлек спутался с Церковью Немы и передал ей тайные знания Ордена магистратов в обмен на спокойную жизнь. Разговор предстоял непростой, и он мог закончиться кровопролитием.

Мы вошли в маленькую дверь, врезанную в огромные ворота. Тогда я впервые заметила, что другие Правосудия оторвались от своих занятий и обратили внимание на нас – точнее, на Вонвальта. Я никогда не видела сэра Конрада в его родной среде и не представляла, как к нему относятся коллеги. Но взгляды, которые они бросали на него теперь, были полны немалого почтения и даже благоговения.

– Похоже, сэр Конрад пользуется в Ордене большим уважением, – прошептала я Брессинджеру.

– Сэр Конрад – самый выдающийся Правосудие Империи, – тихо ответил пристав. – Сейчас ты увидишь, насколько он влиятелен. – С таким предсказанием он прошел в атриум Ложи.

– Зал Справедливости, – с трепетом в голосе произнес Вонвальт, окидывая взглядом внутреннее пространство высокой башни. Я не ожидала, что огромный столп Великой Ложи окажется совершенно полым. – Как же давно я здесь не был.

Брессинджер рассеянно хмыкнул. Он давно служил сэру Конраду приставом, так что уже видел все это и был точно так же знаком с чудесами Совы, как и сам Вонвальт.

– Сюда, – сказал сэр Конрад, и мы прошагали по холодному мраморному полу в другой конец зала. Там находился проход к многочисленным кабинетам и покоям Правосудий Ложи.

– Так кто же здесь живет? – спросил сэр Радомир. – Такие же Правосудия, как и вы, сэр Конрад?

– Хелена, расскажи ему, – произнес Вонвальт. – Заодно посмотрим, что ты запомнила из моих уроков.

– У каждого Правосудия здесь имеются свои покои, – ответила я почти на бегу, стараясь не отстать от Вонвальта. – Странствующие Правосудия вроде сэра Конрада составляют лишь часть Ложи. Те, кто больше не путешествует, становятся юристами.

– То есть книжными червями, – пренебрежительно бросил сэр Радомир.

– Можно сказать и так, – отозвался Вонвальт.

– Еще здесь находится кабинет главного секретаря. Секретари содержат Библиотеку Закона, записывают и проверяют все решения странствующих Правосудий.

– Еще одни книжные черви, – сказал сэр Радомир.

– Боюсь, наш Орден покажется вам очень скучным местом, – заметил Вонвальт.

Как жаль, что это оказалось не так.

– Имперская Составительница вроде бы тоже живет здесь? – спросила я, теперь уже с сомнением.

– Нет, – ответил Вонвальт. – Она обитает во дворце.

– А чем она занимается? – спросил сэр Радомир.

– Превращает указы Императора и Сената в законы, – сказал Вонвальт.

– Так она писец, что ли?

Вонвальт коротко, недоверчиво усмехнулся, но ничего не ответил.

Мы быстро шли по древнему лабиринту жарких, обшитых деревом коридоров, которые напомнили мне извилистые туннели монастыря в Долине Гейл. Как и ожидалось, коридоры богатого благородного ордена служителей закона были обставлены с помпой: всюду стояли бюсты, а на стенах теснились писанные маслом картины в позолоченных рамах.

– Почему-то некоторые одеты не так, как все, – с нотками неприязни заметил сэр Радомир, когда несколько раз мимоходом заглянул в распахнутые двери. Похоже, шериф разделял нелюбовь Брессинджера к власти, что было забавно, ведь они оба ею обладали и служили ей.

– В Ложе сосредоточена вся судебная власть Совы, так что гражданские судьи тоже сюда приходят. Правосудия же не одни следят за соблюдением порядка, даже напротив, – ответил Вонвальт. – Например, имперские прокуроры – они тоже служат закону, но в Ордене не состоят. Увидите, их здесь много. А еще есть те, кто ведет частную практику, например адвокаты.

– И они здесь не живут?

– Адвокаты?

– Да.

– Нет, не живут. В Сове есть район закона, там они и обитают. Раньше им хватало одного квартала в Зобривских садах, а теперь они заняли целый район.

Вонвальт вел нас на другую сторону здания, и наконец мы вышли во второй зал. Напротив находилась большая лестница; ее обрамляли два огромных окна, которые выходили на восточную сторону Совы, где к небу вздымался Императорский дворец. Сама лестница разделялась надвое и тремя пролетами приводила на второй ярус. Мы поднялись по ней, затем двинулись по короткому коридору в обратную сторону. Впереди виднелась большая дверь, зажатая меж двух мраморных колонн и увенчанная гербом Совы.

Вонвальт подошел прямо к двери и громко постучал в нее.

– Натан. Это Конрад.

Несколько секунд ничего не происходило. Ожидание мучило меня, и я проигрывала в голове самые разные сценарии.

– Войдите!

Мы вошли. За дверью оказался большой кабинет, из которого открывался вид на город. Напротив входа стоял огромный стол из темного полированного дерева, а за ним в большом, похожем на трон кресле восседал магистр Ордена Натаниэль Кейдлек.

– Клянусь Немой,Конрад, – сказал Кейдлек, вставая. Его морщинистое лицо озарила улыбка. Он был сутулым стариком, приземистым и коренастым, но сильно сдавшим под тяжестью прожитых лет, возложенной на него ответственности… и собственного предательства. Одет магистр был в обычную черную мантию законника, однако я заметила под ней дорогую горностаевую подкладку. Толстые пальцы Кейдлека унизывали кольца, инкрустированные рубинами, а на шее висел серебряный медальон с изображением раскрытой книги на фоне герба Аутуна. Все это говорило о том, что перед нами высокопоставленный аристократ в чине лорда-префекта.

Ни я, ни мои спутники не ждали такого приема. Я думала, что Кейдлек испугается, станет дергаться или вовсе придет в ужас – но уж точно не станет источать отеческое радушие.

Еще больше меня удивил Вонвальт. Он тоже улыбнулся и вышел вперед, чтобы обнять своего учителя и бывшего наставника.

– Клянусь Немой, – повторил Кейдлек, грубо похлопывая Вонвальта по спине. – От тебя разит лошадью. Ты все еще ездишь на том дестриэ? Как ты его там называл, Винченто?

– Да, все на нем же, – ответил Вонвальт, повернулся и вместо того, чтобы представить нас, махнул в нашу сторону рукой.

– Дубайн Брессинджер, глазам своим не верю, – сказал Кейдлек. – Как ты, сынок?

Брессинджер скованно поклонился.

– Хорошо, магистр. Не жалуюсь.

– А этого человека я не знаю. Кто вы, сэр?

– Сэр Радомир Дражич, – представился бывший шериф, тоже чувствуя себя не в своей тарелке. Мне было досадно, что он и Брессинджер не поладили, ведь они во многом были так похожи.

– Сэр Радомир служил шерифом в Долине Гейл, а теперь присоединился ко мне.

– А. Вот как, – сказал Кейдлек, впервые замявшись. Впрочем, это быстро прошло. – А ты, должно быть, Хелена, – продолжил магистр, когда его взгляд остановился на мне.

Мои нервы натянулись до предела.

– Откуда?..

– Ты же не думала, что сэр Конрад может взять на поруки ученицу, да еще платить ей из казны Ордена так, чтобы я об этом не знал? – Пока он говорил, в его глазах плясали веселые искорки, и я вдруг оказалась совершенно обезоружена его поведением. Суровое противостояние, которое я ждала, все никак не начиналось.

Кейдлек предложил нам всем сесть, после чего послал слугу за напитками.

– Итак, Конрад. Ты покинул нас более двух лет назад. Мне докладывали о твоих злоключениях в Южной Марке, – начал магистр и мельком глянул на сэра Радомира. – И я слышал, как убили Реси. Гнусное дело, и, боюсь, оно многое говорит о том, в какое время мы живем.

На этот раз пошатнулось самообладание Вонвальта.

– Гнусное… да, подходящее слово, – сказал он. Я покосилась на сэра Конрада, ожидая, что он поправит магистра и скажет, что Правосудие Августа еще жива, по крайней мере, телом, и о ней заботятся в хосписе Долины Гейл. Но он этого не сделал.

– Реси предупредила меня, что у Ордена неприятности. Политического толка, – уточнил Вонвальт. – До меня доходили разные слухи. – Он выдержал паузу. Так странно; несмотря на разницу в возрасте и в опыте, казалось, будто магистром здесь был сэр Конрад. – Многие из них обеспокоили меня, но я уверен, что все это лишь пустая болтовня, – с наигранно теплой улыбкой прибавил он.

Кейдлек начал было отвечать, но тут принесли выпивку, и он воспользовался заминкой, чтобы собраться с мыслями. Я приняла кубок с вином и выпила его чуть быстрее, чем следовало бы.

– Что ж, да, – наконец сказал Кейдлек. – За последний год жизнь в столице сделалась особенно тернистой.

– Неужели?

Кейдлек кивнул. Мне стало интересно, какими способностями он обладает. Вонвальт рассказывал, что магистр – опытный некромант, и он наверняка владел Голосом Императора, как и все Правосудия. Быть может, у него имелся и третий козырь?

– Ты наверняка слышал, что на нас ополчились и сенаторы, и неманская Церковь?

– Не забывай, что это я повесил маркграфа Вестенхольца, – напомнил Вонвальт.

Кейдлек мрачно усмехнулся.

– О, я помню, – заверил он и широко махнул рукой. – Весь город помнит обэтом. Млианары с тех пор не перестают бушевать. Они очень сильно усложняют нам жизнь. И союз с храмовниками лишь придает им смелости.

– Я разговаривал с коллегой из числа сенаторов. То, что он рассказал об Ордене, очень…озаботиломеня. Похоже, с тех пор как я уехал, магистраты начали забывать о принципе беспристрастности.

Кейдлек уставился на Вонвальта. Они оба ходили вокруг да около, старались говорить учтиво, точно так же, как это делали представители сторон в зале суда.

– С кем из сенаторов ты говорил? – спросил магистр. Мне показалось, что его голос прозвучал резче, чем он того хотел.

– Это не важно. Я доверяю его мнению.

Снова повисла пауза.

– Да, нарушения у нас встречались, – наконец признал Кейдлек. Его добродушие куда-то испарилось. – Первыми это заметили секретари. Послабления в приговорах. Неоправданное снисхождение к млианарам или к их союзникам – особенно в Хаунерсхайме. Император взимал с феодалов налоги, чтобы оплатить продвижение Легионов на восток, за Кову, но ты не хуже меня знаешь, что это военное предприятие провалилось. Многие провинциальные лорды, принявшие Высшую Марку, ждали, что разбогатеют и получат новые земли, а не растранжирят все оставшееся у них золото на очередные походы. Из-за этого на окраинах Империи почти не осталось преданных ей людей, и нашлись хищники, которые сумели быстро этим воспользоваться.

– И что же? – спросил Вонвальт. – Из-за этого лорды решили спустить свои деньги еще и на саварских храмовников? Их содержание тоже обходится недешево.

– Нет, слушай внимательнее, – пожурил его Кейдлек. – Многие лорды по всей Империи перестали платить ей налоги.Вообще. Теперь эти деньги идут храмовникам вместоЛегионов, а не вместес ними. Они собирают на Пограничье свои силы… да ты наверняка и сам это знаешь.

– Да, знаю. По крайней мере, в общих чертах. И неманцы примкнули к ним, потому что желают вернуть себе тайную магию драэдистов.

На лице Кейдлека снова промелькнуло беспокойство.

– Млианары поняли, что их дерзость принесла плоды. До вторжения в Конфедерацию Ковы Император был неприкосновенен. Теперь он теряет Легионы один за другим, а его враги с каждым днем становятся сильнее. Неманская Церковь заметила успех млианаров и тоже захотела сделать свой ход. Она увидела в происходящем возможность добиться собственных политических целей: то есть возвращения драэдических знаний, о которых ты и говоришь.

Вонвальт откинулся назад и сцепил руки перед собой.

– Все это не могло произойти без помощи Ордена.

Кейдлек вздохнул. Он, похоже, не понимал, что и сам находится под подозрением.

– Я не сомневаюсь, что некоторые Правосудия им помогают; но, Конрад, не забывай, что ныне мы – не единственные хранители закона в Империи. На одного Правосудия приходится десять гражданских законников. А ведь подкупить или повлиять на обычных прокуроров и судей из провинций гораздо проще, чем на Правосудие. Империя расширилась слишком быстро. Орден просто не успевал пополнять свои ряды.

– Кто из Правосудий им помогает?

– Я не знаю имен. Но тебе ведь известно, что и нам не чужды распри и деление на фракции, – сказал Кейдлек. – А кириллики всегда по-своему смотрели на общее право.

Вонвальт прекрасно знал о существовании фракций, но презирал их, и ему нравилось делать вид, будто их нет. В основе общего права лежал Естественный Закон – идея о том, что правила морали и этики абсолютны и не зависят от законов, принятых человеком. Кириллики же были теми Правосудиями Ордена, которые, несмотря на все полученные знания, продолжали верить в то, что Естественный Закон возник по воле Немы. Я вспомнила разговор с сенатором Янсеном в Хаунерсхайме: до него дошли слухи, будто некоторые Правосудия отказываются рассматривать дела или отдают приоритет каноническому праву. Теперь это подтвердил сам магистр. Орден пожирал себя изнутри.

– Ты думаешь, они помогали неманской Церкви?

– Я в этом уверен. Они тесно общаются со столичными патре и матре. Посещают храмы. Ходят на встречи с млианарами. Я даже слышал о том, что они помогают нашим врагам, учат их противостоять Голосу Императора, передают им секреты Ордена.

Последовала долгая пауза. Разговор наконец дошел до главного. Именно об этом нас предупреждала Правосудие Августа. Именно об этом нас предупреждал сенатор Янсен. Слова прозвучали те же самые, но мы услышали их в ином ключе. В деле оказалось замешано столько заинтересованных сторон, что становилось все труднее понять, кому можно верить.

– До меня дошел слух, магистр, – осторожно произнес Вонвальт, – что этовыв ответе за подобные… утечки. Лично.

К нашему удивлению, Кейдлека это откровение ничуть не встревожило.

– Ну конечно же тебе так нашептали! Наши враги жаждут, чтобы все в это поверили. И они смогли убедить в подобной лжи очень многих. Так у них получилось вбить клин между Орденом и Императором, ведь ради этого все и затевалось. Я пытался опровергать их наветы, но, Конрад, мы теряем свое могущество. – Магистр кивнул на дверь. – Наши лучшие из лучших бродят по свету, поддерживают мир и порядок, следят за соблюдением законов. Тебя самого не было в столице большедвух лет. А ведь мы – те, кто несет истину. Мы орудуем строгими суждениями, следим за равновесием и справедливостью. Тем временем наши враги самозабвенно врут обо всем, ибо для них не осталось ничего святого. Они лгут в Сенате. Слова ничего для них не значат. И это действует. Простолюдины верят им. Казивар, даже Императорим верит. – Кейдлек сделал большой глоток вина. – Хвала Неме, что ты вернулся, Конрад. Ты всегда был любимцем Императора. Вместе с тобой мы сможем все уладить.

Вонвальт улыбнулся, но я видела, что улыбка неискренняя.

– То, что некоторые Правосудия продают тайные знания драэдистов, – это уже не просто слухи, Натан. Ты наверняка слышал о патре Клавере.

– Слышал, – быстро и равнодушно ответил Кейдлек.

– Он сумел обездвижить меня одной лишь силой разума.

– Обездвижить тебя? Как это?

Я внимательно смотрела на магистра Ордена. Казалось, будто он искренне удивлен, но это еще ничего не значило. Некоторые люди хорошо умели притворяться.

– Ровно так, как я сказал. Клавер удерживал меня на месте одной лишь силой мысли. Я не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Ему недолго удавалось сохранять власть надо мной, но то, что у него вообще получилось обрести такую способность… это настораживает.

– Не представляю, как он смог получить подобную силу, – сказал Кейдлек. Магистр повернулся и посмотрел в окно позади себя. – Нема, – тихо прибавил он.

– Нам с тобой, конечно, известно, что Орден хранит обширное собрание древних магических знаний. Многие из них не применялись веками, и многие человечество уже никогда не увидит. Мы – хранители этих сил, и найти их можно лишь в одном месте – в Хранилище Магистров под Библиотекой Закона.

– Тебе вдруг захотелось прочесть мне лекцию, Конрад? – спросил Кейдлек. Его тон внезапно стал резче.

– Натан, я пытаюсь показать тебе, как все выглядитсо стороны, – серьезно ответил Вонвальт. – Если произошло какое-то недоразумение, какое-то недопонимание, то я сделаю все, что в моих силах, и помогу тебе поправить положение Ордена. Но если в тех слухах есть хоть крупица правды и ты в самом деле в этом замешан…

Кейдлек устало вздохнул, словно и не услышал в словах Вонвальта никакой угрозы.

– Увы, я не смогу дать тебе ответы, которые ты ищешь, – сказал он.

Вонвальт нахмурился, сбитый с толку.

– Почему же?

– К сожалению, я постепенно теряю контроль над Орденом и интригами, что в нем ведутся. Силы, которые нам противостоят, неотступны и коварны. Мне все труднее с ними бороться. Я вовсе не пытаюсь преуменьшить серьезность того, что происходит; напротив. Но, боюсь, я превратился в глупого старика, который не ведает, что творится вокруг него. Впрочем, если то, что ты говоришь, правда…

– Чистейшая.

– …тогда все гораздо хуже, чем я предполагал.

Вонвальт некоторое время обдумывал сказанное.

– Из Хранилища Магистров ничего не пропадало?

– Да как бы оно могло пропасть? – рявкнул Кейдлек, впервые на миг сбросив маску. – Кроме меня, никто не может туда спуститься.

Вонвальт вздохнул, а затем снова натянул на лицо улыбку. Очевидно, разобраться со всем в тот же вечер не получилось.

– Что ж, скоро мы все уладим.

– Надеюсь, – только и ответил Кейдлек.

III
Врата Волка

«Говорят, что Сова воспользуется всяким, кем сможет; но не забывайте – не каждым человеком можно воспользоваться».

ИЗ ТРАКТАТА ЧАН ПАРСИФАЛЬ «ИМПЕРИЯ И НАКАЗАНИЕ»

Я думала, что теперь мы уйдем, но мы остались. Казалось, что и Вонвальт, и Кейдлек всеми силами стараются продолжить беседу, нарочно выдумывают все новые темы и пробираются по ним, как по труднопроходимым дебрям – а возвращение странствующего Правосудия порождало целый лес бюрократических вопросов. Однако, когда административные трудности были решены, неприятные откровения замяты, а в кабинет принесли еще вина, Вонвальт и Кейдлек заговорили как старые друзья и коллеги и еще долго беседовали о самом разном.

Когда стемнело, мы спустились в столовую – зал, куда допускались все члены Ордена, а не только Правосудия. Там Вонвальта быстро окружили коллеги и знакомые. Когда полилось вино, сэр Радомир, Брессинджер и я были забыты, а разговор перешел в область туманных острот, добродушных шуток и воспоминаний о делах, людях и мелких скандалах, про которые мы ничего не знали. Похоже, что на одну ночь мы могли позабыть о Сове и ее темных интригах.

– Эй, – окликнул меня Брессинджер, грубо ткнув в плечо. Я тем временем пыталась прислушаться к общему разговору, который становился все более шумным и развязным: Правосудия, юристы, судьи, прокуроры, секретари и составители – каждый пытался растолкать других, вклиниться в беседу и подобраться поближе к внутреннему кругу. Никогда прежде я не видела столь неугомонной компании и не ожидала столкнуться с ней здесь, в одном из самых влиятельных государственных учреждений.

Я повернулась к Дубайну.

– Идем, – сказал он, мотнув головой в сторону двери.

Я вопросительно посмотрела на пристава. Пытаться перекричать шум разговора было бессмысленно.

– Да идем же, – немного раздраженно повторил Брессинджер, после чего он, сэр Радомир и я ушли.

Наши места за столом тут же заняли другие.

* * *

– Когда-нибудь и ты станешь такой же; будешь сидеть вся красная от дорогого вина и разглагольствовать на высоком саксанском, – сказал Брессинджер, когда вывел меня и сэра Радомира из Великой ложи. Вечер выдался теплым, и, несмотря на темноту и поздний час, на улице все еще было людно.

Я не знала, что и думать об увиденном, но одно отрицать не могла: мне немного захотелось присоединиться к этому обществу. Меня опьянил – в буквальном смысле – вид бурного веселья, которое устроили эрудированные люди, вместе учившиеся и работавшие. Но ни Брессинджеру, ни сэру Радомиру было не суждено попасть в этот внутренний круг, и я внезапно почувствовала, как их легкое презрение быстро передается мне. Мне сразу же захотелось впечатлить их моей толлской простотой.

– Куда идем? – спросила я.

Брессинджер махнул рукой куда-то в сторону.

– Тут неподалеку есть паб «Врата Волка». Сэра Конрада не отпустят до конца ночи, так что мы тоже можем повеселиться, пока на нас не взвалили государственные заботы. Без нас ему скучно не будет, – прибавил он, заметив выражение моего лица.

– Звучит неплохо, – буркнул сэр Радомир, и я почувствовала искренность в его словах.

Брессинджер повел нас по лабиринту улиц. Почти в каждом городе и деревне, где я бывала прежде, жизнь с заходом солнца замирала. Простолюдины быстро съедали у очагов свой ужин, а затем ложились спать. Состоятельные горожане наполняли свои дома огнями свечей и наслаждались долгой трапезой, или читали, или находили себе другие занятия; но, когда в полночь звонил храмовый колокол, в их домах тоже становилось тихо, как в могиле.

Здесь, в Сове, ночь почти не отличалась от дня. Всюду кипела жизнь, всюду были люди. Я никогда прежде не видела столько питейных заведений. Под них отводились целые улицы. Население Совы, раздувшееся благодаря приезжим, было огромно, и все эти люди нуждались в еде, стойлах для лошадей, жилье и выпивке. Когда палаты, и гильдии, и биржи, и торговые дома, и литейные, и кожевенные мастерские, и аптеки пустели до следующего дня, начинался ночной цикл этого вечного карнавала. Казалось, что жители Совы, коренные и нет, попадали в порочный круг, из которого не могли вырваться: каждую ночь они пьянствовали, танцевали и распутствовали, а каждый день – трудились.

В тот миг ночная жизнь пленила меня. Мы шли по булыжной мостовой, вдыхали запахи экзотических блюд и напитков, висевшие в теплом ночном воздухе; прислушивались к разговорам, которые велись на самых разных языках; глазели на сованцев, наслаждавшихся играми и танцами на улицах, – и все это так захватывало. Несмотря на опаску и, несомненно, благодаря вину, которое разлилось по моим венам, город очаровал меня. Казалось, нет конца тем удовольствиям и ощущениям, которые он мог нам предложить.

Наконец мы добрались до «Врат Волка» – иронично названного паба, над которым возвышалось деревянное подобие его тезки. Фасад заведения выходил на просторную площадь, где светлокожий хаунерец и темнокожий выходец из Южных равнин дрались друг с другом на потеху толпе. В воздухе висел звон монет, которые бряцали в руках, кошельках и о мостовую. Слышались крики, звон разбитого стекла, а затем – насмешливые и одобрительные возгласы.

Брессинджер провел нас в паб. На меня обрушился гвалт голосов, запахи людей и прокисшего пива. Толпа грела воздух лучше любого огня, но в пабе все равно вовсю пылал очаг и сотни свечей. Зал был огромен, но казался тесным, а по периметру шли еще три или четыре яруса надстроек.

Мы протолкались через толпу. Брессинджер провел нас в дальний конец зала, затем спустился по какой-то лестнице и занял нишу со столом, которую только что освободила другая компания. Мы втроем втиснулись внутрь, и через несколько минут каждому из нас принесли по большой оловянной кружке эля и по маленькому стакану чего-то крепкого.

– Ну что ж, – сказал Брессинджер. Он поднял свою кружку, и мы с сэром Радомиром последовали его примеру. – За Сову и за Двуглавого Волка, который сожрет тебя с потрохами и высрет только косточки.Yura!

Он залпом осушил стакан, но мы с сэром Радомиром помедлили.

– И что ты сейчас сказал? – спросил бывший шериф. – Что за «yura»?

– Ты сам-то как думаешь? – огрызнулся Брессинджер. – Это значит «пей»!

Я проглотила спиртное – восстановленное вино, которое придумали торговцы, чтобы перевозить его в больших количествах по низкой цене. Прежде я никогда его не пробовала и оказалась не готова к резкой на вкус жидкости, которая обожгла мой пищевод. На мои глаза навернулись слезы, и я немедленно зашлась кашлем, рассмешив сэра Радомира и Брессинджера.

– Кровь Немы, – выдавила я, ставя кружку на стол. Учитывая, что перед этим в Великой Ложе мне уже дали выпить два кубка вина, я ощутила, что стремительно пьянею.

– Ну-ка, Хелена. Расскажи нам, как тебе город. Говорят, что первое впечатление от Совы не забывается, – сказал Брессинджер. Его грозодский акцент, и так всегда заметный, благодаря выпивке стал слышаться еще явственнее.

Я пожала плечами, а когда заговорила, мой язык начал заплетаться.

– Я за всю жизнь такого не видела. Город так давит. Здесь кругом люди, в любое время суток. И все такое большое, такое высокое.

– Это все магия, – заявил Брессинджер. К моему изумлению, он залпом осушил свою кружку эля и жестом попросил принести еще.

– Подожди, – придержал сэр Радомир слугу, допивая свою. – Принеси-ка две.

Я сделала несколько глотков, безрассудно стараясь не отставать.

– Помню, сэр Конрад об этом как-то рассказывал, но все равно не понимаю. Как магия может держаться в зданиях?

– На фундаментах начертаны руны, – ответил Брессинджер. – Здания эти слишком уж громадные. Они бы рухнули под собственной тяжестью. А руны им не дают. Как именно, я не знаю. Да и какая разница? Ею все равно никто больше не пользуется – магией то есть. Старой. Хорошей, – прибавил он, заговорщически подмигнув.

– Она мне не нравится, – сказала я, подумав о Клавере. Мне казалось, что мир стал бы только лучше, будь магия полностью искоренена. Ведь она могла попасть не в те руки, а эта опасность перевешивала всю ее пользу.

– Да, мне тоже, – согласился сэр Радомир. – Неестественная она. Лучше бы никто не владел этим древним языческим вздором.

– Даже Правосудия? – спросил Брессинджер.

– Даже они, – твердо ответил сэр Радомир.

– Поговаривают, будто магия рун впиталась в саму почву. Поэтому Сова и кажется такой. Ты ходишь по ней, и тебе чудится, словно весь город наваливается на тебя. Ощущаешь себя из-за этого мелким и ничтожным, – сказал Брессинджер. – Видимо, старым императорам это нравилось.

На стол с грохотом опустились еще три кружки эля. Мои спутники сразу же к ним приложились.

– Кстати, Хелена, – сказал Брессинджер, резким движением вытирая бороду. – Ты так и не ответила на мой вопрос.

– На какой? – спросила я.

– Собираешься ли ты вступать в Орден. Пить вместо этой мочи изысканные вина. Играть словами на высоком саксанском. Становиться важным человеком… – Он не дал себе рыгнуть. – …то есть важной дамой.

– Да уж, их тут тоже хватает, – пробормотал сэр Радомир.

– Мы же в Сове, – беззлобно ответил Брессинджер. – Сова с радостью пользуется как мужчинами, так и женщинами. Она всех использует. Ей все равно, как ты выглядишь или что ты думаешь.

– Ты это к чему?

– К тому, что Сова найдет место и для тебя, несмотря на твои… ограниченные умственные способности.

Сэр Радомир какое-то время молчал, а затем швырнул пустую кружку влево от Брессинджера.

– Лови, – хмуро сказал он, глядя на то, как кружка ударяется о скамью и со звоном падает на пол.

Брессинджер посмотрел на обрубок своей левой руки, затем на кружку, затем на сэра Радомира.

– Что вы себе… – гневно начала я, но, к моему удивлению, мужчины разразились смехом. Я в ужасе переводила взгляд с одного на другого, а они хохотали, пока на глазах не выступили слезы. Брессинджер перегнулся через стол и хлопнул шерифа по плечу, а сэр Радомир сжал в ответ его руку.

– Немино вымя, – буркнула я в свою кружку. Я терпеть не могла черный солдатский юмор, но, к сожалению, мне предстояло снести еще не одну такую шутку.

– Ну же, Хелена. Ты и так долго тянула. Пойдешь по стопам сэра Конрада? Будешь учиться, чтобы стать Правосудием? – не унимался Брессинджер. Видимо, он осмелел от выпивки: несмотря на то, что мы с ним могли о многом говорить откровенно, этот вопрос мы обычно обходили стороной.

Я пожала плечами. Уже чувствуя, как хмель ударяет мне в голову, я все равно опрометчиво допила свой эль и схватила последнюю полную кружку, которую передо мной поставили.

– Не знаю, – сказала я. – Это заманчиво, но…

– Тебе бы хотелось стать его женой, а не ученицей, – с ухмылкой перебил меня Брессинджер.

Я отшатнулась, будто мне отвесили пощечину.

– Перестань, – сердито огрызнулась я. Сэр Радомир, сидевший рядом со мной, гоготал, как подросток.

Брессинджер подмигнул мне и спрятал улыбку за кружкой. Но улыбка показалась мне какой-то фальшивой и неуверенной. Он не в первый раз поднимал эту тему. Казалось, будто он хочет слышать, как я все отрицаю, но выходило так, что чем чаще он подначивал меня, тем больше я об этом думала. Про себя я решила: Брессинджер просто боится, что я отниму у него сэра Конрада.

Я стиснула зубы.

– Мои отношения с… – начала было я, но меня снова прервали – на этот раз грузный мужчина, который, едва передвигая ноги, приблизился к нашей нише и остановился у стола.

– Дружище, откуда ты? – спросил незнакомец, тыча пальцем в Брессинджера. Его лицо было грубым и бородатым, голова лысой; на ногах он стоял нетвердо и, похоже, был вдребезги пьян. Судя по виду, незнакомец был родом из южных провинций Империи, возможно, тоже из Грозоды.

Брессинджер развязно улыбнулся ему и поставил кружку на стол.

– Из Грозоды, приятель, – ответил он, произнеся последнее слово на низком саксанском наречии. Из-за его акцента оно прозвучало смешно.

– Я заметил, – сказал незнакомец.

– Это еще что значит? – завелся сэр Радомир, но Брессинджер жестом успокоил его.

Незнакомец указал на культю пристава.

– Руку ты в Рейхскриге потерял?

– Нет, – все так же весело ответил Брессинджер.

– Чего тебе надо? – спросил незнакомца сэр Радомир. – Мы тут вообще-то разговариваем.

– Грозодцы сюда редко заходят, – продолжал пьянчуга. Он смотрел на нас осоловелым взглядом, и мне почудилось, что я даже со своего места чую смрад его перегара.

Осмелев от выпивки, я уставилась незнакомцу прямо в глаза и раздраженно сказала:

– Уйдите, пожалуйста.

Брессинджер и сэр Радомир рассмеялись. Незнакомец – нет.

– Ты был в Кьятаканском лесу? – прямо спросил он Брессинджера.

Я недоуменно нахмурилась.

– О чем вы?

– Да заткнись ты, малявка, – рявкнул он.

Сэр Радомир хотел было вскочить на ноги, но Брессинджер протянул руку и остановил его.

– Нет, меня там не было, – сказал он. – Я стал легионером только через год. – Пристав указал на бар. – Пойдем, я тебя угощу.

– Я тебя узнал, – настаивал незнакомец. Он пошатнулся. – Ты убил моего товарища. Перерезал ему горло.

Брессинджер демонстративно глянул ему за спину.

– Ты здесь один, дружище?

– Признавайся! – внезапно заорал пьянчуга. Я вздрогнула, но Брессинджер и сэр Радомир не шелохнулись.

– Проваливай давай, – велел ему бывший шериф, кивком указывая на дверь. – Мы здесь не для того, чтобы поминать былые распри.

Незнакомец одну мучительную минуту топтался на месте, а затем наконец уковылял прочь. Мы трое снова повернулись к столу.

– Казивар вас раздери, что это было? – спросила я.

Брессинджер, помрачнев, покачал головой.

– Ветеран. Выжил из ума, наверное.

– И что за Кьятаканский лес? Там была какая-то битва?

– Да. Он, похоже, из венландских. Выбрось его из головы, Хелена, просто у бедняги мозги набекрень съехали.

Мы еще немного посидели, но перепалка испортила нам настроение.

– Раньше я здесь с таким не сталкивался, – через некоторое время произнес Брессинджер. – В провинциях подобное случается, но не в Сове.

Мне вспомнилась наша первая встреча с сэром Радомиром и то, с каким презрением он отнесся к Дубайну и ко мне. В Рейхскриге шериф дрался против моих соотечественников, и это сказалось на его мнении о Толсбурге и выходцах из него. Теперь мы стали близкими друзьями, но порой я спрашивала себя: а стал бы он относиться к другим толцам с таким же уважением? Ответа я не знала, и одна только мысль об этом могла испортить мне настроение.

– Вот что бывает, когда правители начинают ворошить дерьмо, – пробурчал сэр Радомир. – Обычно мне нет дела до сованской политики, но если эти ваши «млианарские патриции» под видом полемики изрыгают лживый яд, то неудивительно, что простолюдины начинают делать то же самое. Они всегда подражают тем, кто выше их.

Брессинджер хмыкнул и допил остатки своего эля. Сэр Радомир сделал то же самое, и я последовала их примеру.

– Идемте, – сказал Дубайн. – Подышим свежим воздухом.

* * *

Мы вышли на улицу. Брессинджер снова возглавил нас и вскоре вывел на набережную реки Саубер. Мы оказались у одного из ее рукавов, такого же глубокого и широкого, как и два других. По водной глади все еще сновали верейки[2], но там, где стояли мы, было темно и безлюдно.

– Сколько времени ты здесь провел в общем? – спросил сэр Радомир Брессинджера.

Тот пожал плечами.

– Примерно несколько лет, – ответил он. – Кажется, я никогда не привыкну к этому городу.

– Да уж, такие места еще поискать нужно, – пробормотал шериф.

Я заметила, что мужчины решили отлить, и, воспользовавшись возможностью, поступила так же.

– Не знаю, из какой дыры вы трое вылезли, но здесь, в Сове, у нас вообще-то есть общественные туалеты, – раздался позади нас женский голос. Я поспешила выпрямиться, поскользнулась в грязи и, чертыхаясь, неуклюже поднялась на ноги.

Из тени вышла городская стражница – девушка в легких доспехах и с копьем в руках. Презрительно скривившись, она оглядела нашу пьяную в лоскуты троицу.

– Надеюсь, деньги у вас при себе; за справление нужды в общественном месте полагается штраф.

– Это я виноват, – сказал Брессинджер, разведя рукой и обрубком. На его лице была написана самая широкая, самая бессовестная ухмылка, а грозодский акцент сильно мешал понять, что он сказал.

Стражница склонила голову набок.

– В чем? – спросила она.

Брессинджер внезапно бросился бежать. Юркнув мимо стражницы, он помчался обратно к улицам.

– За мной! – весело крикнул он.

– Да чтоб его, – выругался позади меня сэр Радомир.

Я очертя голову бросилась за Брессинджером. Моя голова кружилась, к горлу подкатывала дурнота, но я, пьяная, смеялась так сильно, что чуть не задыхалась. Кажется, стражница даже не пыталась нас догнать, однако мы неслись по улицам так, словно нам на пятки наступал целый имперский Легион.

Мы проскакивали через компании людей. Нам вслед неслись крики и свист. Брессинджер вел нас, как в веселом танце. Мы неслись по мощеным улочкам, чуть не подворачивая лодыжки; перебегали широкие, выложенные каменными плитами бульвары, которые пролегали меж огромных государственных зданий; протискивались мимо знати и простолюдинов. Казалось, что мы бежали несколько часов, хотя прошла всего пара минут.

Наконец мы остановились в нескольких переулках от сованской Арены. После вечерних игр здесь бродили толпы людей, и даже если бы стражница преследовала нас, то поймать теперь уже точно не смогла бы.

Сэр Радомир догнал меня, раскрасневшийся, вспотевший и совершенно выбившийся из сил. Он согнулся пополам и, выругавшись, харкнул на мостовую.

– Я же шериф, – выдавил он. – Что люди скажут, если увидят, как я безобразничаю?

Брессинджер просто рассмеялся и хлопнул его по плечу.

Я резко нагнулась, и меня стошнило всем, что я выпила за тот вечер. От ближайших прохожих послышались стоны, смех и одобрительные возгласы.

– Ну-ка, давай вот так, – на удивление ласково сказал Брессинджер и придержал рукой мои волосы, чтобы на них не попала рвота. Держать пришлось только с одной стороны, ибо другой висок был обрит мистером Макуиринком, врачом из Долины Гейл, который залечивал рану на моей голове. Впрочем, мои волосы постепенно отрастали.

Я выпрямилась и, пылая от смущения, сказала:

– Кажется, мне пора на боковую. – Было уже за полночь, и у меня кружилась голова.

– Есть мыслишка получше, – ответил Брессинджер и обвел рукой округу. Только тогда я поняла, что он привел нас в район притонов. У дверей в соблазнительных позах стояли полуголые женщины и мужчины, а над каждым заведением висели вывески с шутливо-похабными надписями, одна скабрезнее другой.

– Мне-то что делать в борделе? – устало спросила я.

– Хелена, ты же в Сове… на свою беду. Здесь есть бордели и для женщин. – Брессинджер указал на одно из таких заведений, над которым возвышался большой деревянный фаллос. Меня тут же одарил улыбкой мускулистый мужчина, намазанный маслом и одетый в одну лишь набедренную повязку.

– Побойся Немы, Дубайн! – воскликнула я, хотя усталость и опьянение не позволили мне даже по-настоящему возмутиться. – Ты что, правда решил, что я захочу кончить день в таком месте?

– Хелена, как раз в таких местах икончают, – к моему ужасу ответил Брессинджер, и я, не сдержавшись, расхохоталась.

– Не хочу я в бордель, мне спать хочется, – сказала я.

– Ну как скажешь, – угрюмо буркнул Брессинджер.

– Оставайся. Я ее отведу, – подал голос сэр Радомир. – Я что-то тоже не в настроении.

Брессинджер недовольно вздохнул.

– Да что с вами сегодня такое? Нет чтобы насладиться всем, что предлагает столица! Получайте удовольствие от жизни, пока можете! Вы же слышали сэра Конрада – нас ждут трудные дела! Так хоть покувыркайтесь с кем-нибудь напоследок.

Он говорил громко и уверенно, но из-за маски горячности выглядывало отчаяние.

– В другой раз, Дубайн, – сказал сэр Радомир.

Казалось, Брессинджер сейчас выпалит что-то еще, и я заметила, как по его лицу промелькнул гнев; однако через несколько мгновений он просто пожал плечами, резко развернулся и зашагал к ближайшему борделю.

– Идем, – позвал меня сэр Радомир, провожая нашего товарища взглядом. – Не знаю, что уготовил нам на завтра сэр Конрад, но уверен – нам и без похмелья придется несладко.

IV
Император

«Тратьте благоразумно, правьте справедливо, наказывайте милосердно».

ИЗ ВУКОВИЦКИХ «ГОСУДАРЕВЫХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ»

На следующее утро мы все собрались в Великой Ложе.

Сэр Радомир и я нашли дешевый трактир и переночевали там. Когда я проснулась, моя голова раскалывалась от боли, а изо рта дурно пахло перегаром и рвотой. Быстро позавтракав хлебом и запив его сильно разбавленным болотным элем, мы вышли на теплые утренние улицы и направились к Великой Ложе, остановившись лишь затем, чтобы купить пасту из соли и листков мяты, которой я освежила дыхание. Меня все еще мучили головокружение и тошнота, но сэр Радомир, заядлый пропойца, выглядел бодро.

В Великую Ложу нас пустили не сразу – пришлось подождать, пока целая эстафета слуг не подтвердит, кто мы такие. Затем нас отвели в покои Вонвальта, в удивительно маленькую, но недурно обставленную комнату на верхних этажах Ложи.

– Доброе утро, – приветствовал нас сэр Конрад, когда мы вошли. Брессинджер уже был там, умытый и одетый, но с кроваво-красными глазами. Сам Вонвальт тоже выглядел помятым, причем не только от похмелья. Похоже, хворь снова дала о себе знать.

– Вам двоим придется умыться и переодеться, перед тем как мы пойдем на встречу с Императором. От вас разит, как от целой таверны. – Он посмотрел на меня. – И, Хелена, у тебя весь киртл перемазан грязью.

При мысли об аудиенции с Императором у меня скрутило живот.

– Мы идем к нему сегодня? – спросила я.

– Да, – ответил Вонвальт. – Пожалуй, в первую очередь мне стоило отправиться к нему, а не к магистру Кейдлеку, но… – Он пожал плечами. – Что сделано, то сделано.

– Как прошел ваш вечер? – спросила я, затем понизила голос и шагнула вперед. – Разве вы не говорили, что магистр Кейдлек – предатель?

Вонвальт резко поднял голову.

– Все гораздо сложнее, – сказал он. Затем на миг замолчал, разбирая вещи на столе. – Это очень деликатный вопрос. Я не могу просто так ворваться сюда и обвинить кого-то в измене. Нужно постепенно во всем разобраться. Возможно, магистр Кейдлек знает – илисовершил – гораздо больше, чем говорит, но за один вечер мы точно не докопаемся до истины.

Я вспомнила, как сэр Конрад лежал на мостовой в Долине Гейл, окровавленный и избитый; как он был убежден, что Кейдлек продал нас всех Клаверу. Но теперь, очутившись среди своих коллег, он снова не мог поверить, что кто-то из Правосудий оказался способен на это.

Сэр Радомир и я начали готовиться к приему во дворце. Умывальни и постирочные Великой Ложи были огромны – все-таки здесь жило более тысячи странствующих Правосудий. Мы разделились и искупались. Нам выдали чистые официальные наряды, а нашу одежду постирали.

Одевшись, мы снова собрались вместе и вышли из Великой Ложи. На улице Вонвальт вызвал экипаж, и нас повезли к Императорскому дворцу.

Я не знала, чего ждать от приезда в Сову, но ждала точно не этого. Наверное, мне думалось, что здесь все будет точно так же, как и во всех предыдущих городах, которые мы посещали. Наша жизнь была отнюдь не роскошной, даже несмотря на богатство, привилегии и почти неограниченную власть, которыми обладал Вонвальт. Почти все время и деньги мы тратили на проживание и еду, а не на излишества.

В Сове же сэр Конрад, похоже, решил жить на широкую ногу. За одну поездку от Великой Ложи до Императорского дворца он заплатил больше, чем стоили многие крестьянские дома. Одежда, которую в Ордене равнодушно сняли с вешалки и сунули мне в руки, была лучше любого тряпья, какое я когда-либо надевала. Все это оказалось для меня чересчур. Я чувствовала себя недостойной этого. Ведь я не сделала ничего, чтобы заслужить такую роскошь, лишь впуталась в дела Вонвальта, и все. Начав жизнь нищенкой, я вдруг оказалась среди богатейших людей не только Империи, но и самой Совы. Я ощущала себя мошенницей, словно вселенная решила разыграть какую-то масштабную комедию. Ведь я не была аристократкой. Сколько бы Аутун ни толковал о равенстве, никто никогда не стал бы всерьез считать меня Правосудием. Даже Вонвальт, хотя и не родился сованцем, все же принадлежал к йегландскому дворянству.

Пока мы ехали к Императорскому дворцу, я окончательно раскисла. Эти мысли вкупе с сильнейшей головной болью вывели меня из равновесия. Мне казалось, что я совершенно не готова встретиться с самым могущественным человеком в Империи. В тот миг могущественные люди стояли мне поперек горла.

– Послушайте меня все, – тихо сказал Вонвальт, когда мы вышли из экипажа, обращаясь ко мне, Брессинджеру и сэру Радомиру. – Говорят, будто Император жесток и скор на расправу. Вы все это слышали, в том числе и из моих уст. Зачастую мне выгодно распространять подобные нелицеприятные слухи, поскольку так я могу склонять людей к моей воле, не прибегая к иным, более жестоким мерам. – Вонвальт продолжал говорить, а я тем временем заметила, насколько бледным и изможденным выглядит его лицо. – Конечно, Императора не назвать ни слабым, ни кротким; он суров и своим поведением часто внушает людям страх; но, по моему опыту, он в целом рассудителен. Относитесь к нему с должным уважением, и все будет хорошо.

– Вы хотите сказать… – начал сэр Радомир и закашлялся. – Мы что, тоже пойдем к нему? Все трое? Вместе с вами? Я думал, нас оставят ждать снаружи.

Вонвальт покачал головой.

– Нет, тогда бы я просто отправил вас к себе домой или оставил в Ложе. Вероятно, наша встреча затянется. И, кроме того, Император наверняка захочет выслушать свидетелей.

– Свидетелей?

– Он ведь уже поручил своему сыну повести Легион на север и взять Кругокаменск – разве это не означает, что Император полностью доверяет вашим словам? – спросил Брессинджер.

Вонвальт кивнул.

– Конечно, доверяет. И не я один отправил ему эти вести. Невозможно захватить в Хаунерсхайме целый город, чтобы при этом не поднялся сильный шум. Но вы упускаете главное. Император умен. То, что он выслушает меня, не значит, что он не захочет слушать других.

– «Тот, кто слышит лишь один голос, говорит с одним человеком; тот, кто слышит тысячу голосов, говорит со всем миром», – процитировала я Ротзингера.

– Видите? – сказал Вонвальт. – Хелена все понимает, а она вдвое моложе вас.

Я уже пожалела, что открыла рот, но порой мне очень уж хотелось сумничать и заслужить похвалу сэра Конрада. Я заметила, как Брессинджер и сэр Радомир искоса посмотрели на меня.

Вонвальт указал на огромный сводчатый вход в Императорский дворец.

– Идемте, мы теряем время. Не забудьте поклониться. Одного поклона в пояс будет достаточно. Если Император встанет, нужно сразу же упасть на колени – но не более того. Если перестараетесь, то рассердите его так же, как если бы вы вообще не оказали ему никаких почестей.

Увидев совершенно пустые выражения наших лиц, Вонвальт закатил глаза.

– Ради Немы, просто повторяйте за мной. Идем.

* * *

Поразительно, но почти ведь дворец был занят одним-единственным залом. Снаружи казалось, будто он набит комнатами и десятками миль запутанных коридоров. Наверняка все они тоже где-то имелись, но почти весь объем дворца был отдан под Зал Одиночества – тронный зал Императора.

Когда мы очутились внутри, я не удержалась и разинула рот. Мы шли по иссиня-черному мраморному полу, отполированному до блеска, и наши шаги эхом разносились по залу, как стук камней, брошенных в каньон. Изнутри этот огромный чертог казался даже больше, чем весь дворец снаружи. Создавалось впечатление, будто кто-то накрыл обширным потолком само небо.

В любом другом месте императорский трон выглядел бы внушительно, но в столь масштабном зале он казался просто крошечной точкой. Тем не менее, когда мы подошли ближе – а идти пришлось несколько минут, – точка превратилась в ступенчатый постамент из белого мрамора, на котором возвышалось гигантское кресло с золотыми коваными подлокотниками в виде голов Аутуна и с гигантской круглой спинкой, на которой был вышит знаменитый гобелен Клинера «Война за объединение трех изначальных сованских провинций». По обе стороны от трона лежали три печально известные боевые овчарки Императора – крупные, мускулистые черные псы с острыми ушами и красными глазами, хорошо знакомые врагам Империи. Слева от трона стояла статуя воина с головой волка. Ростом в семь футов, с черной, как будто намасленной кожей, этот истукан был облачен в белые одежды и держал в руках церемониальную алебарду, которой, казалось, мог разрубить человека пополам. Пока мы шли к трону, навстречу нам, к выходу из зала, двигалась вереница сутулых дряхлых советников в богатых одеяниях, которых отпустили перед нашим приходом.

Сам Император почти терялся среди этой роскоши и необъятной грандиозности.

– Сэр Конрад Вонвальт, – пророкотал он.

– Ваше величество, – ответил Вонвальт, низко кланяясь. Рядом, невзирая на его совет, сэр Радомир и Брессинджер рухнули на колени, не сумев сдержать непреодолимый порыв уничижения. Мне же удалось поклониться, но я никак не могла унять дрожь, и мои колени тоже подкашивались. Какой же невероятной выдержкой обладал Вонвальт, раз мог стоять прямо и разговаривать с Императором почти как с равным.

– Мы слишком долго не виделись, мой блудный сын, – изрек государь. Его интонация показалась мне добродушной. Я сразу же увидела в нем сходство с князем Горданом – такие же темно-рыжие волосы длиной до плеч и коротко остриженная борода. Однако кожа Императора выглядела грубее, и ее покрывали морщины, ведь он был стар, многое пережил и нес на своих плечах тяжкое бремя – правил империей, которая вела войну. Его надбровная дуга выступала вперед, скулы были острыми, нос – орлиным, и все это придавало ему суровый, царственный вид. Когда он говорил, его голос звучал глубоко и властно, и мне сразу стало понятно, почему Голос Императора назвали именно так.

– Да, ваше величество, – сказал Вонвальт. – Если позволите, я представлю моих слуг?

– Пожалуйста, представляй, – ответил Император. – Я всегда рад познакомиться с теми, кто присасывается к имперской казне, как щенки к матери. – По его голосу я слышала, что он шутит, но сомнения не дали мне расслабиться.

– Это моя ученица и секретарь, Хелена Седанка, – сказал Вонвальт. Я обмерла. Мне и в голову не приходило, что меня представят первой. Но ничего удивительного в этом не было, ведь, по всем правилам, в иерархии нашего маленького отряда выше меня стоял только Вонвальт. – Если будет на то моя воля, однажды она присоединится к Ордену и сама станет Правосудием.

Император повернулся ко мне. Я ощутила на себе его взгляд; он был столь же осязаемым, как тепло и свет солнца. Он приковал меня к месту, и я замерла, как статуя.

– «Если будет на то твоя воля», сэр Конрад? – переспросил Император, не отводя от меня глаз.

– Она еще сомневается, – пояснил Вонвальт.

В тот миг мне захотелось умереть прямо на месте.

Император задумчиво окинул меня взглядом.

– Значит, она мудра, – наконец изрек он, и его настроение омрачилось. – Боюсь, нам еще придется взяться за твой Орден. Впрочем, вид у тебя такой, будто ты стоишь на пороге Преисподней. Ты болен, друг мой?

Вонвальт прокашлялся.

– Точно не знаю, ваше величество, – ответил он. – В последние несколько недель меня одолевает какая-то хворь.

– Хм-м. Что ж, обязательно обратись к моей Врачевательнице. Видит Нема, я предостаточно ей плачу.

Сэр Конрад в ответ проворчал:

– Ваш сын, князь Гордан, тоже велел мне обратиться к ней.

Император откинулся назад и чуть улыбнулся.

– Так ты видел его?

– Мы встретились к востоку от Баденбурга, государь, где он вел на север Шестнадцатый Легион.

– Хорошо, – сказал Император. – Ведь он отправился в поход по твоей милости. Впрочем, мы к этому еще вернемся. А сейчас расскажи мне о других твоих спутниках. – Он обратил свое внимание на сэра Радомира и Брессинджера. – Может быть, вы уже подниметесь с пола?

Оба вскочили, как марионетки, которых дернули за ниточки.

– Это сэр Радомир Дражич, бывший шериф Долины Гейл, ныне мой второй пристав.

– Рад встрече, сэр Радомир. Твой город сильно пострадал по вине одного из моих маркграфов, и я приношу тебе свои извинения.

Шериф открыл было рот, но не смог произнести ни слова и начал задыхаться, как рыба, вытащенная из воды.

Император, давно привыкший к подобным реакциям и уставший от них, хмыкнул.

– А это кто?

– Дубайн Брессинджер, государь, мой первый пристав.

Император посмотрел на Брессинджера. Затем чуть сощурился.

– Мы прежде встречались? – спросил он.

– Нас никогда не представляли, ваше величество, – ответил Брессинджер. – Но я несколько раз оказывался в вашем присутствии. Я уже много лет служу сэру Конраду приставом.

– Верно, – сказал Император. Он кивком указал на левую культю Брессинджера. – Ты лишился руки.

– Да, ваше величество.

– Как это случилось?

Брессинджер откашлялся.

– В Долине Гейл, ваше величество. В схватке с воином маркграфа Вестенхольца.

– Ты убил его?

– Его и еще нескольких.

Император снова глянул на Вонвальта.

– И ты не счел нужным посвятить этого человека в рыцари?

Сэр Конрад замялся.

– Государь, не подумайте, будто я считаю, что он не достоин этого. Однако в прошлом Дубайн уже отказывался от такой чести.

Император воззрился на Брессинджера.

– Ты верен сэру Конраду.

– До гробовой доски, ваше величество.

– Однако ты отвергаешь благосклонность Империи и все, что она символизирует?

Брессинджер съежился. В трактире, влив в себя несколько кружек болотного эля, он мог горячо, в самых нахальных выражениях осуждать Аутуна и сетовать на захват его родной Грозоды. Но перед лицом Императора он оказался столь же кроток и жалок, как и все мы.

– Я…

– Несомненно, твоя обида на нас порождена Рейхскригом? – прервал его государь.

Я с растущей тревогой переводила взгляд между Вонвальтом, Брессинджером и Императором. Никто из нас не ожидал такой прямоты. В тот миг я не сомневалась: Дубайн сейчас лишится головы.

– Ваше величество, я…

– Я не допущу, чтобы среди моих подданных ходили толки, будто их властитель не ценит верность своих слуг – а если ты слуга сэра Конрада, то ты и мой слуга.

– Ваше величество, я ничуть не хотел оскорбить вас.

– Однако жеоскорбил, – изрек Император. Лишь тогда мне показалось, что он шутит над нами, но меня все же одолевали сомнения. Вонвальт тем временем оставался невозмутим.

Брессинджер снова рухнул на колени. Император встал, и тогда, как и велел нам Вонвальт, на коленях оказались мы все.

– Что ж, Дубайн Брессинджер, хочешь ты того или нет, боюсь, ты заслужил рыцарский титул. – Облаченный в великолепные дорогие одежды и мантию Император сошел с мраморного постамента и возложил руку на голову Брессинджера. – Теперь ты – сэр Дубайн Брессинджер, рыцарь благородного Ордена рыцарей Аутуна. – Государь убрал руку. – Можешь титуловать себя, как только пожелаешь, – прибавил он, презрительно отмахнувшись, словно ему вдруг все наскучило. Затем Император снова повернулся к Вонвальту. – А теперь, сэр Конрад, пойдем со мной. И возьми своего секретаря, раз уж она собирается присоединиться к твоему Ордену. Нам нужно обсудить государственные дела. – Он обернулся через плечо. – Кимати?

Статуя с головой волка шевельнулась. Я ахнула.

Император недовольно покосился на меня.

– Будь добр, проводи этих двоих. – Он указал на Брессинджера и сэра Радомира, чье свидетельство, вопреки ожиданиям Вонвальта, не пригодилось. – Сегодня я больше никого не приму.

Воин с волчьей головой склонил голову и покинул свой пост, чтобы вывести сэра Радомира и Брессинджера из Зала Одиночества.

V
Бьющееся сердце цивилизованного мира

«Это великое благо, что языческое колдовство почти полностью покинуло грани бытия, где обитают смертные. Мощь цивилизации, верховенство общего права, свобода и равенство – лишь на эти земные силы и должен опираться человек».

СЭР УИЛЬЯМ ЧЕСТНЫЙ

– Неужели сэр Конрад не рассказывал тебе о моем Страже? – спросил Император.

Мы очутились в его личном кабинете, который располагался на самом верху дворца и был битком набит картами самых разных территорий – тех, что принадлежали Империи, и тех, что лежали за ее пределами. Здесь были даже схемы мест, которых я в глаза не видела и о которых никогда не слышала. На столь высокий этаж нас вознес подъемник на цепях, которые наматывались на лебедку механизма, приводимого в действие лошадьми. Скаты черной черепичной крыши дворца, усеянной горгульями и шпилями, устремлялись от нас вниз, и от вида столь крутого уклона кружилась голова. Утреннее солнце просачивалось в совершенно круглый кабинет и наполняло его теплым медовым светом.

Император сбросил мантию, снял корону, и я вдруг остро осознала, что вижу его в обстановке, куда не пускали почти никого в известном мире – за исключением, вероятно, тех советников, которых я мельком видела в Зале Одиночества. Многие называли Сову бьющимся сердцем цивилизованного мира, но на деле сердцем был не город и даже не тронный зал под нами, а этот чертог, императорский кабинет, где государь мог без стеснений и со всей прямотой беседовать со своими ближайшими слугами.

– Я не подумал рассказать, – признался Вонвальт.

– Целая раса людей-волков, что живут на Южных равнинах. Казар Киарай. Целая империя.НастоящаяИмперия Волка. – Государь мрачно усмехнулся.

– Как они появились на свет? – спросила я.

Император несколько секунд возился с бутылкой.

– Вина?

– Позвольте мне, ваше величество…

– Ради Немы, сядь, сэр Конрад, пока не свалился с ног.

Вонвальт подчинился и занял место рядом с огромным круглым столом, на деревянной столешнице которого была выгравирована карта Империи. Она была исполнена с исключительной точностью; каждая провинция помечалась своим цветом, а каждое поселение, город, река, лес и путевая крепость были подписаны так аккуратно, что мастерству резчика позавидовали бы и самые искусные монастырские чистописцы.

– Тебе ведь известно о великом магическом катаклизме? – спросил Император, глядя на меня.

– Я о нем слышала, – ответила я, ибо Вонвальт упоминал о катаклизме во время наших уроков истории. Я помнила, что он случился много веков назад и вместе с ним в наш мир пришла магия. – Но его истинная природа мне неведома.

– Она неведома никому. Но считается, что катаклизм был вызван пересечением смертной грани бытия и божественных измерений. Нечто сродни параду небесных тел, который открыл врата между мирами и позволил магии проникнуть в наше измерение. В сущности, когда люди творят чары, получается так, что они черпают энергии загробной жизни. – Государь пожал плечами и вручил нам с Вонвальтом по кубку вина. Я была так взволнована происходящим, что позабыла об этикете и не стала ждать, когда Император – да и сэр Конрад тоже, – выпьют первыми.

– И как тебе вино? – спросил меня Император.

Я сразу осознала свою ошибку и залилась краской.

– Ваше величество, я не…

Но он отмахнулся, заставив меня замолчать.

– Я не просил тебя извиняться, а спросил, нравится ли тебе вино, – недовольно сказал государь. – Ну же, скажи, как оно? – Он сделал большой глоток из своего кубка.

– Кажется… это лучшее вино, какое я когда-либо пробовала, – ничуть не лукавя, ответила я.

Император кивнул.

– Да, скорее всего, так и есть, – сказал он. – Этоклоканпольское. Шестидесятилетнее. – Император снова отпил и поболтал вино во рту. – Хорошее, – провозгласил он, затем сел напротив нас и громко выдохнул. – Магический катаклизм породил казаров… и других полулюдей-полуживотных, например стигийских водяных. А мой далекий-предалекий прапрадедушка Валент Саксанский, который первым разместил на своем гербе волка, впоследствии ставшего Аутуном, путешествуя по Южным равнинам, взял в телохранители казара, и… что ж. Так рождаются традиции. Теперь, столетия спустя, Кимати стал Императорским Стражем, а я – его подопечным.

Он отпил вина и повернулся к Вонвальту.

– Спасибо, Конрад, что предупредил о Долине Гейл, – сказал государь. – Не знаю, доходили ли до тебя на севере вести о Сове, но весь город охвачен волнениями.

– Правосудие Августа упоминала о безобразиях млианаров и храмовников.

Император кивнул.

– Значит, Реси уже все известно. Она всегда в первых рядах.

Сэр Конрад прокашлялся.

–Была, государь. Можно сказать, что она убита.

Император резко повернулся к Вонвальту.

– Убита? Ты ничего об этом не писал!

– Ее тело живо и находится в хосписе при монастыре Долины Гейл. Однако ее разум мертв. Маркграф Вестенхольц и неманский священник по имени Бартоломью Клавер воспользовались руной Пленения, чтобы привязать ее сознание к телу лисицы, после чего перерезали ей горло. Я не располагал достаточным временем, государь, и не хотел, чтобы вести о случившемся попали не в те руки.

– Кровь богов! Руна Пленения? Неужели заговорщики овладели старой саксанской магией?

– Да, государь. Мне неведомо, как эти знания попали в руки Клавера, но не сомневайтесь, я все выясню.

Император потер лицо руками.

– Князь Преисподней меня раздери, что за бардак. Моей сети шпионов мог бы позавидовать и каудийский король, однако даже они, похоже, не могут уследить за всем. Я рад, что ты вернулся.

– Ваше величество, что происходит в сенате? – спросил Вонвальт, ставя свой кубок на стол. К вину он так и не притронулся.

– С тех пор, как ты повесил Вестенхольца, чего там только не происходит, – ответил Император, косо глянув на Вонвальта. – Видит Нема, он того заслуживал, но, кровь богов, лучше бы ты отправил его сюда.

– Он был государственным изменником, – удивленно сказал Вонвальт. Прежде я никогда не видела, чтобы сэра Конрада отчитывали за принятые решения, и его это заметно задело.

– Государственным изменником илюбимцем толпы, – поправил Император. – А ты сделал из него мученика.

Сэр Конрад заерзал на месте.

– Разве что-то изменилось бы, повесь я его в Сове?

Император вяло отмахнулся.

– Нет, сама казнь и где ее провели – это не так уж важно. Сенат давно ищет повод сожрать себя изнутри. Не подвернись им Вестенхольц – нашелся бы иной предлог. – Он ткнул пальцем в Вонвальта. – Но ты не должен былвешатьего.

– Я лишил его титулов. Он был… – начал сэр Конрад, выпрямившись на месте в струнку, но Император заставил его замолчать, покачав головой.

– Мы не в зале суда, Конрад. Ты не хуже меня знаешь, что тебе стоило предать его мечу.

Вонвальт замолк. Упрек повис в воздухе подобно неприятному запаху, но Императора ничуть не озаботило то, как скривился его блудный сын.

Он положил руки на стол с картой и сжал пальцами его деревянный край.

– У всех этих бед общий корень, – сказал государь. – Млианарские патриции уже много лет будоражат народ, и храмовники всегда их поддерживали. Такое положение дел никогда меня не беспокоило, ибо невозможно излечить Сенат от грызни фракций, можно лишь распустить его. Но этот неманский священник, этотКлавер. Он смог привлечь на сторону храмовников столько лордов и земель, сколько не удавалось никому прежде. Мужчины и женщины из северных провинций стекаются под его знамена. И по мере того, как растет богатство и влияние храмовников, оно растет и у млианаров. Патриции уже стали господствующей силой в сенате. Они считают, что армии храмовников придают веса их требованиям, словно мои Легионы куда-то испарились. Потеря их талисмана, Вальдемара Вестенхольца, сильно ударит по млианарам, однако, боюсь, этим ты пуще прежнего обозлил их против Ордена. И хотя наши враги кажутся дерзкими, они способны действовать очень тонко и хитро, Конрад. Каждый их ход продуман до мелочей.

– Но чего онидобиваются? – едва сдерживая досаду, спросил Вонвальт.

Император взял пару деревянных фишек, которые символизировали армии, и швырнул их на гравированную карту, как пару игральных костей.

– Власти. В частности, они желают, чтобы законодательная и исполнительная власть принадлежала Сенату. – Император презрительно оскалился.

– Который они подмяли под себя, – пробормотал Вонвальт. Именно об этом нас несколько недель назад предупреждал сенатор Тимотеус Янсен.

– Верно. Они желают низвести меня до положения выборного монарха, после чего возвеличить каноническое право. Впрочем, последнее – лишь часть моих домыслов, ведь иначе неясно, зачем неманская Церковь поддерживает их и вообще ввязалась в это. Патриции и Церковь действуют заодно, но союз этот противен обеим сторонам. Каждый считает себя кукловодом, а не марионеткой.

– Это также объяснило бы, почему Церковь в целом молчит, – заметил Вонвальт. – Или я ошибаюсь, и они уже осудили Клавера и его приспешников?

– Нет, ты все верно понял, – ответил Император. – Клавер убедил неманскую Церковь в том, что им нужны старые саксанские силы и что они заслуживают их получить. Конечно, нашлись церковники, которые отреклись от Клавера; многие в Сове недовольны им и считают выскочкой. Однако другие все же клюнули на приманку, и пока Клавер успешно движется к цели, они радостно стоят в сторонке, рассчитывая сначала посмотреть, как далеко он зайдет, и лишь затем объявить, какую сторону они поддерживают. Подобные увиливания приводят меня в бешенство. Как жаль, что Церковь не подчиняется мне, как моему прадеду, в отличие от проклятого Колледжа Предсказателей.

Следующие слова Вонвальт произнес осторожно. Я видела, что он с большой неохотой поднимает вопрос о двуличии магистратов:

– Правосудие Августа подозревала, что магистр Кейдлек тайно передает неманцам секреты Ордена в обмен на мирную жизнь. – Он ненадолго замолк. – Я лично допрашивал обенпатре монастыря Долины Гейл. Он признался, что по крайней мере один Правосудие сотрудничает с Церковью.

– Кейдлек – трус и глупец, – ожесточенно ответил Император. – В Сове он неоднократно вел переговоры с патрициями, в этом я уверен. Стоило мне выказать свое недовольство, как проклятые млианары всюду раструбили, будто я официально отрекся от всех магистратов. Однако на самом деле я до сих пор медлил и не выступал против Ордена. Сегодня из трех Сословий Империи мне по-настоящему подчиняется лишь одно. – Государь постучал себя по груди. – Но теперь, Конрад, когда ты вернулся, я могу наконец очистить Орден от мятежников. А после мы обратим наши взоры на Сенат. Люди уже выходят наулицы, Конрад. Они недовольны. Собираются в толпы. Скандируют. Сова превратилась в пороховую бочку. Млианаров нужно привести к повиновению, причем быстро.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

50 футов = 15,24 метра.

Вернуться

2

Верейка – небольшая узкая гребная лодка, которую традиционно использовали на реках и в гаванях Англии для перевозки пассажиров. (Прим. перев.)

Вернуться