# Последнее письмо из Греции

Эмма Коуэлл

Софи – единственная наследница знаменитой художницы Линдси Кинлок. Разбирая вещи матери, она находит фотокопию картины. Это греческий пейзаж, на переднем плане одинокая мужская фигура. Кто этот незнакомец? Кому посвящена надпись на обороте снимка?

Софи хватается за возможность узнать тайны прошлого и летит в Грецию.

Лазурное небо, пьянящая свежесть моря, уютные таверны. Безмятежный Метони распахивает объятия и готов подарить Софи не только долгожданные ответы, но и шанс на счастье.

> Милой маме

Emma Cowell

ONE LAST LETTER FROM GREECE


Copyright © Emma Cowell 2022


Перевод с английского Веры Соломахиной


©  Соломахина В., перевод на русский язык, 2024

©  Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

## Глава 1

Март, Лондон

Я выбрала для нее последний наряд, макияж и туфли, оставив особые распоряжения сотруднику похоронного бюро. Смотреть на нее, неподвижную, яркую и холодную, было невыносимо.

На похороны матери я надела вечернее платье. Собравшись с силами, как в тумане, с трудом подхожу к кафедре и вижу очертания знакомых лиц, вспышки яркого цвета, словно в зале прощания все пропускают через странный фильтр. Я совершенно подавлена и выгляжу нелепо в праздничном наряде, который на первый взгляд тут неуместен, однако я как никогда права в своем несоответствии. Я просила всех не приходить в черном, несмотря на трагическую смерть мамы. Ей было всего пятьдесят девять. Только вчера мне позвонил скорбящий знакомый, чтобы посоветоваться, достаточно ли ярок темно-синий, и услышать мое мнение о выборе шарфа.

Невероятная, ты навсегда останешься в наших сердцах.

А сколько одежды, сумочек и туфелек, уютно устроившихся в наших шкафах, крепко связаны с минутами жизни, проведенными вместе, вплетены в ткань, как инструкции по уходу, вшитые в шов. Ее гардероб всегда будет сокровищницей сентиментальных воспоминаний.

Луч весеннего солнца пронзает витраж, оставив яркий поцелуй на розовых лилиях, украшающих вершину маминого деревянного гроба. Я произношу прощальную речь, рассказывая сотням людей то, что они уже знали и не были готовы услышать.

– Мама была похожа на радугу. Известна в мире искусства яркими красками: и на холсте, и за его пределами. Разными оттенками помады, сочными тонами одежды, эффектными серьгами с драгоценными камнями. Она была радугой с идеально подобранными красками.

Я ловлю взгляды самых дорогих друзей, и они вдохновляют меня продолжать. Тифф, моя коллега, сочувственно поднимает брови; Сара, Аби и Бриттани ободряюще подмигивают и кивают.

Я смотрю на Ташу и задерживаю на ней взгляд до конца речи – она поощряет меня улыбкой. Каждая фраза приближает нас к расставанию.

Я возвращаюсь на место и, чувствуя тепло Ташиной руки, опускаюсь на скамью между лучшей подругой и ее мужем, Ангусом. Без их поддержки я бы не прошла этот путь: они подавали платочки, успокаивали, сжимая мои руки, пока сами всхлипывали.

Стоя, поем псалом, слова которого, четко отпечатанные на листочке, плывут и сливаются воедино, когда я безучастно смотрю на страницу.

Звучат прощальные речи. Дань усопшей воздают лучшие из лучших мира искусства: представитель аукционного дома «Сотбис», уважаемый искусствовед, – но их слова мечутся в пространстве не в силах пробить сплетенный вокруг меня щит неверия и шока. Я вполуха прислушиваюсь, замечая, как кто-то сдавленно хихикает, а кто-то сдержанно (или не очень) сморкается.

Перед глазами вспыхивают воспоминания, и от трогательного текста песни, которую я выбрала для финала панихиды, по моему лицу неудержимо текут слезы. Это неправда, этого не может быть.

* * *

Я выхожу из крематория Челси, не зная, что делать дальше. При тусклом свете глаза болят от слез. Нужно ли ждать, пока все подойдут к скорбящей дочери, чтобы принести соболезнования, поделиться воспоминаниями или рассказать байку? Может, сразу ехать домой, пригласив остальных?

– Иди сюда.

Меня обнимают теплые, знакомые с детства руки, и я смотрю в остекленевшие большие голубые глаза Таши. «Моя сестренка от другого мужичонки» – мы всегда так шутим. Мы дружим с малых лет, с дошкольного возраста, и, сколько я себя помню, она всю жизнь меня поддерживает.

Таша берет мои руки в свои.

– Она…

Подруга замолкает, и у нее дрожит подбородок.

– Она бы так тобой гордилась. Я горжусь тобой, Соф. Это была самая красивая надгробная речь. Мама Линс была бы в восторге.

Она обнимает меня за плечи, и я с трудом сдерживаю волну слез, которая угрожает утопить меня, пока мы идем по гравийной дорожке к машине. Сегодня мне кажется, что я сунула голову под воду и замерла, пока остальной мир вращается вокруг меня. Меня кормят с ложечки по утрам, как человека, который забыл, как что делается. Меня целуют и обнимают самые близкие подружки, приглашают на обеды и ужины, советуют психотерапевта и сами горюют не меньше меня. Маму любили многие. Но внезапно я вздрагиваю и замираю. Он там, преграждает мне путь. В этих туфлях я не могу ни убежать, ни уклониться от встречи.

Роберт, мой бывший жених. Вот уж кого не ожидала встретить сегодня. Ему здесь не место. Словно кладбищенский призрак, он приближается ко мне.

Чувствуя, как я напряглась, Таша обнимает меня крепче.

– Привет… мм… Соф, – запинается Роберт, наклоняясь, чтобы поцеловать в щеку. – Мне очень жаль… ты знаешь, как я любил Линдси… и как она тебя любила.

Он коротко кивает Таше, а я вижу у него в руках листочек с распорядком службы – мамин портрет с сияющим лицом и под ним изящным курсивом: «Линдси Анна Кинлок».

Аромат знакомого парфюма наводит на меня страх. Отпечаток губ на щеке жжет словно клеймо.

– Спасибо, – шепчу я с подобающей случаю печалью.

Таша тянет меня к машине, бросая на Роберта неприязненный взгляд: «Только посмей…»

Но он хватает меня за руку, и я машинально вздрагиваю.

– Соф, нам нужно поговорить. Это важно.

Я смотрю ему в глаза: молодая листва позади него обрамляет его лицо, словно извивающиеся змеи, песочные волосы выделяются на фоне водянистого весеннего неба. Я не отвечаю – а зачем? Когда он кого слушал?

– Сейчас не время и не место. И не вздумай заявиться в дом, Роберт, – вмешивается Таша, зная, что я, скорее всего, поддамся и соглашусь.

Мне больше нечего сказать ему, все уже давно переворошили. Несколько месяцев назад я выплакала все слезы. Я больше его не люблю. Остались жалость, гнев, но уж точно не великая любовь, как я когда-то думала. И страх. Я ненавидела то, во что превратилась, пока была с ним: раздавленная, еле живая мышка. И в этом я виню его.

– Таша, тебя это не касается. Не лезь. У меня есть полное право выразить соболезнования и поговорить с Софи наедине, – рычит Роберт, и мое сердце замирает.

Сегодня мне никто не нужен, все мысли о маме. Я замечаю, как кружат гости, ожидая, чем все закончится. Зачем он пришел? Ташу не запугать.

– Если ты хоть на секунду считаешь это уместным, ты безумнее, чем я думала. Держись-ка от Софи подальше и хоть раз в своей несчастной жизни поступи как порядочный человек. После всего, что было, ты не имеешь права разговаривать с Софи.

– Хватит! Замолчите, оба! Пожалуйста, просто остановитесь.

Я вырываюсь от Таши и, изо всех сил стараясь идти грациозно, направляюсь к черному лимузину.

Роберт ей никогда не нравился. И не зря.

* * *

Поминки проходят как в тумане, и вот уже ушли подвыпившие друзья и близкие, проводившие маму в последний путь, и я остаюсь одна. Мамин дом скрипит от воспоминаний и пронзительно кричит от пустоты. Иногда кажется, что ветерок доносит запах ее духов, где-то чирикают малиновки и приземляются рядом со мной, только она ли это или просто мы, скорбящие, ищем утешение? Мне бы просто знать, что с ней все благополучно. Спиртное, похоже, на меня сегодня вообще не подействовало из-за адреналина и потрясения. Выпей я столько в обычный день, давно бы свалилась.

Ловлю себя на том, что поднимаюсь по лестнице.

По извилистой тропе
ножки весело стучат:
там, в Дрыхляндии, нас ждут,
в девять лошади умчат…

Так в детстве мама уговаривала меня лечь спать. Она все превращала в забаву.

Притянутая невидимой силой, я оказываюсь в ее спальне. Одеяло смято, словно она встала в спешке и еще вернется, чтобы его поправить. Я будто шпионю, подглядываю. Стоя перед зеркальной дверью гардеробной, я рассматриваю свое отражение.

Отекшее лицо похоже на сюрреалистическую маску глубокого горя. Покрасневшие от слез серые глаза, такие же, как у мамы, кажутся чужими. Упрямые завитки волос выбились из-под ленты, напоминая растрепанный к концу дня каштановый хвост школьницы.

Я нажимаю на зеркальную дверь, и она распахивается. Стекло все еще хранит мамины отпечатки пальцев, словно размазанную паутину. Я вхожу в гардеробную, и меня манят запахи детства: надежность, тепло и любовь. Они вплетены в ткани и витают в воздухе.

Аромат духов, чистого белья и замши. Перчатки, ремни, жакеты. Шифон, пыль, шелк. Элегантные коктейльные платья, шикарные – до пола, тафта, атлас, бисер. Стразы блестят, блестки дрожат. И я дрожу.

Кроваво-красные, канареечно-желтые, чернильно-синие цвета…

Радуга.

Новые вещи с бирками и те, что в шуршащем целлофане из химчистки. Наряду с изношенными, милыми сердцу… такими милыми.

Море, море одежды. Деревянные вешалки, крючки, застежки, молнии. Звон брошей и винтажных клипс, хранящихся в старой французской жестянке из-под печенья. Я их перебираю, закрываю застежки, закрываю глаза.

Вспоминаю, как меня поймали в шляпе с перьями, в больших для моих маленьких ножек туфлях на о-очень высоких каблуках, с размазанными по детскому личику помадой и тенями для век. Как мама смеялась! Я часто играла здесь в прятки, укрываясь юбками, и клацанье металла по рейке выдавало меня с головой.

Она пела, зарываясь носом в мои волосы, вдыхая аромат осеннего солнца и пота. Укоризненно щелкала языком при виде пятен от травы на английской белой вышивке. Я стою среди этих пустых оболочек, и разбор вещей кажется непосильной задачей. Сегодня я не могу за него приняться. И еще долго не смогу.

Собравшись уходить, натыкаюсь на обувные коробки, сложенные одна на другую – с верхней слетает крышка, оттуда вываливаются фотографии с загнутыми краями. Я подхватываю несколько снимков и плотно закрываю дверь в рай для покупателей… пока что.

Наполнив бокал остатками вина из открытой бутылки, я кладу неровную стопку фотографий на пустой обеденный стол. От сегодняшнего обеда ничего не осталось. Кроме моего любимого шоколадного десерта «Роки роуд». С любовью приготовленный моей коллегой Тифф, он заменит мне ужин. Я не хотела, чтобы меня весь день, поддерживая под локоток, вели от одного пункта программы к другому чьи-то заботливые руки, и внесла свою лепту угощением на поминках. Я кормилица по жизни и по профессии. Если бы мысли занимала еда, может, у меня был бы повод отвлечься даже в такой ужасный день. Но сегодня даже моя любовь к готовке потускнела, и аппетит пропал напрочь. Все сложено в мешки для мусора, посуда вымыта и прибрана. Частный ресторанный бизнес хорош тем, что всегда знаешь, где взять кучу тарелок, стаканов, столовых приборов и чашек – и сейчас они сложены в коробках в коридоре дома, теперь только моего.

Я переехала сюда в сентябре прошлого года, когда ушла от Роберта, бывшего жениха. Вскоре маме поставили страшный диагноз, и я все заботы по уходу за ней взяла на себя. Дом. Единственное место, где я ничего не боюсь. Словно я снова в материнской утробе, рядом с ней, там, где мне уютно.

Я смотрю на пожелтевшие полароидные снимки и крошечные темные – передержанные, которые принесла из маминой гардеробной. Запечатленные моменты прожитой жизни. Не помню этих событий. Наверное, я была совсем маленькой. На некоторых папа. Я всегда буду старше отца. Он умер в тридцать пять, когда мне было три года. В свои тридцать шесть лет я уже на год его пережила. Я осиротела слишком рано. Мне не нравилось, что мама одна, но я понимала, что у нее была великая любовь, которая питала ее душу. Романтик во мне откликался на такое чувство, несмотря на исходившую от матери скрытую грусть, молчаливую тоску по потерянному, хотя она об этом никогда не заговаривала. Казалось, все ее мысли были об утраченной любви, но этой темы она избегала. Мы делились всем остальным. В моем детстве папа был мифической фигурой, как персонаж сказок на ночь.

«Расскажи о папе», – умоляла я, и мама уступала, описывая гламурные художественные выставки, творческую светскую жизнь Лондона, их приключения до того, как я появилась на свет. Но о собственном горе не упоминала никогда. В моем представлении родители были людьми творческими, влюбленными друг в друга без памяти и готовыми в любой момент сняться с места. До моего рождения они исследовали мир, подчиняясь внезапному порыву. Позже мама путешествовала по работе, но в одиночку.

Я беру первую попавшуюся фотографию: мама на пляже, смеется, греясь на солнышке, – такая живая.

Интересно, где она сейчас… в раю или вернулась к счастливым мгновениям жизни. Мы с ней очень похожи. Если рядом с этим снимком поставить мой в двадцатилетнем возрасте, нас не отличить: одинаковые непослушные каштановые кудри, лицо в форме сердечка.

Я делаю глоток бодрящей кисловатой шипучки и принимаюсь разглядывать следующую фотографию. К ней прилипло белое перо. Значит, в комнате присутствует дух. Так говорят. Я не очень верю, но, когда кто-нибудь отпускает на этот счет циничное замечание, по моей коже бегут мурашки. Может, мама подает мне знак, что она здесь? Пальцы меня еще слушаются: я поднимаю белую нежность и отпускаю, с замершим сердцем наблюдая, как перо порхает и приземляется на другой снимок.

Отодвинув перышко, я вижу великолепный пляж, окруженный древними скалами, руины замка у бухты. От снимка веет теплом и надежностью, они мгновенно рассеивают мои страхи и дрожь. На обороте подпись: «Метони, Греция – мой рай на земле».

Я делаю еще глоток. Взгляд падает на большой сложенный лист бумаги, уголки которого выглядывают из-под стопки фотографий.

Я разворачиваю лист, и передо мной медленно раскрывается буйство красок. Наверное, это фотокопия одной из маминых картин, но я раньше ее не видела. Картина несомненно написана ею, судя по пигменту и технике мазка. Морской пейзаж, скала, выступающая из девственного пляжа, а на переднем плане в тени одинокая мужская фигура, идущая по песку.

Он смотрит на меня. Я различаю слабые зеленые блики в его глазах, несмотря на расплывчатую, некачественную фотографию. Он целенаправленно идет вперед. Я вздрагиваю. Он будто вот-вот спрыгнет с картины и схватит меня.

Картина прекрасна. Интересно, где же оригинал. Я переворачиваю фото в поисках разгадки и вижу слова, нацарапанные маминой рукой: «Судьба нас то сводит, то разлучает. Метони V».

Загадочно. Я и не знала о ее существовании. В памяти всплывает разговор с искусствоведом на похоронах. Полный румяный мужчина, округляющий гласные, рассказывает что-то о серии «Метони» и о пропавшей пятой картине. О том, что есть подделки, но как было бы чудесно найти оригинал. Не помню, что еще он говорил, в голове до сих пор туман, который не хочет рассеиваться.

Метони. Я пробую слово на вкус – иностранное и экзотическое. Каждое лето мама посвящала работе. Весенние и осенние каникулы мы проводили вместе. Но каждый год летом она уезжала на пару месяцев за вдохновением, в основном в Грецию. Может, это просто эскиз, из которого ничего не вышло, но картина не похожа на набросок – она завершена.

Я мгновенно погружаюсь в картину: чувствую солнечное тепло, вижу, как блестят волны, иду по зернистому песку. Но кто этот человек? Прищурившись, пристально его рассматриваю. Я его не знаю, разглядеть трудно: силуэт размыт, выделяются лишь глаза, да и те едва различимы. Возможно, я слишком много придаю этому значения, бездумно цепляясь за любой намек. Может, мамин агент, Арабель, что-то знает. Я сразу же пишу ей.

> Софи: Я кое-что обнаружила и хочу поделиться с вами как можно скорее. Можем встретиться завтра?

Если это так называемая пропавшая картина, мне кажется, что она моя по праву. Мамина работа, возможно, потерянная или неизвестная, и где-то далеко, не дома – такого быть не должно. Я хочу собрать все, что напоминает о ней, в одном месте, и удержать воспоминания. Чем больше удержу, тем легче перенесу боль от разлуки.

Арабель приглашает меня утром в офис. Она, возможно, знает, что это за картина и где я смогу ее найти. Конечно, не в ее студии. У меня возникает непреодолимое желание оказаться рядом с картиной, чтобы рассмотреть мазки.

Картина должна быть у меня. Я вдруг понимаю, что дело срочное. Оно поглощает меня целиком. Если она потерялась, я ее найду. Эта задача снимает камень с души. Наверное, так я стараюсь преодолеть тяжелую утрату, мне нужна цель, какое-то направление. Впервые с тех пор, как мама умерла, я улыбаюсь. «Мой рай на земле». Поднеся фото к глазам, изучаю пейзаж. Где же, черт возьми, она спрятала картину?

## Глава 2

Картина меня преследует, даже во сне я вижу этот пляж и мужскую фигуру. На следующее утро, ожидая встречи с Арабель в обшитой деревянными панелями приемной, я сжимаю помятую фотокопию. Я отвечаю на сочувственные улыбки, с которыми время от времени на меня смотрит ее помощница, будто я виновата, что пережила еще одну ночь без мамы. Вроде повторяю привычные движения, но лишь наполовину, словно занимаюсь синхронным плаванием в болоте. Невозможно поверить, что у человека моего возраста уже нет родителей. Я чувствую себя неловко, когда смеюсь. Стыжусь того, что существую.

Когда это случилось, я держала ее за руку. Медсестра из онкологического отделения, дежурившая в углу комнаты, осторожно высвободила мамину руку, которая больше никогда не сожмет мою.

И не было ни яркого луча библейского света, ни отвратительного предсмертного хрипа – все замерло, почти незаметно. Она будто спала, красивая, безмятежная. Теперь, когда ритуальные хлопоты позади, мне нужно во всем разобраться. Поиски картины помогут мне ориентироваться в неизведанной следующей главе жизни – так и должно быть. Мне это нужно. Я в растерянности, застряла в бесцельной колее, но если у меня появится цель, она придаст мне сил, вытесняя безнадежность.

В кабинете Арабель мамины картины висят на стенах вместе с работами других клиентов. Краски словно пульсируют в рамках, разливая цвета по комнате. Глаза слезятся, не могу оторваться от маминой картины «Она уходит из дома», посвященной ее любимой песне и моему отъезду в университет после окончания школы. В фигуре матери, простирающей руки вдаль, запечатлено такое горе, что другой образ, в котором я узнаю себя, отступает на второй план. Ветер почти осязаем, он кружит листья в воздухе, его порывы развевают длинные волосы.

Горе стучится в сердце всякий раз, как я бросаю взгляд на мамины картины. Мне не верится, что она никогда больше не превратит чистый холст в яркое полотно, насыщенное чувствами. И все же картина на стене сильно отличается по настроению от той, что я держу в холодных влажных руках.

Опустив голову, я снова рассматриваю загадочную копию в поисках подсказки. Но кроме надписи на обороте, ничего нового не нахожу. Меня отчаянно тянет увидеть эту картину, подержать в руках, как будто она может открыть что-то доселе неизвестное или утешить.

Дверь внезапно распахивается, и Арабель, прервав мои размышления, молча меня обнимает. Светловолосая, с идеальной прической и, как всегда, безупречно одетая, она в темно-синем костюме с юбкой из букле и фирменных туфлях на невысоком изящном каблуке.

Наряды у Арабель всегда так хорошо продуманы, что рядом с ней чувствуешь себя прирожденной неряхой. Удивительно, что мне сегодня вообще удалось одеться, не иначе как чудом, но джинсы и шелковая блузка – лучшее, что пришло в голову. Я почти укротила волосы, хотя каштановые кудри наверняка торчат во все стороны.

Арабель смотрит на меня и качает головой, сочувственно приподняв подведенные брови.

– Это же невозможно, нереально, правда? Похороны были magnifique, но не могу себе представить…

Ее милая французская картавость не скрывает суровости обстоятельств.

Она ведет меня в кабинет, отдавая распоряжение принести кофе. Секретарша послушно исчезает. Откинувшись на спинку большого кожаного кресла, Арабель переходит к делу.

– Ну что ж, у вас теперь много забот. Вы единственная наследница имущества и всех коллекций, которые, конечно, еще ценнее. Придется принимать решения, но сейчас ничего делать не надо. Мне звонят из всех больших музеев по поводу выставок – Музей современного искусства в Нью-Йорке очень заинтересован, но это подождет, chérie.

Все это кажется мне таким сюрреалистичным, словно мы разговариваем в другой вселенной о ком-то другом.

Я наклоняюсь и кладу на стол копию, все еще не в силах вымолвить ни слова. Арабель поднимает листок, и ее красный с металлическим отливом лак для ногтей блестит на фоне бумаги. Она медленно разворачивает снимок, на лице расплывается удивленная улыбка, и она ахает:

– Вы нашли ее, Софи. Это она! Я никогда ее не видела, но я знаю, что это. Таинственная картина серии «Метони».

Она радостно смеется, разглаживая смятую страницу.

– Знаете, картина почти превратилась в слух, выдумку, о которой говорят, но никто никогда не видел. Были подделки, но ваша мать их никак не комментировала и не открывала тайну. Линдси описывала ее мне только один раз, но больше никогда ее не упоминала. Мне даже предлагали за нее большие деньги. Представьте, за картину, которую никогда не видели, хотели заплатить сотни тысяч фунтов стерлингов. Ненормальные.

Секретарша несет поднос с двумя дымящимися чашками эспрессо и, грациозно поставив их перед нами, незаметно выходит.

Арабель, нарушая трудовое законодательство, подносит к губам тонкую электронную сигарету – длинный черный стержень на фоне алой помады. Она всматривается в картину, то приближает к лицу, то отстраняет.

Я сгораю от любопытства.

– Я нашла снимок в куче фотографий. Посмотрите, что написано на обороте.

Она, хмурясь, переворачивает листок и фыркает от смеха.

– Ваша мать, всегда такая прямолинейная, это место укрыла завесой тайны. Волшебный Метони. Она говорит, что там создает свою лучшую картину. Это место – ее любимое. И вот эта картина. Пятая из цикла «Метони».

Меня охватывает печаль, и глаза наполняются слезами. Если она так высоко ценила это место, то почему избегала о нем рассказывать? Почему не брала меня с собой? Когда она каждый год в одно и то же время уезжала на пару месяцев работать, то говорила, что это единственный способ полностью сосредоточиться на живописи. Я не возражала, отдыхала на юге Франции с Ташей в доме ее бабушки, и мне это нравилось. Но теперь мне кажется, что Метони мама от меня скрывала.

– Вы знаете, кто этот мужчина? Вряд ли мой отец… – спрашиваю я, надеясь получить хотя бы один ответ на свои многочисленные вопросы.

– Non, не знаю, – пожимает она плечами. – Она написала пять картин серии «Метони», и четыре из них находятся в частных коллекциях, в разных уголках мира. Это все, что мне известно. Но пятая… это она. Может быть, она все еще в Греции. Очень spéciale, особенная. Посмотрите на нее, возможно, самая выдающаяся. Трудно судить по плохой копии – а в реальности картину никто не видел. Даже я.

Арабель возвращает мне листок, ее глаза блестят. Я в который раз смотрю на расплывчатые мазки и поверить не могу, что тайная картина написана маминой рукой.

– Разве не чудесно было бы ее вернуть? Мerveilleux? – восторженно бормочет Арабель. – Найти картину. Это стало бы событием века! Открытием, потрясшим мир искусства. Тайна Метони наконец раскрыта!

Она тянется вперед и кладет ладони на стол.

– Мне кажется, вам нужно туда поехать.

– Но она может оказаться где угодно, Арабель. Нет, я хочу ее увидеть. Она не выходит у меня из головы…

– Софи, поезжайте на поиски этой картины. Да. Прекрасное наследие, parfait, если собрать все пять картин серии «Метони» и дать людям возможность увидеть мастерство художника. Великолепная получилась бы выставка! Познакомить мир с этой картиной. Мне кажется, мать дала вам такое задание. Найти пропавшую работу – и прославить Линдси. Кстати, и поток подделок прекратился бы, которые сейчас, после ее ухода, возобновятся encore.

Арабель восхищенно закатывает глаза, а я аккуратно складываю листок и прячу в сумочку.

– Вы считаете, мне удастся найти картину? Я даже не представляю, с чего начать.

– Вот! – восклицает Арабель, хватая телефон и строча на листке адрес. – Есть в Греции один коллекционер, кажется, живет недалеко от Метони. Тони Джовинацци. Владелец двух картин из серии «Метони». Очень влиятельный. Может, стоит начать с него. А найдете «пропажу», он точно купит ее за огромные деньги. Годами мечтает собрать всю серию. Как только картина будет у вас, сразу позвоните мне, chérie, не мешкая.

Я знаю, что Арабель желает мне добра, но думает она лишь о газетной шумихе и фунтах стерлингов. У меня другое желание. Я не хочу, чтобы картина попала в чужие руки. Если эта частичка маминой души сохранилась, нужно ее найти.

## Глава 3

Полночь. Колдовской час. У меня бессонница.

Лежу в постели, уставившись в темноту. Сна ни в одном глазу. Мысли роятся и жужжат. Решаю встать и покопаться в интернете: не обнаружатся ли какие-то подсказки о картине, а заодно и связаться с человеком, которого посоветовала Арабель. Теперь, когда я убедилась, что это законченная картина, а не набросок, она не выходит у меня из головы.

Меня затягивает в кроличью нору образов греческой деревеньки Метони. Экран ноутбука светит в лицо, лампы в столовой отбрасывают на стены огромные причудливые тени.

За окном, на Нью Кингс-роуд на светофоре скрипят грузовики, шипят тормоза автобусов, тарахтят такси.

С замершей на мышке рукой я пожираю глазами безмятежный рай на экране. Он настолько всепоглощающий, что медленно стирает шум ночного Лондона.

Меня забавляет текст, коряво переведенный на английский: «За каждым уголком деревни сердце выпрыгивает из груди. Она вас и пленит, и успокоит».

Что бы это ни значило, звучит божественно.

Объявление: «Сдается небольшая двухкомнатная квартира с видом на море, расположенная на склоне холма над Метони». Я почти ощущаю запах соленой воды и морской бриз. Живо представляю, как сижу на террасе, потягивая что-то холодное, наблюдая закат над древним раем. Снять квартиру можно на три недели с первого апреля. Осталось всего три дня… хватит ли у меня смелости? Арабель права. Мне просто необходимо приоткрыть эту тайну маминой жизни. Кажется, что она сама меня благословила.

На работе меня заменит Тифф. Она успешно держит оборону уже полгода, с тех пор, как я стала ухаживать за мамой, и настаивает, чтобы я занималась своими делами столько, сколько нужно, – еще три недели ничего не изменят. Наше детище, «Кухню Софи», основала я, но мы с Тифф – партнеры, а не начальница и подчиненная. Тифф отлично справится. Она будет уговаривать меня поехать в Грецию. Мне с ней несказанно повезло. Я по привычке грызу заусенцы – мама бы неодобрительно покачала головой.

Хочется побыть дома, но я отказываюсь превращаться в старую деву, живущую прошлым, и, отдавая дань утраченному, превращать дом в жалкий музей воспоминаний. Меня тянет в Метони, словно я не в силах горевать, зная, что где-то там осталась частичка маминой души.

Откинувшись в кресле, я призываю здравый смысл, отбрасывая ненужные эмоции и сопоставляя факты. Я одинокая женщина, к тому же сирота. На Тифф вполне можно рассчитывать, любимое дело под присмотром – так почему бы не поехать? Это как раз то, что мне нужно. После тягостного беспокойства и забот о маме, после разрыва отношений с Робертом мне нужна цель. Захватывающее приключение, встречи с неизведанным, открытие маминого любимого уголка Греции. И, может, повезет найти картину. Призраки прошлого тянут окунуться в него с головой, но мне кажется, они еще и заставляют открыть будущее.

Хочется больше узнать о человеке, которого запечатлела мама. Мой взгляд то и дело возвращается к нему, его боль каким-то образом видна на картине, хотя я не могу его как следует разглядеть. Что же его так мучает? Я откладываю копию, не в силах на нее смотреть. Меня тоже пронзает боль. Ну что, набраться смелости и поехать одной в Грецию?

– Да! – отвечаю себе вслух.

Поездка мне нужна, и я ничего не теряю. Начиная поиски, я сочиняю письмо человеку, о котором говорила Арабель. Тони Джовинацци.

> Уважаемый мистер Джовинацци!

> Ваши контактные данные мне любезно дала Арабель Торо, агент моей матери. Как вы знаете, моя мать, Линдси Кинлок, недавно умерла. Я пытаюсь найти утраченную пятую картину из серии написанных мамой в Греции, о которой вы, вероятно, слышали. Хотелось бы увидеть две мамины работы, принадлежащие вам. Я приеду в Метони в ближайшую пятницу и пробуду там в течение первых трех недель апреля. Надеюсь, если не возражаете, к вам заглянуть. Заранее признательна за советы, которые помогли бы в поисках пропавшей картины. Не порекомендуете ли в помощь кого-нибудь из знакомых? До скорой встречи.

> С уважением, Софи Кинлок.

Я добавляю номер мобильного и нажимаю «Отправить», чтобы не пойти на попятный. И понеслось…

Так хочется побыть в одиночестве вдали от дома. Я обожаю своих друзей, они пришли мне на выручку в трудную минуту и продолжают помогать, но я прекрасно понимаю, что никто не будет бесконечно терпеть болезненное состояние. Никому не хочется постоянно печалиться и страдать. Было бы слишком заманчиво ради утешения цепляться за всех, кого я знаю, например за Роберта, но с недолгим знакомством связано слишком многое, а этот ящик Пандоры лучше держать закрытым. Миф пришел в голову весьма кстати, ведь сейчас я ищу помощи в Греции…

Я вспоминаю стычку Таши и Роберта на кладбище после маминых похорон и невольно раздражаюсь. Подруга, конечно, пыталась меня защитить и разрядить обстановку, но по опыту знаю, что теперь он еще настойчивее будет добиваться встречи.

Уход от Роберта мне дался нелегко и потребовал немало храбрости. Это был труднейший период жизни, не считая маминых похорон. Я вытряхнула его из сознания вместе со смутными струйками тоски. Меня не нужно спасать и охранять. Я сама – рыцарь в сверкающих доспехах. Вот только бы набраться смелости для прыжка в следующий этап жизни.

Я перебираю другие снимки Метони, которые хранила мама. На одном мы с ней вдвоем. Единственный раз, когда мы поехали в Грецию вместе. Той весной мне было пять лет. Я рассматриваю наши улыбающиеся лица, и меня охватывают то радость, то печаль. Даже тогда мы с мамой были похожи. Волосы у нее точь-в-точь как у меня, морской воздух закручивает их в локоны. Я не помню этого мгновения, но вот же оно, тянет меня вернуться. Меня одолевает страстное, непреодолимое желание снова пройтись по тому песчаному пляжу. Узнаю мамин комбинезон с тонкими лямками. На черном фоне зеленый с розовым цветочный рисунок. Я надевала его в мае прошлого года на особенный пикник в парке Клэпхэм-Коммон – мама, Роберт и я.

Мы отмечали мамину потрясающую сделку. Коллекционер из Японии купил шесть ее картин. Она была взволнована, настояла, чтобы мы отпраздновали и выпили огромное количество шампанского. Это был редкий день блаженства, когда после заката воздух хранил тепло и не пришлось кутаться в жакет. В парке собралось много отдыхающих. У кого-то нашлась гитара, и он запел что-то джазовое. Все происходило спонтанно, это так здорово.

Мама рассказывала нам о музыкальных фестивалях, на которых побывала, а мы зачарованно слушали. Я очень гордилась крутой блестящей богемной мамой. Мои школьные друзья ее обожали. Каждое лето она отправлялась работать в какие-то далекие экзотические места – это было шикарно! И мама была известной, хотя никто не подозревал насколько. Не знаменита на весь мир, как популярные музыканты. А вот художники ее знали.

В тот вечер мы с Робертом возвращались домой, хихикая и распевая песни семидесятых. Жара и шампанское создают редкое идеальное сочетание любви и нежной страсти. Это был один из немногих счастливых дней, когда темные черты характера моего жениха оставались под замком.

Мы прожили вместе шесть с половиной лет, большинство из них были хорошими, но случались и ужасные моменты. Когда мы впервые встретились, он покорил меня безупречными манерами и обаянием. Я влюбилась в ямочки на щеках, байки о городе и непринужденные остроты. Но за беззаботным поведением и мальчишеской внешностью скрывался самовлюбленный эгоист, который вначале лишь изредка поднимал голову, но это было невыносимо гадко. Со временем пьяный Роберт начал срываться все чаще: после долгого обеда в офисе, ужина с клиентом, неудачного дня или встречи с друзьями. Несвоевременное замечание, принятое за критику, заводило его с пол-оборота.

Потом меня ждали часы пыток. Сквозь алкогольный туман пробивалась его неуверенность в себе. Роберт выливал на меня бессвязный гнев, иногда так сильно хватая за руки, что оставались синяки. Пьяный, он разглагольствовал и бушевал, обзывая меня, как только мог, чего только я не наслушалась, а я старалась его не провоцировать, умоляя поверить, что на самом деле его люблю. Когда он в конце концов успокаивался, я дрожала рядом с ним от страха, пока не слышала храп – сигнал, что гроза миновала и можно спать.

На следующее утро он раскаивался, извинялся и оправдывался. Я никогда не считала, что со мной жестоко обращались: он меня не бил. Теперь думаю иначе.

Наши отношения разрушались, что постепенно вошло в норму. Мне было стыдно признаться, что я в нем ошиблась. Я тщетно пыталась его исправить и покорно молчала. Так я сама себе устроила ловушку.

Я снова смотрю на ноутбук, на залитую солнцем квартиру на склоне холма и стряхиваю спутанные мысли, переплетающиеся друг с другом, как туго натянутые ленты майского дерева. Чем-то привлекает меня это место, которое так много значило для мамы, что она неоднократно изображала его на холсте. Я нетерпеливо и расстроенно постукиваю пальцами по столу. Мне нужно избавиться от цепляющегося горя и отогнать прошлое. Сидя на месте, я ничего не узнаю.

Рассматривая фотографию маминой картины и этого мужчину, я чувствую себя немного неловко. Что-то в нем есть, глубина и сила характера, которую она каким-то образом сумела изобразить, несмотря на то, что он в тени. А те слова на обороте? Кого судьба свела, а потом разлучила? Она говорит о себе и о человеке на картине?

Кто-нибудь наверняка знает. И я намерена это выяснить.

Я автоматически заполняю платежные данные и бронирую квартиру и авиабилеты. Отбываю в пятницу. Я делаю глубокий вдох – и отбрасываю опасения. И нажимаю: «Подтвердить».

## Глава 4

Сон прерывает резкая трель телефона. Проснувшись, я никак не могу вспомнить, от кого бежала. Сны тревожные, яркие. Сплю я беспокойно.

На домашний телефон звонят редко, поэтому звук кажется непривычным. Я застываю на месте, зная, что произойдет, когда звонок прекратится.

Включается автоответчик: звучит голос, который в реальной жизни я больше никогда не услышу. Мама. Такой же хрипловатый тембр, что и у меня. Из глаз градом катятся слезы. Каждый слог ударом отдается в сердце. Мамин голос вызывает эхо ускользнувшего сна. Я пытаюсь его вспомнить, вороша сонный туман на задворках сознания. Но он исчез. До него не добраться.

Я закрываю глаза ладонями, призывая смелость. Раскисать нельзя – день только начинается. Слышу длинный гудок – на том конце вешают трубку, потом короткий – сообщения нет.

Я все больше осознаю, что представляю собой без мамы. Проблески понимания мимолетны, но со временем станут более конкретными. Я изменюсь, и, если в ответ на сочувственные вопросы буду отвечать, что у меня все в порядке, в конце концов так и случится.

Сейчас, по крайней мере, у меня есть неотложная задача – собраться в Грецию.

Я еду уже завтра и очень волнуюсь, ведь у меня есть цель, которой нужно себя посвятить. Цель, которая не оставит места для пустых раздумий и мучительных терзаний. И помимо основной миссии – поиска маминой картины, я предвкушаю новые блюда, которые попробую в Греции. Обрести кулинарное вдохновение, сменить серую мрачную погоду на искрящееся море – безусловно, наилучший способ избавиться от печали. Я пойду по маминым стопам, как и она, находя в путешествии стимул для работы.

Мой день начинается с мысли о Метони. Из-под маминой кровати я достаю потрепанный чемодан и вытираю с него пыль. За годы путешествий он исцарапался и поистерся. Наклейки наполовину содраны. Вдыхать воздух этой комнаты, впитывая следы маминого присутствия – это одновременно и страдание и утешение. Туалетный столик по-прежнему завален косметикой, баночками с кремами и бутылочками. Как будто мама только что вышла. Но она не вернется, и чем дольше дом будет выглядеть так, будто мама вот-вот вернется, тем хуже для меня.

Но если все убрать, то это окончательно разрушит нашу связь, разорвет узы, а я к этому не готова. Я даже не могу навести порядок в студии. Нет, я пошла туда: хотелось проверить, не спрятана ли пятая картина серии «Метони» там, чтобы избавиться от заграничного путешествия, однако, увы, ничего не нашла.

Это было бы слишком просто.

* * *

– Желаю тебе найти солнце, обрести покой и потолстеть… Ура!

Таша с апломбом произносит шуточный тост, и я чокаюсь с ней и Ангусом. Мы в индийском ресторанчике, нашем любимом, которым управляют три поколения одной семьи, и за те годы, что мы сюда ходим, их дети выросли, женились, у некоторых родились малыши. Мы чувствуем себя стариками, но балти, разновидность карри, здесь самые вкусные! Мы с Ангусом потягиваем пиво, Таша – газированную воду, и выкладываем маринованные огурцы и приправы на хрустящие лепешки.

– Два первых пожелания принимаются, а последнее – ни за что, спасибо тебе большое! – отвечаю я, первым делом накладывая сочную огуречную райту, что-то вроде салата, стараясь не забрызгать йогуртом свитер.

– Соф, блестящее решение, – вступает Ангус, кладя руку на спинку стула Таши. – А опасения, которые высказала мадам, чистейший эгоизм. Ты чертовски смелая.

Он с лукавой усмешкой смотрит на Ташу, зная, что она заглотит наживку.

– Милый, благодарю за поддержку, – отвечает Таша с поддельным высокомерием. – Я ужасно завидую Софи и жалею, что не еду с ней. Если бы не ЭКО, я бы поехала с тобой. Бродили бы как в фильме «Тельма и Луиза», только без трагической автокатастрофы, по оливковым рощам за Адонисом с прессом, как у Брэда Питта!

– Опередив Джоли! – смеясь, одновременно добавляем мы с Ташей.

– У вас и мозги работают синхронно – какой ужас! – весело качает головой Ангус, отхлебывая пива. – Не знаю, выдержал ли бы кто другой ваш дуэт.

– Кроме тебя, дорогой, нас терпела только мама Линс. Честно говоря, моя родня с нами не справлялась. Во время наших ежегодных поездок с семьей во Францию мы, похоже, доводили мою мать до пьянок чаще, чем ее ор и стычки с бабушкой. Помнишь тот ужасный эпизод: нам с Соф поплохело. Сколько нам тогда было? Двенадцать?

– Не напоминай! Ужас… мы нашли бутылку «Апероля», итальянского аперитива, приняв его за французскую шипучку. Как нам было плохо! После нашей оранжевой рвоты твоя мама исчезла до конца поездки.

Я хватаюсь за живот. От воспоминаний меня мгновенно мутит.

– Чего еще ожидать от моей дражайшей матушки! – говорит Таша, скрывая глубоко укоренившуюся обиду на родительницу. Но меня не проведешь. – Ну правда, могла бы уж как-нибудь продержаться со мной пару месяцев. Но нет. Она тут же улизнула с каким-то плейбоем в Канны, оставив нас на попечении милой надежной бабушки. К счастью, меня воспитала Линдси, иначе бог знает, что бы из меня вышло!

Она поднимает брови, приглашая Ангуса представить себе другой вариант.

Когда мы были маленькими, Таша с завидной мудростью смирилась с вечно отсутствующей матерью, с благодарностью войдя в нашу семью, а мы с радостью ее приняли. Мама Таши, Мелоди Бартон-Бэмбер, была моделью с огромным состоянием и вернулась к работе сразу после рождения дочери, бросив небольшое «неудобство» бабушке Таши, которая ее вырастила. Мать была источником денег, но не любви. Любовь доверили моей матери, «маме Линс», как ее называла Таша.

Ташу забирали из школы вместе со мной, кормили и поили, а потом отвозили в дом к бабушке в изысканном тенистом Кенсингтоне. Совсем непохожем на наш викторианский коттедж в не самом фешенебельном квартале Фулхэм-роуд. За время, проведенное вместе, мы установили нерушимую связь, создали особый клуб на двоих. Внешне мы отличались как небо и земля: Таша с длинными светлыми локонами и большими голубыми глазами, типичная английская роза, и я, брюнетка с маминой оливковой кожей и средиземноморским румянцем. От матери Таша унаследовала фигуру супермодели, а я же с ней рядом казалась Дюймовочкой.

Наши жизни, по большей части, тесно переплетены. У меня частный ресторанный бизнес, Таша занимается организацией первоклассных мероприятий. Мы часто вместе работаем на светских вечеринках и благотворительных балах. У нас подобралась дружная компания из пяти девчонок, вместе мы окончили школу и университет. Бриттани, Сара и Аби обзавелись детьми. Только мы с Ташей без… то есть пока ЭКО Таши не сработает. С девчонками я очень дружна, но Таша – моя половинка навек.

– Как хорошо, что можно выбирать друзей, а не семью. Выпьем за дружбу!

Ангус поднимает бокал, а Таша крепко целует его в щеку и с очаровательной нежностью проводит пальцем по носу.

– О да, – соглашается Таша. – За дружбу! Семью тебе еще предстоит выбрать!

– Это у тебя гормональное? Прямо символ идеальных лозунгов! – смеюсь я.

– Слушай, я буду по тебе скучать. А с гормонами у меня, слава богу, все в порядке, как выяснилось сегодня в больнице. Я тебя люблю и требую, чтобы ты каждый день сообщала мне о поездке. Надеюсь, ты найдешь эту картину и прилетишь обратно в целости и сохранности.

Она протягивает через стол руку, и я пожимаю ее в знак согласия.

– Договорились, – отвечаю я, и в животе появляется неприятное чувство: сдают нервы перед неизбежным путешествием.

– Ладно, Соф, скажу как всегда без обиняков. Что с работой? Пока ты ухаживала за мамой Линс, бизнесом занималась Тифф, но не пора ли бойцу вернуться в седло? В конце мая у меня мероприятие, посвященное презентации книги, а ваша компания занимается ланчем. Почему бы тебе не поработать? Тифф, конечно, возьмет инициативу на себя, но не пора ли тебе сделать первый шаг и вернуться к жизни?

Я вздыхаю, потягивая напиток, благодарная за то, что ее старания помогают восстановить мою жизнь.

– Ты права. Так и сделаем. Я поговорила с Тифф – она рада продолжать руководство компанией, пока я не приду в себя.

Но вернуться к прежней жизни – все равно что смириться с тем, что мама умерла.

– Мне понятны твои чувства, – мягко говорит Ангус, – но подозреваю, что Таша настаивает на совместной работе, чтобы ты вернулась из Греции, а не удрала на веки вечные.

Он кивает Таше, и она, смеясь, гладит его плечо.

– Хорошо, обещаю вернуться и подумаю насчет участия в празднике. В любом случае хочу поднять бокал за вас обоих и за будущее.

Я поднимаю бокал, и мы пьем.

– Кстати, сегодня в больнице врач был доволен Ташей.

– Да, мы готовы начать инъекции, как и планировалось. Спасибо, что пошла с ней, Соф. Мне очень жаль, но у меня не получилось.

Ангус кладет руку Таше на плечо. Он работает посменно в отделении экстренной медицинской помощи и сегодня не смог сопровождать жену, и я с радостью пошла с Ташей.

– Я была рада хоть чем-то помочь, – улыбаюсь я. – Вы оба столько для меня сделали, просто невероятно. А теперь – за новый этап жизни. Для нас всех…

Пока мы обмениваемся тостами, официант вносит горячее и прерывает бурное прощание. Я больше не плачу, мне нужно обрести себя – а завтра начинается новая жизнь… надеюсь.

## Глава 5

Над Лондоном, 1 апреля

Еще неприлично рано и не совсем рассвело, но по жилам струится утренний кофе, и я чутко прислушиваюсь к звуку двигателя. Прижавшись лбом к стеклу, разглядываю огни внизу, пытаясь не нервничать и не грызть ногти. Лондон медленно превращается в дымку мерцающих оранжевых точек и вскоре исчезает в облаках. Сквозь белоснежную пушистую пряжу я направляюсь в аэропорт Каламата, вооружившись несколькими фотографиями, воспоминаниями, надеждами и мечтами.

Я представляю, как в Метони плаваю в море. Тихо плещет волна, качаются лодки, и я купаюсь в солнечных бликах. Предвкушаю запах соли и лосьона для загара. Волнуюсь и немного боюсь. Я не покидала Англию года три, с тех пор как мы с Робертом летали в Рим, чтобы отметить помолвку. Работа целиком поглотила меня, и до маминой болезни я там дневала и ночевала. Несмотря на предложение Роберта встретить экзотическое и дорогое Рождество на Карибах вместе с его коллегами из хедж-фонда, я не могла бросить работу и уехать.

При воспоминании о поездке с Робертом в Рим икры начинают ныть. Мы часами рука об руку топали по дорожкам и тротуарам вдоль реки Тибр. От достопримечательностей рябило в глазах, и мозг был не в силах впитать впечатления. В одной из церквей, на которую выходили окна гостиничного номера, шел вечерний концерт. Лежа в кровати, мы слушали «Тоску». Мелодичная музыка доносилась сквозь вздымающиеся муслиновые занавески, когда ария взмывала ввысь.

В то прекрасное время неурядицы в наших отношениях забылись. И я поверила, что Роберт никогда больше не причинит мне боль.

Пока скворцы с визгливыми криками, разносящимися по всему Риму, садились на шпили и колокольни, я смотрела на спящего Роберта и верила, что он изменится и все будет по-другому. Но напрасно.

У меня нет больше ни сил, ни желания возвращаться к этому, но в глубине души мучает вопрос: не я ли невольно подтолкнула его, позволяя так себя вести.

Я склоняюсь к иллюминатору, стараясь выбросить воспоминания из головы и отдать их облакам. Надев наушники, выбираю в телефоне приложение с уроками греческого языка, чтобы освежить скудный словарный запас. Закрыв глаза, погружаюсь в незнакомые звуки, которые следуют за знакомыми в переводе, и беззвучно повторяю слова.

«Доброе утро… Kaliméra… Доброе утро… Kaliméra…

Добрый вечер… Kalispéra… Добрый вечер… Kalispéra…

Здравствуйте… Yiássas… Здравствуйте… Yiássas…»

Слова убаюкивают, и, в конце концов, я засыпаю.

За десять минут до посадки в Каламате я прихожу в себя. Уши закладывает, мы начинаем приземляться. Я, хоть и нервничаю, не могу сдержать улыбки. Вытянув шею, смотрю на медленно приближающийся скучный пейзаж. Где-то внизу должна быть мамина картина, и я собираюсь ее найти.

* * *

– Yiássas, ti kánete?

Я уверенно выдаю по-гречески «здравствуйте, как вы поживаете» таксисту, который держит клочок бумаги с моим неправильно написанным именем: «София Конлик». Ну, почти Софи Кинлок, но ничего страшного. В другой руке у него темные четки, которые он с шумом вертит на запястье, отвечая:

– Yiássas… polí kalá.

А потом он бормочет что-то невнятное, и мне приходится его перебить.

– Извините, я не говорю по-гречески. Я поняла только «здравствуйте и у меня все хорошо». Вы говорите по-английски?

Невысокий бородатый мужчина смотрит на меня глазами-бусинками и пожимает плечами.

– Да, немного… Я думал, вы гречанка. Вы хорошо говорите. Меня зовут Яннис. Пойдемте.

– Efharistó poli, рада познакомиться, Яннис.

Я благодарю его за комплимент, втайне горжусь врожденными способностями к языкам, и он катит мой чемодан из прохладного аэропорта к машине.

Сухой воздух и яркое солнце странным образом напоминают возвращение домой. Кожа млеет от весеннего тепла, несравнимого с обычной пасмурной погодой Лондона и нескончаемыми апрельскими ливнями.

Здесь, куда ни глянь, виды как на открытке.

Вдали виднеются остроконечные туманные вершины Пелопоннеса, едва заметный ветерок на фоне бездонного кобальтового неба колышет сине-белые полосы греческих флагов. Ветер такой спокойный, что едва ли удосужится дунуть.

Мы проходим мимо группы таксистов, которые курят и играют в карты в ожидании заработка. Меня обдает крепким запахом табака, и я улавливаю их подначивающий тон, когда один из них делает выигрышный ход. Я сбросила кожу и словно вырвалась на свободу, мне весело – есть что-то волшебное в воздухе, тепле и запахе. Внутри меня все успокаивается, как будто нашлась долгожданная опора.

Вдоль извилистых горных дорог с обеих сторон выстроились кипарисы. Внизу открывается вид на глубокую долину. Тянутся идеальные ряды оливковых деревьев, их древние искривленные стволы за много лет обросли сучковатыми ветвями. У крутого спуска дороги нет защитного барьера, а Яннис, разговаривая по телефону, ведет машину одной рукой.

Мне не удается сдержать громкий вздох, но водитель, занятый разговором, не обращает внимания.

Я отправляю сообщение Таше.

> Софи: Приземлилась, позвоню позже. Люблю тебя больше сыра! Целую.

Если я полечу под откос, последнее сообщение ее поддержит, когда она будет меня оплакивать.

Когда мы спускаемся с горы, я замечаю вдалеке мерцающую серебряную полосу. Море! К счастью, дорога становится шире, и я отпускаю подлокотник, разглядывая деревеньки, через которые проезжаем. Почти в каждой есть пекарня, иногда две, и несколько автозаправочных станций. На обочине припаркованы или брошены мопеды и старые тракторы. Возле кафе сидят мужчины и, разговаривая, бурно жестикулируют. То ли травят анекдоты, то ли спорят – не понять.

Вижу дорожный знак «Μεθώνη», до Метони всего восемь километров, и у меня перехватывает дыхание. Когда мы поворачиваем к деревне, мерцающая серебряная полоса расширяется, окутывая бескрайнюю синеву горизонта. Похоже на паломничество к святым местам. Что это? Я выполняю поручение матери или свое? Может, и то и другое.

Перед нами вырастает внушительная гора, в тени которой прячется город Пилос. Вдоль дороги тянутся рощи, оливковые деревья перемежаются с виноградниками, соперничающими за место под солнцем. Сады апельсиновых, лимонных и гранатовых деревьев, опунций с зубчатыми шипами.

По ухабистой дороге мы въезжаем в Метони. Я надеюсь разглядеть место действия картины, но из машины невозможно ничего толком разглядеть. Интересно, что здесь было тридцать лет назад, когда мы с мамой впервые сюда приехали? И недавно, когда мама приезжала одна, – многое ли изменилось за эти годы?

Яннис сворачивает по крутому склону и едет сквозь фруктовый сад к большому белому дому. Он поворачивается ко мне:

– Мы приехали, и здесь я вас покидаю.

Он с лязгом тянет ручной тормоз, и серебряное распятие, свисающее с зеркала заднего вида, вздрагивает от резкой остановки. Я плачу ему заранее оговоренную сумму красочными купюрами и благодарю. Подняв облако пыли, такси исчезает из виду.