Лени Зумас
Красные часы

Луке и Николасу

per sempre[1]

Ничто не остается только собою.

Прежний – тоже маяк[2].

Вирджиния Вулф

© Red Clocks by Leni Zumas © 2018

© Кальницкая Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», 2024

* * *

Она родилась в 1841 году на овечьей ферме на Фарерских островах,

Полярная исследовательница выросла на ферме неподалеку от

Где-то в Северной Атлантике, между Шотландией и Исландией, на острове, где овец было больше, чем людей, жена пастуха родила девочку, которая выросла и стала изучать лед.

Некогда паковый лед представлял для судов такую опасность, что компании и правительственные чиновники, обеспечивающие финансирование полярных экспедиций, высоко ценили услуги любого исследователя, который разбирался в его природе мог достоверно предсказать, как лед себя поведет.

Полярная исследовательница Айвёр Минервудоттир родилась на Фарерских островах в домике с торфяной крышей, на постели, пропахшей китовым жиром, ее мать успела к тому времени произвести на свет девятерых детей, четырех из которых она похоронила.

Жизнеописательница

Жизнеописательница, работающая над биографией Айвёр Минервудоттир, ждет своей очереди в помещении, предназначенном для женщин, чьи тела функционируют ненадлежащим образом. На ней спортивные штаны, кожа у нее белая, щеки в веснушках, она не молодая и не старая. Скоро ее вызовут в смотровую, где придется залезать на гинекологическое кресло и вставлять ноги в держатели, в вагину запихнут специальную палочку и на большом экране появится черно-серое изображение ее матки и яичников. Пока же она рассматривает обручальные кольца своих соседок. Внушительные бриллианты, блестящие толстые ободки. У дам с такими вот кольцами наверняка имеются кожаные диваны и платежеспособные мужья, но при этом их клетки, трубы и кровь не выполняют свое животное предназначение. Такая история жизнеописательнице по крайней мере нравится: простая и ясная, на нее можно отвлечься и не думать о том, что творится в головах у этих самых женщин и мужей, которые их иногда сопровождают.

Медсестра, мадам Грымза, нацепила сегодня ядовито-розовый парик и замысловатую конструкцию из пластиковых ремешков, которая не прикрывает практически ничего – в том числе и грудь.

– С Хеллоуином! – поясняет она.

– И вас, – отвечает жизнеописательница.

– Пойдемте выкачаем из вас немного жизненной силы.

– Прошу прощения?

– Это так говорят – я имею в виду кровь.

Жизнеописательница вежливо хмыкает в ответ.

Грымзе не сразу удается найти вену. Она все тыкает и тыкает. Больно.

– Ну где же ты прячешься?

В жизнеописательницу уже столько месяцев тыкали иголками, что рука вся в отметинах. Слава богу, в этих краях принято носить одежду с длинными рукавами.

– Праздники пришли? – интересуется Грымза.

– Да ужас какой-то.

– Роберта, человеческий организм – большая загадка. Ну вот – попала.

Кровь льется в пробирку. Анализ определит уровень фолликулотропина, эстрадиола и прогестерона. Бывают хорошие результаты, бывают плохие. Грымза сует пробирку в подставку рядом с другими красными капсулками.

Спустя полчаса раздается стук в дверь смотровой – стучат не для того, чтобы попросить разрешения войти, а лишь предупреждения ради. Входит мужчина в кожаных штанах, очках-авиаторах, кудрявом черном парике и круглой шляпе.

– Я тот парень – из группы, – поясняет доктор Кальбфляйш.

– Ух ты, – жизнеописательнице неловко из-за его сексуального вида.

– Ну что, посмотрим? – он водружает затянутый в кожу зад на стул прямо перед ее раздвинутыми ногами, ойкает, спохватывается, снимает очки.

Кальбфляйш учился где-то на Восточном побережье и играл в университетской команде по американскому футболу, он до сих пор слегка напоминает студиозуса. Кожа у доктора покрыта золотистым загаром, слушать он совсем не умеет. С улыбкой Кальбфляйш перечисляет какие-то загадочные цифры. Медсестра записывает все данные в карточку жизнеописательницы. Толщина эндометрия, размер яйцеклеток, их количество. Ко всему этому следует прибавить возраст жизнеописательницы (42 года), уровень фолликулотропина (14,3), сегодняшнюю температуру на улице (+13 °), количество муравьев на одну десятую квадратного метра почвы непосредственно под ними (87) – так и подсчитывается вероятность. Вероятность появления ребенка.

Доктор натягивает резиновые перчатки.

– Так, Роберта, поглядим, что там у вас.

Как бы он оценил запах из вагины жизнеописательницы по шкале от одного до десяти, где десять – воняет, как плесневый сыр, а один – совсем не пахнет? А если сравнить с другими вагинами, которые одна за другой проходят через эту смотровую, день за днем, год за годом; с толпами вагин, сонмами вульвических призраков? Многие вообще перед осмотром не подмываются, у кого-то молочница, кто-то благоухает от природы. Кальбфляйш, наверное, за свою жизнь всякого нанюхался.

Он вставляет в жизнеописательницу ультразвуковой датчик, обмазанный ярко-синим гелем, и прижимает его к шейке матки.

– Эндометрий хороший. Четыре и пять десятых. Ровно как нам надо.

На мониторе эндометрий похож на белый росчерк на фоне черной кляксы, его вообще почти не видно, как такое измеришь? Но Кальбфляйш же профессионал, она ему вверила свой организм. И свои деньги тоже. Не деньги, а деньжищи – непомерная сумма, сказочная, сага какая-то о деньгах, а не настоящие деньги, которые взаправду могут у настоящего живого человека водиться. У жизнеописательницы, к примеру, их точно нет. Она расплачивается кредитками.

Доктор переходит к яичникам, крутит и вертит датчик, ищет нужный угол.

– Вот правая сторона. Хорошенькие такие фолликулки…

Сами яйцеклетки не разглядеть – они очень маленькие, зато можно посчитать мешочки, в которых они сидят, – черные точки на сероватом экране.

– Ну что, будем надеяться на удачу, – Кальбфляйш вытаскивает датчик.

«Доктор, у меня и правда хорошенькие фолликулки?»

Отстранившись от ее вагины, он сдергивает перчатки.

– Последние несколько циклов, – он заглядывает в карточку, но на саму жизнеописательницу при этом не смотрит, – вы принимали «Кломид», чтобы простимулировать овуляцию.

Вот уж об этом ей можно не рассказывать.

– К сожалению, у «Кломида» есть побочный эффект: истончается эндометрий. Поэтому мы не рекомендуем пациентам им злоупотреблять. А вы уже долго на нем сидите.

«Погодите, что?»

Нужно было самой проверить.

– Так что на этот раз попробуем другую схему. Возьмем новое лекарство – если верить исследованиям, оно увеличивает шансы зачать у некоторых старородящих.

– Старородящих?

– Просто термин такой медицинский.

Кальбфляйш выписывает рецепт и даже глаза на жизнеописательницу не поднимает.

– Медсестра расскажет про препарат, увидимся на девятый день.

Он вручает Грымзе карточку, встает, поправляет натянувшиеся в паху кожаные штаны и выходит.

«Придурок» на фарерском – reyvarhol.

– Заполните вот эту форму, а завтра утром начнете курс, – объясняет медсестра. – Принимать перед едой. Десять дней по утрам. У вагинальных выделений может появиться неприятный запах.

– Класс, – говорит жизнеописательница.

– Некоторые жаловались и говорили, что запах… несколько необычный. Иногда даже откровенно гадкий. Но вагинальный душ устраивать ни в коем случае нельзя: если в шейку попадут химические вещества, в матке нарушится уровень кислотности.

Вагинальный душ жизнеописательница никогда в жизни не устраивала, и никто из знакомых ей женщин – тоже.

– Вопросы есть?

– А какая функция, – жизнеописательница, прищурившись, всматривается в рецепт, – у «Овутрана»?

– Он стимулирует овуляцию.

– Каким именно образом?

– У доктора спросите.

В тело жизнеописательницы вторгаются все кому не лень, а она не понимает и сотой доли того, что с ней делают. Почему-то это неожиданно ее ужасает. Как же ты будешь одна растить ребенка, если даже не знаешь, что с тобой творят?

– А можно прямо сейчас его спросить?

– У него уже следующая пациентка. Лучше потом в клинику позвоните.

– Но я же как раз в клинике сейчас. А он не может?.. Или кто-нибудь еще?..

– Извините, сегодня очень напряженный день. Хеллоуин на носу.

– Хеллоуин-то тут при чем?

– Праздник же.

– Но не официальный выходной. Банки работают, почта тоже.

– Вам придется позвонить в клинику, – медленно и раздельно говорит Грымза.

Когда в первый раз не вышло, жизнеописательница плакала. Она как раз стояла в очереди на кассу – покупала зубную нить, поскольку дала себе обещание лучше следить за гигиеной полости рта, раз уж собирается стать родительницей. Позвонила медсестра:

– К сожалению, милая, результат отрицательный.

Жизнеописательница сказала спасибо, да, спасибо большое, и поскорее нажала красную кнопку, пока не полились слезы. Хотя она знала про статистику, а Кальбфляйш неоднократно говорил: «Не у всех получается», она все равно думала, что будет легко. Просто в нужный момент впрыскиваешь несколько миллионов сперматозоидов девятнадцатилетнего студента-биолога, они встречаются с вылетевшей яйцеклеткой, яйцеклетка и сперматозоид соединяются в теплой трубе – как может не произойти оплодотворение? «Не будь такой дурой», – написала она у себя в записной книжке на странице с заголовком «Немедленно нужно что-то предпринять».

Жизнеописательница едет на запад по двадцать второму шоссе среди темных холмов, густо поросших тсугами, пихтами и елями. В Орегоне растут лучшие во всей Америке деревья, высоченные, мохнатые, разлапистые, по-высокогорному зловещие. Неприязнь к Кальбфляйшу чуть приглушается благодарным восхищением деревьями. Путь от клиники до дома занял два часа, и вот теперь машина взбирается вверх по горной дороге, впереди выплывает церковная колокольня, а следом и весь городок, примостившийся среди холмистых складок, уступами спускающихся к воде. Из трубы паба, закручиваясь, поднимается дым. На берегу свалены кучей рыболовные сети. В Ньювилле можно безостановочно наблюдать, как океан пожирает сушу, снова и снова. Мириады бугристых морских миль. Океан не спрашивает разрешения, не выполняет ничьих указаний. Не страдает от незнания, что же, бога ради, ему делать. Сегодня волны вздымаются стенами; одевшись белой пеной, обрушиваются на торчащие из воды скалы. Обычно говорят «море гневается», но жизнеописательнице слышится в этой фразе неправильность: нельзя приписывать человеческие чувства столь нечеловеческой сущности. Волны поднимаются по причинам, для которых у людей нет названия.

«Старшей школе в Ньювилле требуется учитель истории (история США и всемирная история). У соискателя должна быть степень бакалавра. Местоположение: Ньювилл, штат Орегон – тихий рыболовецкий городок на океанском побережье, можно наблюдать миграцию китов. Директор, учившийся в колледже Лиги плюща, стремится создать динамичную и инновационную образовательную среду».

Жизнеописательница позвонила из-за слов «тихий рыболовецкий городок на океанском побережье», а еще потому, что не требовался педагогический опыт. Собеседование было очень коротким: директор, мистер Файви, пересказал ей содержание своих любимых романов о море и дважды упомянул название колледжа, в котором учился. Объяснил, что она сможет по-быстрому закончить двухгодичный летний курс для преподавателей. И вот уже семь лет жизнеописательница живет под сенью окутанных туманом и поросших вечнозеленым лесом гор, где стометровые скалы ныряют прямо в море. Дожди, дожди, дожди. На горной дороге случаются пробки из лесовозов, местные ловят рыбу или мастерят сувениры для туристов, в пабе висит список с именами затонувших кораблей, раз в месяц проверяют сирену, предупреждающую о приближении цунами, а школьники обращаются к учительнице «мисс», как будто они слуги.

Урок начинается. Сначала жизнеописательница следует плану, но потом замечает подпертые кулаками подбородки и решает махнуть на план рукой. История в десятом – весь мир за сорок недель и обязательный идиотский учебник. Все это совершенно невыносимо, если только иногда не отклоняться от маршрута. В конце концов, эти дети еще не совсем потеряны. Они смотрят снизу вверх, подперев еще по-детски пухлые щечки, и балансируют на самой грани, готовясь скатиться в полное наплевательство. Пока еще им не все равно, но для многих это ненадолго. Жизнеописательница просит закрыть учебники, и, с радостью выполнив просьбу, ученики замирают, глядя на нее. Сейчас им расскажут сказку, они снова смогут побыть детьми, от которых никто ничего не требует.

– Боудикка была королевой кельтского племени иценов, которое жило на месте нынешнего английского графства Норфолк. В те времена в Британии правили вторгшиеся туда римляне. Муж Боудикки умер и оставил свое состояние ей и дочерям, но римляне наплевали на его последнюю волю и захапали все себе. Боудикку высекли, а ее дочерей изнасиловали.

Кто-то из учеников интересуется:

– Что такое «высекли»?

Ему отвечают:

– Отлупили до полусмерти.

– Римляне кинули ее просто по-королевски, – кто-то тихонько смеется шутке, и за это жизнеописательница ему благодарна, – и в шестьдесят первом году от Рождества Христова она возглавила кельтское восстание. Ицены сражались ожесточенно. Гнали римлян до самого Лондона. Но не стоит забывать, что римским солдатам было что терять: в случае поражения их зажарили или сварили бы живьем, а перед этим вытащили бы кишки.

– Круть, – говорит кто-то из мальчишек.

– В конце концов ицены все-таки уступили римской армии. Боудикка или отравилась, чтобы не попасть в плен, или заболела. Так или иначе, она умерла. Смысл этой истории не в победе. Смысл в том… – жизнеописательница замолкает, на нее смотрят двадцать четыре пары глаз.

– Не связывайтесь с женщиной? – предлагает кто-то с тихим смешком.

Им это нравится. Им нравятся лозунги.

– Ну, в некотором роде. Но не только. Нужно еще учесть…

Звенит звонок.

Шуршание, мельтешение, молодые организмы стремятся на волю.

– До свидания, мисс!

– Хорошего вам дня, мисс.

К учительскому столу подходит Мэтти Куорлс, это она предлагала не связываться с женщиной.

– А английское слово bodacious от ее имени произошло?

– Увы, но, по-моему, это слово появилось только в девятнадцатом веке – в нем соединились bold и audacious[3]. Но мысль очень интересная!

– Спасибо, мисс.

– Совершенно не обязательно меня так называть, – говорит жизнеописательница в семь тысяч первый раз.

После школы она заезжает в «Акме», это и продуктовый, и строительный, и аптека – все сразу. Фармацевтом работает мальчишка или уже молодой человек, которому она преподавала историю в свой первый год. Жизнеописательница терпеть не может этот неловкий момент, который наступает раз в месяц, когда он вручает ей белый пакет с маленькой оранжевой бутылочкой. «А я знаю, для чего нужны эти таблетки», – говорит его взгляд. На самом деле нет, но ей неловко на него смотреть. Она обязательно притаскивает что-нибудь на кассу (арахис без соли, ватные палочки), будто надеясь замаскировать лекарство от бесплодия. Имени фармацевта жизнеописательница не помнит, зато помнит, как восхищалась семь лет назад его длиннющими и всегда будто чуть влажными черными ресницами.

Играет безликая фоновая музыка. Жизнеописательница садится на жесткий пластиковый стул под лампами дневного света и достает записную книжку. В этой книжке – только списки, каждый следующий ничуть не хуже предыдущего. «Что купить в продуктовом», «Узоры на галстуках Кальбфляйша», «Страны, где больше всего маяков на душу населения».

Она начинает новый:

«Обвинения, которые выдвигает тебе мир»:

1. Ты слишком старая.

2. Если не можешь зачать ребенка естественным путем, не надо вообще его заводить.

3. Каждому ребенку нужны два родителя.

4. Ребенок, воспитанный матерью-одиночкой, с большей вероятностью станет насильником, убийцей, наркоманом, двоечником.

5. Ты слишком старая.

6. Раньше нужно было об этом думать.

7. Ты эгоистка.

8. Это неестественно.

9. А как будет чувствовать себя твой ребенок, когда узнает, что его отец – неведомый дрочер?

10. Ты старая развалина.

11. Ты слишком старая. Жалкая старая дева!

12. Ты все это делаешь только потому, что тебе одиноко?

– Мисс? Вот ваше лекарство.

– Спасибо, – жизнеописательница подписывает стилусом экран на кассе. – Как делишки?

Мальчик с чу́дными ресницами разводит руками.

– Если тебе от этого будет хоть какая-то радость, из-за этого лекарства мои вагинальные выделения будут знатно вонять, – говорит жизнеописательница.

– Ну, хоть ради благого дела.

Она откашливается.

– Получается сто пятьдесят семь долларов и шестьдесят три цента.

– Что?

– Простите.

– Сто пятьдесят семь долларов? За десять таблеток?

– Ваша страховка на это не распространяется.

– Но почему?

Мальчик с чу́дными ресницами качает головой.

– Я б вам их с радостью за так отдал, но у этих гадов тут везде камеры понатыканы.

* * *

В детстве будущая полярная исследовательница Айвёр Минервудоттир много времени проводила на маяке, смотрителем которого был ее дядя.

Она хорошо знала, что нельзя болтать, если он делает записи в журнале.

И никогда нельзя зажигать спичку без присмотра взрослых.

Если солнце красно к вечеру – моряку бояться нечего.

В фонарной комнате надо вести себя тише воды, ниже травы.

Пи-пи – в горшок, а если покакала – заверни в фибру и выкини в мусорный ящик.

Знахарка

Хромая несушка снесла два яйца: одно целое, одно треснуло.

– Спасибо, – благодарит знахарка курицу – темную браму с красным гребешком и пестрыми перышками.

Несушка сильно хромает, ее вечно все теснят, а потому она нравится знахарке больше прочих. Такое счастье – каждый день кормить ее, оберегать от дождя и лис.

Положив целое яйцо в карман, знахарка насыпает зерно козам. Ганс и Пинка где-то на выпасе, но скоро вернутся домой. Они знают: если забраться слишком далеко, знахарка не сможет их защитить. На крыше козлятника отходит дранка, гвозди нужны. Под козлятником раньше ночевал заяц-беляк – летом бурый, зимой беленький. Морковку терпеть не мог, а вот яблоки обожал, и знахарка старательно вырезала из них семечки, ведь яблочные семечки для зайца – страшный яд. Такой мягонький был, ну и ладно, что у коз воровал люцерну и гадил своими шариками в ее постели, когда его пускали в дом. Однажды утром знахарка нашла его трупик – изорванный окровавленный меховой мешок. В ее горле заклокотала ярость: мерзкий койот, мерзкая лисица, мерзкая рысь, ты его забрала, но они ведь просто кормились, нельзя было его забирать, зимой добычи мало, но это был мой заяц. Она копала и плакала. Похоронила зайца рядом со старой кошкой своей тети – две могилки под земляничником.

Вернувшись в дом, знахарка смешивает яйцо с уксусом, добавляет пастушью сумку – это для клиентки. Клиентка придет чуть позже, у нее слишком сильно кровит, сгустками. Лекарство облегчит боль и приостановит кровотечение. Ни работы, ни страховки у клиентки нет, а в записке говорилось: «Могу отдать батарейками». Яйцо с уксусом отправляется в стеклянную банку, а банка с крепко завинченной крышкой – в мини-холодильник, на полку рядом с завернутым в фольгу клинышком чеддера. Знахарке очень хочется сыра, прямо сейчас, сию же секунду, но сыр – только по пятницам. А черные лакричные конфетки – по воскресеньям.

В основном ее кормит лес. Жеруха и сердечник, одуванчик, подорожник. Солянка и звездчатка. Медвежья трава – если запечь, пальчики оближешь. Корень лопуха – на пюре или поджарить. Индейский салат и крапива, а еще чуточку подъельника (варишь белые стебельки, солишь, поливаешь лимонным соком, и получается объедение, но слишком много нельзя – можно отравиться насмерть). Еще она собирает кое-что в садах и на полях: лесные орехи, яблоки, клюкву, груши. Если бы можно было питаться от одной земли и не пользоваться плодами рук человеческих, знахарка бы так и жила. Пока она еще так не умеет, но это не значит, что не научится. Она же Персиваль.

Ее мать была Персиваль. И тетя была Персиваль. Знахарка стала Персиваль в шесть лет, когда мать ушла от отца. Отец почти всегда пропадал вечером в пятницу, не возвращался до самого понедельника и никогда не объяснял почему.

– Женщина должна знать почему, – говорила мать знахарки. – Ты уж, мудоскок, хоть в одном меня уважь: где и с кем?! Сколько лет и как звать?!

Они ехали на запад через юго-восточную Орегонскую пустыню, через Каскадные горы, мать курила, а дочка плевала в окно. Добрались до побережья, где держала лавочку тетя знахарки – торговала там свечками, рунами и картами Таро. В самую первую ночь в ее доме знахарка спросила, что это за шум такой, и услышала в ответ:

– Океан.

– А когда он перестанет?

– Никогда, он беспрестанный, но скоротечный, – ответила тетя.

– Пафосная ты моя, – заметила мать знахарки.

Знахарке пафосные нравились гораздо больше обдолбанных.

Она лежит голая возле печки, на руках кот, по крыше монотонно барабанит дождь, леса черны, лисицы затаились, совята спят в гнезде. Душегуб спрыгивает на пол и мягко идет к двери.

– Хочешь промокнуть, маленький мудоскок?

Золотистые глаза смотрят важно и торжественно. Серые бока подрагивают.

– У тебя встреча с подружкой?

Знахарка скидывает одеяло, открывает дверь, и кот выскакивает на улицу.

Каждый раз, когда приходила Лола, Душегуб прятался, и Лола думала, что знахарка живет в лесной хижине совсем одна.

– Не страшно? В этой глуши в горах посреди ночи, где никого нет, кроме тебя?

Глупая бабешка, почему никого – а как же деревья? А кошки, козы, куры, совы, лисы, рыси, чернохвостые олени, монтерейские ночницы, краснохвостые сарычи, серые юнко, пятнистые осы, зайцы-беляки, бабочки-траурницы, долгоносики-скосари, души, покинувшие смертные оболочки.

Одна – если только в смысле людей.

Лола больше не объявлялась с того самого раза, когда подняла крик. Не оставляла записок для знахарки на почте, не приходила. Она тогда не просто кричала. Она нападала. Лола в чудесном зеленом платье нападала. А знахарка нет. Знахарка тогда и рот-то почти не открывала.

Уже полдень, а козы не вернулись. Живот сводит от тревоги. В прошлом году они разорили туристскую стоянку возле железки. Какой-то глупый турист разбросал еду по лесу – сам виноват. Когда знахарка их нашла, он целился в Ганса из ружья.

– Больше не выпускайте их со своего участка, – сказал он, – а то ведь я тушеную козлятинку люблю.

Когда-то в Европе устраивали судилища над зверями[4]. На виселицу отправляли не только ведьм. Одну свинью повесили за то, что та отожрала у ребенка лицо, мула зажарили живьем за то, что с ним совокуплялся его хозяин. Петуха привязали к позорному столбу и сожгли за то, что он пошел против своей природы и отложил яйцо. Пчел признали виновными, когда из-за их укуса погиб человек, и удушили в улье, а мед уничтожили, чтобы он не осквернил ничьи губы.

Та, у кого на губах преступный мед, уронит соленую кровь там, где сходятся бедра. И соль потечет, ибо вкусила она меда пчелы с дьявольским ликом. Лики пчел, свершивших убийство, напоминают лики дохнущих от голода псов, а глаза этих псов так похожи на человечьи.

Apis mellifera[5], Apis diabolus[6]. Если в городе заведутся пчелы с дьявольскими лицами и уронят по капле меда в раскрытые рты, тело женщины, лакомившейся медом и роняющей соленую кровь, нужно привязать путами к столбу – такому, который ее удержит, и высечь. Пчелиный рой нужно загнать в бочку, а бочку бросить в костер, на котором сожгут ту женщину. Сначала загорится лакомый рот, полетят синие и белые искры, потом вспыхнет красное пламя. Обгоревшие трупики пчел пахнут горячим костным мозгом, от этой вони зрителей тошнит, но они все равно смотрят.

* * *

Маяк находился в четверти мили от берега, добраться туда можно было только на лодке. Если Айвёр застигал шторм, она ночевала в спальном мешке из оленьих шкур на неровном полу в комнате смотрителя.

Во время шторма будущая полярная исследовательница стояла на опоясывавшей фонарную комнату галерее, вцепившись в ограждение с такой силой, будто от этого зависела ее жизнь. И это действительно было так. Айвёр обожала это чувство – когда существовал реальный риск погибнуть. Волны грозили смыть ее с маяка, и она пробуждалась от той вялой спячки, в которой пребывала дома, когда крошила ревень, разбивала яйца тупиков, сдирала шкуры с мертвых овец.

Дочь

Выросла в городе, который зародился от ужаса перед бескрайними просторами[7]. Перпендикулярно-параллельные улицы в нем тесно жались друг к дружке. Орегонский Салем построили белые миссионеры-методисты, прибывшие на северо-западное побережье Тихого океана вслед за белыми зверобоями и торговцами мехом; и, в отличие от зверобоев, их отнюдь не радовали дикие пустоши, раскинувшиеся вокруг, куда ни кинь взгляд. Свой город они заложили в долине, где многие века рыбачили, занимались собирательством и разбивали зимние стоянки индейцы из племени калапуйя, которых в пятидесятых годах девятнадцатого века американское правительство загнало в резервацию. В краденой долине белые миссионеры сгрудились потеснее и принялись мельчить изо всех сил. Центр Салема расчерчен на квадратики прямыми улицами с британскими названиями: Черч-стрит – Церковная, Коттедж-стрит – Деревенская, Маркет-стрит – Рыночная, Саммер-стрит – Летняя, Уинтер-стрит – Зимняя, Ист-стрит – Восточная.

Дочь знала свой город вдоль и поперек, до последнего закоулка. А вот закоулки Ньювилла она пока еще изучает, людей тут меньше, а природы больше.

Она стоит в фонарной комнате Гунакадейтского маяка, расположенного на севере от Ньювилла, – заехала сюда после школы с одним мальчиком. Дочь надеется, что он станет ее официальным парнем. Отсюда видны вздымающиеся из воды огромные скалы в рыжих прожилках и зеленых мхах, у их подножий по-солдатски несут караул исполинские сосны, а на склонах торчат искривленные деревца. С маяка видно, как под скалами вскипает серебристо-белая пена. Гавань, пришвартованные лодки, а дальше океан – бескрайняя голубая прерия, кое-где перечеркнутая зеленью, простирается до самого горизонта. Вдалеке от берега – черный плавник.

– Скукота, – жалуется Эфраим.

«Да ты только взгляни, там же черный плавник! – хочется сказать ей. – А какие деревья!»

– Ага, – говорит она и проводит рукой по его колючему от щетины подбородку. Они целуются. Целоваться дочери очень нравится, но только когда он не лезет языком.

Может, это акула? Или кит?

Отстранившись от Эфраима, она смотрит на океан.

– Чего?

– Да ничего.

Плавник пропал.

– Погнали? – спрашивает Эфраим.

Они с громким топотом сбегают по винтовой лестнице, а потом залезают на заднее сиденье его машины.

– По-моему, я видела серого кита. А ты?..

– Не-а. А знаешь, самые большие на свете члены у синих китов: от двух с половиной до трех метров.

– У динозавров больше были.

– Фигня.

– Были-были, у папы есть книга… – дочь виновато замолкает: у Эфраима-то отца нет. А вот ее папа любит ее больше всего на свете, хотя иногда это немножко раздражает. – А вот тебе анекдот: один скелет говорит другому: «Есть хочешь?» – «Сейчас, только грудную вилку возьму».

– И чего здесь смешного?

– Ну, грудная вилка – так ключицу называют.

– Детсадовский анекдот.

Это любимый мамин каламбур. Дочь же не виновата, что Эфраим не знает, что такое «грудная вилка».

– Хорош болтать, – он тянется ее поцеловать, но она уворачивается и кусает его за плечо, прямо через хлопковый рукав рубашки – сильно, как будто хочет до крови. Он сдергивает с нее трусики – очень быстро, почти профессионально. Ее джинсы уже валяются где-то в углу салона: может, на руле, а может, под передним сиденьем; джинсы и шляпа Эфраима тоже.

Она обхватывает ладонью его пенис, самую головку, поглаживает.

– Так не надо… – Эфраим переводит ее руку выше, к самому основанию. Вниз-вверх, вниз-вверх. – Вот так.

Он плюет на ладонь, смазывает пенис, вставляет в ее вагину. Двигается туда-сюда. Ничего себе так, но не то чтобы прямо здорово – не как про это обычно рассказывают, да еще голова все время бьется о ручку двери. Но дочь читала, что хороший секс получается не сразу: нужно время, чтобы научиться и чтобы понравилось, особенно если ты девочка. У Эфраима оргазм – он издает тот самый прерывистый стон, который поначалу казался ей странным, но потом она привыкла. Слава богу, голова больше не колотится о ручку – от облегчения дочь улыбается, и Эфраим отвечает ей тем же. Из нее вытекает липкое и белое – она вздрагивает.

* * *

Сначала Айвёр просилась на маяк, гостила там, когда ей разрешали, а после того, как научилась сама управляться с лодкой, – и когда не разрешали тоже. Дядя Бьяртур жалел оставшуюся без отца племянницу и потому позволял ей приходить, хоть она и донимала его вопросами. Видит бог, он стал смотрителем, потому что предпочитал одиночество, но малютке Айвёр, младшей дочери любимой сестры, его измочаленное сердце дозволяло взбегать по винтовой лестнице, копаться в сундуке, где хранились найденные после кораблекрушений обломки, и, стоя на цыпочках, в насквозь промокших одежках наблюдать за морем.

Жена

На дороге между городом и домом есть длинный, огибающий скалу участок: вверх, потом вниз, потом снова вверх.

На самом крутом повороте стоит ужасно хлипкое ограждение, и жена стискивает зубы.

Что, если совсем отпустить руки?

Машина спрыгнет на верхушки прибрежных сосен, заскользит вниз, оставляя за собой полосу изломанных веток, раз ударится о скалу, наберет скорость, пролетит мимо камней прямо в воду, рухнет на дно, на веки вечные и…

После поворота она разжимает зубы.

Почти дома.

Уже второй раз за неделю она это представила.

Сейчас выгрузит покупки, а потом пару минут посидит в одиночестве наверху. Не умрут, если чуточку посмотрят телевизор.

Зачем она купила фермерскую говядину? Мясо коровы, которую откармливали только травой. Лишние двенадцать долларов за килограмм.

Уже второй раз за неделю.

Говорят, если корова питалась травой, то жиры в мясе полезнее.

А может, все так делают. Может, все такое представляют. Ну, не дважды в неделю, но…

Маленькая зверушка с трудом ползет через дорогу. Вся черная.

Опоссум? Дикобраз? Хочет перебраться на ту сторону.

Может, даже нормально для здоровья такое представлять время от времени.

Они подъезжают ближе: зверушка черная, обожженная, как головешка.

И дрожит.

Ей уже не жить, но она все равно ползет.

Как она так обожглась? Кто ее обжег?

– Ты нас угробишь! – вопят с заднего сиденья.

– Не угроблю, – отвечает жена. Нога надежно лежит на педали тормоза. Пока нога на тормозе, они не разобьются.

Кто обжег зверушку?

Она дрожит, у нее судороги, ей уже не жить. Мех выгорел начисто. Шкура черная, обгорелая.

«Кто тебя сжег?»

Они подъезжают еще ближе: это черный пластиковый пакет.

Но перед глазами жены все стоит дрожащая обгоревшая зверушка, которой уже не жить, но которая все равно ползет через дорогу.

Вот они и дома: отстегнуть ремни, вытащить из кресел, поднять, отволочь, поставить.

Распаковать, убрать.

Открыть сырные косички.

Раздать сырные косички.

Посадить Бекс и Джона смотреть условно нормальный мультик.

Жена поднимается наверх, закрывает за собой дверь швейной. Скрестив ноги, садится на кровать. Неотрывно смотрит на обшарпанную белую стену.

Ее малыши визжат и хохочут. Шумят и топочут, куролесят и чудесят, мутузят друг друга кулачками и пятками на облысевшем ковре.

Они ее дети, но она никак не может очутиться у них внутри.

А они не могут залезть обратно внутрь нее.

Машут кулаками – у Бекс кулаки больше, зато Джон храбрый.

Почему они назвали его Джоном? В ее семье нет ни одного Джона, имя почти такое же скучное, как у самой жены.

– А я буду звать маленького Ярньи, – как-то сказала Бекс.

Джон храбрый или глуповатый? Сестра лупит его, а он радостно уворачивается. Жена не говорит им: «А ну-ка, не драться», потому что ей не надо, чтобы они прекратили, ей надо, чтобы они выдохлись.

Вспомнила, почему Джон: потому что такое имя всякий сможет выговорить и написать. Потому что его отец ненавидит, когда его собственное имя коверкают на английский манер. Бесконечные ошибки во всяких казенных местах. Иногда они зовут Джона Джон-вояж, а Ро называет его Плинием Младшим.

За последний час дети:

Чудесили и куролесили.

Доели остатки попкорна с лимонным йогуртом.

Спросили жену, можно ли еще посмотреть телевизор.

Услышали в ответ: «Нет».

Бурыжили и фурыжили.

Уронили торшер.

Потеряли ресничку.

Спросили жену, почему у нее попа улетела в космос.

Бумкали и думкали.

Спросили жену, что на ужин.

Услышали в ответ: «Спагетти».

Спросили жену, какой соус подходит для попа-пасты.

Мясо откормленной травой коровы истекает кровью в пластиковом мешке. Интересно, пластиковый мешок сводит на нет полезные свойства свежей травы? Не стоит дорогую говядину пускать на спагетти. Замариновать? В холодильнике есть миска с остатками соуса…

– Вынь палец из его носа.

– Но ему нравится, – отвечает Бекс.

И брокколи. Булочки из замороженного теста очень вкусные, но не есть же булку с макаронами.

На кухне в ящике под дорожными картами лежит шоколадка с морской солью и миндалем, пожалуйста, пусть она будет там, пожалуйста.

– Тебе нравится, когда сестра сует тебе палец в нос?

Джон с улыбкой уворачивается и кивает.

– Когда уже этот мудацкий ужин?

– Что?

Бекс понимает, что проштрафилась, и корчит хитрую рожицу.

– В смысле дурацкий.

– Но сказала-то ты другое. Ты хоть знаешь вообще, что это значит?

– Плохое слово.

– Это Мэтти так говорила?

– М-м-м…

Как именно соврет – будет выгораживать или спихнет вину?

– Может, и говорила, – уныло отвечает Бекс.

Бекс обожает Мэтти: Мэтти добрая, гораздо лучше противной миссис Костелло. Когда Бекс врет, то становится похожа на своего отца. Эти глубоко посаженные глаза когда-то казались жене красивыми, но своей девочке она бы такие не пожелала. У Бекс скоро появятся вокруг них темные круги.

Кому какое дело до внешности, если девчонка счастлива?

Да всем есть дело.

– Что до твоего вопроса, то ужин будет тогда, когда я захочу, – говорит жена.

– А когда ты захочешь?

– Не знаю. Может, вообще сегодня ужинать не будем.

Шоколадка. С морской солью. И миндалем.

Бекс снова корчит рожицу, но уже совсем не лукавую.

Жена становится на колени на ковер и прижимает детей к себе, тискает, обнимает.

– Ладно, гномики вы мои. Не волнуйтесь, конечно, ужин будет. Я пошутила.

– Иногда шутки у тебя дурацкие.

– Бывает. Простите. Вот вам предсказание: ужин будет ровно в четверть седьмого по тихоокеанскому времени. А есть мы будем спагетти с томатным соусом и брокколи. Вы сегодня какие гномики – какое у вас волшебство?

– Я водяной гномик, – говорит Джон.

– А я лесной, – говорит Бекс.

Сегодняшний день в календаре на кухонной стене помечен маленькой буквой «п». П – попросить.

Снова попросить.

Жена смотрит в эркерное окно, краска на раме вся облупилась, наверное, в ней содержится свинец (она постоянно забывает записать детей на анализ). Муж труси́т по дорожке к дому, ноги у него короткие, джинсы слишком узкие, он для них староват. Дидье до ужаса боится старомодных штанов с высокой талией, «папочкиных джинсов», поэтому одевается так, будто ему все еще девятнадцать. По бедру колотит сумка-портфель.

– Папа дома, – кричит жена.

Дети бросаются навстречу. Именно этот момент она раньше так любила воображать: муж возвращается с работы, дети его встречают, идеальный момент – ни прошлого, ни будущего, неважно, откуда он пришел, что случится после, только радость встречи, «папа, это ты».

– Фи-фо-фу, je sens le sang[8] двоих квебекско-американских детишек! – гномики карабкаются прямо на него. – Ладно, ладно, слезайте давайте, – но ему нравится, что Джон висит у него через плечо, а Бекс потрошит сумку в поисках купленных в автомате гостинцев.

Как ее отец, она любит соленое. Неужели дочка во всем пошла в него? А что у нее от жены?

Нос. Слава богу, отцовский нос ей не достался.

– Привет, meuf[9], – здоровается он и ставит Джона на пол.

– Как прошел день?

– Да обычная херня. Хотя нет, не совсем. Учительницу по музыке уволили.

«Хорошо».

– Херня! – вопит Бекс.

– Мы не говорим слово «херня», – одергивает ее жена.

«Слава богу, что больше ее не будет».

– Папа…

– Я хотел сказать «фигня», – говорит Дидье.

– Дети, уберите кубики с пола. Кто-нибудь наступит и споткнется. Прямо сейчас! Но мне казалось, учительницу по музыке все любили.

– Бюджет урезали.

– То есть вообще музыки не будет?

Он пожимает плечами.

– Совсем никаких уроков по музыке?

– Мне надо попи́сать.

Когда Дидье выходит из туалета, жена, оперевшись о лестничные перила, наблюдает, как Бекс командует Джоном и заставляет его собрать кубики.

– Надо бы уборщицу нанять, – говорит муж, уже третий раз за этот месяц. – Я тут подсчитал лобковые волосы на ободке унитаза.

Засохшие мыльные разводы на раковине.

Черная грязь на плинтусах.

Мягкие комки волос по всем углам.

Шоколадка с морской солью и миндалем в ящике.

– Мы не можем себе этого позволить, – говорит жена. – Тогда придется отказаться от миссис Костелло, а я свои восемь часов не отдам.

Она смотрит прямо в его серо-голубые глаза. Муж с ней одного роста, и жена часто жалеет, что Дидье такой коротышка. Это сожаление, интересно, навеяно социумом или эволюцией – наследие, оставшееся с тех самых времен, когда высокий рост позволял дотянуться до висевшей на верхних ветках еды и был жизненно важным преимуществом?

– И все-таки кто-то должен тут прибраться. А то у нас как на автобусном вокзале.

Сегодня она его просить не будет.

Опять напишет буковку «п», перенесет на другой день.

– Кстати, получилось двенадцать. Знаю, у тебя много дел, я все понимаю, но, может, ты бы мыла унитаз хоть иногда. Двенадцать лобковых волос.

* * *

Солнце красно поутру – моряку не по нутру.

Жизнеописательница

Из ее квартиры океан не видно, но слышно. Почти каждый день с пяти до полседьмого утра жизнеописательница сидит на кухне и под шум волн работает над биографией Айвёр Минервудоттир – полярной исследовательницы, которая изучала гляциологию в девятнадцатом веке и опубликовала свои революционные труды о свойствах пакового льда под именем знакомого мужчины. Про нее нет ни одной отдельной книги – только мимолетные упоминания в других монографиях. У жизнеописательницы уже скопилось огромное количество заметок, есть общая схема, несколько отрывков. Такой рыхлый каркас – не столько слова, сколько дыры. К кухонной стене приклеена скотчем фотография той полки в книжном магазине в Салеме, куда поставят ее книгу. И фото напоминает ей о том, что когда-нибудь она эту книгу закончит.

Жизнеописательница открывает переведенный с датского дневник Айвёр Минервудоттир. «Да, я опасаюсь нападения белого медведя, и пальцы все время болят»[10]. На его страницах оживает давно погибшая женщина. Но сегодня, глядя на дневник, жизнеописательница не может сосредоточиться. Из-за нового лекарства голова ватная и виски ломит.

Она долго сидит в машине, под звуки радио борется с подступающей к горлу тошнотой. Все – уже так опоздала в школу, что черт с ней, с заторможенной из-за «Овутрана» реакцией. На дороге же есть ограждения. В голове пульсирует боль. По лобовому стеклу расползается черное кружево, и жизнеописательница несколько раз моргает, чтобы восстановилось нормальное зрение.

Два года назад конгресс США ратифицировал поправку о личности, которая дарует конституционное право на жизнь, свободу и собственность оплодотворенной яйцеклетке. Теперь во всех пятидесяти штатах аборты запрещены законом. Врачи, которые их делают, могут получить срок за умышленное убийство при смягчающих вину обстоятельствах, а женщины, которые хотят их сделать, – за соучастие в убийстве. По всей стране запрещено ЭКО, ведь из-за поправки нельзя переносить эмбрион в матку, потому что он не может дать на это своего согласия.

Жизнеописательница тихо-мирно преподавала себе историю, когда все это случилось. Проснулась в одно прекрасное утро, а в Америке избрали президента, за которого она никогда не голосовала. Этот человек считал, что женщины, пережившие выкидыш, должны оплачивать похороны своих зародышей; что лаборанта, который случайно уронил пробирку с эмбрионом во время ЭКО, нужно судить за убийство. В деревне для престарелых в Орландо, где живет ее отец, поднялось настоящее ликование. В Портленде люди выходили протестовать. В Ньювилле – как обычно, затхло и тихо.

Секса с мужчиной у жизнеописательницы в последнее время не было, да ей и не хотелось, поэтому оставался только один выход – «Овутран», смазанный синим гелем УЗИ-датчик да золотые пальчики Кальбфляйша. Внутриматочная инсеминация. Немногим лучше кухонной спринцовки – в ее-то возрасте.

Три года назад она записалась в лист ожидания на усыновление. В своем профиле честно и скрупулезно рассказала про работу, квартиру, любимые книжки, родителей, брата (о наркозависимости не упомянула) и прекрасную суровую природу Ньювилла. Загрузила фотографию, на которой выглядела дружелюбной, но ответственной, веселой, но практичной, общительной представительницей верхушки среднего класса. Специально купила для этой фотографии кораллово-розовый кардиган, который потом оставила в корзине для сбора благотворительных вещей рядом с церковью.

Да, ее с самого начала предупредили: биологическим матерям обычно больше нравятся гетеросексуальные пары, чаще белые. Но не всегда же. Ей сказали, что бывает по-разному. А она готова взять ребенка постарше или ребенка, которому требуется особый уход, и это повышает шансы.

Жизнеописательница и не думала, что получится сразу, но в конце-то концов обязательно должно получиться.

Возможно, сначала ей передадут ребенка на временное воспитание, и, если все пойдет хорошо, можно будет его потом усыновить.

И тут избрали нового президента.

И приняли поправку о личности.

И вслед за ней закон 116-72.

И этот закон, известный также как «Каждому ребенку – два родителя», вступит в силу пятнадцатого января, через два с лишним месяца. Он призван «вернуть в американские семьи достоинство, мощь и процветание». Незамужним и неженатым будет официально запрещено усыновлять детей. Для усыновления понадобится не только действующее свидетельство о браке, но и разрешение специального федерального агентства, любые неофициальные взаимодействия в этой области отныне будут считаться преступлением.

Преодолевая вызванное «Овутраном» головокружение, жизнеописательница мелкими шажками поднимается на крыльцо школы и вспоминает, как в старших классах бегала в легкоатлетической команде. «Не падать, Стивенс, не падать!» – кричал ей обычно тренер, когда ноги уже подкашивались.

Она предупреждает своих десятиклассников, чтобы не писали в сочинениях «история учит нас».

– Замшелое клише, которое ровным счетом ничего не значит.

– Но как же так, история ведь учит нас не повторять собственные ошибки, – недоумевает Мэтти.

– Мы можем не повторять собственные ошибки, изучая прошлое, но история – это лишь понятие, сама она ничему никого не учит.

Щеки у Мэтти, белоснежные, с просвечивающими голубыми жилками, заливаются румянцем. Она не привыкла, что ее поправляют, ее легко смутить и вогнать в краску.

Эш поднимает руку.

– Мисс, а что у вас с рукой?

– А? Ты про это, – жизнеописательница опускает задравшийся выше локтя рукав. – Кровь сдавала.

– Такое впечатление, что они из вас несколько литров выкачали, – Эш потирает похожий на пятачок нос. – Вам бы в суд подать на донорскую службу за нанесенное калечье.

– Увечье, – поправляет Мэтти.

– Разувечили вас знатно, мисс.

К полудню в голову снова набивается вата, в висках пульсирует. В учительской жизнеописательница хрустит кукурузными палочками и наблюдает за учителем французского, который вылавливает вилкой розовые трупики креветок из маленькой картонной коробки с надписью «Китайская еда навынос – ресторан “Прекрасный корабль”».

– Креветки определенного вида светятся. Как фонарики в воде, – говорит она ему.

Как же ты будешь воспитывать ребенка одна, если ешь на обед кукурузные палочки из автомата?

– Но не эти же самые креветки, – фыркает Дидье, усиленно работая челюстями.

Он французским не особенно интересуется, зато владеет им в совершенстве, потому что родился и вырос в Монреале. Это как если бы кто-нибудь преподавал детям шагание и сидение. В своих мытарствах Дидье винит жену. Когда много лет назад они только познакомились с жизнеописательницей в учительской за крекерами с мягким сыром, он объяснил:

– Ну, она мне и говорит: «Ты только готовить умеешь, а больше ничего, но уж это-то ты точно сможешь?» – Ну и ici. Je. Suis[11].

Тогда жизнеописательница представила себе Сьюзен Корсмо в образе белой воронихи, чье огромное крыло бросает на жизнь Дидье черную тень.

– В креветках до ужаса много холестерина, – Пенни, старшая преподавательница по английскому, выковыривает косточки из виноградины.

– В нашей учительской всегда есть кому тоску нагнать, – жалуется Дидье.

– Ой-ой. Ро, тебе бы поесть чего-нибудь. Держи банан.

– Это банан мистера Файви, – отвечает жизнеописательница.

– А ты откуда знаешь?

– Он его подписал.

– Файви переживет, если останется без банана.

– У-у-у, – жизнеописательница трет виски.

– Ты в порядке?

– Просто встала слишком резко, – она шлепается обратно на стул.

На стене оживает динамик громкой связи, оттуда доносится покашливание:

– Внимание ученикам и преподавателям. Внимание. Экстренное объявление.

– Вот бы пожарную тревогу объявили, – говорит Дидье.

– У нашего директора сегодня очень тяжелый день. Его жену в критическом состоянии отвезли в больницу. Мистера Файви в ближайшее время не будет в школе.

– Ничего, что она всем сообщает такие новости? – удивляется жизнеописательница.

– Повторяю, – продолжает секретарша. – Миссис Файви в критическом состоянии доставлена в больницу Ампкуа.

– А номер палаты какой? – кричит Дидье.

Жена директора всегда заявляется на рождественскую вечеринку для преподавателей в коктейльных платьях в облипку. И каждое Рождество Дидье говорит:

– Сексапильная наша миссис Файви.

Жизнеописательница приезжает домой, раздевается до трусов и майки и ложится на пол.

Снова папа звонит. Она уже давно с ним не разговаривала – несколько дней. Или недель?

– Как там во Флориде?

– Мне вот интересно, что ты делаешь на Рождество.

– Пап, до него еще несколько месяцев.

– Но билет-то надо сейчас покупать. Потом все подорожает. Когда у вас в школе каникулы начинаются?

– Не знаю, числа двадцать третьего?

– Чуть ли не в сочельник? Господи.

– Я тебе скажу, когда точно узнаю.

– Что на выходных делаешь?

– Сьюзен и Дидье пригласили на ужин. А ты?

– Загляну, наверное, в клуб, полюбуюсь на жующие человекообразные овощи. Если только спина не разболится.

– А специалист по акупунктуре что говорит?

– Нет уж, дудки, второй раз я ему не дамся.

– Папа, акупунктура многим помогает.

– Да это просто вуду какое-то. Ты одна к друзьям или с молодым человеком?

– Одна, – отвечает жизнеописательница и внутренне подбирается, готовясь услышать следующий вопрос, уголки губ опускаются, ей очень грустно, но папа ведь просто не может удержаться.

– Не пора ли тебе кого-нибудь найти?

– Пап, у меня все хорошо.

– Ребенок, я просто волнуюсь. Мне не нравится, что ты там совсем одна.

Можно пройтись по обычному списку («У меня есть друзья, соседи, коллеги, приятели из группы по медитации»), но она не обязана оправдываться перед отцом за то, что ей вполне хорошо одной – обычное дело, никакого геройства. Это ее чувства. Можно просто чувствовать себя хорошо и никому ничего не объяснять, не извиняться, не изобретать доводы в ответ на другие доводы: мол, на самом-то деле вовсе ей не хорошо и это самообман и самозащита.

– Ты там сам один.

Чтобы он перестал раскручивать эту тему, всегда можно намекнуть на мамину смерть.

В колледже она полгода провстречалась с Усманом. Еще год в Миннеаполисе – с Виктором. Были время от времени разные мимолетные связи. Ну не любит жизнеописательница длительные отношения. Ей хорошо одной. И все равно перед первой инсеминацией она заставила себя просмотреть сайты знакомств. Смотрела и скалилась. Смотрела и ощущала подступающую тоску. Однажды вечером все-таки попыталась. Выбрала наименее религиозный сайт и начала:

Три ваших лучших качества.

1. Независимость.

2. Пунктуальность.

3.

Какая прочитанная за последнее время книга вам больше всего понравилась?

«Отчет комиссии, расследовавшей гибель судна «Протей» и спасение полярной экспедиции Грили в 1883 году».

Что приводит вас в восхищение?

1. Лед, который сковывает воду.

2. Узоры, которые образуются из-за мороза на шкуре мертвой ездовой собаки.

3. Тот факт, что Айвёр Минервудоттир отморозила себе два пальца.

Но жизнеописательница совсем не хотела никому об этом рассказывать. Удалить, удалить, удалить. По крайней мере, она попыталась. На следующий день она записалась на прием в клинику репродуктивной медицины в Салеме.

Ее психотерапевт сказал, что все происходит слишком быстро:

– Вы только недавно решились – и уже выбрали донора?

Дорогой терапевт, знал бы ты, как просто нынче найти донора! Включаешь компьютер. Выставляешь галочки напротив расы, цвета глаз, образования, роста. Открываешь список. Читаешь профили. Нажимаешь «Купить».

Одна женщина на форуме «Стать матерью-одиночкой» писала: «Да я быстрее донора выбрала, чем розы свои обычно обрезаю».

Но жизнеописательница объяснила психотерапевту, что уж она-то выбирала долго и тщательно. Раздумывала. Колебалась. Много часов просидела за кухонным столом, изучая профили. Доноры писали целые сочинения. Перечисляли свои сильные стороны. Вспоминали счастливые моменты из детства, описывали характеры любимых дедушек и бабушек (конечно, сотня баксов за эякуляцию – можно и бабушек-дедушек повспоминать).

Она сделала десятки заметок…

Плюсы:

1. Пишет, что очень любит читать.

2. Прекрасные скулы (про него написали).

3. Ему нравятся загадки и сложные задачки.

4. Написал для будущего ребенка: «Буду рад с тобой познакомиться лет через восемнадцать».

Минусы:

1. Очень плохой почерк.

2. Работает оценщиком недвижимости.

3. Сам про себя пишет: «Простой парень».

…и в итоге осталось всего два кандидата. Донор 5546 работал фитнес-тренером, лаборанты из банка спермы характеризовали его как «красивого и привлекательного мужчину». Донор 3811 учился на биофаке, сочинение у него было хорошее, еще жизнеописательнице понравилось, как он расписал своих тетушек, но что, если он не такой красавчик, как тот первый? У обоих все отлично со здоровьем (во всяком случае, они так утверждают). Неужели жизнеописательнице важна смазливая мордашка? Но кому нужен страхолюдный донор? Хотя ведь 3811-й не обязательно урод. В чем вообще проблема? Ей нужны крепкое здоровье и годные мозги. 5546-й вроде бы пышет здоровьем, а вот с мозгами не все так очевидно.

Поэтому она купила сперму и того, и другого. А потом, через пару месяцев, наткнулась на совершенно идеального 9072-го.

– Вам кажется, что вы не заслуживаете романтических отношений? – спросил психотерапевт.

– Нет.

– Вы боитесь, что не найдете партнера?

– Да мне в общем-то и не нужен партнер.

– Может быть, это у вас самозащита такая?

– Вы имеете в виду, что я сама себя обманываю?

– Можно и так сказать.

– Если я скажу «да», то я себя не обманываю. А если я скажу «нет», то точно обманываю.

– Наше время на сегодня закончилось, – сказал психотерапевт.

* * *

В их домике было всего две комнаты. Будущей полярной исследовательнице нравилось забираться на торфяную крышу: она стояла там и размышляла, сколько дюймов земли и травы отделяет сейчас ее ноги от головы матери, которая в этот момент что-то мешала, резала или толкла там внизу; Айвёр оказывалась выше, а мать – ниже, привычная иерархия менялась, мир вставал с ног на голову, и некому было сказать ей, что так нельзя.

А потом ее звали вниз – варить тупиков.

Знахарка

Идет домой из библиотеки долгой дорогой – мимо школы. Над гаванью расходится громкий звон трехчасового колокола, и бронзовые отзвуки медленно ложатся на воду, заполняют рот знахарки, ее середку. Распахиваются синие школьные двери: сапоги, шарфы, крики. Укрывшись за черемухой, знахарка ждет. На шее у нее охранный амулет – нитка с аристотелевыми фонарями – острыми зубами морских ежей. На прошлой неделе она так целый час простояла, пока не вышел самый последний ребенок и двери не закрылись, но девочка, которую она ждала, так и не появилась.

Сама знахарка училась в этой школе из рук вон плохо, пятнадцать лет назад ушла из нее, так и не получив аттестат. «Не отвечает минимальным требованиям. Демонстрирует полное отсутствие интереса к тому, что происходит в классе». Эх вы, бабешки, это была вовсе не демонстрация. Просто ее разум не желал в том классе находиться. На уроках она никогда рта не раскрывала, разве что беседовала с потерянными душами и круглой луной, которую сдуло с неба в океанское брюхо. Извилины бренчали внутри головы и рвались на лесную дорогу, где лежала растерзанная совой кротиха, чьи мертвые детки походили на красные семечки; или к листикам морских водорослей, из которых городили свои лабиринты крабы. Тело сидело в классе, а разум – нет.

Вот они выходят через синие двери: большие и маленькие, укутанные – дети рыбаков, дети продавцов, дети официанток. Девчонки с белеными щеками, чернеными веками и алыми губами – не их она ждет. Та, которую она ждет, не красится, во всяком случае, знахарка ее накрашенной не видела. От нее пахнет дымом. Такие же сигареты курила тетя Темпл. Это тетя Темпл? Неужели?.. Дурочка, дурочка, они не возвращаются. А вон светловолосый хорек, который их учит. Волосы дыбом, зубы кривые. Она его видела на скальной тропке с дочкой и сыном, он им показывал океан.

– Кого-то ищете? – спрашивает светловолосый хорек.

Знахарка смотрит на него искоса.

Он с шумом втягивает воздух и выдыхает.

– По всему выходит, что ищете.

– Нет, – она удаляется.

Не надо, чтобы видели, как она разыскивает девочку. Ее и так считают чокнутой, лесной юродивой, ведьмой. Знахарка моложе, чем те ведьмы с метлами, которых показывают по телеку, но за спиной у нее все равно шепчутся.

Вперед по мощеной улице к скальной тропке. Все дальше и дальше вглубь леса. Там на склоне холма срубили орегонскую сосну, распилили на бревна, отвезли на лесопилку. Понаделали досок, обточили, ошкурили. Кто-то купил эти доски и сколотил из них домик. Две комнаты и туалет. Дровяная печь. Мойка с двумя раковинами. Буфет слева и буфет справа. Лампы и мини-холодильник на батарейках. Душ – снаружи, лейка приколочена к стене. Зимой знахарка моется губкой или попросту не моется и воняет. За домиком курятник и козлятник, между ними засохший черный боярышник, в который ударила молния. Прямо в разломе знахарка устроила гнездышки для сов, ласточек, длинноклювых пыжиков, золотоголовых корольков.

Нужно быть осторожнее. Нельзя, чтоб увидели, как она высматривает. Тот светловолосый кривозубый хорек что-то заподозрил. Наблюдать за людьми – не преступление, но людям только дай волю, уж они-то знают, что нормально, а что нет.

К знахарке приходит Клементина с сумкой-холодильником, жалуется на боль. Последний раз жаловалась, что страшно жжет, когда она писает, а сегодня что-то другое.

– Штаны снимай и ложись, – говорит знахарка.

Клементина расстегивает молнию, скидывает джинсы. Бедра у нее белые и очень мягкие, вместо трусов – веревочки сплошные. Она плюхается на кровать и раздвигает колени.

У Клементины на малой половой губе пузырек-везикула – красно-белая шишечка на коричнево-розовом. Сильно болит?

– Господи, да просто ужас. Я на работе иногда прям кричу, а они думают… Это же не сифилис?

– Нет. Старая добрая бородавка.

– Да уж, трудный выдался год у моей вагины.

Нужна мазь: эмульсия портулака, лекарственной буквицы и полевого лютика, а еще кунжутное масло. Знахарка капает пару капель на бородавку, закрывает бутылочку и вручает ее Клементине.

– Смазывай два раза в день.

Скорее всего, одной бородавкой дело не ограничится, но зачем об этом говорить.

Клементина уходит, и знахарке грустно, она вспоминает мягкие белые бедра. Ей нравятся женщины-сирены, сладкозвучные сухопутные сирены, тяжеловесно ворочающиеся в своих тучных телах.

В козлятнике она насыпает зерна и ждет, когда прибегут Ганс и Пинка. Ганс тыкается носом в промежность знахарки, Пинка подает переднее копыто. «Привет, красавчики мои». Языки у них жесткие и чистые. Когда знахарка впервые увидела зрачки козы – не круглые, а прямоугольные, – она будто знакомца повстречала. «Я тебя знаю, ты странная». Никто не заберет у нее Ганса и Пинку. После той выходки около железки они себя прилично ведут.

Клементина в качестве платы принесла морского окуня. У нее братья – рыбаки. Знахарка вынимает рыбу из сумки-холодильника, кидает ее в миску, достает ножик. Мякоть – Душегубу, косточки сжует сама, глаза выкинет в лес. Коту нужен белок, он ведь все время охотится. Уходит на несколько дней и возвращается худющий. А рыбьих косточек бояться нечего, просто нужно их хорошенько прожевать, чтоб в горло не воткнулись или в слизистую оболочку желудка.

– Учитель по естествознанию тебе скажет, что в рыбьих костях полно кальция, а человек его переварить не может, – говорила Темпл, – но, помяни мое слово, тут не все так просто.

Знахарке страшно нравилось, когда тетя говорила «помяни мое слово». А еще она готовила еду три раза в день. Ни разу, пока знахарка жила вместе с Темпл, ей не приходилось жарить себе на обед кетчуп с майонезом. Темпл стала ее опекуншей, когда мать уехала, оставив записку: «Остацся с тетей тебе будет лучше всего не волнуйся буду писать!» Знахарке тогда было восемь, и она сама не больно-то хорошо писала – и все равно заметила ошибку в самом первом слове.

Темпл говорила, что в своем магазинчике «Красотка Халлет» продает только сувениры для туристов, но, если вдруг племянницу интересуют настоящие алхимические таинства, она ее научит. Волшебство бывает двух видов: естественное и искусственное. Естественное волшебство – это всего-навсего точное знание природных свойств. Если обладаешь им, можно творить чудеса, которые кажутся невежественным людям мороком или колдовством. Как-то один человек вылечил отца от слепоты при помощи желчного пузыря лировой рыбки, а если бить в барабан, обтянутый волчьей шкурой, то стоящий рядом барабан, обтянутый шкурой овечьей, лопнет[12].

Свой первый настой знахарка приготовила вскоре после отъезда матери. Следуя указаниям Темпл, собрала дюжину цветков коровяка, желтеньких и ладненьких. Разложила сушиться на полотенце. Потом ссыпала в стеклянную банку, добавила дольки чеснока, залила миндальным маслом и поставила на подоконник. Через месяц процедила масло, разлила настой в шесть коричневых бутылочек, выставила их рядком на кухонном столе (ей уже хватало для этого роста) и позвала тетю посмотреть. Темпл подошла, крупная, с развевающимися рыжими волосами, длинными, волнистыми и блестящими, и сказала: «Молодец!» Первый раз в жизни знахарку похвалили за то, что она что-то сделала, а не наоборот (обычно ей велели не болтать, не плакать, не жаловаться, когда мама уходила в магазин и не возвращалась шесть часов кряду).

– В следующий раз, когда ушки заболят, твоя настойка тебе поможет, – сказала Темпл.

От этого обещания в животе у знахарки потеплело. Они же Персивали.

Она просыпается, в домике темно, потому что на улице дождь, а перед окном растут деревья, непонятно – утро или ночь. Утро: Душегуб царапается в дверь и кто-то стучит.

Знахарка пьет чай из ашваганды, от которого пахнет конюшней, и заедает его черным хлебом. Новая клиентка от всего отказывается – только воду берет. Зовут ее Ро Стивенс. Кожа на лице сухая, лицо взволнованное, волосы тоже сухие и тусклые (слабая кровь?), сама худая (худоба обычная, не по болезни). Знахарка чует, что этой женщине приходилось терять любимых. Запашок от нее такой, будто чуть дымом тянет.

– Я уже долго пытаюсь, мой лечащий врач – доктор Кальбфляйш из клиники репродуктивной медицины.

О докторе Кальбфляйше знахарка слышала от других клиенток. Одна про него так сказала: «Он как милфа, только нилфа – этого нацика я бы трахнула».

– Ты пила их лекарства.

– Целую бочку выхлебала.

– И как выделения?

– Да вроде ничего.

– На белок от яйца похожи, когда овуляция?

– Пару дней да. Но у меня месячные… нерегулярные. После лекарств стало лучше, но все равно не как часы.

Она так волнуется. И пытается этого не показать. Лицо дергается, черты складываются в «что, если?» и «что тогда?», потом снова разглаживаются, когда Ро берет себя в руки. В глубине души она не верит, что знахарка ей поможет, хотя очень хочет верить. Она из тех, кто не привык получать помощь.

– Язык покажи.

Розовый, покрыт белесым налетом.

– Надо с молоком завязывать.

– Но я не…

– Сливки в кофе? Сыр? Йогурт?

Ро кивает.

– Вот с этим всем и завязывай.

– Хорошо.

Но на лице у Ро написано: «Я же сюда не для того пришла, чтобы мне диету прописали».

Надо есть теплую согревающую еду: ямс, обычную и черную фасоль. Пить костный бульон. Побольше красного мяса: часы надо укреплять. Поменьше молочного: язык очень вялый. Побольше зеленого чая: стенки у часов слабенькие. Бабешки, тут главное – правильные микроэлементы. Всем заклинания подавай, но за свои тридцать два года знахарка убедилась: заклинания – это просто показуха. Если тело не хочет чего-то делать или хочет умереть поскорее, все ждут, что знахарка взмахнет волшебной палочкой и решит проблему. «Бульон? Какой такой бульон?» Она учит их вываривать кости, долго, по нескольку дней. Томить семена, стебельки и сушеные водоросли, сцеживать, пить. Маточный чай знатно воняет.

Знахарка берет из правого комода банку с чаем. Вытряхивает немного в коричневый мешочек, заклеивает его, вручает Ро.

– Нагрей воду в большой кастрюле, как закипит – высыпь туда, огонь убавь, вари три часа. Выпивай по чашке утром и вечером. На вкус – гадость.

– А что там?

– Ничего опасного. Травки и корешки. Эндометрий получше будет, а яичники посильнее.

– Какие именно корешки и травки?

Ро из тех, кто думает, будто что-то поймет, если услышит название, хотя на самом деле название ей ничего не скажет.

– Сушеный горец, корень гималайской ворсянки, дереза, зюзник, семена камелины, пустырник, лекарственный дягиль, корни красного пиона и корневище сыти.

Вкус у этого чая (знахарка пробовала) такой, будто воду налили в гнилую деревянную плошку и закопали в землю на несколько месяцев, червяки там купались, полевки туда плевали.

У Ро на верхней губе усики и месячные нерегулярные. Язык с налетом. Кожа и волосы сухие.

– Кальбфляйш тебя проверял на СПКЯ?

– Нет, а что это?

– Поликистоз яичников. Он влияет на овуляцию, так что, может, и в этом тоже дело. – От испуга Ро заливается краской, и знахарка добавляет: – Такое у многих женщин бывает.

– Но Кальбфляйш мне бы сказал? Я же больше года к нему хожу.

– Попроси анализ сделать.

Лицо у Ро доброе: веснушки, веселые морщинки от улыбок и грустные – в уголках губ. Но глаза сердитые.

* * *

Как готовится вываренный в молоке тупик (на фарерском это блюдо называется mjólkursoðinn lundi):

1. Надо ощипать тупика и помыть тушку.

2. Отрезать лапки и крылья, выкинуть.

3. Выпотрошить тупика, а требуху отложить на потом – для рагу с ягненком.

4. Нафаршировать тупика изюмом и тестом.

5. Вываривать в молоке или воде один час или пока не перестанет сочиться кровь.

Дочь

Задержка на семь недель или около того.

Дочь сидит в классе, уставившись в пол, и считает линолеумные плашки – семь. И еще раз семь.

Но она же не чувствует себя беременной.

Три раза по семь. Четыре раза по семь.

Она же должна была что-то почувствовать, пять раз по семь, если бы была беременна.

Записка от Эш: «Кто круче – Сяо или Закиль?»

Дочь пишет в ответ: «Эфраим».

«О нем речи нет, тупица».

– И что у нас здесь? – нудит мистер Закиль. – А у нас здесь белый кит. А почему он белый?

– Господь его таким создал? – спрашивает Эш.

Шесть раз по семь.

– Ну, не совсем, на самом деле я… – мистер Закиль копается в своих заметках.

Наверняка все из интернета сдул, у самого-то с мозгами негусто, вот и пытается как-то прикрыться этой копипастой.

«Ты ныряла глубже всех ныряльщиков, – тихо произнес Ахав. – Двигалась среди глубинных устоев мира»[13].

Дочери хочется заплыть туда – в смертоносный трюм фрегата «Земля».

«Ты повидала довольно, чтобы раздробить планеты».

Семь раз по семь.

«Но ни словом не хочешь обмолвиться ты».

У нее и раньше случались задержки. Они у всех бывают. У тех же анорексичек – вообще постоянно; когда ничего не ешь, и крови не хватает. Или, к примеру, если организм недополучает железо. Или если курить слишком много. Вчера дочь выкурила три четверти пачки. Клементина, сестра Эш, говорит, что наркушам можно спокойно сексом заниматься – на метамфетамине не залетишь.

В прошлом году одна девчонка-старшеклассница нарочно упала со шведской стенки – сломала ребро, но выкидыша не получилось, а Ро/Мисс сказала тогда на уроке:

– Надеюсь, вы понимаете, кто в этом виноват – чудовища из конгресса, которые приняли поправку о личности, идиоты из Верховного суда, которые решили пересмотреть дело «Роу против Уэйда»[14], – она говорила, вернее, даже кричала: – Всего каких-то два года назад в этой стране можно было легально сделать аборт, а теперь нам остается только падать с лестницы!

А еще, конечно, Ясмин.

Сама себя выскоблила. Сама себя изувечила.

С Ясмин они смешали кровь и стали сестрами (во втором классе).

С Ясмин дочь первый раз в жизни поцеловалась (в четвертом).

Ясмин заставила его надеть презерватив, но все равно залетела.

Как бы дочери хотелось обсудить это с мамой. И услышать в ответ: «Задержка на семь недель – ничего страшного, котик!»

Ее мама – очень разумный человек и много чего знает, но…

– У меня на какашках волосня какая-то!

– Не волнуйся. Помнишь, ты смузи вчера выпила для прочистки организма? Вот от стенок кишечника и отошли слизистые бляшки.

…не всё.

Знаешь, какого цвета были глаза у моей бабушки?

А волосы у деда?

А мои двоюродные бабки к старости оглохли?

А двоюродные прапрадеды ходили во сне?

Были у меня в роду математики?

А зубы у них были такие же кривые, как у меня?

Нет, этого ты мне не расскажешь, и папа не расскажет, и люди из агентства тоже.

Закрытое удочерение. Никаких следов.

«Ты моя?»

Эфраим не дожидается оргазма – минуты через две останавливается и говорит: мол, настроения что-то нет. Слезает с дочери. Сперва она чувствует облегчение. А потом ей становится страшно. Когда в прошлом году у них был «важный разговор» (слава богу, без анатомических подробностей, зато с многочисленными упоминаниями о зацикленных на сексе мальчишках), мама сказала, что ни один подросток мужского пола не упустит шанс перепихнуться. И вот пожалуйста, Эфраим, которому вот-вот стукнет семнадцать, свой шанс упустил. Вернее, сполз на середине.

– Я что-то не то сделала? – тихо спрашивает она.

– Не-е-ет. Устал просто, – он нарочито широко зевает и убирает за ухо белокурую прядь. – У нас тренировки по футболу два раза в день. Дай, пожалуйста, шляпу.

Ей так нравится эта шляпа, в ней Эфраим похож на красавца из какого-нибудь детектива.

А вот она сама: черные шерстяные леггинсы, прямая красная юбка, белый джемпер с люрексом, лиловый снуд. Жалкое зрелище, неудивительно, что он не захотел кончать.

– Тебя к Эш подкинуть?

– Ага, спасибо.

Дочь все ждет, когда он спросит про следующий раз, предложит встретиться, как-то намекнет на совместное будущее, да хотя бы просто скажет: «Придешь на нашу игру в пятницу?» Но они уже доехали до Эш, а Эфраим по-прежнему молчит.

– Ну… – говорит она.

– Пока, сентябрьская девчонка, – он целует ее, но поцелуй больше похож на укус.

В ванной у Эш дочь бросает свой лиловый снуд в помойное ведро и закидывает его клочками туалетной бумаги.

* * *

В семье Айвёр Минервудоттир ели рыбу, картошку, ферментированную баранину, вываренных в молоке тупиков и мясо гринд. Больше всего Айвёр любила так называемые fastelavnsbolle – эти сладкие булочки готовили на Вестлавьи, фарерскую Масленицу. В 1771-м году король Швеции съел за раз четырнадцать таких булочек, заедая их лобстером и запивая шампанским, и умер от несварения желудка.

Жена

Бекс не желает надевать дождевик. Они же на машине поедут, ну и пускай волосы промокнут, когда придется бежать до магазина, дождевик гадкий, от него шее противно.

– Ну и ладно, хочешь мокнуть – мокни, – говорит Дидье, но жена не согласна.

Льет как из ведра. Бекс должна надеть дождевик.

– Надевай! Немедленно! – кричит жена.

– Не надену! – вопит в ответ Бекс.

– Наденешь.

– Не надену!

– Бекс, пока ты его не наденешь, никто из нас в машину не сядет.

– Папа сказал, что можно не надевать.

– Но ты же видишь, какой дождь.

– Это полезно для кожи.

– Нет, не полезно.

– Господи, да пусть не надевает, – влезает Дидье.

– А ты бы лучше меня поддержал.

– Я бы поддержал, если б был с тобой согласен. Но мы тут уже десять минут торчим. Идиотизм какой-то.

– Идиотизм, что она нарушает правила?

– Не знал, что у нас есть правила про…

– Есть. Бекс, ты будешь и дальше всех задерживать или начнешь вести себя как взрослая шестилетняя девочка и наденешь дождевик?

– А я не взрослая шестилетняя девочка, – Бекс складывает руки на груди. – Я малыш-голыш. Я маленькая.

Жена сердито накидывает на Бекс дождевик, вздергивает капюшон, затягивает тесемки под подбородком. Поднимает разъяренную девочку и тащит ее в машину.

У мужа левая рука лежит на руле на десять часов, а правая – на два. Когда он еще только за женой ухаживал, эта привычка ее изумляла: он ведь играл в группе, пробовал наркотики, в четырнадцать лет вмазал собственному отцу. А машину водит… как старушка какая-нибудь.

Хорошо, что за рулем не жена. Можно не думать снова о том повороте.

Маленькая обожженная зверушка, вся дрожит, ей уже не жить, но она еще не умерла.

Черная, как покрышка, ползет через дорогу.

Маленькая зверушка. Пластиковый пакет.

А может, это был и не пластиковый пакет.

Может, в первый раз ей не показалось.

И кто-то зверушку поджег, какой-нибудь ребенок-садист или взрослый. В Ньювилле мерзостей хватает…

«…но здесь красиво, и тут жили многие поколения твоей семьи, а в воздухе столько отрицательно заряженных ионов. От них настроение поднимается – помнишь?»

Когда они подъезжают к магазину, Бекс уже весело болтает.

Где тут у них куклы продаются?

А Джон – лентяй.

А к ним в класс приходила чья-то мама, специалист по гигиене полости рта, сказала, что коренные зубы надо чистить, даже когда они еще не вылезли толком.

– Идеальное семейство на два часа, – шипит Дидье, пихая локтем жену.

Только не это. Только не сегодня.

– Шелл! – визжит Бекс. – Боженьки, Шелли!

Девочки бросаются друг другу в объятия, как будто случайно встретиться посреди городка, в котором они обе живут, – это совершенно невероятная удача.

Бекс:

– У тебя такое красивое платьице.

Шелл:

– Спасибо, мне его мамочка сшила.

– Привет! – щебечет Джессика из идеального семейства. – Как я рада вас видеть!

– И тебе привет, – жена тянется поцеловать воздух возле ее щеки. – Вы полным составом?

Позади загорелых подтянутых родителей рядком стоят загорелые подтянутые дети.

– Да, такой уж у нас выдался день.

День в идеальном семействе, видимо, выдался совершенно не такой, как у обитателей дома на холме.

Джессика не только шьет платья, но еще вяжет свитера из шерсти местных шетландских овец для всех четверых детей.

Варит варенье из ягод, которые они собирают в лесу.

Сама готовит обеды и ужины из муки без глютена и молока без лактозы.

И у них дома никогда не бывает куриных наггетсов и сырных косичек.

Муж у нее – специалист по питанию – однажды прочел Дидье целую лекцию о том, как важно замачивать орехи на ночь.

– Привет, Блэйк, – кивает Дидье.

– Как поживаешь, старик?

– Супер-пупер, – Дидье улыбается самым краешком губ.

– Вы только посмотрите на этого молодца! Как подрос! Сколько тебе уже? – Блэйк наклоняется к Джону, но тот весь сжался в тележке для покупок и уткнулся носом в живот отцу.

– Три с половиной, – отвечает жена.

– Ого! Как время летит, а?

– Да уж, – поддакивает Джессика, – вы так давно не были у нас в гостях! Надо вас пригласить. Только трудно вечер свободный выкроить: у детей постоянно занятия после школы. Футбол, горные велосипеды, скрипка… Господи, я что-то забыла, да?

– Мои занятия для одаренных детей? – напоминает старший.

– Точно, заинька, – она треплет сына по макушке, – в прошлом году у него были исключительные результаты, вот его и взяли на углубленные занятия по математике и языку. Вы же не вегетарианцы? Наши друзья продают просто божественную говядину, тут недалеко. У них коровы на свободном выпасе, никаких антибиотиков – здоровая, счастливая говядина.

– В смысле, пока не попала на бойню? – интересуется Дидье. – Или когда уже на тарелке лежит?

– Так что, когда вы, ребята, к нам заглянете, – не моргнув глазом, продолжает Джессика, – я пожарю стейки, да и мангольд скоро можно собирать. Господи, у нас его в этом году видимо-невидимо. Слава богу, дети любят мангольд.

Они едут домой под все тем же проливным дождем. Дворники так и летают туда-сюда.

– Пристрелить? – спрашивает Дидье.

– Слишком быстро, – отвечает жена. – Какой яд самый медленный?

– По-моему, болиголов, – он снимает руку с руля и гладит ее по шее чуть ниже затылка. – Нет, стой – голодом можно уморить! Не хвастай, коноплястый… что там дальше?

– Будешь рябенький.

– А что такое, кстати, «коноплястый»?

– Не помню, но насчет уморить голодом поддерживаю.

– Я тут заметил, что у вас орехи не вымочены, и весь разволновался. Честное слово, никогда бы не стал давать детям невымоченные орехи.

– Вы это о чем? – спрашивает Бекс.

– Да был один сериал по телевизору, – отвечает Дидье. – Про рябеньких и коноплястых. Тебе бы понравилось, Бекси. В одной серии видно, как коноплястые пукают: за каждым персонажем летают такие маленькие коричневые облачка.

Бекс хихикает.

Жена снимает его ладонь со своей шеи и кладет себе на ногу, закрывает глаза, улыбается. Он стискивает ее обтянутое джинсами бедро.

Вот оно – то, что она так любит.

Не шутки про пуканье, а это сладкое чувство. Чувство общности, когда оба они единодушно ненавидят все идеальные семейства на свете.

Она попросит его завтра.

Жена рисует на запотевшем стекле букву «п».

Да, в прошлый раз получилось погано, он отказался. И она пообещала себе, что больше не попросит.

Но дети его просто обожают.

И иногда с ним правда здорово.

«Мне дали координаты одного специалиста в Салеме, – скажет она, – говорят, крутой дядька, и не очень дорогой, принимает по вечерам. Можно попросить Мэтти посидеть…»

Она ведь представляла себе, как сворачивает прямо в пропасть на машине вместе с детьми.

* * *

Когда будущей полярной исследовательнице исполнилось шесть, ей показали, как держать нож, когда перерезаешь горло ягненка: надо только с силой провести, он ничего не почувствует, смотри, как это делает твой брат. Но когда в руке Айвёр оказался нож, а мать присела перед ней на корточки, удерживая маленького непоседу, девочка не захотела делать как было велено. Дважды ей приказывали, и дважды она отвечала: «Nei, Mamma»[15].

Тогда мать положила свою руку поверх ее и с силой надавила, головка ягненка упала, а вместе с ней с криком упала и Айвёр. Мать быстро подставила лохань, чтобы кровь стекла.

Девочку отстегали по ногам кожаным ремнем, на который подвешивали тушки ягнят в сушильном амбаре. На то Рождество ей не досталось ræst kjøt[16], а весной – skerpikjøt[17], но братец Гунни припрятал для нее несколько лакомых кусочков в своем башмаке.

Жизнеописательница

Она не знает точно, прятал ли Гунни кусочки ферментированной баранины в башмаке, чтобы потом поделиться с Айвёр, но все равно написала об этом в книге, потому что в детстве, когда мама говорила, что нельзя есть столько сладкого, иначе растолстеешь, ее собственный брат тайком заворачивал для нее печенья в салфетку и оставлял в ящике своего комода. И каждый раз, когда жизнеописательница открывала ящик, в горле у нее теплело от счастья при виде запрятанных среди носков промаслившихся бумажек.

Первые предложения в книге «Минервудоттир: биография» она написала десять лет назад, когда работала в кафе в Миннеаполисе и пыталась помочь Арчи завязать. Писала урывками, а в остальное время возила брата на собрания и приемы к врачу, делала смузи из листовой зелени, которые он не пил. Регулярно проверяла его зрачки, ящики комода, свой собственный кошелек. Иногда Арчи просил у нее наброски – почитать. Ему понравилась та часть, где полярная исследовательница наблюдает за китобоями, которые загоняют китов в мелкую бухту.

Арчи ненавидел все традиционное, он бы порадовался, что жизнеописательница хочет завести ребенка наперекор всем и всему. Уговорил бы друзей бесплатно поделиться спермой (одна пробирка с донорской спермой из криобанка в Атене стоит восемьсот долларов).

Отцу о своих попытках жизнеописательница не говорила.

Она закрывает ноутбук, кладет дневник Минервудоттир поверх стопки книг об арктических экспедициях девятнадцатого века. Крутит головой в одну сторону, в другую. Если сводит шейные мышцы – это случайно не признак поликистоза яичников? Она почитала про него в интернете, чуть-чуть, сколько смогла себя заставить. Шансы забеременеть с таким диагнозом совсем не ахти.

Но, может, Джин Персиваль сама не знает, о чем говорит. Пенни тогда уже преподавала, она сказала, Персиваль даже старшую школу не закончила. Визит к ведьме прошел не так уж и плохо, но и не то чтобы очень хорошо. Джин ничего себе такая. Да еще вот дала пакет с мерзким чаем.

Кстати о чае. Жизнеописательница достает кастрюльку. Пока чай заваривается, она пытается свыкнуться с запахом (будто дыхнул бродяжка, который несколько месяцев кряду не чистил зубы) и размышляет, нужно ли переодеваться к ужину. Там будут только Дидье, Сьюзен и дети. По правде говоря, эти спортивные штаны давно пора постирать.

Внутри белой кружки темные разводы. На зубах, интересно, тоже? Наверняка. Столько лет она пьет кофе. И вечно пропускает поход к стоматологу. А может плохая гигиена полости рта вызвать поликистоз яичников? Допустим, сначала воспаляются десны, зараза попадает в кровь и медленно отравляет организм, а потом и гормоны дают сбой?

Если у нее все-таки поликистоз, сможет Джин Персиваль сварганить какое-нибудь зелье, чтобы понизить уровень тестостерона? Все как заработает, кровяные тельца как размножатся, ФСГ как упадет. Позвонит ей Грымза и скажет: «Какие анализы хорошие – загляденье просто». И даже Кальбфляйш одобрительно кивнет своей золотой головушкой. И впрыснут ей сперму скалолаза, или личного тренера, или студента-биолога, или самого Кальбфляйша, и наконец-то жизнеописательница сможет зачать.

Дешевый театр это все. Древесная кора, жабья слюна и страшное заклинание. Ягодок добавить, семечек – раз-два и готово.

Но вдруг сработает? Тысячу лет ведь женщины все это придумывали и отлаживали в темных закоулках истории, помогали друг другу.

Да и что еще она может сделать?

«Можно так не биться».

«Можно полюбить свою жизнь такой, какая она есть».

Дом Корсмо стоит на холме – чудный такой, словно прямиком из фильма ужасов. Если бы жизнеописательница хотела купить дом – обзавидовалась бы, но она не хочет, ведь тогда придется насмерть увязнуть в ипотеке. Хотя ей очень нравятся освинцованные стекла и резное деревянное крыльцо с глазками-сучками. Дом построил прадедушка Сьюзен – это была летняя дача. Поэтому зимой приходится заклеивать скотчем окна и класть под двери скатанные свитера.

На крыльце курит Дидье. Из-под круглой шапочки торчат соломенные волосы; глаза у него глубоко запавшие, зубы кривые, и все равно каким-то образом (каким – жизнеописательница никак не может понять) ему удается быть привлекательным. Beau-laid[18]. Он машет ей красивой уродливой ладонью.

– Ро-о-о! – Бекс мчится к жизнеописательнице по лужайке.

– Что ты орешь, как мудацкая иерихонская труба? – ее отец тушит сигарету о подошву, бросает окурок в большой коричневый куст, делает шаг навстречу девочке и подхватывает ее на руки. – Только запомни, Бекси, слово «мудацкий» мы кладем в специальную коробочку. Ро-Фигаро, есть хочешь? Мы еще Пита позвали.

– Радость-то какая. А что за специальная коробочка?

– В эту коробочку мы кладем те слова, которые нельзя говорить маме, – объясняет Бекс.

– И при маме тоже нельзя, – Дидье ставит девочку на землю, и она мчится обратно к дому. – Вижу, у тебя с собой ничего нет, круто.

– В смысле?

– Жена моя истово верует в нерушимую заповедь двадцатого века: цивилизованные люди, которых пригласили на ужин, должны являться с небольшим подарком или едой. И вот очередное наглядное подтверждение ее неправоты: ты цивилизованная, но, как обычно, ничегошеньки с собой не принесла.

Жизнеописательница представляет, как Сьюзен скривится. И все запомнит. Такое она по гроб жизни не забывает.

Бекс в который раз устраивает жизнеописательнице экскурсию по своей комнате, а Плиний Младший плетется за ними следом. Комнатой девочка очень гордится: стены там лиловые, а на них сплошь феи, леопарды, буквы и носы от Пиноккио. Ее младший братик перекладывает на кровати игрушечного кролика, и Бекс шлепает его по руке. Малыш вопит, и жизнеописательница укоряет:

– Не стоило этого делать.

– Но я чуть-чуть только. Смотри, у меня есть полка для чудища и еще одна – для рыбы. А тут у меня мумия белки.

Жизнеописательница приглядывается.

– А белка настоящая?

– Да, но она умерла. Ну, это когда… – Бекс вздыхает, сцепляет ладони и смотрит снизу вверх. – Что такое смерть?

– Ну, ты же сама знаешь.

Оба они темно-русые, очень милые, все время чего-то хотят, иногда просто бесят и до странности похожи и не похожи на Сьюзен и Дидье. Дело не только в цвете волос – маленькие человечки словно вылеплены со своих родителей: у Бекс отцовские чуть запавшие глаза, а у Джона эльфийский подбородок, как у Сьюзен, на маленьких личиках отпечатались две генетические линии. Они желанные дети, плоды желания – сексуального в том числе, да, но, что еще важнее (во всяком случае, в нынешнюю эпоху контрацепции), желания воспроизвести себя. Дайте мне размножиться. Дайте мне жизнь, которую можно прожить снова, только лучше прежней. Дайте меня саму, чтобы холить и лелеять, только еще пуще. И еще раз, и еще, пожалуйста! Говорят, мы запрограммированы повторять самих себя. Желать семечка и землицы, скорлупки и яичка. Дайте ведерко и бубенец. Дайте коровку с выменем полным. И чтобы сосал малютка-телец – влажные глазки и носик упорный.

На первом этаже жизнеописательница спотыкается о пластиковый грузовик и больно ударяется локтем о журнальный стол. На полу куча игрушек. Она отпихивает ногой к стене голубой паровозик.

– У них тут настоящий свинарник, – говорит Пит Сяо.

– Я чуть локоть не вывихнула.

– А в остальном как дела?

Пит пришел работать в школу два года назад, преподает математику, сразу заявил, что останется только на год – смысл-то долго в этом медвежьем углу торчать. И этот год – тоже последний, и следующий наверняка будет последним.

– Цвету и пахну, – отвечает жизнеописательница.

Еще как пахнет – от «Овутрана» попробуй не запахни.

Они собираются в столовой. Предки Сьюзен постарались на славу: роскошный встроенный комод, на потолке – толстые дубовые балки, на стенах – резные панели. В качестве основного блюда запеченное мясо. Все увлеченно жуют.

– В этом году родителей-расистов еще больше, – жалуется Пит. – Один такой: «Рад, что моему ребенку наконец-то преподает математику человек вроде вас».

– Пит-карбид, у тебя уд, и в нем зуд, – говорит Дидье.

– Какой такой уд?

– В штанах у тебя, маленький такой.

– Ну, типично для белого – сменить тему, когда речь заходит о стереотипах образцового этнического меньшинства.

– Эй, Ро-Адамово-ребро, а ты покупаешь сперму только у белых доноров из расистских соображений?

– Дидье, господи ты боже мой, – возмущается Сьюзен.

– Белый – официальный цвет Орегона, – поддакивает Пит.

– Ребенку и так будет непросто из-за всей этой неразберихи со вторым родителем, – отвечает жизнеописательница. – Не хочу усугублять ситуацию.

– Как только ребенок появится, у тебя времени не будет даже посрать сходить одной. Ты и так не самая крутая девчонка, а станет еще хуже. Как там говорится: «Героин моей музыкальной коллекции только на пользу, чего не скажешь о детях!»

– Никто ничего подобного не говорит, – Сьюзен берет себе еще одну булочку.

– Я как-то писал доклад по этимологии, – рассказывает Дидье, – изучал, какими словами обозначали пенис, так вот, еще двести лет назад слово «уд» было вполне в ходу.

– Это на такие темы доклады писали в твоем затрапезном колледже? – интересуется Пит.

– Не затрапезном, а вполне себе трапезном – очень он был на «Макдональдс» похож, – встревает Сьюзен, – павильон стеклянный и окошко для раздачи.

– Что такое «затрапезный»? – спрашивает Бекс.

– Даже если бы это был всего-навсего двухгодичный колледж, а это, прошу заметить, не так, что с того? – Дидье почесывает шею. – Meuf, вот буквально, что с того?

– Да что же все нынче постоянно суют везде это «буквально»? – громко возмущается Пит.

– «Милашка Нелл пришла ко мне, и курица при ней, а я ей сунул славный уд – видала ль ты длинней», – цитирует Дидье. – Кстати говоря, «курица» означала женский половой орган.

– А вот нашего педиатра по имени он запомнить никак не может, – сокрушается Сьюзен.

Дидье одаривает жену долгим мрачным взглядом, встает из-за стола и уходит на кухню.

Возвращается с масленкой в руках.

– Зачем нам масло? – спрашивает Сьюзен. – Зачем ты его притащил?

– Затем, чтобы в картошку положить. Суховата картошка.

– Папочка, – хихикает Бекс, – у тебя лицо на попу похоже. Папка-попка, папка-попка!

– Chouchou[19], давай-ка громкость убавь, чтоб было как по национальному общественному радио.

– Ненавижу это радио!

– Папа имеет в виду, что ты должна говорить потише, иначе выйдешь из-за стола.

Бекс что-то шепчет на ухо брату, потом считает до трех.

– А-а-а! – орут они хором.

– Ну всё! – рявкает Сьюзен. – Выходите из-за стола. Вы уже поели.

– А Джон не доел! Если детей не кормить, это… это будет жестокое обращение.

– Ты где такое слышала?

– Да, господи, из телека слышала, успокойся, – говорит Дидье.

Сьюзен закрывает глаза и на несколько секунд замирает. Потом открывает и спокойным голосом говорит:

– Всё, гномики, пора мыться. Пожелайте всем спокойной ночи.

Пит и Дидье хлещут пиво, банку за банкой, совершенно не обращая внимания на жизнеописательницу. Обсуждают европейский футбол, редкий виски, случаи передозировки у знаменитостей, какую-то видеоигру. Потом Дидье неожиданно про нее вспоминает:

– А чего ты мотаешься к черту на кулички в Салем – сходила бы лучше к ведьме. Я ее тут на днях видел около школы. Вроде она была. С другой стороны, наши-то старшеклашки на ведьм гораздо больше похожи.

– Она не ведьма. Она…

Высокая, бледная, с густыми бровями, а глаза большие и зеленые, как речная вода. Вокруг шеи черная лента.

– Необычная.

– Ну и – почему бы не попробовать?

– Ну нет. Она мне даст какой-нибудь коры древесной. А я и так уже в долгах, – жизнеописательница сама не знает, почему врет.

Она же не стыдится того, что ходила к Джин Персиваль.

– И ты еще собралась ребенка растить в одиночку, – говорит Дидье.

Или стыдится?

– Значит, детей положено иметь только женатым людям, которые по уши в долгах? – жизнеописательница чуть повышает голос.

– Да нет, я в том смысле, что ты просто не представляешь себе, как это будет сложно.

– Вполне представляю.

– Да ни фига. Вот посмотри – меня растила мать-одиночка.

– Именно.

– Что именно?

– Ты вырос, и у тебя все отлично.

– Ты живое подтверждение, – кивает Пит.

– Вот погоди, начнет у тебя дитятко блевать, вопить и поносить в четыре часа утра, а ты такая – мечешься: скорую вызывать или нет. И подсказать некому.

– А зачем кому-то мне подсказывать?

– Или вот у твоего ребенка концерт, он должен сыграть на гитаре, а ты не можешь прийти из-за работы, он ревет, все над ним потешаются.

– Утю-тю.

Дидье хлопает себя по нагрудному карману.

– Черт, куда сигареты подевались? Пит, у тебя есть?

– Да уж выручу.

Дидье и Пит выходят из дома.

Жизнеописательница думает, что неплохо бы убрать со стола (это вежливо и уместно – помочь Сьюзен), но так и сидит, где сидела.

В дверях появляется Сьюзен.

– Наконец-то заснули.

Ее узенькое личико в обрамлении светлых кудряшек перекосилось от ярости. Злится на детей, которые так долго не засыпали? Или на мужа, который вечно ничего не делает? Опершись на спинку стула, Сьюзен оглядывает заваленный грязной посудой стол. Даже в гневе она сияет, на ее лице играет свет от всех ламп в комнате.

Громко топая, возвращаются мужчины, от них пахнет сигаретным дымом и холодом, Дидье смеется:

– Я так и сказал!

– Классическая история, – отвечает Пит.

Сьюзен убирает тарелки. Жизнеописательница встает и хватает со стола сковородку.

– Спасибо, – говорит Сьюзен сковородке.

– Я помою.

– Да нет, не надо. Достань, пожалуйста, из холодильника клубнику. И сливки.

Жизнеописательница споласкивает ягоды, промокает салфеткой, отрывает чашелистики.

– Специально для тебя купила, – говорит Сьюзен.

– В смысле, если мне понадобится фолиевая кислота?

– А ты?..

– На следующей неделе попробуем опять.

– Постарайся как-нибудь отвлечься. В кино сходить.

– В кино, – повторяет жизнеописательница.

Сьюзен хлебом не корми – дай посочувствовать чужому горю. Не сильно похоже на эмпатию или искреннее сострадание, но почему бы и нет? Добрая подруга пытается проникнуться твоими бедами. Но сама попытка кажется жизнеописательнице оскорбительной. Первая беременность у Сьюзен была незапланированной. А во второй раз (она сама говорила) все вышло с первой же попытки, такая вот я плодовитая, думала, долго будет, а оно – бац! – и получилось. Если рассказать Сьюзен о походе к ведьме, та выслушает с серьезным видом, ободрит, а потом будет смеяться у жизнеописательницы за спиной. Вместе с Дидье. Бедняжка Ро, сначала сперму покупает в интернете, потом консультируется с бездомной лесной ведьмой. Бедняжка Ро, почему она все это не бросит? Она ведь просто не представляет себе, как это будет сложно.

С ее-то учительской зарплатой – да ей в гроб уведомления положат о просроченном кредите, а вот Сьюзен и Дидье, которые тоже живут на одну учительскую зарплату, в долги не влезают и, насколько она знает, за квартиру не платят. И уж, конечно, родители Сьюзен исправно кладут денежки на счет Бекс и Джона.

«Если начинаешь сравнивать – это верный путь к отчаянию», – говорит преподавательница по медитации.

Ну и ладно, жизнеописательница найдет способ отправить в колледж своего ребеночка, который еще и не родился даже. Если ребеночек вообще захочет в колледж. Она его заставлять не будет. Ей самой в колледже нравилось, но кто сказал, что с ним будет так же? Может, ребеночек захочет стать рыбаком, останется в Ньювилле, будет каждый вечер ужинать вместе с жизнеописательницей – не из чувства долга, а по собственному желанию. И будут они сидеть за столом, рассказывать друг дружке, как прошел день. К тому времени она уже уйдет из школы, займется писательством, опубликует книгу о Минервудоттир, критики с восторгом ее примут, и жизнеописательница начнет работать над подробной историей исследовательниц Арктики, а ребеночек, даже уставший после смены на рыболовецком судне, будет слушать с удовольствием и задавать умные вопросы о менструации при минус шестидесяти.

* * *

В детстве я обожала (почему?) grindadráp[20]. Танец смерти. Глядела и оторваться не могла. Вдыхала дым разожженных на скалах сигнальных костров, которые созывали мужчин на охоту. Смотрела, как лодки загоняют стаю в бухту, а киты в панике лупят по воде хвостами. Мужчины и мальчики заходили прямо в воду, добивали их ножами. Трогали глаз, чтобы проверить, умер кит или нет. И вода покрывалась красной пеной.

Знахарка

Душегуба уже три дня не видно. Слишком долго – она волнуется. Солнце садится. В лесах кишмя кишат убийцы. Душегуб и сам убийца, но где ему тягаться с койотами, лисицами и краснохвостыми сарычами. Любой может оказаться чьей-нибудь добычей. Девочка уехала из школы в машине одного мальчишки в старомодной шляпе (он что, думает, ему эта шляпа идет?). Мальчишка в шляпе ходит, виляя бедрами, как пират, туда-сюда.

Конечно, предупредить ее знахарка не может. В город она не ходила – боялась, что девочка ее заметит.

Знахарка вытирает раковину и дубовую столешницу. Наводит порядок в ящике с семенами. Составляет чистые баночки возле корзины с вырезанными луковками.

Туда-сюда.

Раз один пират после своих непотребств остановился в трактире на Кейп-Коде. Встретил там местную красавицу. Марии Халлет тогда и шестнадцати еще не стукнуло, и она втрескалась в этого бандита. А потом капитан Беллами по прозвищу Черный Сэм уплыл. А она осталась, беременная. Ребенок умер в ночь своего рождения – его спрятали в коровнике на сеновале и удавили.

Во всяком случае, так рассказывают. Но откуда им знать. Ребенка вырастила жена фермера, она никому ничего не сказала – только записала в дневнике.

Красотку Халлет посадили в тюрьму. Или изгнали из деревни. Она стала затворницей. Жила в хибаре, питалась гудзонией. Нарядившись в лучшие свои красные башмачки, ждала Черного Сэма на прибрежных скалах. Каталась на спинах китов, привязывала к их хвостам фонарики, заманивала корабли на мелководье, чтоб разбились. Ее прозвали ведьмой.

Черный Сэм[21] был настоящим Робином Гудом. «Они грабят бедняков, прикрываясь законом, – говорил он, – а мы грабим богачей, подзуживаемые лишь собственной храбростью». В 1717 году капитан Беллами знатно покуролесил на Карибах, а после вернулся со своими молодцами в Атлантику на краденом корабле. Корабль, прозываемый «Вдовушка», угодил в самый страшный за всю историю Кейп-Кода шторм и разбился в щепки. Весь берег был тогда усыпан телами мертвых пиратов. А самого Черного Сэма так и не нашли.

В 1984 году обломки «Вдовушки» обнаружили рядом с Веллфлитом в Массачусетсе. В том же самом году Темпл Персиваль выкупила выставленный на продажу магазин снастей в орегонском Ньювилле, назвала его «Красотка Халлет» и стала продавать там всякие чудны́е безделушки.

А нынче ногти Темпл лежат в стеклянной банке, что стоит на полке. А ресницы – в целлофановом пакетике. Волосы (лобковые и с головы) – в отдельных коробках, но уже почти все закончились. Остальное – в морозильной камере прямо за кормушкой в козлятнике.

Кто-то скребется на пороге. В дом прокрадывается Душегуб, ни тебе здравствуйте, ни извините.

– Не смей больше так надолго уходить, мудоскок, – как можно строже говорит знахарка.

Кот ворчливо мурлычет, требуя еды. Знахарка достает из мини-холодильника тарелку с лососем. Какое счастье смотреть, как летает туда-сюда розовый язычок. На высоком дубу кукабарра сидит, веселый хозяин лесов.

Два отрывистых стука в дверь. Пауза. Еще два раза. Пауза. Еще раз. Душегуб знает, кто это, и даже голову от еды не поднимает.

– Это ты?

– Я.

Она открывает дверь, но стоит на пороге и не отходит в сторону, чтобы впустить гостя. Коттер – единственный ее друг среди людей, добрее него знахарка никого не знает, но это совсем не значит, что она хочет пускать его к себе.

– Клиентка новая, – он протягивает белый конверт.

Бедняга, щеки все в угрях, сегодня хуже, чем обычно. Так у него токсины выходят. Должны через печень выходить, а выходят через кожу.

Знахарка кладет конверт в карман.

– Ты с ней говорил?

– Она на целлюлозной фабрике работает, десятая неделя.

– Хорошо, спасибо.

Надо пополнить запасы мелколепестника. Проверить, сколько осталось болотной мяты и мать-и-мачехи.

– Спокойной ночи.

Коттер почесывает голову через черную вязаную шапку.

– Ты как тут? Не нужно чего?

– У меня все хорошо. Спокойной ночи!

– Джинни, тут такое дело… – он стаскивает шапку, трет лоб. – Люди поговаривают, ты пальцы мертвеца[22] приманила.

Знахарка кивает.

– Просто, чтоб ты знала.

Так хочется посидеть возле печки, и чтобы Душегуб на коленях, и чтобы не думать ни о чем. Не бояться, не прислушиваться настороженно.

– Я устала.

– Тогда ложись пораньше, – Коттер вздыхает, поворачивается и уходит в лес.

Он работает на почте и слышит все, о чем говорят в городе. Но знахарка и так уже знает. Ей в почтовый ящик записки подсовывали. Кто-то из рыбаков или их жены – они очень боятся расплодившихся пальцев мертвеца.

У нее в окошке и правда висят высушенные водоросли. Клементина, что ли, братцам проболталась? Рыбаки их терпеть не могут: из-за них устриц все меньше, корпуса судов в гавани намертво обрастают.

«Думаешь, это смешно? А мы на хлеб себе не сможем заработать!»

Она подкладывает в печку сосновые ветки. Где Душегуб?

– Иди сюда, мудоскочек.

На колени он залезать не желает, хоть и знает, как знахарка по нему скучала.

«Кончай над морем колдовать, паскуда».

Собственный кот ее не слушается, какие уж тут водоросли?

* * *

Почему я спокойно могу смотреть, как убивают китов, но не переношу, когда убивают ягнят?

Дочь

Не думала, что получится вот так. Что она пойдет по правой лестнице в столовую и увидит, как Эфраим лапает Нури Визерс: залез рукой под ее рубашку, а та закрыла глаза, и веки у нее трепещут.

Дочь бесшумно на цыпочках поднимается обратно.

Не вдохнуть.

«Дыши, тупица».

Садится на площадке, пытается расслабить мышцы грудной клетки, чтобы туда пошел воздух.

«Дыши, глупая белая девочка».

Нужно дотерпеть до конца дня. Высидеть латынь и математику. Забрать новые ретейнеры для зубов.

Нури Визерс? Да кому могут нравиться эти нечесаные патлы, черные тени для глаз и лак цвета звериного дерьма!

Именно сейчас, как никогда, не хватает Ясмин.

Ясмин обожала клубнику и была сама не своя до взбитых сливок.

Пела псалмы и курила травку.

Она бы сказала: «Да забудь ты про эту готическую шлюшку».

Она бы сказала: «Да через пять лет ты этого засранца и не вспомнишь».

Ясмин была умнее дочери, но получала не такие хорошие оценки из-за своего «отношения».

Ясмин вышла из туалета, а в руке у нее был тест.

За месяц до того вступил в силу запрет на аборты по всей стране.

Дочь думала: «Надо как-то переправить тебя в Канаду». Тогда еще не закрыли границу для тех, кто хотел сделать аборт. Розовая стена была всего лишь проектом.

А через полтора года на канадской границе начали арестовывать американок и возвращать их в Штаты, где власти предъявляли им обвинения.

– Ну конечно, давайте будем на деньги налогоплательщиков криминализировать несчастных женщин! – сказала на уроке Ро/Мисс.

– Но они же нарушают закон, значит, это преступление.

– Законы не явление природы. У каждого закона своя, зачастую страшная история. Слыхали про Нюрнбергские расовые законы? А про американское расистское законодательство?

Ясмин бы понравилась Ро/Мисс – она так рассказывает про историю, что все запоминаешь, а одевается как дети: коричневые вельветовые штаны, зеленые худи, кроссовки.

Теперь внутри у дочери кучка клеток, и они размножаются. Половина Эфраима, половина ее.

«Ты же не знаешь наверняка».

Она таскает тест в портфеле.

Если она действительно…

А может, и нет. Ничего такого дочь не чувствует.

Но если да, то что же делать?

«Не волнуйся попусту», – мама.

«Делом займись», – папа.

Может, и правда нет.

На уроке математики Нури Визерс постукивает железным носком тяжелого ботинка по ножке стула – радуется, наверное. Предвкушает, как в следующий раз встретится с Эфраимом. Куда они пойдут? Чем займутся? Как далеко уже зашли? И Эш нет – некому дочь поддержать, в этом классе у нее нет друзей, на матанализе она одна из десятого, остальные – из одиннадцатого и двенадцатого. Собственные одноклассники считают дочь выскочкой, потому что она переехала из Салема и ходит на дополнительные занятия, и отец у нее не рыбак, а еще она как-то сказала, что глупо называть учительниц «мисс». А теперь сама так называет, чтобы не казаться выпендрежницей.

После урока ее подзывает мистер Сяо, «на пару слов». Дочь и так уже колотит: задержка восемь недель, Эфраим лапал Нури Визерс, если сейчас еще достанется от второго самого любимого учителя… на глазах выступают слезы.

– Эй! Куорлс, ты чего, я же не ругать тебя собрался. Господи, наоборот – отличные новости.

Она промокает глаза.

– Извините.

– Все в порядке?

– Месячные просто.

Учителя мужского пола после такого ответа в подробности не вдаются.

– Ладно, слушай, ты знаешь про Орегонскую математическую академию?

Дочь кивает.

Но мистер Сяо все равно пускается в объяснения:

– Это такая специальная программа: участники неделю проводят в учебном лагере в Юджине. Самый престижный академический лагерь во всем штате, туда очень трудно попасть. Из нашей школы никто никогда конкурс не проходил. Но в этом году я выдвинул тебя.

Дочь все слышит, но ничего при этом не чувствует.

– Спасибо большое.

– Думаю, шансы неплохие. Ты умненькая, к тому же у нас есть маленькое преимущество: один парень из их приемной комиссии учился со мной на выпускном курсе.

Сяо ждет, что она восхитится.

В прошлом году, даже в прошлом месяце, Матильда Куорлс прыгала бы до потолка от радости. Тут же помчалась бы домой рассказывать родителям.

– Заявку надо подать до пятнадцатого января, – добавляет мистер Сяо.

Он довольно толстокожий и обычно не замечает, что людям вокруг плохо, если только они не кричат и не рыдают, поэтому ему кажется, что дочь вне себя от счастья.

– Я очень рада, – отвечает она.

На самом деле дочь отлично знает про Орегонскую математическую академию. С седьмого класса мечтала туда попасть. Они с Ясмин собирались вместе участвовать в отборочном конкурсе. В восьмом классе Ясмин лучше всех в школе сдала экзамен по математике, а у дочери было всего на два балла меньше.

Если она попадет в академию, шансы поступить в престижный колледж с классным факультетом по морской биологии увеличатся.

Родители будут в восторге.

Обучение в академии начинается в апреле, на весенних каникулах.

Если сейчас она на третьем месяце, то в апреле будет уже на восьмом.

* * *

Как готовится skerpikjøt, или «сильное мясо»:

1. В октябре подвесить задние ноги и седло барашка в сарае для просушки.

2. Под Рождество снять седло – это будет ræst kjøt, или «полувяленое мясо».

3. В апреле снять ноги и нарезать мясо ломтями – это будет skerpikjøt.

Жена

Смести крошки в ладонь.

Побрызгать стол.

Вытереть стол.

Сполоснуть чашки и миски.

Поставить чашки и миски в посудомойку.

Открыть счет на доплату за прием у стоматолога для Дидье.

Открыть счет от водопроводчика (он и кран-то капающий не починил).

Открыть извещение о просроченном платеже за ту поездку с Джоном в отделение скорой помощи. Ему просто дали лекарство от тошноты, но это почему-то обошлось в шестьсот долларов.

Выписать чек за стоматолога, потому что всего сорок девять долларов восемьдесят четыре цента.

Убрать счета за скорую и сантехника в папку с пометкой «Заплатить в следующем месяце».

Написать на обратной стороне конверта: «Почему нам нужно пойти к психологу».

Подумать, с какого довода начать – первым должен идти не самый убедительный аргумент, но и не самый слабый.

На юридическом учили: самым убедительным аргументом нужно список заканчивать, а самый неубедительный прятать где-нибудь в середине.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Навсегда (итал.). (Здесь и далее, если не указано иное, – примечания переводчика.)

Вернуться

2

«На маяк», пер. Е. Суриц.

Вернуться

3

Bodacious – смелый, безрассудный, bold – храбрый, audacious – дерзновенный (англ.).

Вернуться

4

Некоторые описания судов над животными взяты из опубликованной в 1906 г. книги Э. Эванса «Уголовное преследование и смертная казнь животных» (The criminal prosecution and capital punishment of animals). (Прим. автора.)

Вернуться

5

Медоносная пчела (лат.).

Вернуться

6

Дьявольская пчела (лат.).

Вернуться

7

Строчка из стихотворения В. Г. Зебальда Nach der Natur: ein Elementargedicht. (Прим. автора.)

Вернуться

8

Чую кровь (фр.).

Вернуться

9

Девчонка (фр.).

Вернуться

10

Некоторые подробности в исследованиях Айвёр Минервудоттир позаимствованы из книги Адольфа Грили Handbook of Arctic Discoveries («Справочник арктических открытий»). (Прим. автора.)

Вернуться

11

Вот я и тут (фр.).

Вернуться

12

Эти подробности взяты из «Книги ведьм» Франческо Гуаццо. (Прим. автора.)

Вернуться

13

Здесь и далее «Моби Дик», пер. И. Бернштейн.

Вернуться

14

Историческое решение Верховного суда США, сделавшее аборты законными, 1973 г.

Вернуться

15

Нет, мама (фарерск.).

Вернуться

16

Слегка провяленная баранина (фарерск.).

Вернуться

17

Хорошо провяленная баранина (фарерск.).

Вернуться

18

Красивое уродство (фр.).

Вернуться

19

Милая, ласковое обращение (фр.).

Вернуться

20

Охота на гринд на Фарерских островах, когда китов загоняют в мелкий залив и убивают (фарерск.).

Вернуться

21

Имя капитана Беллами и цитата взяты из «Всеобщей истории грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами» Ч. Джонсона. (Прим. автора.)

Вернуться

22

Водоросли Codium fragile.

Вернуться